Kitabı oxu: «Путевые очерки»

Астрахань

Выехав из Саратова, я уже был на настоящем юго-востоке: солнце пекло, как у нас в последних числах марта. Везли меня по Волге, на которой чувствительно потрескивал лед, а по сторонам виднелись полыньи и проруби, ничем почти не огороженные. Вместо правильно расположенных и плотно выстроенных деревень наших верховых губерний я видел на обрывистых берегах какие-то хатки-мазанки, а около них непокрытые, из плетня, загородки для скота. Из попадавшихся сельских церквей хоть бы одна каменная. Все это, если хотите, довольно живописно при заходящем солнце, но и только.

В Дубовке я увидел в первый раз волжских казаков, которые дожидали там проезда из Оренбурга астраханского губернатора, чтобы держать ему почетный караул. У большей части из них тип лиц и одежды довольно характерен и представляет смесь служивого человека и мужика. История волжского казачества коротка: это частью казаки-переселенцы с Дона, частью сосланные Петром стрельцы, перекрещенные калмыки, татары и, наконец, беглые беспаспортные русские люди. Из всей этой смеси теперь образовано три или четыре полка. Понятно, что правительственная цель поселения их была в противодействие набегам кочующих племен, чему они, надобно сказать, и противодействовали по пословице: «Кулак на кулака нашел», – хотя в то же время и сами были не безгрешны. Такова, по крайней мере, народная молва, которую удалось мне подслушать при проезде моем чрез Антипинскую станцию¹. Там загорелась церковь. Народ, по обыкновению, бестолково принялся тушить пожар: кто таскал церковную утварь, кто кидал лопатами снег в разбитые окна; двое или трое плотников отвязывали и спускали колокола с колокольни, но вдруг пламя вырвалось из-под церковной крыши и сразу охватило дымом и огнем колокольню и людей. Толпа дрогнула; мальчишки заревели, бабы завыли, мужики только крякнули.

– Ну, паря, попали наши ребятки, не вывернутся, – проговорил один из них.

– Господи, что же это такое! – невольно воскликнул я.

– Не на угодные, сударь, видно, богу деньги сооружен наш храм божий, – проговорил стоявший около меня старик.

– Это отчего? – спросил я.

– Казаки ведь его выстроили! Другой наворовал да награбил, может, не одну душу человеческую загубил, так и давай строить храм, чтобы отпущение грехам было. Казацкая денежка тоже всякая.

Человека два или три стоявших около мужиков подтвердительно кивнули головами.

– Каинской жертвы, видно, бог не приемлет, вот теперь душа душу и окупает, – заключил старик.

За Царицыным дорога пошла, к вящему моему удовольствию, горами, но – увы! – это приятное ощущение было только на первых порах, а потом пожалел я и о Волге. Не знаю, как летом, но зимой трудно вообразить себе что-нибудь безотраднее этого пути. Представьте себе снежную поляну, испещренную проталинами, а над ней опрокинутое небо. Хоть бы деревенька, огородик, дымок на горизонте, только изредка попадаются таловые без листьев деревья да мелькают однообразно столбы. Из живых существ разве увидите медленно тянущиеся возы да десятка два – три ворон, которые пронесутся бог знает откуда и куда, и все это еще в хорошую погоду; но бывают метели. Я, как выросший в лесной губернии, не мог никогда вообразить себе, что это такое: среди белого дня за две сажени ничего уже нельзя видеть; что-то вроде крупы, песку, снегу падает сверху, поднимается с земли, наносится с боков. Захваченный такою метелью, я с человеком приютился в кибитке за рогожей, но бедный извозчик с залепленными глазами поворотил лошадей как-то назад и проехал таким образом, не догадываясь сам, несколько верст, и только попавшиеся навстречу обозники надоумили его.

Степной характер, чем ниже спускаться, тем ясней и ясней обозначается. Стали попадаться арбы, запряженные волами, верблюды, навьюченные и под верхом, и, наконец, показались калмыцкие кибитки, издали похожие на копны сена, а вблизи не что иное, как войлочные шатры.

С самими калмыками я познакомился на первый раз в Енотаевске, маленьком и грязном городишке, и долго, вероятно, не забуду этого впечатления. Я въезжал в сумерки и вижу, что со всех сторон проходят какие-то мрачные и на вид подозрительные фигуры в малахаях, овчинных тулупах и штанах и флегматически меня осматривают.

– Что это за народ? – спросил я извозчика.

– Калмык, – отвечал он.

– Экие некрасивые, – заметил я.

– С чего ему красивому быть, – подхватил извозчик. – Зверем в степи живет, всяку падаль трескает; ребятишки, словно нечистая сила, бегают голые да закопченные.

– А ты не здешний?

– Нет, не здешний, какой здешний! Я верховой.

– Что же, тебе не нравятся калмыки?

– Да чему же нравиться? Дикий народ, – отвечал извозчик, – а сердцем так прост, – прибавил он.

– Прост?

– Прост. Приезжай к нему теперь в кибитку хошь барин, хошь наш брат мужик, какое ни на есть у него наилучшее кушанье, сейчас тебе все поставит. Меня, псы, за незнамо, кобылятиной накормили, с год после того тошнило.

– А буянят иногда по дорогам?

– Нет. Лошадей воровать али другую скотину – так ловки, и промеж себя, да, пожалуй, и наш брат извозчик не зевай, как раз шею намылят, и отобьют коней, да и угонят в степнину, – поди ищи там, как знаешь.

Почтовая езда становилась все хуже и хуже; измученные лошади, отсутствие хоть сколько-нибудь устроенной дороги и ко всему этому по времени года распутица; то вы едете в санях по льду на отмелях Волги, то в кибитке по буеракам и косогорам. В воздухе тепловато, но сыро, и скорее походит на гнилую нашу осень, чем на зиму. «Так вот он, – думал я с грустью, – наш благословенный юго-восток, который я в таком приятном свете представлял себе в холодном Петербурге; так вот это наше волжское приволье с его степями, табунами и кочевниками!» Летом, вероятно, все это оживится, но теперь бедно, неприглядно, а главное, пустынно. Много надобно труда, много надобно поселить людей и других людей, чтобы оживить эти пустыни; степняк вряд ли сам по себе способен к улучшению: его надобно сильно понукать и знать, в чем понукать. Проезжая теперь по этим безлюдным и полным безмятежного покоя окрестностям, странно даже подумать, что некогда тут существовало воинственное царство Золотой Орды, что наши великие князья ездили чрез эти степи на поклонение своим грозным завоевателям, встречая или унизительное покровительство, или, чаще того, позор и даже смерть; но всему прошла своя пора; время поглотило и людей, и силу их, и власть, и даже память об них, так что теперь трудно отыскать достоверное сказание о том, что было и как было. Еще Самуил-Георг Гмелин, доктор врачебной науки императорской Академии наук и разных ученых обществ член, путешествовавший по Астраханской губернии в 1770 году, говорит: «Кто желает в неизвестностях или сумнительствах бытописания упражняться, тот нигде лучше своих догадок употребить не может, как при древней и средней истории города Астрахани, а потому довольно будет начать с тех времен, в которые сей город и все Астраханское царство присоединено к Российскому государству».

В гостинице, куда меня привезли, отвели мне, как водится, сыроватый и темноватый нумер с диваном, со столом и картинками, которые на этот раз изображали поучительно печальную историю Фауста и Маргариты.

Итак, подумал я не без удовольствия, для меня миновался этот степной путь с его вьюгами, голодом и девственной природой, не зараженной людским дыханием и не изуродованной ни шоссе, ни железными дорогами.

– Дай мне, братец, есть, – сказал я провожавшему меня номерщику.

Он подал огромную порцию стерляжьей ухи, свежей осетрины и жареного фазана, при котором место огурцов занимали соленая дыня и виноград.

– Вот с этой стороны Астрахань красива, – сказал я сам себе и заснул, как может заснуть человек, проехавший в перекидной повозке, на почтовых две тысячи верст.

Бирючья коса

С кем бы вы в Астрахани ни заговорили о море: с морским ли, с чиновником ли земской полиции, – от всех вы услышите на втором – третьем слове: Бирючья коса. Это маленький островок, на котором содержится брандвахта¹¹, устроены карантин и таможенная застава. Адмирал поехал туда и пригласил меня. Выезд был предположен 23 марта. Дул верховой ветер. Слухи носились, что на Волге еще много льду. Съехавшись в порт, мы действительно увидели весь околоберег замерзшим. Проламывая и расталкивая лед, добрались мы кое-как в катере до парохода, дали ход и стали сниматься с якоря. Пароход сначала было двинулся, но, затираемый льдом, не слушался руля и не ворочался, и, только употребив завозы, мы выбрались на фарватер. Все стояли на палубе, хоть ветер и продувал до костей. Скоро миновалась Астрахань, миновалось и Царево, а там и пошли тянуться однообразные и мертвенные берега: то ровные пустыри, то высокий камыш, очень похожий на поспевшую рожь, только в десять раз крупней ее. Местами он горел. «Это отчего?» – спросил я. – «Нарочно жгут, иначе он на следующий год не вырастет», – ответили мне.

С пятнадцатой, кажется, версты виды несколько пооживились: стояли на якорях кусовые¹², и бойко шли косные, из которых некоторые едва отставали от парохода. По берегу стали показываться рыбные ватаги¹³ и калмыцкие кибитки, пред которыми толпились задымленные и волосатые калмыки и нагие их мальчишки. В стороне на одной из отмелей сидели белые, довольно большие, и черные, поменьше, птицы. Это пеликаны и бакланы, две разные породы, но живущие между собой в замечательно оригинальных отношениях: бакланы составляют для пеликанов какой-то чернорабочий класс. Они подгоняют и ловят для пеликанов рыбу и будто бы даже кладут им ее в рот, засовывая при этом случае свой клюв в их глотку, но чем вознаграждают их пеликаны за эту услугу, неизвестно; кажется, ничем: ни дать ни взять как на новой половине земного шара белая и черная породы людей.

Для здешнего плавания только и спасение, когда дует ветер с моря и дает возможность проходить через три главные мели: Княжевскую, Харбайскую и Ракушинскую. Маленький пароход наш сидел в воде только четыре фута, но и того было много: на Княжевской россыпи пошли мы тихим ходом и стали кидать лот: «6 фут, 5 фут, 4 3/4», – кричал матрос.

– Авось, пройдем и Харбайскую, она меньше Княжевской на один только фут, – сказал капитан; но Харбайскую не прошли. Надобно было пересесть на катер. Невдалеке виднелась деревня Оля, в которой поселены русские мужики, бывшие некогда в плену в Хиве. Адмирал благоразумно приказал грести к этому селению. Подъехали. Навстречу к нам вышло несколько мужиков. Мы стали расспрашивать их. «На катере, говорят, не проедете Ракушинскую россыпь: мелко». – «Давайте ваши лодки». – «Да и на лодках, которые побольше, нельзя, а на бударках», – ответили нам и стали снаряжать бударки. Я пришел в ужас, взглянув на маленькую и едва сколоченную лодчонку, в которой сверх того случай усадил меня с почтенным и значительно полным полковником Б. До сих пор не могу я без неприятного ощущения представить себе его массивной фигуры. Мне казалось, что мы оба с ним поместились в суповой ложке и что достаточно с нашей стороны одного движения, чтобы бударка кувыркнулась вверх дном, а полковник между тем находил какое-то странное наслаждение осматривать окрестность и беспрестанно ворочался из стороны в сторону. Проехав мель, нам пришлось ехать почти морем. Солнце село. Ветер разыгрывался, волны выше и выше поднимались. Я только и смотрел на мелькающие вдали огоньки с Бирючьей косы и думал: «Господи, настанет ли когда-нибудь такая счастливая минута, когда я буду там, на земле, не буду чувствовать этого неприятного покачивания, не буду видеть этих сероватых, как бы белой гривой взмахивающих волн!» Ехавшая впереди лодочка, на которой сидел адмирал, остановилась. «Что такое?» – спросили мы, подъехав. – «Нельзя дальше ехать: лед!» Надобно было проламываться. Принялись работать. Но еще несколько сажень, и бударка остановилась: мелко. Делать нечего, оставалось одно: кричать. Услыхавшие нас матросы пришли, наконец, к нам на помощь и перетаскали нас на своих плечах на берег. Так совершился мой первый водяной вояж; на обратном пути пришлось испытать не лучше. На другой день задул верховой ветер еще сильнее и холоднее. Весь фарватер мы увидели замерзшим. Оставленный нами катер, говорят, обмерз весь кругом. Положили переночевать и в ожидании, что будет завтра, пошли мы осматривать Бирючью косу. Замечательного немного, кроме разве совершенно бесплодной почвы, которая вся состоит из ракуши, плотно связанной глиняным цементом, так что представляет собой нечто вроде мозаического паркета, а остальное: дом брандвахтенного начальника, в стороне таможня, чрез поле – казармы для карантинной стражи и, наконец, самый карантин, обведенный рвом.

– Вот здесь умирали чумные и холерные, – говорили нам, указывая на маленькие комнатки.

«Ну, чтобы только видеть это, не стоило ехать сквозь лед, через отмели», – подумал я.

– Спал верховой ветер, дует с моря, – обрадовали нас на другой день.

Свойство здешнего фарватера таково, что достаточно двух – трех часов моряны, и вода нагонится на два, три фута. Стало быть, откладывать было нечего, все поспешили одеться и отправиться. Льду почти было не видать. У ближайшей кусовой виднелся наш катер; но, чтобы добраться до него, мы должны были сначала въехать на долгуше, запряженной лошадью, в воду, потом пересесть на маленькие лодочки, которые и подвезли нас к катеру. Дружно хватили 12 человек гребцов, все севастопольские георгиевские кавалеры; после востроносой бударки мне казалось, что я еду на могущественнейшем винтовом пароходе; верст пять пролетели мы в полчаса, но тут – увы! – подошла Ракушинская мель и сплошь оказалась покрытою льдом; надобно было опять проламываться. Гребцы стали у носа колоть лед, а мы, пассажиры, раскачивать катер – вставая и ударяясь об его бока. Вдали, наконец, показался наш пароход. Давно я не бывал так доволен своим положением, когда вбежал по трапу на гладкую и чистую палубу парохода. «О, мудрость человеческая! – воскликнул я. – Хвала тебе за изобретение больших судов с каютами, каминами, кухнями, паровым двигателем, и здесь тебе остается только очистить фарватер и устроить хоть какую-нибудь пристань на Бирючьей косе!»

Баку

Наконец, я был в море. Адмирал пошел в Баку и пригласил меня. В 9 часов утра вышли мы из Астрахани. Я еще хорошо помнил мою поездку на Бирючью косу, но на этот раз дула моряна: ни Княжевская, ни Харбайская, ни даже Ракушинская россыпи нас не задержали. К пяти часам мы прошли Волгу, подошли к Бирючьей косе и пересели на большой пароход «Тарки». Впереди за Знезинской россыпью виднелся четырехбугорный маяк, место для которого будто бы выбрано было еще Петром Великим, а там уж и море, настоящее море; но дальше мы не пошли: дул свежий ветер, и пароход не в состоянии был выгрести.

Проснувшись на другой день поутру, я по стуку машины догадался, что мы идем, поспешил одеться и вышел на палубу. Надо мной было небо, а кругом вода. Приятное и вместе с тем какое-то боязливое чувство овладело мною: на телеграфах, на железной дороге, на пароходах как-то невольно начинаешь больше уважать человека, больше верить в силу его разума, видя, как он почти с волшебной силой пробегает пространства, на враждебной ему среде строит себе дом, заставляет этот дом слушаться руля, воспользовался ветром, изобрел компас и, наконец, приложил новый двигатель – пар; но, с другой стороны, сильна и неразумная стихия; новичков обыкновенно пугают качкой, и это еще, говорят, ничего, но бывает шторм: руль сломан, компас бесполезен, пар бессилен. При этой мысли мне невольно захотелось увидеть хоть бы где-нибудь вдали землю.

– Будут ли на нашем пути острова? – спросил я штурманского офицера.

– Не скоро; ближе всех Тюлений остров, да и тот вряд ли увидим, – отвечал он.

«На землю, стало быть, рассчитывать нечего», – подумал я. Между тем задул небольшой ветерок, нанеслись облака, и стал накрапывать дождик.

– Непогодь делается, – сказал я простодушно капитану.

– Какая непогодь? – спросил он.

– А ветер и дождик, – отвечал я.

– Это хорошо, зыбь скорей уляжется, – объяснил он мне.

У моряков на все свой расчет.

Тюленьего острова мы действительно не видали, но зато видели целый косяк тюленей; там и сям стали показываться на море одно, два, более двадцати черных пятен: вынырнут, поиграют и скроются, а потом опять вынырнут. Хоть все это не очень любопытно и живописно, однако среди морской пустыни нас заняло на целый час.

К вечеру на другой день мы подошли к острову Чечень; но было уже темно, так что я едва рассмотрел что-то зеленеющее вдали.

– Вот мы теперь в настоящем море, – сказал мне поутру адмирал.

– А там? – спросил я, указывая назад.

– Там лужа, мелко, а здесь глубоко.

– Глубоко?

– Да, совсем дна нет, нельзя смерить, – отвечал адмирал.

«Мало, что я в море, да еще в бездонном», – подумал я и невольно посмотрел на ровно идущие одна за другой волны, которые как будто бы похожи на речные, только шире разливаются и совершенно аквамаринового цвета, – а там, внизу, под водою, – продолжал я рассуждать сам с собой, – поглощены, может быть, горы, леса, города. – Предположение, что море Каспийское некогда было соединено с морем Черным, не имеет в настоящее время никакого сомнения. Начиная от Кубани, через всю землю Войска Донского и поднимаясь вплоть до Каспия, можно проследить одни и те же породы раковин, одинакового свойства наносный грунт, всюду раскиданы соленые озера, озерки, ясно свидетельствующие, что некогда все это пространство было морским дном. Но куда девалась вода? Испарения тут недостаточно. Я говорил об этом любопытном факте с Бэром. Он полагает, что Каспийское море в соединении с Черным занимало только северную часть свою, но последовавшим действием вулканических сил подняты восточные Кавказские горы, и образовалась пропасть, составляющая ныне южную часть Каспия; вода хлынула в нее, мелкие места обмелели еще более, обсушились, и море разделилось.

К полудню на горизонте забелелось что-то вроде туманной полосы. Это Кавказские горы. Чем дальше, тем берег виднее, наконец, показались и «Два брата», два огромных камня, стоящих вдали от берега и на довольно значительной глубине.

Адмирал желал бы устроить здесь маяк; но как его укрепить от напора волн и ветров? Мы знаем, сколько хлопотали англичане со своим Эддистонским маяком. Вставши в параллель с каменьями, мы увидели на них целую стаю тюленей, выстрелили из пушки ядром и не убили ни одного: все нырнули в море.

Апшеронский пролив был уже недалеко. Его образует морокой берег и голый, пустой, низменный остров, называемый «Святым» – от могилы какого-то благочестивого дервиша, на поклонение которой ходили некогда персияне. На берегу, между тем, показалась башня, потом другая, третья. Кавказское предание говорит, что это сторожевые башни, построенные Александром Македонским (Искендером), который, между нами сказать, совсем и не бывал в этих краях.

Вечером обогнули мы Шахову косу и вошли на Бакинский рейд, а к утру подтянулись к пристани. «Где ж Баку?» – спросил я, выходя на палубу; мне указали на другую сторону. Я обернулся и чуть не вскрикнул: впечатление мое очень походило на впечатление человека, который вдруг неожиданно взглянул на театральную сцену, где давали какой-нибудь восточный балет. Представьте себе дугообразный морской залив, в недальнем от него расстоянии крепость, над которой идут, возвышаясь по берегу, белые, без крыш, вроде саклей, домики и, образуя как бы пирамиду, коронуются ханским дворцом с высоким минаретом. Ко всему этому прибавьте благораствореннейший воздух, которым где-либо дышат смертные, воздух, которым грудь не надышится. Сначала я думал, что это личное мое ощущение, но оказалось, что и другие то же самое чувствуют: сухой и горный притекает он с берега и здесь увлажняется и смягчается морем и пропитывается нефтяными газами. «Душа наша», – называют персияне Баку за ее климат. Для наших астрабадских крейсеров¹⁴ она служит лечебницей: часто болезненные и изнуренные лихорадкой приезжают они из Астрабада¹⁵ в Баку и в неделю поправляются.

Баку, некогда столица ханства, присоединена была к России в первый раз при императоре Петре I генерал-майором Матюшкиным, которому она после осады сдалась на дискрессию; но по ганджинскому миру снова поступила во власть Персии и управлялась ее наместниками, или, скорей, особыми ханами: первым из них был Надир, потом Мирза-Мухаммед-хан, потом сын Мухаммеда Мелик-Мухаммед-хан, еще Мирза-Мухалик, сын Мелика, у которого отнял престол дядя Мухаммед-Кули-хан, и, наконец, последним бакинским ханом был Хюссейн-Кули-хан, присягнувший на подданство России, а между тем сносившийся с Персией и теснивший нашу торговлю. Для усмирения его послана была эскадра с войском, под командою генерал-майора Завалишина; Баку была осаждена, но безуспешно. Князь Цицианов, тогдашний главнокомандующий кавказскою армиею, после этой неудачи пошел сам. Хюссейн-Кули-хан вызвал его на свидание у городской стены, будто бы для переговоров о сдаче. Главнокомандующий выехал – и был изменнически убит. Хюссейн-Кули-хан бежал после того в Персию, и Баку сдалась генералу Бурлакову без сопротивления: с тех пор она осталась навсегда в наших владениях и теперь составляет уездный город Шемахинской губернии. В настоящее время есть предположение устроить в Баку порт. Адмирал со своими офицерами объездил для испытания всю бухту: глубина оказалась достаточною, грунт для якорных стоянок удобный, а защиту от ветров мы сами испытали: в день нашего приезда, к вечеру, задул сильнейший SO, а пароход хоть бы колыхнулся. Говорят, еще Петр Великий по своему гениальному историческому провидению думал связать Кавказ с Россиею Каспийским морем. Дело, по-видимому, очень простое: достаточно взглянуть на карту, чтобы убедиться, какие преимущества представлял этот естественный и самой природой устроенный путь, но истина редко дается человеку прямо в руки: целое столетие мысль эта была забыта, и только в настоящее время является она снова в своей неотразимой силе.

Тюк-Караганский полуостров и Тюленьи острова¹⁸

Чтобы попасть в Тюк-Караганский залив, мы должны были от Бирючьей косы перерезать море почти поперек. Плавание наше было в высшей степени благополучное: в продолжение ночи мы прошли половину нашего пути, и на другой день перед закатом солнца стал показываться Тюк-Караганский берег, с бухтою в правой от нас стороне и с видневшимся влеве Новопетровским укреплением. В самый залив мы вошли в тихие сумерки, при свете луны, следовательно, при обстоятельствах, благоприятных для морской картины, но при всем том вид полуострова не представил для глаз ничего особенно привлекательного: берег, море, мелькающие тени людей – и только; даже дикость природы не имеет здесь своей обычной грандиозности и какая-то чересчур заурядная и обыкновенная. В морском отношении бухту, впрочем, хвалят: с густо илистым дном, при четырехсаженной глубине, она образована песчаною косою, которая, загибаясь от севера к юго-востоку, закрывает ее совершенно от ветров.

Поутру мы сошли на берег, чтобы ехать в крепость. На самой косе расположена слобода, заселенная русскими переселенцами из верховых губерний. Правительство обстроило их, дало им на десять лет льготы, предоставило им около берега рыбную ловлю. Я заходил в их дома. Живут чистенько, заметны некоторые следы довольства, а между тем, не говоря уже о бабах, даже мужики плачут о родине: скучно!

Крепость лежит от слободы в пяти верстах; по дороге только и видны песок, ракуша и выдающийся местами из земли известковый камень, употребляемый на постройку домов; растительность самая бедная; с морского берега опахивает вонючий запах от выкидываемой волнами и гниющей здесь морской травы. Наконец, к общему нашему удовольствию, мы увидели два соленые озерка, единственно любопытные предметы среди этой скудной и печальной природы. Замечательны они тем, что совершенно розового цвета. Вода их, налитая в стеклянный сосуд, красновата, и у берега, где дно ракушечное, черноватое, она представляется с бледно-розовым отливом; но дальше, где происходит уже осадок соли и где грунт дна белый, красноватость ее сгущается до цвета розы. Самая соль в первое время осадки, когда еще бывает сыровата, сохраняет розовый цвет, но, высушенная, делается совершенно белой. По мнению Эйхвальда, розовый цвет озерков происходит вследствие отражения солнечных лучей от растущей на дне красноватой травы; но почтенный ученый наш Бэр, предпринимавший вместе с нами эту поездку, объяснил это иначе и более правдоподобно; он открыл в воде присутствие инфузорий, которые в живом состоянии окрашивают ее в розовый цвет, но, умирая, разлагаются и утрачивают это свойство.

Крепость стоит на вершине горы; невысокие стены ее идут зигзагами, охраняемые с одной стороны крутым скатом, а с другой – почти перпендикулярными обрывами. Устроена она для прекращения разбоев на море, которые производили кочующие по восточному берегу киргиз-кайсаки.

Въехав в крепостные ворота, мы прошли сначала в церковь, видели потом казармы, лазарет, гауптвахту, ходили на бастионы, откуда я взглянул на далеко расстилающуюся степь, и опять та же убийственная мертвенность, хоть бы деревцо, хоть бы лужайка свежей зелени! И только, как признаки чего-то живого, плетутся вдали, едва передвигая ноги, по два, по три верблюда, или, лучше сказать, остовы верблюжьи. Сажень дров здесь стоит 70 рублей серебром, за пригоршню муки кочевник готов работать целый день, и среди этого безлесья и безводья (невольно подумаешь) могут жить люди?.. Живут, и живут тысячи! Мало того. Имеют политические партии, враждуют и междоусобствуют друг с другом. Читатель, может быть, знает, что большая часть киргаз-кайсацких племен признает над собой власть хивинского хана, которому еще в недавнее время они отбывали свою дань тем, что захватывали в море наших рыбопромышленников и поставляли их в Хиву натурой в плен, и только в 1840 году поход Перовского заставил хана отменить сбор подобной пошлины, и захваты прекратились. Не знаю, в какой мере это справедливо, но мне рассказывали такого рода междоусобный эпизод. Старый хивинский хан убит в войне с персиянами, на место его избран хивинскою партиею другой, против желания партии трухменцев; те объявили восстание, новый хан вышел усмирять их и был убит в схватке. Ему наследовал родной брат его, который, между прочим, издал прокламацию с воззванием к киргиз-кайсакам – бить и уничтожать трухменцев; но те предупредили и напали на хивинский купеческий караван, шедший из Новопетровска в Хиву под прикрытием киргизов; товары были разграблены, а конвой разбит. Киргизы, возвратясь домой, в свою очередь, стали грабить трухмен, но не тех, которые их грабили, а находящихся под нашим покровительством и прикочевавших к Новопетровску. Эти трухмены теперь являются беспрестанно к коменданту с просьбою защитить их, а киргизы в свое оправдание говорят, что они сами ограблены. Словом, спор, который, кажется, лучше всего разрешило бы турецкое правосудие, отколотив, для восстановления мира, истца и ответчика по пятам.

Вот все, что мы видели и слышали на Тюк-Караганском полуострове. На другой день, снявшись с якоря, направили мы наш курс к так называемым Тюленьим островам, которых, собственно, четыре: Морской, Святой, Подгорный и Кулалы. Для посещения своего мы избрали последний. Якорь брошен у западной его оконечности, против единственного жилого места – небольшой ватаги тюленьих промышленников. До берега добрались мы в шлюпке, и первое, что увидели, – это скорпионов и двух-трех огромнейших собак, которых, говорят, тут более двух десятков. Промышленники ездят на них охотиться по льду за тюленями.

Из всех водяных обитателей Каспия тюлень уж, конечно, самое простодушное животное, их ловят почти руками. Выходят, например, они летом на морской берег понежиться, погреться и, главное, я думаю, поспать, и спят, как мертвые, лопаясь иногда от собственного своего жира. Между тем охотники осторожно, с колотушками (чекушками) в руках и стараясь быть под ветром, обходят их с моря; достаточно перебить передний ряд косяка, остальные уже не в состоянии перескочить этой загороди и все убиваются на месте¹⁹. Когда ловец замахивается на тюленя, он, бедный, не защищается, не спасается и только обращает на убийцу глаза, полные слез, а маленькие тюленята, говорят, даже издают стон наподобие плача ребенка. На море ловят тюленей в северной части Каспийского моря; сначала ловцы замечают, где вьются над водою мартышки, – явный знак, что тут ходит тюлений косяк; место это ловцы обставляют с одной стороны оханами, а с другой обходят в лодках и начинают шумом и криком беспокоить косяк, который бросается, тычется рылом в загородь, ворочается и, встретив здесь расставленные сети, запутывается в них. Но другое дело – и дело гораздо поопаснее – охота за маленьким беленьким тюленем зимой, когда тюлени плодятся. Для этого они обыкновенно продувают на льду отверстие (лазок), выползают на него и, родив детенышей, оставляют их, для защиты от ветра, около льдин, стоящих ребром. Сопровождаемые плачем и воем семей своих, едут охотники к этому наперед опознанному месту и начинают несчастных птенцов убивать чекушкой или просто колотя головенкой об лед; но горе отважным промышленникам, если в это время подует морской ветер; льдины отрывает и относит, куда ветер дует. Только счастливая судьба может примкнуть ее к берегу или к другой льдине, с которой можно перебраться на землю, или, наконец, перехватит ловцов какая-нибудь кусовая; но часто бывает, что их уносит в море, где впереди смерть от холода, голода, потопления, и трудно вообразить, с какой отважностью и неутомимостью спасаются погибающие: последний способ, самый решительный, когда уже никакой не осталось надежды, – это плавание на бурдюке. Делается он просто: убивают обыкновенно лошадей, мясо их запасают на пищу, а шкуру надувают и образовавшиеся из нее пузыри привязывают к саням, которые спускают на море, и пускаются в них плыть, употребляя вместо весел лошадиные кости; кого вынесет – так хорошо, а нет – так, значит, богом так назначено. Чиновник произведет очень аккуратное местное изыскание о причине смерти таких-то и таких-то. Родные, а больше всех матери, поревут, постонут. На мирской сходке переговорят: «Затерло, брат, ребят-то, затерло… Затерло, затерло, с кусовой от Фомы Ильича видели, слышь… Видели, видели, братец ты мой, да подступу не было, льдищо кругом… Льдищо, льдищо – известно!» – заключится разговор, да тем дело и покончится. Где-то, подумаешь, не вершит головушкой русский человек ни за что, ни про что, а пора бы, кажется, нам поберегать людей: весь этот промысел, например, доставлял шкурку, из которой выделывался мех вроде бобра, употребляемый на опушку кучерских кафтанов, и для подобного комфорта каждый год гибло до двадцати человек, а сверх того переводились и самые тюлени. В последнее время правительством, впрочем, запрещен этот промысел.

Примечания

Путевые очерки

Очерки, печатающиеся в настоящем издании, впервые были опубликованы в 1857 году. Эти очерки, по замыслу Писемского, должны были явиться первой частью цикла. «Возвратясь из путешествия по Астраханской губернии, куда я был командирован по распоряжению Морского министерства для составления статей в «Морской сборник», – писал он Ф.П.Врангелю 20 ноября 1856 года, – имею честь представить при сем Вашему высокопревосходительству, для напечатания в сборнике, первый отдел моих путевых очерков, собственно по Астраханской губернии, а также и морские мои поездки».²⁰

Над этими произведениями Писемский, очевидно, начал работать, еще находясь в литературно-этнографической экспедиции, организованной Морским министерством, «в Астраханскую губернию и к прочим прибрежьям Каспийского моря».

В экспедиции Писемский пробыл, как можно судить из «Дела о командировании литераторов в разные края России для собрания сведений до морской части относящихся»²¹, с 9 января по 9 ноября 1856 года.

В его задачу, как и в задачу других членов экспедиции, «молодых даровитых литераторов», входило «исследование быта жителей, занимающихся морским делом и рыболовством». Эти сведения чрезвычайно интересовали царское правительство, стремившееся после поражения России в Крымской кампании, а также в связи с ростом промышленного капитала активно колонизовать окраину. Но часто экспедиции, организуемые с целью изучения экономического состояния края, достигали нежелательных для правительства результатов. В частности, богатый материал, собранный Писемским во время пребывания в Астрахани, поездок по Каспийскому морю и посещения Баку, позволил писателю разоблачить колонизаторскую политику царизма. Сохраняя в своих очерках верность реальным фактам, нигде не стараясь смягчить краски, Писемский создает мрачную картину бедности и отсталости юго-восточной и южной окраин царской России. Он дает понять своему читателю, что в условиях господства феодально-крепостнического строя жители этих окраин, «малые народы», обречены на вымирание.

Готовя текст очерков для издания Ф.Стелловского, Писемский объединил их с печатавшимися в 1857 – 1860 годах в «Библиотеке для чтения» очерками «Татары», «Астраханские армяне» и «Калмыки» под общим названием «Путевые очерки». Других, более существенных изменений в издание Стелловского писатель не вносил, ограничившись заменой некоторых оборотов, выражений и слов.

Из изменений, внесенных в посмертные издания Писемского, следует отметить неудачное присоединение во втором, посмертном издании Полного собрания сочинений (изд. Вольфа, 1895—1896 гг.) в качестве восьмой главы к «Путевым очеркам» статей «Пребывание черноморцев в Москве» и «Прием черноморцев в Астрахани». Эта ошибка была повторена в последующих изданиях сочинений Писемского. Статьи, присоединенные к «Путевым очеркам», впервые появились в «Морском сборнике» (1856, кн. 6, апрель). Первая была напечатана без подписи, а вторая, снабженная подзаголовком «Письмо в редакцию «Морского сборника», – за полной подписью Писемского. Содержание первой статьи полностью опровергает принадлежность ее Писемскому. В ней изображены события, происходящие в Москве с 16 по 29 февраля 1856 года, свидетелем которых Писемский не мог быть, так как находился в это время в Астрахани.

В настоящем издании очерки печатаются по изданию Ф.Стелловского с исправлениями опечаток по предшествующим, прижизненным публикациям.

Астрахань

Впервые очерк под названием «Путевые очерки (Астрахань)» был напечатан в журнале «Морской сборник», 1857, кн. 2.

В основу произведения легли впечатления Писемского от пребывания в Астрахани. Срок выезда писателя в Астрахань точно не установлен. Но по сохранившемуся письму его к жене можно полагать, что во второй половине февраля 1856 года Писемский был уже в Астрахани. 19 февраля этого года писатель сообщал жене: «…пишу к тебе уж и из Астрахани, сидя в теплом номере, уже несколько отдохнувши после адской усталости, переехав Волгу на салазках, которые везли калмыки».²²

Своеобразный город на юго-восточной окраине России и его пестрое население привлекли внимание Писемского и вызвали у него глубокий интерес: «Астрахань – это непочатое дно для описаний: не говоря уж о губернии, самой город точно явившийся после столпотворения Вавилонского и неслитно до сих пор оставшийся: Калмык со своим языком, кочевой кибиткой, идолами, Армянин более православный, Армянин более католик, Татарин со своим языком и Магометанским толком, Персиянин со своим языком и другим магометанским толком, Русский мужик, Немец, Казак – все это покуда наглядно еще режет мой глаз, но сколько откроется, когда еще внимательнее во все это вглядишься…».²³

Прожив некоторое время в Астрахани, изучив ее окрестности, Писемский был поражен крайней нищетой и бедностью, открывшейся перед ним. «В благословенном крае – Саратовской и Астраханской губернии я чуть было не умер с голоду, квасу, яиц нет в деревнях», – писал он в письме к А.А.Краевскому 20 февраля 1856 года.

Писемский не был лишь пассивным наблюдателем астраханской действительности. Он стремился понять характер и нравы нерусских обитателей города: «…в Астрахани вожусь с Армянами и Татарами», – пишет писатель А.А.Краевскому 2 июня 1856 года.²⁴

Точная дата выезда Писемского из Астрахани неизвестна. Но о том, что в сентябре он был уже в Москве, мы узнаем из письма В.П.Боткина к И.С.Тургеневу от 29 сентября 1856 года. «У Островского встретил я Писемского – бледного, исхудалого, больного, – тень прежнего Писемского, – сообщал И.С.Тургеневу В.П.Боткин. – Он приехал сюда лечиться. Островский говорит, что у него развилась ипохондрия. Дело в том, что Писемский начитался медицинских книг и нашел в себе многие болезни».²⁵

Бирючья коса

Впервые очерк напечатан в журнале «Морской сборник», 1657, кн. 4.

Первоначальным наброском очерка является письмо Писемского к жене от 25 марта 1856 года (см. «Избранные письма»).

Баку

Впервые очерк под названием «Поездка в Баку» был напечатан в журнале «Морской сборник», 1857, кн. 4.

Писемский выехал из Астрахани в Баку по приглашению астраханского губернатора контр-адмирала Н.А.Васильева. Последний должен был установить, возможно ли в Баку создать порт. Очевидно, эта поездка была совершена в апреле или в начале мая 1856 года. В письме к жене из Астрахани Писемский 25 марта 1856 года сообщал: «На той неделе я, вероятно, поеду в море настоящее, в Баку»²⁶, а уже 17 мая он писал А.В.Дружинину: «Письмо ваше я получил, только что возвратившись из Баку, куда ходил морем, совершая первой раз морское путешествие…».²⁷

В Баку Писемский пробыл три дня. За это короткое время писатель сделал много ценных наблюдений, которые и легли в основу очерка. Писемский приехал в Баку, когда последний был небольшим уездным городом Шемахинской губернии. Городская власть тогда принадлежала уездному начальнику и коменданту. Печать феодальной отсталости и запустения лежала на всем облике города. Ее-то и заметил зоркий глаз писателя. Подлинного этнографа, Писемского заинтересовало и азербайджанское (его тогда называли татарским) население города. Он улавливает своеобразие внешнего облика бакинских «татар», знакомится с содержанием азербайджанского народно-поэтического предания о Девичьей башне, выясняет названия национальных музыкальных инструментов, описывает со всеми подробностями национальную пляску.

Писатель приехал в Баку, когда его нефтяные богатства почти не находили никакого применения. Нефть добывалась в самых незначительных количествах и самым первобытным способом. Она выкачиналась из простых колодцев бурдюками, то есть мешками из кож животных, смазанных нефтью. Но, несмотря на это, Писемский изображает Баку как город нефти.

Тюк-Караганский полуостров и Тюленьи острова

Впервые очерк был напечатан в журнале «Морской сборник», 1857, кн. 4.

В основу очерка легли наблюдения Писемского, сделанные им во время путешествия по Каспийскому морю. 2 июня 1856 года писатель сообщал А.А.Краевскому: «Каспийское море изъездил уж вдоль и поперек, я был в Баку, был в Тюк-Караганском полуострове, на Тюленьих островах…».²⁸

А. А. Рошаль