Kitabı oxu: «Пробудившийся 2: Империя плоти»

Глава 1. У жены в семье на одного ребенка больше, чему мужа

Еслибы я решил снять про свою нынешнюю жизнь мотивационный ролик… Такой, где нафоне играет гитара, а голос за кадром втирает про необходимость «найти себя»,то выбрал бы именно утро. Время, когда солнце ещё не успело подняться надгребнем дальних скал, а вся наша долина парит влажной прохладой. Упругаятравка, каждый шаг по которой отдаёт мягким, почти пружинящим хрустом, щедронапитана ночною росой. В этот период Эмбриона пахнет всем сразу. Для кого-топрозвучит странно, но запахи в этом мире «разговаривают». Сообщают новости,предупреждают и хвастаются, а иногда нагло лезут в мысли, словно реклама,решившая, что ты обязан её посмотреть.

Сейчаспахло домом, но в запах нашего дома вплеталось чужое. Дым коптильни у нижнегоочага. Кисловатая брага, которую одна из волчьих семеек упорно называла«напитком спокойствия». Молочный дух детской каши. Шерсть после утреннеговычёсывания и терпкий пот молодых самцов, которые вовсю старались казатьсявзрослыми, распространяя по округе гормоны. Иногда, если честно, это действовалона нервы. Я прожил бо́льшую часть земной жизни в одиночестве, привыкнув, чтомоя тишина, только моя. В этом месте тишина была общей. Когда вокруг не слышнодаже шагов, но всё равно чувствуешь, рядом живут соплеменники, которые дышат,едят, спорят, любят и… да, занимаются сексом так же естественно, как ставяткотёл на огонь.

Пятьлет — странный срок. Достаточный, чтобы забыть вечный вкус паники на языке, нонедостаточный, чтобы уверовать, что та не вернётся. За эти годы наш домперестал быть только «Александра и Люции». Он стал филиалом Пепельной Стаи.Сначала к нам пришли трое. Торк, который успел обзавестись парой, и Грон,уставший, по его словам, от вечной жизни «на виду» стаи. Потом ещё одна пара.Потом ещё. Вокруг нашей избы выросли ещё несколько срубов. Чуть ниже по склонувозник общий очаг, навес для копчения мяса, сушилка для трав и загон длятравоядного транспорта.

Нашепоселение стали называть «тихой долиной». Только вот тишина, даже в небольшойстае понятие относительное. Особенно когда рядом поселились личности, которыене считают нужным прятать ни ласку, ни ссоры, ни примирения. Как часто,пропитанный правилами приличия человечества, я ловил себя на том, что смущаюсь…Но, потом вспоминал. В мире Эмбрионы стыд — роскошь. Его себе позволяют толькоте, кому ничего не угрожает. Увы, даже после победы над «Тем, Что Ждёт», мойновый мир нельзя было именовать идиллией. Потому что несколько месяцев назад в«тихую долину» явилась незваная гостья.

Каэла.

Имядевушки-ящера звучало мягко, словно шелест листвы, но пахло горячим песком ихолодной властью. Она прилетела одна, верхом на крылатом чудовище, поведав, чтонекая «Повелительница Тысячи Солнц» заинтересована во мне так, как хирургинтересуется редкой опухолью. Без эмоций, но с профессиональным азартом. Ятогда отказал. Спокойно. Можно даже сказать, вежливо. После чего ящерицаслиняла, бросив на прощание фразу, эхо которой я теперь постоянно слышу даже восне. «О нём узна́ют и за ним придут».

Стого дня мы перестали жить «как получится» и стали жить, как умеет стая,ожидающая беду. С патрулями, сигналами, правилами. С укрытием для щенков, гдеих спрячут первыми, если запах в воздухе станет неправильным.

Сегодняв очередное обычное утро, я снова попытался убедить себя, что это привычнаяжизнь. В утреннюю смесь ароматов активно вмешивался запах… моих грядок. Да, яботаник. В моей голове мир делится на растения, их потребности, привычки иновые способы уговора расти там, где надо было именно мне. В долине я смогпогрузиться с головой в свои увлечения. Копал грядки, искал баланс света ивлаги, экспериментировал с удобрениями, ругался с особо вредными сорняками.Первые месяцы я выращивал всё на чистой дисциплине. На земной привычке кпорядку. Потом моя пробуждённая магия, как ненормальный помощник-стажёр, началаподсовывать идеи. Подозрительно… аккуратные.

Явидел это даже сейчас. Рядки, которые я вчера полил, стояли ровно, как подлинейку. Даже слишком ровно. Листья на молодых кустиках выстроилисьсимметрично, словно кто-то отрисовал их под копирку. Не то чтобы это былоуродливо. Наоборот, красиво до мурашек на заднице. Только красота эта быланеправильная. Неживая и слишком… математическая.

Почесавпереносицу, я вдохнул и поймал в самом конце запаха тонкую нотку, которой вдолине быть не должно. Не дым. Не смола. Озон. Еле заметный. Как после грозы.Только грозы вот уже месяц как не было.

Нижепо склону уже закипала жизнь. У поселкового навеса кто-то точил нож, кто-торугался из-за соли, а двое подростков-волчат таскали воду и делали вид, что этотяжёлое мужское дело. У очага антропоморфная самка перебирала сушёные травы, ия по запаху понял, сегодня готовят отвар «для крепкого сна». Значит, ночьюкто-то снова не спал из-за прилива страсти или того, что молодые слишком громко«мирились», разбудив всех соседей.

Пятьлет назад я бы покраснел. Сейчас только вздохнул. Стая не прячет интимнуюжизнь. Это закон. Стая прячет только детей, когда пахнет угрозой.

—Папа!

Накрыльце возник Лир. Точнее… главная проблема моего отцовства. Первыйофициальный оборотень на этой планете. Четырёхлетний пацан, который былсолнечным человечком и волчонком с серебристой шерстью, в одной оболочке.Причём переключение между этими состояниями происходило не по команде, а по егостихийному настроению. Сейчас сын был в своей промежуточной форме. Человеческийоблик с чуть острыми скулами, лохматые треугольники ушек и хвост. Настоящий,волчий, отражающий настроение сына лучше любого психолога. Пышный веник ходилходуном, что означало: он пришёл не учиться. Он пришёл побеждать.

—Папа, буквы! — торжественно заявил Лир, показывая на стол, который я соорудилна улице под навесом.

Тамлежала моя гордость. Тридцать три деревянные пластины. На каждой выжжена буквачеловеческого алфавита и нацарапано соответствующее изображение. «А» — аир. «Б»— белоус. «В» — ворон. И т. д. Лир уселся напротив, поджав под себя ноги,которые в любую секунду могли превратиться в лапы. Серебристые, кучерявыеволосы на макушке после сна распушились. Огромные, не по-детски серьёзныеголубые глаза смотрели на меня с выражением, в котором читалась вся волчьяродословная его матери. Нужно было не упустить настроение малыша заниматься. Ясел и быстро добыл букву, на которой мы остановились в прошлый раз.

—Смотри, сынок. Это «Г». Гравилат. Видишь, цветок такой, с красно-оранжевымилепестками? Он ещё растёт перед домом у дяди Торка, — я ткнул в пластину.

Лирпотянулся пухлой ручкой с едва проступившими коготками и вцепился в пластину.Затем внимательно обнюхал её и решительно сунул в рот.

—Не вкуфно, — констатировал он, вынимая дощечку, обильно покрытую слюной.

—Потому что это не еда, а буква. «Г». Гравилат используется какпротивовоспалительное, если что. — Я вздохнул, глядя на сосредоточеннуюмордашку. — Давай повторим ещё раз. А, Б, В, Г...

—Па-а-ап, — перебил меня Лир. Взгляд мальчишки стал по лисьему хитрым. — А эточто?

Онпоказал пальцем на ветку дерева Эола, где устроилась пушистаябелка-пересмешница. Очередной новый вид, появившийся в долине за последниегоды.

—Это Eutamias magica, если по-научному, — автоматически ответил я. — Апо-простому — отвлекающий манёвр для ленивых волчат, не желающих заниматься.Продолжим?

Но,было поздно. Концентрация мальчика рассы́палась вмиг. Он сморщил носик,заёрзал, и по коже, покрытой бронзой загара, пробежала знакомая рябь. Тихий хруст,больше похожий на потрескивание сухих стеблей, и на стуле вместо человечкасидел щенок. Неуклюжий, с огромными лапами и такими же серьёзными голубымиглазами на серебристой мордочке. Волчонок радостно вильнул хвостом и с новымэнтузиазмом принялся грызть пластину с буквой «Г».

—Лир Александрович Воронов! — рявкнул я, пытаясь звучать строго, но внутрирасплываясь в улыбке. — Немедленно вернись в человеческую форму, и мы продолжимурок!

Волчонокиздал звук, нечто среднее между скулежом и хихиканьем, и прикрыл глаза,продолжая методично точить зубки о Гравилат. В дверном проёме, оформленномсвисающей шкурой шипохвоста, возникла тень. В наш дом не было принято стучать.Зачем, если нос за версту чует гостя?

ВышлаЛюция, неся в руках охапку свежего белья. Несмотря на материнство и пятилетнийстатус домохозяйки, мускулистое тело антропоморфной волчицы выглядело потрясно.От шеи до пят покрытое короткой, бархатистой серебристой шерстью с тёмнымостевым волосом вдоль позвоночника. В голубых, почти человеческих глазахсветился ум, а губы, обрамляющие пасть, складывались в удивительновыразительную улыбку. Подвижные острые уши стояли на макушке торчком, улавливаякаждый звук. Пушистый и выразительный хвост лениво вилял за очаровательнойпопкой. На женщине была лишь практичная набедренная повязка из кожи и короткийтоп, подчёркивающий упругую грудь с сосками, заметными сквозь тонкую ткань.Волчица не стеснялась своего тела. Оно было инструментом, источником силы и жизни,и прикрывалось ровно настолько, насколько того требовал комфорт. Или погода.Слегка округлившийся в первом триместре живот Люции, хранил нашу маленькуютайну. Через пять, или шесть месяцев у Лира должна была появиться сестра.

Увидевсына с азбукой в зубах, волчица рассмеялась. Звук был низким, хрипловатым, нобесконечно тёплым.

—Опять твои деревяшки грызёт? Я же говорила, в его возрасте пора учить важному,— волчица бросила бельё на лавку и подошла, обняв меня сзади. Её запах ворвалсяв лёгкие, мгновенно затмив все ароматы леса. Тёплый, глубокий, с нотами спелойсмородины, выгоревшей на солнце шерсти и чего-то неуловимого, сугубо личного.Запах дома. — Он должен уметь не буквы читать, а следы. Чуять ветер, знать,откуда пришла добыча недельной давности или куда ушла беременная лосиха. А твойГравилат ему не подскажет, с какой стороны ждать опасность.

Яположил ладонь на шерстяную руку, обвившую мою грудь.

—Он должен знать больше, чем просто как выжить. Знать, почему растёт трава, какустроены звёзды, что такое этикет и мораль...

—Этикету его научит стая, — парировала Люция, покусывая моё ухо. — А мораль уволка проста. Не тронь чужого щенка, делись мясом со стаей и не нападай первым.Но если напали — рви глотку. Всё.

Явозмущённо фыркнул. Этот спор успел обрести в нашей семье статусфундаментального. Цивилизация против природы. Разум против инстинкта. Я, каквсегда, чувствовал себя в нём на весьма шаткой почве. Потому что аргументыЛюции здесь, в Эмбрионе, работали. Ежедневно.

—Не хочу, чтобы он, как я в тридцать лет, учился не рвать глотку первомувстречному из-за вспышек гнева, — в моём голосе слышалась горечь. Воспоминанияо первых месяцах в роли Пробудившегося, когда моя собственная ярость пугаладаже меня, до сих пор иногда снилась по ночам.

Неосознанноя сжал кулаки. И тут же почувствовал знакомый, тревожный зуд в костяшках. Япосмотрел вниз. Ногти на пальцах стремительно потемнели, стали толще иудлинились на полсантиметра, обретая явственный изгиб и текстуру, похожую накогти саблезуба. Сердце ёкнуло. Я немедленно расслабил ладони и сделал глубокийвдох, представляя, как сила отливает обратно, в глубь тела. Будто нехотя, когтивернулись к нормальному виду. Но Люция заметила. Её объятие стало чуть жёстче.

—Контроль, — тихо сказала она мне на ухо. Так, чтобы Лир не услышал. — Ондержится. Ты стал лучше.

—Иногда мне кажется, что он держится на честном слове и твоём запахе, —признался я, прикрывая глаза.

Лир,уловив перемену в настроении взрослых, наконец выпустил из пасти пластину и,фыркнув, обернулся обратно. Теперь он сидел голышом с довольным видом. Одежда,как обычно, валялась после трансформации на земле.

—Надоели буквы, — заявил он. — Хочу поймать кролика.

Люцияторжествующе на меня посмотрела.

—Видишь? Инстинкты. Могу взять Лира с собой, покажу ему кроличьи тропы.

Пришлосьсдаться. Не впервые. Поднял пластину и вытер её о штаны.

—Ладно. Но завтра мы выучим «Д», «Е» и «Ж». Дрок, ежа, жимолость. Договорились?

Лиркивнул с преувеличенной серьёзностью, но глаза мелкого уже бегали, выискиваяновые объекты для исследований. Взгляд упал на дерево Эола, листья которогомягко вспыхнули тёплым золотом, отражая моё смешанное чувство любви и лёгкойдосады. Мир Эмбрионы был одним сплошным, бесконечно интересным урокомвыживания. И мои попытки привнести в него значимость земных знаний разбивалисьоб этот простой факт.

—Он уничтожает в себе культурный слой человечества, — проворчал я, наблюдая, каксын мочится на корни дерева.

—У нас нет культурного слоя, — спокойно напомнила Люция. — Есть слой мяса, слойкостей и слой памяти.

Лир,закончив дела, вновь обернулся волчонком и полез к маме, пытаясь залезть наколени. Люция почесала его за ухом, и мальчик растаял.

—Видишь? — сказала она мне. — Ему скучно. А ты…

Онапонюхала воздух возле стола, скривилась, словно почувствовала что-то лишнее.

—Ты пахнешь напряжением. Он это слышит.

—Я пахну отцом, — сказал я. — Который пытается научить сына читать.

Люцияподняла бровь.

—Зачем?

Яоткрыл рот… и понял, если скажу «потому что это важно для развития личности»,жена посмотрит на меня тем самым взглядом, которым смотрят на волка,пытающегося стать травоядным.

—Потому что… — я сделал глубокий вдох. — Потому что знания, это оружие.

—Наше оружие — это когти с клыками, — спокойно парировала она.

—А мозги? — возмутился я. — Мозги тоже оружие в мире, где тебя не всегда спасуткогти.

—Его будут спасать запахи, — сказала Люция. — Он должен знать, как пахнеткролик, когда тот испуган. Как пахнет лиса, когда врёт. Уметь различать шёпответра. Ты всё ещё думаешь, что мир устроен как твоя старая жизнь. Там, где людисидели… как ты рассказывал… в школах?

Нахлынуловоспоминание. Класс. Пыльный мел. Училка по литературе, которая рассказывает о«высоких идеалах». И я, пятнадцатилетний Александр сидит за парной и думает,что идеалы никак ему не помогут, когда за углом тебя ждут хулиганы. Здесьидеалы тоже не помогали. Но хотя бы никто не делал вид, что всё «прилично».

—Пойдём, — сказала волчица, словно закрывая тему. — Сначала прогулка. Потомбуквы. Так будет честно. Он должен знать, что мир состоит не из одних лишьдощечек.

Щенокрадостно тявкнул. Я вздохнул.

—Ладно. Но после прогулки он будет заниматься.

Люцияулыбнулась. Той улыбкой, от которой в груди всегда становилось теплее.

—Скорее всего, он будет спать, — сказала она. — А вот ты… будешь заниматься сомной.

Женщинасказала это так спокойно и буднично, как «после дождя будет грязь». От этойнепосредственности по спине пробежал возбуждающий холодок. В Эмбрионе интим небыл тайной. Он был частью жизни. Как еда и как сон. Как вечерние разговоры уогня. Когда мы шли по тропе к опушке, я видел доказательства этого. На соседнемдворе пара волков сидела на бревне. Самец — большой, серый, со шрамом на мордевычёсывал своей самке шерсть на загривке. Это выглядело почти невинно… пока яне уловил запах, который оба оставляли в воздухе. Спокойная уверенность, «тымоя», «я твой» и «не подходи». Они не прятались и не торопились. Просто жили.Потому что тело не враг. Тело — язык. И, честно говоря, мне это нравилось. Ноиногда и пугало.

***

Вечернаступил быстро. После ужина из тушёного мяса кабарги с кореньями и леснымигрибами мы укладывали Лира. Ритуал был нехитрый. Люция вылизала ему лицо ируки, приведя в должный с точки зрения гигиены волчицы вид, а я рассказалсказку. Про храброго волчонка, который нашёл потерявшийся звёздный свет ивернул его на небо. Гибрид фольклора из двух миров.

Лирвырубился почти сразу, свернувшись клубком на лежанке. Сначала щенком. Потом,уже во сне, обернулся мальчишкой. Сын дышал ровно, иногда вздрагивая. То лиснилось что-то, то ли тело училось удерживать форму. Я сидел рядом и смотрел нанего так долго, что даже сам себе показался сентиментальным.

—Он сильный, — сказала Люция тихо, подходя сзади. — И упрямый.

—В кого бы это, — вздохнул я.

Онафыркнула мне в волосы.

—В нас обоих, — сказала она. — Это хорошо. Упрямые выживают.

Когдадыхание сына стало глубоким и ровным, в хижине воцарился звук треска поленьев вочаге и стрекот ночных насекомых, Люция взяла мою руку и потянула на кухню.Логово из шкур, наш «семейный угол» был слишком близко к спящему сыну. Стол жебыл центром жизни. Мы тихо прошли на кухню. Моя любимая часть дома. Здесь пахлодревесиной, травами и тёплым камнем печи и было много моих личных штуковин.Полка с банками, где я подписывал содержимое буквами, которые Лир пыталсясожрать. Сушилка для трав. Ножи, которые я точил вечерами, потому что этоуспокаивало.

—Садись, — сказала она. — Я хочу обновить метку.

—Сейчас? — я автоматически посмотрел на дверь спальни.

—Сейчас, — спокойно ответила Люция. — Пока он спит. Это важно.

Волкив стае не любили оставлять важное «на потом». «Потом» могло и не наступить. Яперенял эту привычку, хотя в прежней жизни откладывал всё. Даже жизнь. Люциясняла с полки глиняный сосуд.

—Масло, — сказала она.

—Я помню.

—Ты помнишь головой, — фыркнула она. — А надо телом.

Онапоставила сосуд в тёплую воду и подождала, пока масло согреется. Затем открылакрышку. Запах ударил сразу: терпкий, травяной, чуть сладкий, с ноткой чего-тогорького, как полынь. Это было не просто масло. Смесь из местных растений,которую Люция делала сама, каждый раз составляя по-разному. Под настроение, подсезон, под угрозы.

—Это… — начал я.

—Это для дома, — сказала Люция. — Чтобы чужие запахи не цеплялись. Чтобы тыоставался… здесь.

Яне спорил, давно поняв: у неё «метка» не про собственничество в человеческомсмысле. Это про безопасность. Про «ты часть стаи, и стая тебя узнает». Онаподошла ближе.

—Снимай, — сказала она просто.

Яснял рубаху.

—Тише, — шепнула она вдруг.

—Я молчал.

—Ты думаешь слишком громко.

Ятихо фыркнул, сдерживая смех. Её шершавые, но удивительно нежные ладони началивтирать масло в мою кожу. Движения были ритмичными, знающими. Сначала шея, где,как она говорила, «пульсирует жизнь и запах выходит наружу». Потом грудь, надсердцем. Каждое из движений было не просто массажем. Обряд. «Тёплая метка». Такволчицы обновляли связь с партнёром, пропитывая его своим запахом. Напоминаясебе и ему: это мой, это моё!

—А помнишь, наш первый раз? — голос волчицы был низким, воркующим прямо у уха. —Ты тогда прыгал, как ошпаренный и говорил, что щекотно.

—Как такое забыть? Ты придушила меня, прижав к полу, и сказала, что если я неуспокоюсь, то «метка» будет поставлена укусом в шею, — я усмехнулся, вспоминаятот смехотворный и вожделенный ужас первых недель сближения. Меня,цивилизованного ботаника, пугала и возбуждала эта животная прямота. На Землеподобное поведение назвали бы домогательством. Здесь это было предложениемвступить в стаю. Самый честный контракт из возможных.

—Но сработало же, — женские руки скользнули ниже, к моему животу. Масло былогорячим от её тепла. — Ты понял серьёзность момента.

Серьёзность.Да, в этом мире всё, связанное с запахами, метками, интимными ритуалами, былосмертельно серьёзно. Для обитателей Эмбриона секс был актом общения, подтверждениясвязей, снятия напряжения и, наконец, способом продолжения рода. На моих глазахволки из Пепельной стаи могли запросто совокупляться на полянке после удачнойохоты. Не скрываясь, но и не выставляя процесс напоказ. Просто как часть жизни,как принятие пищи. Сначала это шокировало. Теперь... теперь я видел в этомстранную, животную чистоту. Никаких игр, условностей и табу. Только искреннеепроявление природы. Хотя мне до сих пор было неловко, когда Агран в моёмприсутствии начинал вылизывать новую самку, явно намекая на предстоящую ночь.Для них это было как пожать руку. Для меня весьма откровенное зрелище.

ЛадониЛюции упёрлись мне в бёдра, растирая масло по коже. Медленное и тягучеевозбуждение начало разливаться по телу. Не только от прикосновений, от всегоритуала. От этой абсолютной уверенности в своих действиях. От её запаха,который теперь висел в воздухе, смешиваясь с дымом очага.

—Теперь запястья, — сказала волчица, и голос прозвучал иначе. Гуще. С хрипотцой.

Онаобхватила протянутые запястья так, чтобы большие пальцы легли точно на моипульсирующие вены. Втирала масло долго, круговыми движениями, будто вправляясуставы или запечатывая что-то внутри. Голова Люции склонилась, тёплое дыханиекоснулось моей кожи.

—Ты сегодня пахнешь тревогой, — прошептала она, не поднимая глаз. — Какиспуганный зверь в клетке. Даже через масло чувствую. Из-за чего?

—Это из-за всего, — честно ответил я. — Из-за того, что он растёт. Из-за того,что я до сих пор не понимаю до конца, что со мной происходит. Иногда, когда яработаю в саду... — я замолчал, глядя на её пальцы, втирающие масло в мои. —Моя магия. Она тянется не к хаосу, Люция. Она тянется к порядку. Я ловлю себяна том, что непроизвольно выравниваю грядки в идеальные параллели. Что соцветияна экспериментальных гибридах выстраиваются в симметричные фрактальные узоры.Такое чувство, будто во мне сидит не садовник, а... инженер. И это пугаетбольше, чем желание выпустить когти.

Люциязамолчала обдумывая. Её мир был миром приспособления, а не подчинения. Ровнаягрядка для неё была странностью, а не достижением.

—Может, это твоя человеческая суть? — предположила она наконец. — Ты же всегдалюбил раскладывать всё по полочкам.

—Возможно, — не стал спорить я. Но, в глубине души сомневался. Это было глубже.Первичнее. Как будто сама ткань моей силы тосковала по линиям и углам.

Люциязакончила с запястьями. Потом обошла стол и встала передо мной. В свете огня еёшерсть отливала серебром и золотом, а сильные ноги стояли уверенно и широко.Она взяла мои ладони и прижала к своему животу, ниже пупка, где шерстьстановилась мягче и кудрявее, образуя тёмный треугольник.

—Теперь моя очередь, — сказала она. — Дай мне свой запах.

Этобыл взаимный обмен. Не просьба, а часть ритуала. Я налил масла в ладони, нагрелего дыханием, как когда-то подглядел в ритуале старейшин. Затем начал втирать веё кожу. В тёплый животик, в бока, где прощупывались рёбра, под грудью. Еёшерсть была удивительно мягкой внизу живота, а кожа под ней — горячей. Волчицаиздала тихое, глубокое урчание, когда мои пальцы коснулись рёбер. Её глазаполузакрылись, уши прижались к голове в знак абсолютного доверия.

—Глубже, — прошептала она. Её ладонь легла поверх моей, направляя ниже, к томуместу, где шерсть сгущалась, скрывая половые губы.

Маслосмешалось с естественной смазкой, когда мои пальцы скользнули меж пухлых губ,нащупывая твёрдый, пульсирующий бугорок. Люция вздохнула. Её бёдранепроизвольно подались вперёд.

—Вот... — выдохнула она. — Так... пахну я. Пахну готовностью.

Япродолжил движения, втирая масло в нежную, гораздо более гладкую, чем наостальном теле, кожу. Запах возбуждения смешивался с травяным ароматом масла,создавая одуряюще — сладкий, животный коктейль. Член напрягся, упираясь в тканьштанов. Люция открыла глаза. В них горел знакомый, жадный огонь желания. Онастянула с меня штаны одним резким движением. Затем развернулась, уперевшисьладонями в край стола, согнувшись в пояснице, и отставила одну ногу в сторону,открывая мне доступ. Хвост она отвела вбок. Приглашение было невербальным,абсолютно понятным и от этого ещё более возбуждающим.

Однодвижение бёдрами и я вошёл. Плотная, живая хватка внутренних мышц обхватила. Мыоба замерли на секунду, сливаясь в этом первом, каждый раз волнующем контакте.

Затемначал двигаться. Медленно и глубоко, стараясь, чтобы скрип дерева под нашимвесом не перерос в треск. Люция подалась навстречу, её бёдра двигались впротивофазе с хищной, отработанной грацией. Внутренние мышцы лона сжимались иразжимались в ритме, который сводил с ума, выжимая предсемя, смешивая его сженскими соками.

Яупёрся лбом в её спину между лопаток, вдыхая запах шерсти, масла и нашегосоития. Закрыл глаза. И в этот момент, в пик физического наслаждения, когдасознание начало уплывать, я почувствовал это.

Нев себе. Вокруг.

МагияДикого Роста, та самая, что жила во мне с момента битвы у Врат, отозвалась. Онавсегда реагировала на сильные эмоции. Особенно на страсть, порождая всплескироста вокруг. Но сейчас... было иначе.

Взглядупал на щель между стеной и полом у дальнего угла хижины. Там, в темноте,что-то шевельнулось. С тихим, похожим на шёпот шелестом, вылез тонкий, почтипрозрачный стебелёк. Он тянулся вверх с неестественной скоростью, на глазахформируя узел, затем ещё один. На концах стебельков раскрылись листья. Идеальносимметричные, парные, с чётким геометрическим жилкованием. Ничего подобного яне сажал. Ничего подобного не существовало в естественной флоре Эмбрионы.Растение было... слишком правильным. Инженерный проект, воплощённый в клетчаткеи соке. Моя магия, мой внутренний «архитектор», вырвался наружу без моеговедома и начал творить по своим, непонятным мне законам.

«Ононачинает жить само», — пронеслось в голове, холодной струйкой ужаса,контрастирующей с жаром соития.

Люция,почуяв сквозь ритм движений моё напряжение, обернула голову. Голубые глазапересеклись с моими.

—Что? — выдохнула она. Дыхание волчицы сбилось от нарастающего наслаждения.

Ответитьне смог. Просто прижался сильнее и ускорил темп, пытаясь загнать страх туда же,куда уходили все мысли. В слепую, животную ярость тела. Я схватил её за бёдра,вдавливая себя в неё глубже, резче. Стол заскрипел громче. Из горла Люциивырвался сдавленный стон, который самка тут же подавила, прикусив губу. Мышцылона сомкнулись в спазме оргазма. Волна удовольствия прокатилась по её телу иперекинулась на меня. Это спустило мой «курок». Я замер, сжав зубы, чтобы незакричать, рассматривая, как странный, геометрический росток у стены тянетсяещё на сантиметр и выпускает крошечный, идеально круглый бутон.

Мызастыли, соединённые, обливаясь потом. Постепенно пульсация утихла. Явыскользнул из неё, и капли нашей смеси упали на пол. Люция обернулась, еёмордашка была размыта блаженством, но в глазах оставался вопрос.

—Что случилось?

Япоказал подбородком в угол. Волчица посмотрела, и её нос задрожал, улавливаязапах, недоступный мне.

—Это... что это? — она нахмурилась. — Пахнет тобой. Но... холодным. Как камень.Или лёд.

—Я не знаю, — признался я, натягивая штаны. Подошёл ближе и присел на корточкиперед ростком. Тронул лист. Тот был гладким, почти восковым. Совершенночужеродным. — Моя сила. Она... эволюционирует. Или деградирует. Чёрт его знает.

Люцияподошла сзади, обняла меня, прижавшись к спине.

—Мы разберёмся, — сказала она просто. — Завтра. Сейчас... ложимся и спим. Аутром ты покажешь Лиру «Д», «Е» и «Ж». А я — кроличьи тропы. Договорились?

Нев силах возразить этой простой, звериной логике, кивнул. Но, ложась рядом нашкуры и прижимаясь к тёплому, пахнущему нами обоими телу, я не мог отвестивзгляд от симметричного бутона в углу. Тот тускло поблёскивал в светедогорающих углей. Как осколок другого мира. Как напоминание о словах тойящерки, Каэлы, пять лет назад: «Семя, которое ты посеял, проросло не толькоздесь».

Возможно,она имела в виду не только долину и говорила и о том, что прорастает во мне.Сейчас, судя по этому идеальному, пугающе правильному ростку, это семя начиналодавать новые, совершенно непредсказуемые всходы.

Я закрыл глаза, прижавшись лицом к шееЛюции. Её пульс бился ровно и сильно. Реальная, живая, неидеальная. И в этомбыл смысл. В этом была жизнь. Какой бы странной и пугающей ни становилась моясила, пока у меня есть запах её кожи, дыхание сына за перегородкой и кисловатыйаромат теста на закваске — я буду держаться. Буду садовником. Даже если мой садпродолжит выращивать неизвестные мне растения. Даже если некоторые из этихрастений похожи на детали машины.

Глава 2. Не так нас достают зловредныевраги, как хитрожопые друзья

Утром, выйдя на кухню, первым делом я посмотрел туда, где ночью из полавылез «идеально круглый бутон». Засыпая, я надеялся, что это были галлюцинацияна фоне усталости, либо секса или гормонального взрыва. Не прокатило. Ростокбыл на месте. Слишком ровный и слишком симметричный. Хуже всего было то, что онпах мной. Не мной «живым», а… бездушным вариантом меня. Как если бы кто-то взялмой запах, прогнал через песок, заморозил и вернул с надписью: «товарстерилизован, ультрапастеризован, рафинирован и дезодорирован».

Если бы на Земле я нашёл подобное в лабораторной оранжерее, тут же вызвал бысанэпиднадзор. Я присел возле чуда-юда на корточки и втянул носом воздух.Привычка, которую я в себе ненавидел первые два года. Сейчас делал этоавтоматически, как моргал.

Запах ростка бил в голову необычной взвесью. Тёплая зелёная нота, влажныйдревесный дух и холодок, как от расколотого камня зимой у реки. Я провёлпальцем по листику. Тот был упругим, гладким, с симметричными прожилками.Чересчур идеальными. Ни одного «косяка от природы», ни одной мелкой асимметрии,которые обычно делают жизнь живой.

— Ну конечно, — пробормотал я. — Моя магия решила заняться промышленнымдизайном.

Сзади скрипнула половица. Люция положила ладонь мне на плечо. Кожа напальцах волчицы была чуть влажной после умывания. От женщины пахло молоком и…чем-то новым. Я ловил этот оттенок последний месяц. Нежный, едва заметный«тёплый» запах, который пока не оформился во что-то отдельное, но уже поселилсяв доме. Будущий член семьи.

— Он хоть живой? — спросила Люция, глядя на росток так, словно решая, кусатьего сразу или сначала спросить, где родители.

— Живой, — сказал я. — К сожалению.

— Пахнет… как-то неправильно, — треугольники ушек слегка дёрнулись.

— Ага. Мной, но… словно тенью... из камня.

Люция наклонилась пониже, вдохнула ещё раз, а потом внезапно лизнула листок.Я вздрогнул.

— Ты… серьёзно?

— Я пробую, — спокойно сказала волчица. — Это лучше, чем сидеть и простопялиться на него.

Лист даже не дрогнул. Это было ещё один пункт в список «мне это ненравится». Большинство растений в долине хоть как-то реагировали наприкосновение. Вибрацией, запахом, или микроскопическим изменением влаги. Этотросток стоял, словно статуя. Как схема или чертёж.

Люция выпрямилась.

— Его нужно вырвать.

— Если я его вырву, корни смогут отрастить ему брата. Или отомстить мнегеометрией по всему саду, — я поднялся и налил в кружку отвар. — Дай мне хотябы два дня. Я хочу сначала понять, что это.

Люция внимательно на меня посмотрела. В этом взгляде было всё: любовь,терпение и осторожное «снова лезешь туда, где нормальные волки простооткусывают голову?»

— День, — согласилась она. — Но если он укусит Лира, я сожгу, как ты тамвыражался… «к чертям» весь твой научный интерес.

— Принято.

И вот тут, как назло, с заднего двора раздался визг.

— Ма-а-ам! Па-а-ап! Дядя Торк сказал, что я «слишком человек»!

Я вздохнул. Добро пожаловать в привычное утро.

Лир носился по двору в облике наполовину человека, наполовину волчонка.Сегодня сын выбрал вариант «человек, но с ушками и хвостиком», потому что этотрежим идеально подходил для беготни, криков и претензий к взрослым внесправедливости мира.

— Как это, «слишком человек»? — спросил я, подходя к мальчику.

— Это когда ты не кусаешься, а споришь! — гордо выпалил Лир. — Я спорил! Ясказал, что если дядя Торк снова будет класть рыбу в одну кучу с мясом, то оновсё будет пахнуть рыбой, и мясо станет грустным!

— Грустным?

— Ага! — Лир махнул хвостом. — Оно же не рыба!

Я перевёл взгляд на «дядю Торка», широкоплечего соратника, которого жизньнаучила двум вещам: охотиться и не спорить с беременными волчицами. Сейчас волкстоял у разделочного стола и делал вид, что его хата с краю.

— Я не говорил, что он слишком человек, — сказал Торк угрюмо. — Я сказал,что он слишком… думает.

— Это почти то же самое, — вздохнул я. — Лир, иди сюда.

Сын подбежал и уткнулся мне носом в живот. Привычка. Дети в племенипроверяли взрослого на «свой/чужой» так же естественно, как земные детипроверяли карманы на наличие конфет.

— Пахнешь… — Лир вдруг нахмурился. — Пахнешь камнем.

Я напрягся.

— Что?

Лир снова вдохнул, серьёзно, по-взрослому.

— Как вчера. Когда вы с мамой… — мальчик замялся, глаза хитро блеснули, —... «обновляли запах».

Я закатил глаза. В Эмбрионе дети вырастали в среде, где интим не табу, ачасть быта. Не потому, что все вокруг извращенцы, а потому что запахи, тело исвязь в стае — язык безопасности. Как печь хлеб. Не обязательно каждый разрассказывать рецептуру, но и делать вид, что хлеб «сам на столе появился»,никто не станет.

— Это… от нового ростка, — сказал я осторожно. — Я разберусь с ним.

— Он злой? — спросил Лир.

— Он… странный, — поправил я. — Но тебя он не тронет.

— Если тронет, я его укушу, — уверенно заявил Лир. Для убедительности егоклыки чуть выдвинулись.

Я хотел было сказать «не стоит в принципе кусать неизвестные растения», новспомнил, что вчера это охламон сжевал букву «Г» и выжил. Образовательный процессв Эмбрионе вообще напоминает естественный отбор, только с поправкой на чувства.И тут воздух слегка изменился.

Сначала я уловил тонкую сладковатую ноту. Не запах дыма, мяса или шерсти.Это было что-то городское. Рынок. Пряности. Смолы. Масла. И под всем этим —аккуратная, вылизанная до блеска самоуверенность. В Эмбрионе нет случайныхгостей. Каждый визит — либо беда, либо торговля, либо брачный зов. А иногда, ивсё сразу.

Я вышел за дом, вытирая руки о посконные штаны. Тут же рядом возникла Люция.Нос волчицы подрагивал, а уши настороженно замерли.

— Чужой, — сказала она тихо. — Но не враг. Пахнет… торговлей. И хитростью.

— Лис? — уточнил я, потому что «хитрость» в сочетании с «торговлей» вдевяноста случаях из ста означала клан Лисов.

— И не один, — добавила она, прикрыв рукой живот почти рефлекторно.

Через две минуты гости появились на верхней тропе. Трое. Впереди тот, кого яи ожидал. Хейвар Рыжий Хвост, новый вождь клана Лис после того, как егопредшественник, Вель, погиб во время войны с Пустотой. За ним два молодыхлиса-телохранителя, вооружённые до зубов, но с деланно-безучастными мордами.

Хейвар был воплощением лисьего изящества. Его антропоморфная форма —стройное тело, покрытое густой медно-рыжей шерстью с белыми отметинами на грудии кончике пушистого хвоста. Острая, умная морда с хитрыми янтарными глазами ибольшими подвижными ушами. Одет вождь был как дипломат. Лёгкий камзол изтончайшей кожи, расшитый бисером. На пояс трубка в футляре и несколькокошельков. Лис шёл легко, почти танцуя, и улыбался так, будто стремился напраздник, а не в глухую долину, пахнущую дымом и детской мочой.

— Дикий Цветок! — радостно воззвал он, ещё за двадцать шагов разводя руки. —И прекрасная Люция! Пусть солнце вечно светит на вашу обитель!

— Хейвар, — кивнул я, не двигаясь с места. Этикет Эмбрионы предписывалвстречать гостя у дома, а не торопиться навстречу. Бегут к старейшинам или ктем, кого боятся. — Не ждали.

— А я всегда появляюсь неожиданно, — легко парировал лис, подходя к дому.Его телохранители остались внизу, приняв позы отстранённых наблюдателей. —Иначе сюрприз теряет остроту. Ого, и кто это у нас?

Лисий взгляд упал на Лира, который показался из-за моей ноги и смотрел нагостя во все глаза. Хвост мальчика вилял медленно, выдавая смесь любопытства инастороженности.

— Мой сын, Лир, — представил я, положив руку на серебристую голову.

— Очаровательное создание, — прошептал Хейвар, приседая на корточки.Янтарные глаза сузились, изучая мальчика с профессиональным, почти торговыминтересом. — Первый из первого. Уникальный экземпляр. Здравствуй, маленькийгибрид. Я Хейвар.

Лир, вместо ответа, глубже вдохнул носом. Вдруг мордочка сына сморщилась. Онотступил на шаг, по коже пробежала рябь. Мех полез по рукам, нос вытянулся, ауши стали больше и острее. Через секунду перед нами стоял странный гибрид волкаи лисы. Серебристая основа с рыжими подпалинами на ушах и хвосте. Лироскалился, обнажив острые, но ещё детские клыки, и издал низкое рычание.

— Любопытно, — заметил Хейвар, не моргнув глазом. — Он не просто копируетформу. Он чувствует суть и… адаптирует её. Защитная мимикрия на инстинктивномуровне. Потрясающе.

— Лир, — строго сказала Люция, но в голосе волчицы я уловил одобрение.Волчонок правильно определил угрозу.

— Не сердись на щенка, — Хейвар поднялся, отряхивая несуществующую пыль скамзола. — Он прав. Я хитёр. Но сегодня я пришёл как друг. С тревожныминовостями.

— Тогда заходи, — я отступил, пропуская гостя в дом. Люция жестом велелаЛиру идти за ней внутрь.

На кухне пахло нашими вчерашними забавами, хлебом и странным, геометрическимрастением в углу, который за ночь вытянулся еще на пару сантиметров. Хейвар,войдя, обвёл взглядом помещение. Нос лиса дрогнул.

— Уютно, — констатировал он. Взгляд на секунду задержался на ростке. — И…прогрессивно. У тебя здесь даже растения по-новому растут, Дикий Цветок.

— Садовничаю, — сухо ответил я, указывая лису на скамью у стола. — Какиеновости?

Хейвар устроился поудобнее, сложив лапы на животе. Его хвост свисал с лавки,а кончик подрагивал.

— По торговым путям ходят странные слухи. С юга. Говорят о«кораблях-призраках». Не парусных, нет. Металлических, длинных, как змеи. Онине шумят и не пахнут дымом. Просто… скользят по воде или даже над ней. Ихзаметили у дальних берегов, где водятся племена морских кошачьих. Эти корабливысаживают разведчиков.

— Каких разведчиков? — спросила Люция, стоя у очага. Её поза быларасслабленной, но я знал, каждая мышца женщины была готова к броску.

— Странных, — Хейвар поморщился. — Говорят, они похожи на ящеров, но… несовсем. Ходят в одинаковой тёмной одежде, скрывающей тело. Пахнут озоном ихолодным металлом. Не оставляют следов в нашем понимании. Их запах… мёртвый.Искусственный. Они ничего не трогают и не вступают в контакт. Просто смотрят…Словно запоминают. А потом исчезают.

Ледяной ком сжался у меня в животе. Озон? Тот самый запах, что я уловилутром.

— Ищут что-то конкретное? — спросил я.

— Собирают информацию, — пожал плечами Хейвар. — Но есть и более тревожныеслухи. Говорят, чужаки ищут… наследников.

В комнате повисла тишина. Лир, притихший у ног Люции, уставился на гостя.

— Наследников чего? — тихо спросил я.

— Древней силы, — также тихо ответил лис. Его игривость куда-то испарилась.— Ходят слухи, будто их повелительница, некая Императрица с юга… поклоняется«Безликим Богам».

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а Люция напряглась.

— Это ещё кто? — спросила волчица, в голосе которой звучало не простолюбопытство, а глубинная, родовая настороженность.

— Легенды, — ответил Хейвар. Хотя глаза лиса говорили, что он в эти легендыверит. — Существа, которые были до нас. До Великих Зверей. У них не былошерсти, когтей и морд. Они строили города из блестящего камня, летали вметаллических птицах и… чуть не порвали мир своими играми. Потом… исчезли. Анаш мир, это то, что выросло на руинах уже их безумия. Говорят, некоторые кланыдаже ведут от них свою родословную. Через Великих Зверей.

Я сидел, стараясь дышать ровно. Мои руки, лежащие на столе, выгляделиобычными. Человеческими. Без когтей и шерсти. «Безликие Боги». Люди? Он говорито людях?

— И почему они вдруг заинтересовались… наследниками? — выдавил я.

Хейвар посмотрел на меня долгим, проницательным взглядом. Потом на Лира.Потом снова на меня.

— Говорят, что сила «Безликих» не исчезла полностью. Она… дремлет. В крови.В земле. В случайных мутациях. А что такое Пробудившийся, как не мутация? — Оноткинулся на спинку скамьи. — Я не обвиняю тебя, Дикий Цветок. Простопредупреждаю. Если эти «корабли-призраки» ищут следы древней силы… то твоядолина, твоя семья и твой уникальный сын — самый яркий след на всём континенте.После того как ты победил Пустоту.

Тишина стала густой, как смола. Я видел, как рука Люции снова непроизвольнолегла на живот. Защитный жест.

— Зачем ты рассказываешь нам это? — спросила волчица, почти рыча. — Что тебес этого?

— Выживание, — просто сказал Хейвар. — Мои торговые пути — это мои вены.Если по ним поползут… существа с мёртвым запахом, торговля умрёт. Хаос принесётубытки. А я не люблю убытки. Кроме того, — лис снова улыбнулся, но в этойулыбке уже не было веселья, — ты, Александр, оказался довольно полезнымсоюзником в прошлый раз. Живой, непредсказуемый. А в мире, который пахнет новойбурей, такие союзники на вес золота.

Хейвар встал и поправил камзол.

— Я передал что хотел. Теперь ваша очередь решать, что с этой информациейделать. Прятаться или строить крепость. — Лис пожал плечами. — Моя работа —знать и предупреждать. А ваша — выжить.

— Спасибо, — сказал я, тоже поднимаясь. Ноги казались ватными.

— Не за что, — Хейвар сделал шаг к двери, потом обернулся. — О да. Чуть незабыл. Принёс вам подарочек. С южного рынка. Новинка.

Он достал из складок камзола маленький тканевый мешочек, завязанныйсеребряной нитью, и протянул мне.

— Что это? — настороженно спросил я не принимая.

— Пыльца драконьей орхидеи, — таинственно прошептал лис. — Очень редкийцветок. Растёт только в жерлах потухших вулканов. Его аромат… возбуждает нетолько желание, но и ясность ума. Говорят, он помогает видеть суть вещей.Попробуй. Вдруг пригодится.

Я осторожно принял подарок. Мешочек был тёплым и пульсировал едва уловимым,странным ритмом.

— Я не торгую феромонами, — признался я твёрдо, вспоминая историю сМорваной.

— И я тоже! — возмутился Хейвар. — Но это не феромоны. Ароматерапия.Искусство. Наслаждение. Как хорошее вино. Ты же человек, должен пониматьразницу между химическим принуждением и изысканным букетом.

С этими словами лис вышел, помахав на прощание хвостом. Первой заговорилаЛюция. Голубые глаза были прищурены, а уши прижаты.

— Он лжёт, — сказала она.

— В чём? — спросил я.

— Не во всём. Но Хейвар что-то скрывает. И этот мешочек… — она указала нанего когтем, — пахнет не просто цветком. Пахнет чужим. Опасным. И…привлекательным. Нарочито привлекательным.

Я развязал мешочек и высыпал немного пыльцы на ладонь. Мелкие, золотистыегранулы, искрящиеся на свету. Запах тут же ударил в нос — сложный имногослойный. Сладкая ваниль, горький миндаль, дым, и под всем этим тонкая,острая нота, которая возбуждала самые глубинные рецепторы. Я инстинктивноотдёрнул руку.

— Он играет, — прошептала я. — Лис всегда играет. Но теперь он играет снами, как с фигурами на доске.

— Хейвар сказал правду о кораблях, — уверенно заявила Люция. — Этот запах…озон и металл. Я его чувствовала неделю назад. На восточном ветру. Думала,показалось.

Я сгрёб пыльцу обратно в мешочек и завязал.

— Что будем делать?

— А что делает стая, когда чует охотников? Готовиться. Учить щенковпрятаться. И метить территорию.

Последние слова она произнесла с особым, твёрдым акцентом.

***

Днём я пытался заниматься привычным: травы, грядки, сушка, проверка ловушек,разговоры с дозорными. Но мозг словно застрял на запахе. На чужом, «южном»запахе, который Хейвар принёс в наше логово. Теперь, мне казалось, он цеплялсяк воздуху, как репей. Я стоял у своих гибридов и смотрел, как лист на одном израстений слегка изменяет форму. Жилки выстраиваются слишком ровно, слишком…аккуратно. Как будто растение только что узнало о существовании линейки.

— Нет, — тихо сказал я. — Даже не начинай.

Лир неподалёку ковырялся палкой в земле.

— Пап, а почему лис воняет?

— Он не воняет, — поправил я. — Он пахнет… опасно.

— А я буду пахнуть опасно, когда вырасту?

— Ты будешь пахнуть так, как сам этого захочешь. Только не делай из этогооружие.

Мальчик задумался и, как всегда, неожиданно выдал:

— А мама делает из запаха оружие.

Я посмотрел на Лира. Сын был прав. Остаток дня, долина жила в повышенномтонусе. Предупреждение Хейвара я передал с гонцом Аграну и другим старейшинам.Патрули были усилены, а подходы к долине силами нашей коммуны, были заваленыхворостом с колючими лозами. Примитивно, но быстрый прорыв это вполне моглозадержать. Лира мы с Люцией не отпускали от себя ни на шаг. Но, главноенапряжение зависло меж нами. Оно было плотным, почти осязаемым. Люция ходила замной по пятам, её нос постоянно вздрагивал. Волчица чуяла на мне следы визитаХейвара. Этот прокля́тый мешочек с пыльцой, который я запер в железнуюшкатулку, казалось, отравлял воздух во всём доме. К вечеру я не выдержал.

— Хватит, милая, — сказал я, останавливаясь посреди комнаты. — Ты ходишь замной, словно тень. Что случилось?

Люция подошла вплотную. Голубые глаза горели в полумраке.

— Ты пахнешь чужим, — выдохнула волчица. Её голос был низким и хриплым. —Его хитростью. Его игрой. Лис намеренно оставил на тебе этот запах. Как вызов.Как… метку.

— Я ничего не…

— Ты принял его подарок, — перебила она. — Добровольно. Для тебя это простопыльца. Для меня… Он коснулся моей территории. Моей стаи.

Я понял. Это был не просто ревность. Инстинкт. Звериный, непоколебимый. В еёмире запахи были языком, а чужие метки на партнёре — актом агрессии.

— И что ты хочешь? — спросил я, понимая, к чему идёт дело.

— Смыть его. Прямо сейчас.

Люция развернулась и пошла в заднюю часть двора, где стояла большая деревяннаябочка, которую мы использовали как ванну. Я, поколебавшись, последовал за ней.Волчица перелила в бочку горячую воду из котла, висевшего над очагом. Парподнимался густыми клубами, распространяя запах трав, которые женщина щедробросала в воду. Мята, чабрец и полынь.

— Раздевайся, — приказала она не оборачиваясь.

Я снял одежду. Воздух был прохладным, и кожа тут же покрылась мурашками.Люция, закончив приготовления, обернулась. Её глаза скользнули по моему телу,но не с желанием, а с оценкой. С проверкой.

— Залезай.

Я перелез через высокий борт и погрузился в обжигающе горячую воду. Вздохнулот удовольствия и боли одновременно. Люция, скинув с себя набедренную повязку итоп, залезла ко мне. Бочка была тесноватой для двоих. Её мокрая шерсть тут жеприлипла к коже, обнажая контуры мускулов и округлый живот. Волчица взялагрубую мочалку из луба и начала тереть мне грудь, плечи и спину. Сильно. Почтидо боли. Как будто стирала не запах, а столетнюю грязь, въевшуюся в поры.

— Он думает, что он умнее, — бурчала она, работая мочалкой. — Что его духи,его пыльца, его слова могут затуманить твой разум. Могут влезть между нами.

— Они не лезут, — пробормотал я, закрывая глаза. Горячая вода и яростныеприкосновения парадоксальным образом расслабляли.

— Я знаю, — Люция перешла на мои руки, тщательно обрабатывая каждую складкуна запястьях, где, как она считала, запахи осели сильнее всего. — Но он должензнать это тоже. И ты должен помнить, кто ты.

Волчица отложила мочалку. Вода в бочке была уже мутной от трав. Люция придвинуласьвплотную, и мокрое тело плотно прижалось к моему. Её ладони обхватили мне шею.

— Теперь моя очередь, — прошептала она. Женский голос потерял ярость,наполнившись чем-то тёмным и влажным. — Моя метка.

Губы с мягким пушком вокруг слегка коснулись моей шеи. Не для поцелуя.Провела носом по коже, вдыхая и проверяя. Потом шершавый и горячий язык,прошёлся по тому же месту. Следом зубы. Осторожно. Люция не кусала, нет. Онасдавила кожу между клыками, оставляя чёткий, влажный отпечаток. Маркировку.

По моему телу пробежала дрожь, от чего-то древнего и первобытного. В стаеэто был акт заявления прав. Примитивный, животный, и от этого невероятновозбуждающий. Клыки скользнули ниже, к ключице, оставив там такой же след.Потом переместились к соску, который женщина слегка посасывала, пока тотне затвердел. Моё дыхание участилось. Член в воде напрягся, упёршисьв живот волчицы.

— Ты мой, — выдохнула она прямо на кожу груди. Рука Люции опустилась подводу, обхватила мой член и сжала его, не двигаясь, просто утверждая владение. —Мой самец. Отец моих щенков. Моя часть стаи. Никакой лисий дух этого неизменит.

Люция отпустила моего бойца и, развернувшись в тесной бочке, свесилась сбортика, опершись руками о борт. Спина, покрытая мокрой серебристой шерстью,выгнулась. Хвост она отодвинула в сторону, открывая взгляду округлые, полныеягодицы и смуглые, уже влажные от возбуждения и воды лепестки плоти.

— Повтори, — приказала она, глядя на меня через плечо. Голубые глаза горелив облачках пара.

Я не заставил себя долго ждать. Резко встал, вытеснив из бочки излишек воды.Руки легли на её бёдра, шерсть под пальцами была скользкой и горячей. Нащупалвход и одним мощным движением вошёл в неё. Горячая, тесная, пульсирующая плотьобхватила меня. Мы застонали синхронно — она приглушённо, я чуть громче. Яначал двигаться. Ритм задавала она, откидываясь назад на каждый толчок. Бочкаскрипела, вода выплёскивалась через край на землю. Пар застилал зрение. Мирсузился до хлюпающих звуков, хриплого дыхания, запаха трав и её шерсти.

Внутренние мышцы сжимали меня с каждой фрикцией, выжимая предсемя, смешиваяс её соками. Я держал её за бёдра, вдавливая себя глубже и глубже, чувствуя,как женское тело отзывается волной сжатий. Когда оргазм накатил, Люция подавилавой, превратив его в стон. Её тело затрепетало. Внутренние спазмы стали почтиболезненными в своей интенсивности. Это сорвало и меня. Я вонзился в последнийраз, заполняя семенем лоно, заполненное водой и её собственными выделениями.

Мы замерли, тяжело дыша. Потом я осторожно вышел. Люция медленно выпрямиласьи обернулась. Её морда была расслабленной, глаза полузакрыты. Она приложилаладонь к моей груди, прямо над сердцем.

— Теперь ты пахнешь мной, — тихо сказала она. — Домом… И безопасностью.

Дальше мылись уже спокойно, без ярости. Вылезли из остывшей воды, вернулисьв дом и вытерлись грубыми полотнами. Лир к этому времени уже крепко спал, непотревоженный нашими страстями. Мы легли на кровать, прижавшись друг к другу.Её спина к моей груди, моя рука на её животе.

— Завтра, — прошептала она уже сквозь сон, — я пойду с патрулём. Проверювосточные тропы.

— Я с тобой.

— Нет. Ты останешься с Лиром. — её рука легла поверх моей на её животе. — Тынаш якорь, Саша. Если что-то случится… ты должен быть здесь. Чтобы защитить их.

Я хотел возразить, но понимал — она права. Моя сила была непредсказуемой,дикой. Её сила была острой и точной, словно кинжал. Для разведки волчицаподходила больше.

— Будь осторожна, — сказал я, прижимаясь губами к мокрой после купанияшерсти на затылке.

Люция что-то промурлыкала в ответ и заснула. Я же лежал и смотрел в потолок,вдыхая воздух, в котором теперь безраздельно властвовал её запах. Запах моейженщины. Аромат дома.

***

Посреди ночи проснулся от тонкого аромата озона. Я сел на кровати и замерприслушиваясь. Люция мгновенно открыла глаза. Волки не просыпаются, онивключаются, словно торшер.

— Что? — шепнула она.

— Ветер, — сказал я. — С Юга.

Мы тихо встали и вышли на крыльцо. Пред взором раскинулась тихая, дышащаядолина. Три реки ярко блестели под лунами. Вдалеке — лес, горы, граница, закоторой обитают другие кланы. Всё выглядело, как обычно. Кроме одного. На самомкраю горизонта, там, где небо касалось холмов, мелькнул слабый холодныйотблеск. Не огонь. Не светлячки. Что-то ровное и геометрическое. В этот моментмой «симметричный росток» у стены дома тихо дрогнул и выпустил второй лист.Причём блеснул так, словно в нём было чуть-чуть кристалла.

Люция зарычала низко, почти беззвучно. А на краю моегосознания, как назойливая мошкара, звенела фраза Хейвара: «Они ищутнаследников». Наследие «Безликих Богов». Которое, судя по всему, уже пророслоне только в долине, но и во мне. И теперь за этим наследством охотились.

Глава 3. На минуту проснулась человечность, но мы с ней быстро договорились

На третий день после визита Хейвара Люция заявила, что пора. «Пора» влексиконе волчицы означало что-то неотвратимое. Как смена времён года илинеобходимость дышать. В данном случае, по её мнению, пора учить Лира настоящейохоте.

— Он уже достаточно взрослый, — заявила Люция, наблюдая, как сын в волчьейформе гоняется за солнечным зайчиком. — Инстинкты рвутся наружу. Если их ненаправить сейчас, он начнёт охотиться на куропаток в загоне. Или… на котятТорка.

Я вздрогнул. У Торка действительно месяц назад окотилась кошка. Три пушистыхкомочка уже пытались карабкаться по стенам хижины. Мысль, что Лир может принятьих за дичь, заставила сдаться без боя.

«Кошка Торка», это словосочетание вызывало когнитивный диссонанс. Эмбрионабыла миром антропоморфных существ: волков, лис, медведей. Человекоподобныхсозданий, чей облик и культура произрастали из звериной основы, но при этом ониходили на двух ногах, разговаривали, строили дома и спорили о политике.Параллельно с разумными видами существовал и привычный, животный мир. Те самыекролики, на которых мы охотились. Олени в лесу. Птицы в небе. И да… кошки. Неговорящие.

Каюсь. В первое время я думал, что все обитатели Эмбрионы разумны. Но нет.Разделение было чётким, хоть и необъяснимым. Почему одни представители видаэволюционировали в разумных антропоморфов, а остальные — нет? Почему Люция, сеё пониманием абстрактных концепций, и тот же кролик, чей мир ограничивалсястрахом, голодом и размножением, принадлежали к одному биологическому царству,но при этом, словно к разным вселенным? За пять лет после вынужденного«переезда» у меня появилось несколько теорий.

Первая, самая простая: магия. Какая-то древняя волна магической радиациидала разум одним и прошла мимо других. Но это не объясняло, почему разумнымистановились по большей части хищники или крупные травоядные, а не всё подряд.

Вторая теория, более зловещая, пришла в голову после разговора с Урсой оПробудившихся. Что, если антропоморфы это не естественный этап эволюции, арезультат генетических экспериментов тех самых «Безликих Богов»? Они взялибазовые формы жизни и «усовершенствовали» их, встроив потенциал разума ипрямохождения, создавая себе слуг, солдат или просто игрушки для секса. Аобычные животные, это либо неудавшиеся эксперименты, либо неизменённый фон,оставленный для поддержания экосистемы. Что-то вроде живого декора илипродовольственной базы.

Эта мысль вызывала у меня тошноту. Выходило, что Люция, её стая и даже мойсобственный сын — продукт древнего, высокомерного вмешательства. А охота, накоторую мы собирались, была не священным законом природы, а инсценировкой, гдеодна генетически модифицированная игрушка преследует другую, немодифицированную. Дикий, первобытный театр, режиссёры которого давно исчезли слица планеты.

Год назад мне в голову пришла третья версия. Самая скучная и потому,вероятно, самая правдоподобная. Не «почему магия дала разум», а «кому вообщеесть куда этот разум положить». Здесь всё завязано на способность существудерживать устойчивое «я», не расплескав себя по инстинктам. Разумными логичнеевсего становятся те, у кого ещё до всякой магии было развито «мы». Стаи,прайды, семейные группы, строгие роли. Волк и без магии умеет жить правилами.Лев — статусом. Медведь — памятью мест и привычек. Им проще добавить сверхукультуру, речь и политику. А кролик… кролику в норме хватает трёх программ:«жрать», «спариваться» и «не быть съеденным». Дай ему сознание, получишьневротика, который умрёт от паники раньше, чем оставит потомство. Природа, дажемагическая, не любит инвестировать в то, что не окупится.

Я отогнал все сторонние мысли. Не время. Сейчас было важно, чтобы Лирнаучился отличать дичь от сородича. Чтобы он понял разницу между котятами Торкаи диким кроликом. В мире Эмбрионы эта граница была тоньше паутины и крепчестали одновременно. Моему сыну предстояло научиться её чувствовать. Не умом,сущностью. Потому что ошибка стоила бы не выговора, а крови. Чужой илисобственной.

Лир продолжал носиться вокруг дома, взбивая лапами росу. Серебристая шерстьблестела, хвостик стоял трубой, уши улавливали всё подряд. От писка мышей надальней поляне до голосов внизу, где просыпалось наше компактное племя. Да,племя. Я привык произносить это слово без внутреннего смешка, но всё равнохотелось в конце добавить: «и председатель сельсовета».

Снизу тянуло утренним бытом: дымом, закипающим котлом, кисловатым духомферментации и свежей шерстью. Сложный коктейль: тепло тела, древесина, жир, иещё что-то такое… уютное. В чём нет ни капельки лицемерия. Ни единого— «я не такой». Вот я, вот моя стая, вот наши границы.

— Ладно, — вздохнул я, глядя на серебристый комочек азарта. — Но только накролика и я иду с вами.

Люция посмотрела на меня с выражением, которое я про себя называл «взгляд намилого, но глупого человечка».

— Ты будешь мешать, — сказала волчица без обиняков. — Ты пахнешь тревогой… исаблезубом. Спугнёшь добычу за километр.

— Тогда я буду следовать на расстоянии. И постараюсь… не пахнуть. Щас…придумаем что-нибудь.

В итоге я вымазался илом из реки, смешанным с полынью и мятой. Метод,позаимствованный из фильма «Хищник». Скажем так, получилось не очень. Я вонялсловно болото, переспевший сыр и зубная паста одновременно. Люция, едвасдерживая смех, кивнула: «Сойдёт. Хуже уже не будет».

Лир всё это время пребывал в диком восторге. Он метался между нами, топревращаясь в хвостатого мальчика, то обращаясь в волчонка, не в силах удержатьоблик.

— Спокойно, — приказала Люция, хватая щенка за загривок. Волчонок замер, нопродолжал дрожать от нетерпения. — Охота, это тебе не игра, а работа. Ты долженслушать, слышать и чувствовать. И делать всё так, как я скажу. Понял?

Сын тявкнул в знак согласия. Голубые глаза горели такой серьёзностью, чтомне стало одновременно смешно и тревожно. В моём прошлом мире в его возрастедети увлечённо ломали игрушки или смотрели мультики на планшете. В Эмбрионечетырёхлетний ребёнок готовился к своему первому убийству. И это считалосьнормой.

Мы направились по тропе вниз, мимо цепочки избушек. Тут случилось то, чтокаждый раз заставляло мою земную прошивку подвиснуть. Под дровянымнавесом молодая пара… скажем так, «прихорашивалась». Волчица стояла, чутьнаклонив голову, а волк медленно вылизывал ей загривок. Не эротически напоказ.Не ради зрителей. Это был утренний ритуал. Как у нас на Земле «затянуть мужу галстук»или «поцеловать в щёку перед работой». У волков таковым был язык статуса иблизости. Каждый раз это цепляло часть моего разума, которая всё ещёреагировала на любые телесные ритуалы. Другая часть одновременно стыдила:«Александр Сергеевич, хватит пялиться, ты же взрослый человек».

Я поспешно отвернулся и сделал вид, что чрезвычайно заинтересован структуройкоры у дерева неподалёку. Люция заметила? Конечно, заметила. Её хвост нервнокачнулся.

— Не таращься, — сказала она тихо. — У пары всё хорошо.

— Я не таращусь, — соврал я.

— Таращишься, — безжалостно уточнила она. — Просто научился делать этокультурно.

Вот спасибо. Я расту как личность. Лир, в отличие от меня, не испытывал нистыда, ни замешательства. Сын поднял голову, вдохнул и радостно сообщил:

— Они смешно пахнут!

Волк услышал, повернул голову, приветственно склонился и рассмеялся.

— Пахнем, потому что живые, — сказал он. — И потому что у нас есть когоберечь.

Люция повела нас не в гущу леса, а на его опушку, где росли молодые кусты игустая трава. Идеальное место для кроличьих нор. По пути она то и делоостанавливалась, заставляя Лира принюхиваться и слушать.

— Чуешь? — спрашивала волчица, указывая мордой на едва заметный след навлажной земле.

Лир тыкался носом в землю, фыркал и тявкал: «Нет!» Тогда Люция терпеливообъясняла:

— Это кролик. Прошёл на рассвете. Видишь, следы глубокие. Он был тяжёлый,сытый и двигался, не спеша. Охота на такого, не даст навыков. Ищи быструюдобычу.

Я следовал за родными, ловя себя на том, что смотрю на лес совершеннодругими глазами. Не как ботаник, видящий виды и семейства, а как… часть пищевойцепочки. Каждый звук, каждый запах и каждая сломанная травинка неслиинформацию. Этот мир не просто существовал, он общался. И язык его был языкомголода, страха и выживания.

Вдруг Люция резко остановилась и подняла руку. Лир тут же замер, прижав уши.Я едва успел спрятаться за толстым стволом дерева.

— Смотри, — тихо сказала альфа сыну, указывая на поляну впереди. — Кролик.

Я пригляделся. Сначала увидел только траву и цветы. Потом разглядел… Сидит,неподвижный, лишь нос подрагивает. Серенький, ушастый, совершенно идиллическоесоздание. У меня ёкнуло сердце. В детстве у соседей был подобный декоративныймилаш, пушистый и глупый. Мы с другом часто кормили его морковкой.

— Запомни его запах, — продолжала наставлять Люция. — Запомни, как он сидит,как дышит. Видишь, он настороже, но ещё не испуган. У него есть путь котступлению. Нора слева, за той корягой. Значит, нужно отрезать этот путь. Исделать это тихо. Не ломиться напролом. Ты не должен просто бросаться. Тыдолжен стать частью леса. Стань тенью и выбери момент. Иначе останешьсяголодным.

Лир слушал, раскрыв пасть. Хвост юного хищника напряжённо замер.

— Сейчас покажу, — сказала Люция. — Следи.

Она исчезла. Не в переносном смысле. Буквально растворилась в лесной чаще.Одна секунда, волчица была здесь, следующая — лишь лёгкое шевеление листьев вдесяти метрах левее. Я, хоть и видел такое не раз, вновь поразился. Это была немагия, а чистый, отточенный тысячелетиями эволюции навык. Люция двигаласьбесшумно, используя каждый камень, каждую кочку, каждый участок тени. Черезпару минут она оказалась с противоположной стороны от кролика, отрезая томупуть к норе.

Зверёк что-то почуял. Его нос задвигался быстрее. Кролик повернул голову,готовясь к бегству. Но, было поздно. Люция выскочила из укрытия коротким,точным рывком. Кролик метнулся, но всего два прыжка и волчица накрыла его.Быстро, почти милосердно. Хруст шеи. Тишина.

Люция подняла голову, держа в руках добычу. Она подошла к нам, положивкролика перед Лиром. Тот смотрел на тушку широко раскрытыми глазами.

— Вот, — сказала Люция, облизывая губы. — Теперь твоя очередь. Повтори, чтоя показала. Используй нос и уши, но не теряй голову.

Она повела нас дальше, искать новую цель. Теперь для Лира. Мы вышли кнебольшому ручью, где на глинистых берегах было полно следов. Тут я заметилкое-что странное. На уровне груди на коре располагались царапины,складывающиеся в некий узор. Параллельные линии, пересечённые двумя дугами, иещё одна линия ниже, чуть глубже, как подпись. Под узором находилась ветка, накоторой кора была аккуратно содрана полосой. На голом древесном слое блестелатонкая плёнка смолы, от которой шёл запах. Тёплый. Сладковатый. С лёгкойгорчинкой. И ещё нотка, от которой внутри невольно щёлкнуло. Это был запах,который человеческий мозг считывал как «интимный».

— Это что? — спросил я раньше Лира.

Люция посмотрела на меня так, словно я спросил, почему вода мокрая.

— Брачный след, — сказала она. — Радостный.

— Радостный? — переспросил я.

— Его оставляют, когда всё… получилось, — Люция наклонилась к ветке,вдохнула и фыркнула, почти весело. — Когда пара не просто… «вместе», а…осталась довольна.

Лир подпрыгнул на месте.

— А почему ветка пахнет?

— Потому что на ней оставили след, — Люция ткнула носом в полоску коры. —Видишь? Сняли. Смола пошла. А потом… — волчица замялась на секунду, подбираяслова для ребёнка. — Потом оставили на ней свой запах. Чтобы другие знали:здесь была радость. И чтобы самим потом помнить об этом.

Я уставился на ветку, словно ботаник, которому только что показали «дневникотношений, вписанный в физиологию дерева». Это было не просто «пометилитерриторию». Это было… социальное сообщение, встроенное в экосистему. Деревостановилось носителем памяти, смола — средой фиксации запаха, а кора — текстом.И всё это в лесу, где любой может пройти и прочитать «радостное» послание. НаЗемле за такое дали либо премию за современное искусство, либо повестку отучасткового.

— То есть… лес местами — это дневник? — спросил я.

Люция кивнула.

— Да.

— И это нормально?

— Да.

Я вздохнул.

— Охренеть. На Земле подобные «дневники» прятали под матрасом. Здесь же,оставляют на деревьях. Экономия бумаги, экологично и развивает обоняние.

Лир тем временем уже вынюхивал ветку, радостно чихая.

— Пахнет щекотно!

— Не трогай, — велела Люция. — Это чужое.

Лир застыл.

— Почему чужое нельзя?

Люция наклонилась к сыну и сказала очень серьёзно:

— Потому что чужая радость не твоя игрушка. Понял?

Лир опустил уши.

— Понял.

Я поймал себя на том, что мне такой подход нравится. Не «чужое нельзя» изханжества. А «чужое нельзя» из уважения. Простой принцип, который на Землечасто ломается, потому что мы предпочитаем считать себя центром мира.

— Смотри, пап! — Лир ткнул носом в другую сторону.

Там на камне, лежала аккуратная кучка блестящих камушков и ракушек. Рядомотпечаток лапы с явно подкрашенными подушечками какой-то охрой.

— Это тоже метка, — сказала Люция. — Но уже другой пары. Более… игривой. Ониоставляют друг для друга подарки. Показывают, что думают друг о друге даже вразлуке.

— Они что, реально всё это оставляют? — спросил я.

— Да, — сказала Люция. — Если пара крепкая, она не боится. Боятся те, у коговсё шатко.

— Философия на уровне химии, — пробормотал я.

— На уровне жизни, — поправила Люция. — Ведь запах всегда решает.

Я хотел пошутить, но не стал. В этом мире действительно многое решаетсязапахами. И не только «кто с кем». А кто кому доверяет, кто врёт, кто боится,кто голоден, кто болен, кто готов напасть. Мы прошли ещё немного, и я увиделцелую галерею подобных «посланий». Лежанки, украшенные цветами. Подвешенные наветках ленты из бересты с именами. Выцарапанные на коре сердца. «Сердца,Карл! На Эмбрионе используют такую символику?» Эта часть нашего лесанапоминала гигантскую социальную сеть, где вместо постов были запахи ицарапины, а лайки выражались количеством перьев в лентах.

— А это что? — спросил я, указывая на две пары следов, которые сходились поддеревом.

Люция понюхала и заурчала смешком.

— Это не метка. Это… само событие. — В глазах волчицы заиграли чёртики. —Пара здесь спаривалась. Вчера, судя по запаху. Быстро и страстно. Потом самкаосталась отдыхать, а самец ушёл по делам.

Я почувствовал, как краснею. После пяти лет в этом мире такие откровенностивсё равно заставали меня врасплох. Люция, заметив реакцию, весело ткнула меняносом в шею.

— Не смущайся, Цветочек. Это жизнь. Они не стеснялись, и лес это помнит. Иэто хорошо. Значит, стая будет расти.

Мы пошли дальше, а я не мог отделаться от мысли, что для волков интим — нето, что прячут, а то, что празднуют. Следы любви были такими же естественными изначимыми, как следы охоты. Одно поддерживало жизнь, другое продолжало её. Ивсё это было частью единого, большого, живого организма.

Тем временем Люция нашла для Лира нового кролика. Молодого, пасущегосядалеко от норы.

— Внимание, — прошептала она, отводя сына в укрытие. — Видишь? Он молодой иглупый. Но быстрый. Ты должен быть быстрее. И помни — не прыгай в лоб. Зайдисбоку, отрежь путь к укрытию.

Лир сделал шаг. Потом второй. Потом остановился. Люция тихо щёлкнула зубами— сигнал: «медленнее». Сын замер, а потом… вдруг пополз. Плавно, низко,по-волчьи. Это было так не похоже на его домашние прыжки, что внутри что-тоёкнуло. Гордость, страх, умиление — всё в одной смеси. Я шёл за ними нарасстоянии, стараясь наступать мягко и... разумеется, наступил на ветку.

ХРУСЬ.

Люция даже не повернула голову. Но хвост её резко дёрнулся в обещании: «яубью тебя позже». Лир замер и оглянулся. Сын посмотрел в мою сторону так, чтодаже без слов было ясно: «пап, ну ты серьёзно?»

— Извините, — прошептал я. — Я… габаритный.

Это было правдой. В этом мире я до сих пор ощущал себя неуклюжим. Человек несоздан для леса, который читает тебя по запаху и звуку. Человек создан дляофисных коридоров и ковриков «добро пожаловать».

Лир вдруг поднял голову, уши встали.

— Кролик, — в волчьей форме «шёпот» сына был невероятно смешным. Эдакоетихое фырканье.

Люция тут же стала иной. Не «мамой» и не «женой». Охотницей. Тело волчицы собрало себя в тупружину, которой я всегда восхищался и даже слегка побаивался. Она посмотрелана Лира.

— Носом, — подсказала она. — Не глазами.

Я смотрел и старался не вмешиваться. В голове всплыли кадры из документалки,в которой львица учит львёнка охоте, а голос за кадром объясняет, что это«важный этап социализации» в стае.

Лир кивнул, максимально сосредоточившись. Маленькое тело дрожало отнапряжения. Люция отступила, давая сыну пространство. Ладонь учительницы насекунду легла на живот. Жест бессознательный, защитный. Моя волчицаволновалась. Не только за сына, но и за ту, кто ещё не родилась.

Сын рванул. Но рванул, как и бо́льшая часть мужского населения во вселенной,напролом. Забыв все наставления, он помчался прямо на кролика, издаввосторженный визг. Кролик, естественно, метнулся в сторону и помчался к норе.Лир, не сбавляя скорости, нёсся за ним. Это было эпично и совершеннобессмысленно. Я уже приготовился к провалу, как вдруг Лир… резко свернул. Егокак будто развернуло инстинктом. Волчонок описал дугу и оказался между кроликоми спасительной норкой. Обескураженный кролик попытался рвануть в другуюсторону, но потерял темп. Лир прыгнул.

Не идеальным, взрослым броском, прыжком щенка. Неуклюжим, перегруженнымэмоциями. Он промахнулся, но успел вцепиться зубами в заднюю лапу. Кроликзаверещал и забился. Лир, не ожидавший подобной реакции, вмиг растерялся.Волчонок держал добычу, но не знал, что делать дальше. В этот момент азарт,адреналин и инстинкты сыграли с мальчиком злую шутку.

На глазах шерсть начала стремительно втягиваться. Лапы удлинились,превращаясь в руки и ноги. Мордочка сплющилась, став лицом человека. Через парусекунд голый четырёхлетний пацан, сжимал в зубах заднюю лапу живого, отчаяннодёргающегося кролика. Картина казалась сюрреалистичной. Лир распахнул голубыеглаза, полные удивления и вопроса. Он выплюнул лапу и уставился на кролика,который, воспользовавшись паузой, рванул прочь и скрылся в кустах.

Наступившую тишину разрезал смех Люции. Волчица подошла к сыну, села рядом иобняла.

— Ну что, охотник? — спросила она, вытирая слёзы. — Ушла добыча?

Лир посмотрел на свои руки, потом на кусты, куда скрылся кролик. Нижняя губамальчика задрожала. Я уже приготовился к рёву, но вместо этого сын вдруг…рассмеялся. Хохотал, глядя на свои человеческие ладони, как будто впервыеувидел их.

— Я… стал человеком! — воскликнул Лир, будто это было самым удивительнымоткрытием на сегодня.

— В самый неподходящий момент, — заметила Люция. В голосе матери не былоосуждения. — Инстинкт пересилил форму. Бывает. Зато ты держал его ипочувствовал вкус добычи. Это главное. Остальному научишься.

Она потрепала мальчика по голове. Лир, всё ещё смеясь, обернулся обратно вволчонка, как будто проверяя, что ещё может. Потом снова стал мальчиком.

— Я его поймал, — заявил он гордо. — Почти.

— Почти не считается, — сказал я, подходя ближе. — Но для первого разанеплохо. Ты отрезал ему путь. Это уже круто.

Лир выдохнул. И вдруг чисто по-детски, резко сменил тему:

— А почему я голый?

Я не выдержал и тихо фыркнул.

— Потому что ты у нас уникальный. И потому что одежда не умеет обращатьсявместе с тобой. Увы.

Люция сняла с пояса небольшую накидку и повязала на талию Лира. Мы посиделиещё немного, обсуждая итоги охоты, пока сын не начал зевать. На обратном путион уже не бежал впереди, а плёлся рядом. Люция шла молча, её ладонь сновалежала на животе.

Когда мы вернулись в долину, солнце перевалило за полдень. Патруль сообщил,что всё спокойно и чужих запахов не обнаружено. Однако тревога, посеяннаяХейваром, никуда не делась. Она висела в воздухе, как предгрозовое затишье.

На общем дворе было шумно. Кто-то рубил мясо, кто-то ругался из-за котла,дети носились между домами. Аскет по прозвищу Сухой Клык, облокотившись настолб, смотрел на всё это с выражением «я видел и хуже, но это тоже неплохо».

— В общий котёл? — спросила Лина, пара Торка, заметив добычу на поясе Люции.

Лир тут же нашёл повод для хвастовства.

— А я сегодня почти поймал своего!

— Ого, — волчица оскалилась в улыбке. — Да ты теперь юный охотник.

Лина подошла к мальчику и… быстро лизнула его в лоб. Коротко. Словно печать.Сын замер, потом расплылся в улыбке. Был бы у мальчика хвост, оторвался бы отрадости.

— Это что? — спросил я шёпотом Люцию, стараясь звучать нормально.

— Поздравление, — сказала Люция. — Так делают в стае. Чтобы запах удачизакрепился.

— Удача теперь пахнет слюнями?

— Удача всегда пахнет телом. Не занудствуй.

Я заткнулся. Уела. Мы занесли добычу в дом. Внутри пахло хлебом, травами итёплым деревом. Моей любимой комбинацией запахов. Потому что она означалапростую вещь: мы живы. Я снял с Лира накидку, и мальчик тут же вспомнил просвою проблему.

— Пап, а… я могу остаться голым, пока мы кролика разделываем?

— Нет, — сказал я. — Ты должен одеться, пока твой отец не получил сердечныйприступ оттого, что у него в доме снимают серию «Юного Декстера».

Лир задумался и выдал:

— А почему у волков нормально, когда они без одежды?

— Потому что волки не связывают тело и стыд, — ответил я. — Для них тело,это просто тело. Оно бегает, ест, дерётся и любит. И всё.

— А у людей разве не так? — не унимался Лир.

Я на секунду завис. Как объяснить четырёхлетнему, что человеческое телостало политикой, моралью, товаром и поводом для неврозов?

— У людей всё… сложнее, — сказал я честно. — Там много правил. Зачастуюглупых.

Лир кивнул с выражением «понял, но мне всё равно». Люция принесла емупростую рубаху. Он надел её кое-как, задом наперёд, но выглядел счастливым.

— Теперь, — сказала Люция, — помоги отцу разделать добычу.

Лир принёс кролика. Пришлось снова включить «ботаника», чтобы не утонуть в эмоциях.Разделка добычи — это вам не романтика. Физиология, работа, запах крови итёплых внутренностей, которые ещё хранили тепло. То, что на Земле людипредпочитают не видеть, потому что «мясо, должно быть, на полочке супермаркетав пластиковом лоточке». Я приступил к разделке. Лир иногда морщился и задавалвопросы.

— А это для чего? — он ткнул пальцем в печень.

— Печень. Фильтр, очищающий кровь.

Я поймал себя на том, что в процессе совместной разделки добычи естьстранная красота. Ребёнок учится тому, что на Земле от него спрятали бы доподросткового возраста. А то и навечно. Сын вырастает без иллюзий и безистерик. Без модного на земле «ой, мир жестокий». Мир действительно жестокий.Вопрос только в том, сумеешь ли ты жить в нём, не превращаясь в чудовище. Когдамы закончили, понесли часть мяса к костру, для племени. Правило: первая добыча— не «мне», а «нашим». Ребёнок таким образом делает шаг в стаю. Лицо мальчишкисветилось.

— Все станут есть наше? — спросил он.

— Да, — сказала Люция. — И будут помнить, что мы сделали.

Вечером, когда мясо готовилось, а Лир носился между домами, гордый, какгенерал после первой охоты, мы с Люцией остались на минуту вдвоём у стены дома.Волчица смотрела на сына.

— Он справился, — сказала она, без капельки пафоса.

Я кивнул. Мы постояли так немного. Два взрослых существа, которые внезапностали ответственными за будущее мира чуть больше, чем им хотелось. Лир, вволчьей форме, подбежал к нам с довольной мордахой.

— Пап! Мама! — щенок подпрыгнул. — Я ещё хочу охоту!

— Завтра, — сказала Люция.

— Почему завтра?

— Потому что сегодня нужно поспать, — ответила она. — И стать более сильным.

После плотного ужина Лир моментально заснул, свернувшись калачиком у очага.Люция сидела рядом, расчёсывая сыну шерсть на загривке. Я наблюдал за семьёй идумал о том, насколько мир хрупок. Наш новый дом, наш быт, уроки охоты ибрачные метки на деревьях. Всё это может исчезнуть, если те, кто «ищетнаследников», решат прийти за своим.

— Сегодня он сделал первый шаг, — тихо сказала Люция, не поднимая головы. —Стал охотником. Пусть и пока неумелым.

— Ага, — согласился я. — Но мне всё равно жаль того кролика.

— Ты всё ещё человек, Саша. Но это хорошо. Ты напоминаешь нам, что кромеинстинктов есть ещё и… что-то другое.

— Сострадание?

— Может быть. Или просто память о предках, которая не даёт превратиться взверей окончательно. Люция встала и потянулась. Гибкое и сильное тело выгнулосьдугой.

— Я отойду, — сказала она. — Патруль ждёт на восточной тропе.

— Будь осторожна, — повторил я, как заклинание.

Люция кивнула, взяла лук, небольшой меч, и вышла. Я остался сидеть с Лиром,глядя на огонь в очаге и слушая, как по крыше начинают стучать первые капли.Дождь смоет следы на тропах, но не смоет того, что уже посеяно в наших жизнях.

Я посмотрел в угол, где торчал странный, геометрический росток. За эти днион не вырос, но листья стали ещё более симметричными, а стебель твёрдым. Менянервировало не то, что он странный. В Эмбрионе странное — это норма. К нам тути бабочки с крыльями из стекла залетали. Меня волновало другое. В растении нечувствовалось каприза живого. Слишком ровно и слишком правильно. Инородное телов мире живого, дышащего леса. Напоминанием об иной силе, которая, возможно, ипривлекала к нам охотников с мёртвым запахом.

Лир вздохнул во сне и обернулся человеком. Маленькаярука сжалась в кулак. Я накрыл сына пледом и подумал: «Может быть, именно вэтой способности, быть человеком и зверем одновременно, и есть наша сила?»

Глава 4.В женщине должен быть мужчина, а не какая-то там загадка

Тревога, принесённая Хейваром, с каждым днём кристаллизовалась всё плотнее.На пятое утро после визита лиса я проснулся оттого, что Люция рядом неоказалось. Место волчицы на шкурах было холодным. Сердце предательскизаколотилось где-то в районе горла. Я вскочил, но тут же услышал тихий голослюбимой за дверью. Она говорила с кем-то из наших.

Выйдя на кухню, увидел волчицу на крыльце в одной лишь набедренной повязке.Шерсть на загривке альфы была взъерошена. Перед ней Грон, бета Пепельной стаи,широкоплечий волк со шрамом через левый глаз. Он что-то быстро докладывалЛюции. Уши волка прижаты к голове в признаке крайней тревоги.

— ...на восточном рубеже, — долетели до меня обрывки. — Следы. Не наши. Дажене звериные.

Люция обернулась, почуяв меня. В голубых глазах читалась холодная,отточенная ярость, замороженная расчётом.

— Они здесь, — сказала она. — В долине.

Внутренности сжались в ледяной ком. «Они». Даже без имён было понятно, о комречь.

— Сколько? — спросил я, натягивая штаны и рубаху.

— Не знаем, — ответил Грон. — Следы странные. Прерывистые. Словно чужие неходят, а скользят. И запах... — волк поморщился, обнажив клыки. — Запах тлена.Неорганического. Словно ржавый металл и... молния.

Он имеет в виду озон? Тот самый запах.

Разбуженный нашими голосами, Лир выбрался из-за перегородки, протирая глаза.На детской мордашке виднелось отражение тревоги.

— Мам? — тихо позвал он.

— Всё хорошо, малыш, — попыталась успокоить сына Люция, но голос волчицы былслишком уж жёстким. — Сейчас папа останется с тобой. А я...

— Мы, — тут же поправил я. — Мы останемся с ним. Вместе. В доме. Грон,запускай протокол защиты. Как репетировали.

Система была примитивной, но достаточно эффективной. Три коротких удара вподвешенный рельс у общего очага. Низкий и гулкий звук разносился по всей долине.

Пока Грон исполнял приказ, мы с Люцией заперли ставни и забаррикадировалидверь тяжёлым сундуком. Лир, напуганный, но молчаливый, прижался к матери,обратившись в волчонка. Его инстинктивная форма защиты. Я стоял у щели вставнях, вглядываясь в утренний туман, окутавший долину. Вроде бы ничего непроисходило. Только привычные звуки просыпающегося по тревоге племени. Чей-тоокрик, вой, скрип колодца. Потом... тишина. Слишком уж внезапная. Словно всезвуки ножом перерезали.

Тогда я почувствовал.

Сначала было едва уловимое покалывание на коже. Потом глухая, ноющая пустотав глубине живота. Там, где обычно теплилась связь с жизнью долины. Моя магия,та самая сила Дикого Роста, отшатнулась, словно от раскалённого камня.

— Милая, — прошептал я. — Чувствуешь?

Волчица кивнула.

— Пустоту. Вместо запаха трав, грибов или жизни... ничего. Словно дыра. Онине маскируются. Подавляют.

Лир замер. По тому, как сын резко повёл носом, я понял, ребёнок чувствуетинородное ещё острее. Шерсть на загривке волчонка задралась. Он тихо фыркнул.Звук, который у нас означал «пахнет неправильно». Листья у ближайших кустов,несмотря на утренний ветерок, не шевелились. Мох на камнях потускнел, анасекомые… те, что обычно кишат над влажной травой, исчезли. Это выглядело так,словно кто-то выкрутил регулятор «жизни» на минимум. И самое мерзкое, это былосделано не природой.

Из тумана на противоположном склоне выплывали фигуры. В голове почему-то,сразу возник термин – «скауты».

Пятеро. Высокие, под два метра, движущиеся неестественно плавно, без рывков,как на шарнирах. На долю секунды я даже не понял, что именновижу. Мозг, привыкший к меху, ушам и хвостам, попытался притянуть картинку кзнакомому: «волки», «олени», «лисы»… и сдался. В нашу долину словно внедриласьсцена из фантастического фильма про будущее. Облачённые в облегающие костюмыцвета запёкшейся глины и серого мха скауты, сливались с местностью так, чтовзгляд соскальзывал. Ни лиц, ни открытых участков тела. На головах шлемы стёмными щелевидными визорами. В руках устройства, похожие на укороченныеарбалеты с кристаллическими набалдашниками, тускло светящиеся изнутри синим.

Самое жуткое было даже не в облике чужаков. А в том, что я чувствовалмагией.

Когда скауты приблизились метров на пятьдесят, моя способность, что чувствовалапульс сока в деревьях и биохимию эмоций, наткнулась на них и… отскочила. Этобыло похоже на попытку просканировать труп. Биология присутствовала, ностранная, замороженная, лишённая хаотичной, тёплой вибрации, что характеризуетвсё живое. Под слоем «мёртвой плоти» пульсировало нечто иное. Холодное игеометрически упорядоченное. Как кристаллическая решётка.

В искусственном сердцебиении я уловил знакомый подтекст. Очень далёкий,извращённый, но... почему-то родной.

Один из скаутов резко повернул голову в сторону нашего дома. Визор,казалось, уставился прямо в щель ставен окна. Чужак поднял руку. На его ладонивспыхнул голографический проектор, вырисовывая в воздухе схемы и знакомыесилуэты. Мой и Лира. Из-под стыка шлема и горловины вырвался сухой, шипящийзвук. На секунду в щели под шлемом промелькнула тёмная чешуя. Чужаки искалинас. Целенаправленно.

— Лир, — хрипло выдохнула Люция, отталкивая сына глубже в комнату. — Вукрытие. Сейчас же.

Под полом у нас была вырыта небольшая ниша, обшитая деревом изамаскированная ковром. Экстренное убежище с узким, подземным туннелем, ведущимнаружу. Лир, широко раскрыв глаза, попятился к люку. В этот момент раздалсяглухой удар. Тяжёлая дверь содрогнулась от какого-то энергетического импульса.Дерево вокруг железной скобы запора почернело и начало тлеть.

— Саша! — крикнула Люция, хватая лук.

Подумать я не успел. За решения отвечали инстинкты. Рванул к двери, чтобывстать между семьёй и угрозой. В миг, когда страх за жену и сына сжалвнутренности в тисках, что-то внутри сорвалось с цепи. Адреналин, ударив ввиски, превратил мир в резкое, звенящее полотно. В глубине тела, в самой егосердцевине, отозвался Зверь. Тот самый, что спал костями саблезуба и мышцамиразрушителя. Он рвался на свободу, требуя ярости, крови и ломающихся костей.

По спине прокатилась волна мучительного, костного зуда. Челюсти свелосудорогой. Я почувствовал, как удлиняющиеся клыки прокалывают нижнюю губу.Скулы выдвигались вперёд, искажая форму лица. Из груди вырвался звук, в которомне было ничего человеческого. Низкий, глубокий рык, полный древней, первобытнойярости. На руках, вцепившихся в косяк, кожа темнела и проступали чёрные полосы.Растущие когти впились в дерево подоконника, оставляя глубокие царапины. Надолю удара сердца мир стал… пустым. Я вдруг перестал чувствовать запах Лира иЛюции. Вообще. Никакого тепла, никакой шерсти, никакой жизни… Только холодныйозон и металлическая тень.

«Нет. Не здесь».

Ярость пронзило чёткое осознание. В тесной горнице саблезубу не было места.Его габариты снесут стены, а ярость не отличит врага от своего. Я с невероятнымусилием загнал рычащий ужас обратно, заплатив за это резью в мышцах и хрустомсильно сжатой челюсти. Внутренняя борьба продлилась не более трёх секунд. Потомволна отступила, оставив после себя ломоту и привкус крови. Но, эффект былдостигнут.

Со стороны реки раздался шум боя. Значит, враг заходил с разных сторон.Потом послышался резкий, механический щелчок, напоминающий скрежет переключенияпередач. Два скаута, что уже подкрались к двери, отшатнулись. Я не видел лиц,но почувствовал, через ту самую извращённую кристаллическую связь, всплескчего-то вроде... узнавания. И ужаса. Они почуяли не просто моего зверя, аисточник. Пробудившегося. Я зашипел от досады. Получалось, что я сам продемонстрировалврагу конечный пункт поисковых мероприятий.

Люция приложила ухо к стене, вслушалась на секунду, затем развернулась ивыпустила стрелу в щель под ставнями. Снаружи раздался хриплый, булькающий звуки тяжёлый удар о землю.

— Второй слева, у колодца, — тихо подсказал я. Искажённая чужой магиейчувствительность, оправившись от первого шока, чётко фиксировала пульсирующие«мёртвые зоны».

Вторая стрела разрезала утренний воздух. Ещё один булькающий звук. Потомтретий. Люция стреляла без промаха, используя малейший звук и мои тихиеуказания.

Их было пятеро. Двое упали. Третий, судя по всему, был ранен. Его «мёртвый»пульс ощущался неровно, прерывисто. Но, двое других быстро пришли в себя отпервого шока. Раздался пронзительный свист, больше смахивающий на вибрацию,болезненно ударившую по ушам. Люция взвыла от боли, выронив лук и схватившисьза голову. Волчий слух был ахиллесовой пятой альфы.

Дверь, обугленная вокруг замка, распахнулась с треском. На пороге возникодин из скаутов, направив «арбалет» прямо на меня. Я увидел в узкой щели визоратусклое синее свечение. В центре груди чужака под тканьюкостюма слабо пульсировал странный кристалл. Неестественный орган.Имплантат. Источник того самого мёртвого, геометрического биения.

Чужак выстрелил.

Сгусток синей энергии с шипением рассёк воздух. На инстинктах я отпрыгнул всторону, и заряд попал в кладку камина. Камень рассы́пался в аккуратную кучкуидеально отшлифованных песчинок. Словно сама структура материи была за секундунигилированна до основания.

Люция, превозмогая боль в ушах, метнула в противника нож. Клинок со звономотскочил от брони. Скаут повернул оружие в её сторону. В движениях чужака небыло злобы, не было даже заинтересованности. Только холодная эффективность.Словно он явился не убить, а… деактивировать ненужную функцию.

Лир, о котором забыли в суматохе, выскочил из-за лежанки. Мальчиком. Онуслышал, как мать взвыла от боли, и что-то в ребёнке щёлкнуло. С криком чистой,неконтролируемой ярости, который не должен вырываться из детской груди, Лирбросился на скаута, вцепившись зубами ему в колено, точно в незащищённыйсустав.

Это было настолько неожиданно и иррационально, что даже бездушная сволочьзапнулась. Чужак посмотрел вниз на визжащего, вцепившегося в него ребёнка, и вповадках существа на мгновение проскользнула неуверенность. Может быть, в егопротоколах не было раздела «как избежать атаки детёныша»?

Этой секунды мне было достаточно. Я перестал размышлять о магии, контроле,последствиях. Думал только о том, что эта сука направила оружие на мою жену, амой сын вцепился ему в ногу. Из глубин, куда я вот уже пять лет не заглядывал,поднялась первобытная ярость. Моя рука сама выбросилась вперёд. Из ладони,прямо из кожи, с тихим влажным хрустом вырвалась… плеть? «Хера се…что-то новенькое!» Нечто среднее между сухожилием, хитином и ожившей,колючей проволокой. Длинная, гибкая, покрытая мелкими и острыми какбритва шипами, лоза. Она просвистела в воздухе и с хрустом обвилась вокругторса врага.

Плеть сжалась сама, повинуясь неконтролируемой части моего подсознания.Раздался звук ломающихся доспехов и… хруст чего-то хрупкого, кристаллического.Синее свечение в груди скаута вспыхнуло, затрещало и резко погасло. Чужакзамер, потом медленно, словно подпиленное дерево, рухнул на пол.

Оставшегося противника нигде не было. Сбежал? В доме воцарилась тишина.Тяжёлая, «звонкая» тишина после боя. Пахло гарью, озоном, и… чем-тосладковато-приторным, что исходило от поверженного засранца. Бледная Люция,тяжело дыша, прислонилась к стене. Её ладонь была прижата к животу.

— Мама! — Лир выплюнул ногу и бросился к волчице.

— Я… в порядке, — выдохнула Люция дрожащим голосом. Потом резко отвернуласьот сына. Тело альфы содрогнулось в сухом, рвотном спазме. От запаха. От этойсладковатой, металлической вони, которую Люция навсегда будет ассоциировать сугрозой своим детям. Как к рождённому, так и ещё нет.

Я подошёл к любимой, хотел обнять, но она отстранилась. Альфа схватила меняза ладонь. Ту самую, из которой минуту назад вырвалась плеть. Кожа на ней ужеприняла прежний вид, но была красной и пульсирующей. Волчица поднесла мою рукук носу, вдохнула.

— Это ты, — сказала Люция после паузы. Только сейчас я заметил, какнапряжены её плечи. — Но этого… не было раньше.

— Я не знаю… — начал я, но голос сорвался.

Люция прижала мою ладонь к своей груди.

— Слушай… Дикий Цветок. Пока ты слышишь меня, ты наш.

Она не сказала «плеть». Не произнесла «монстр». Она вообще не дала словуправа стать страхом. Но я видел: волчица запомнила. Потом Люция резко меняотпустила, словно не хотела задерживаться в слабости.

— Не сейчас, — прошептала она. — Не здесь. Этот запах… он повсюду. На тебе.На мне. Нам нужно… смыть его. Стереть. Иначе я сойду с ума. Идём. Ты долженснова пахнуть домом, а не… этим.

— Но Лир... и разведчики...

— Грон с Торком разберутся! — перебила Люция, принюхиваясь в проёме. Звукибоя снаружи стихли. Видимо, остатки врага, столкнувшись с сопротивлением,сбежали. — Они ушли. Но могут вернуться. Нужно быть готовыми. Для этого... мыдолжны стать собой.

— Лир, — я присел перед сыном. Мальчик в человеческой форме нервноподрагивал. — Слушай меня. Сейчас мы отведём тебя к Торку. Не пугайся. Это ненаказание. Это новое правило стаи.

Лир судорожно кивнул и бросил взгляд на мать. Люция коснулась лба сынакончиком носа и лизнула. Коротко, по-волчьи.

— Ты у нас умница.

Мы вышли на крыльцо. У общего очага уже собирались семьи. Кто-то держал наруках сонного малыша, кто-то тащил ведро воды, кто-то связку копий. Долина, ещёнедавно тихая и домашняя, предстала небольшим лагерем на пороге войны. Лир,обернувшись волчонком, побежал к Торку.

Труп скаута лежал на полу у порога, нелепо вытянутый, словно сломанныймеханизм. Запах от него исходил мерзкий. Что-то аптечное, стерильное, как воперационной из моего мира. Я наклонился и осторожно надрезал ткань костюманожом. Под ней действительно светился кристалл. Когда мой палец почти коснулсяего, кристалл отозвался. Щелчком внутри моей головы. На мгновение перед глазамивспыхнули кадры: прямые линии, башни, стекло, холодное солнце… и чувство, что яэто уже видел.

Я отдёрнул руку выругавшись.

— Что? — Люция мгновенно поймала мой тон.

— Он как будто «узнал» меня, — ответил я, удивляясь, насколько это нелепозвучит.

Снаружи коротко свистнули: знак дозора.

— Они ушли, — доложил Грон, вывалившись из тумана. На морде волка былакровь. Чужая или своя, не ясно. — Следы обрываются у камней. Будторастворились. Твари…

Я снова посмотрел на кристалл. Такой правильный, что хотелось ругаться.

— Грон. Трупы в яму. Подальше от детворы, огня и припасов. В отдельную. Ипусть никто не трогает тела голыми руками. Разберёмся позднее.

Бета кивнул. Люция, убедившись, что сын в надёжных руках, схватила меня заруку и потащила в сторону леса. К тому самому месту у ручья, что в стаеназывали «тёплой ямой». Небольшое углубление в земле, которое даже в прохладныедни сохраняло тепло, окружённое валунами и выстланное мягким мхом. Здесь пахловлажной землёй, папоротником и тишиной. Сюда приходили пары после тяжёлойохоты, ссор, или прочей беды, чтобы сбросить «тень смерти» или подтвердить самужизнь самым простым и первобытным способом.

Волчица остановилась, всё ещё держа меня за руку. Дыхание Люции былонеровным.

— Дышим, — приказала она, но сделала глубокий вдох первой. — Вместе. Четырена вдох. Шесть на выдох.

Это был волчий ритуал синхронизации. Для того чтобы снова почувствовать другдруга в хаосе бытия. Чтобы мой нос уловил запах самки под слоемпереживаний, пота и чужой смерти. Чтобы её уши услышали мой ритмсердца, а не дёрганый гул адреналина.

Мы простояли, дыша в унисон, минут десять. Постепенно острые грани страханачали сглаживаться. Я снова стал чувствовать тепло её кожи сквозь шерсть.Различать сладковатый запах беременности, смешанный с уникальным, знакомым доболи ароматом своей женщины.

— Вот, — выдохнула она, и голос Люции стал мягче. — Вот ты где. Вернулся.

Она начала меня раздевать. Без страсти, с необходимостью. Стянулапропитанную запахом пота рубаху, затем штаны. Сдёрнула с себя набедреннуюповязку и топ. Женское тело в свете утреннего солнца, пробивающегося сквозьлиству, было прекрасно и уязвимо одновременно. Мускулистое, покрытоесеребристой шерстью, с едва намеченной округлостью живота. Такой, которую чужойне заметит, но ты подмечаешь всегда. На боку волчицы темнел свежий синяк.Видимо, ударилась при отскоке.

Люция прижала меня к себе, и наши тела соприкоснулись. Шерсть к коже. Теплоеё тела обжигало. Это был не просто контакт, подтверждение. Мы живы. Мыуцелели. Мы здесь.

Она ступила на мягкий мох, легла на спину и потянула меня за собой.Мускулистые ноги обвили мне бёдра, руки прижали голову к меху между упругимигрудями.

— Медленно, — прошептала она мне на ухо. — Не торопись. Дай мнепочувствовать, что ты только мой. Что всё это… не сон.

Я проник во влажное лоно, и мир сузился до точки слияния. Не было «я» или«она», было ощущение возвращения домой после долгого и утомительного пути.Внутренний жар её тела обволакивал член, принимая не только плоть, но и всюнакопленную за утро ярость, страх и отчаяние. Мягкие, неумолимые волнысжимались в ритме общего пульса, вытягивая отраву адреналина и замещая чем-точистым и расслабляющим.

Постепенно я отдавался этому ритму. Каждый новый толчок становился вопросом,на который женское тело отзывалось безмолвным и влажным согласием. Мои ладони,вцепившиеся в манящие бёдра, искали точку опоры в этом головокружительномпадении. Я чувствовал, как по спине побежали мурашки. Магия, пробужденнаятрансформацией, отозвалась на эту близость. Она запросилась наружу, желаясплестись вокруг нас. Врасти корнями в землю, превратив это место внеприступную крепость из плоти и зелени. Я почувствовал, как под кожей на спинеи плечах зашевелилось, пытаясь прорваться нечто средним между лозами ищупальцами.

«Нет!» — мысленно скомандовал я, сжимая зубы. Не позволю. Нездесь. Не с ней. Не сейчас. Это наша близость, а не демонстрация силы.

Я сосредоточился на любимой. На ощущении её кожи под моими губами. На вкусеплотных сосков на языке. На том, как острые когти впиваются в спину, оставляялёгкие царапины. Не больно, скорее, как знак. На том, как срывается её дыхание,переходя в тихие, хриплые стоны.

Внутренние мышцы волчицы начали ритмично сжиматься, подталкивая нас обоих ккраю. Я уже не мог сдерживать темп и ускорился, чувствуя, как нарастаетзнакомая, неотвратимая волна. Она первой сорвалась в тихий, сдавленный крик, вкотором выплеснулись вся ярость этого утра. Тело Люции затрепетало, чтопослужило сигналом и для меня. Я погрузился на максимальную глубину. Семяхлынуло, заполняя и запечатывая нашу связь на физиологическом уровне.

Мы лежали, облитые потом, тяжело дыша, все ещё слившиеся. Постепенно звукимира достигали нашего слуха. Пение птиц, журчание ручья, шелест листьев. Запахмха и нашего соития окончательно вытеснил из ноздрей призрак озона и смерти.

Люция провела рукой по моей спине. Там, где кожа была ещё чувствительной игорячей.

— Ты сдержался, — тихо сказала волчица. — Не отпустил... Спасибо.

Я понял, о чём она. О магии, что рвалась наружу.

— А если однажды я не смогу её удержать? — признался я, уткнувшись лицом вродную шею.

— Тогда я остановлю тебя, — просто ответила Люция. — Как сегодня тыостановил их.

Мы ещё какое-то время валялись, просто слушая, как наши сердца возвращаютсяк нормальному ритму. Потом омылись в холодной воде из ручья. Не для чистоты, ав качестве завершения ритуала. Вода смыла остатки пота, запах схватки и следынашей страсти, оставляя лишь чистую, звериную простоту. Мы стая. Мы выжили ибудем своё защищать.

Возвращаясь в долину, мы уже не держались за руки. Шли рядом, плечом кплечу, готовясь к тому, что ждёт нас дома. К вопросам, к страху, к телам врага,которые придётся изучить. К неизбежному факту, что налёт — это только начало.Они почуяли след. Узнали про мою новую силу и в следующий раз явятся вовсеоружии. Неважно. В этот миг мы были вместе. Остальное встретим зубами,когтями и нашей дикой любовью, которая была сильнее любого кристалла.

У общего очага нас встретили молча, оценивающе. Волки умеют смотреть так,словно нюхают не носом, а памятью. На пороге, скрестив лапы, сидел старыйАскет. Пожелтевшие клыки старика обнажились в подобии улыбки.

— Живы, — хрипло произнёс он. — Щенок в доме, с Терой. Стая в полнойготовности.

Из двери выскочила молодая волчица. За ней, цепляясь за ногу, Лир вгибридной форме. Увидев нас, он издал тонкий, сдавленный визг и бросился кЛюции. Она подхватила его на руки, прижав так сильно, что сын пискнул.

— Я цел, мама, — пробормотал Лир, уткнувшись мордочкой в женскую шею. — Онибыли страшные и пахли… пустотой.

В тени навеса замерли десятки силуэтов. Наша стая. Грон подошёл поближе ипротянул руку. На мозолистой ладони волка лежал обломок кристалла, холодный ичуждый.

— Это у них вместо сердца. — сказал он.

Я взял кристалл и передал его Аскету. Старик принял его с отвращением ипокрутил перед глазами.

— Мёртвая штука, — проворчал он. — Ни жизни, ни духа. Тлен.

Люция опустила Лира на землю, но тот не отпускал мамину руку. Сын смотрел наменя снизу вверх. Зрачки мальчика были расширены.

— Папа, а они… тут из-за меня?

Я опустился перед сыном на корточки, чтобы быть на одном уровне.

— Они здесь из-за меня, сын. А ты — самая важная часть меня. Поэтому мыбудем защищать тебя вместе. Всей стаей.

Хвост мальчика дрогнул, затем неуверенно качнулся. Лир кивнул, осознаваятяжёлую, взрослую правду.

Когда суета улеглась, мы вернулись домой, поужинали и уложили спать Лира.Настало время для спокойного, исчерпывающего разбора.

— Твои «Плети», — начала Люция без предисловий, уставившись на мои запястья.— Они выросли из тебя. Буквально.

— Ага, — я посмотрел на ладони. Кожа на них была чистой, но в памяти ещёгорело ощущение рвущейся плоти. — Это какой-то новый… уровень. Не феромоны.Прямая манипуляция биоматерией. Как растение, которое может управлять своимикорнями.

— Эта штука… тебя контролирует? — вопрос волчицы был острым, словноскальпель.

— Не думаю. Оно отвечает на эмоции. На ярость и страх. Мне придётсянаучиться управлять этим. Иначе в следующий раз могу… перестараться.

Люция долго смотрела на меня не отвечая. Её ноздри чуть вздрагивали,считывая мою искренность. Потом волчица кивнула, одним коротким, резкимдвижением.

— Хорошо. Значит, будешь учиться. А я прослежу, чтобы ты не сломалчто-нибудь важное. — В голосе самки появились первые отзвуки привычной,язвительной нежности. Она протянула ладонь и коснулась тыльной стороной моеговиска. — А сейчас нам всем нужно отдохнуть. Ты пахнешь выжатым лимоном изагнанным яком.

Я хмыкнул. Со стороны моей женщины это почти что признание в любви.

Глава 5. Жизнь не сводится к сексу, но отталкивается от него

Три дня. Именно столько понадобилось Торку, чтобы добраться до Древограда. Иещё три, чтобы Агран, Урса и сопровождающие проделали обратный путь. Шесть днеймы прожили в состоянии подвешенной, звенящей тревоги. Шесть дней каждый шорохза окном заставлял Люцию вздрагивать, непроизвольно прикрывая ладонью живот.Шесть дней я наблюдал, как странный, геометрический росток, моё растительное«признание» в чём-то ужасном, пустил ещё один ярус идеально симметричныхлистьев. Даже себе я не мог объяснить, почему до сих пор не вырвал геометрическогомутанта с корнем.

За это время мы успели разобрать и изучить то, что осталось от «гостей».Тела, а это были именно тела, а не машины под костюмами, оказались нечтосредним между антропоморфной рептилией и роботом. Чешуйчатая кожа, абсолютнолишённая шерсти, удлинённые черепа, хвосты. Но, самое интересное иотвратительное одновременно, находилось внутри.

Грудь каждого трупа была пересечена аккуратной трещиной. Как от лезвиянейрохирурга, который рассёк плоть, не повредив того, что под ней. В груднойклетке, там, где должно было биться сердце, располагался кристалл. Размером скулак, мутно-синий, с потухшим ныне свечением. Он был буквально вплавлен вкости грудины. От кристалла отходили тонкие жилки, искусно внедрённые впозвоночник и, судя по всему, ведущие к основанию черепа. Камень не простолежал «внутри» тел, он был телу начальником. Когда я приложил к этой штукеладонь, то уловил ровный, механический ритм. Пульс-не-пульс, как у насоса,которому не положено уставать. Биологии в данном случае места не оставалось.Кибернетическая химера. Плоть, служащая оболочкой для кристаллического движка.

— Эти твари в принципе, дышат? — мрачно спросил Грон, помогавший совскрытием. — Ну, то есть, лёгкие есть. Но… они даже у раненого не двигались. Икровь… густая, словно желе. Почти не течёт. Это даже не солдаты. Инструментыкакие-то...

Превозмогая острое отвращение, я снова коснулся одного из кристаллов, и моямагия тут же отозвалась. Я почувствовал в холодной, твёрдой структуреизвращённое, вывернутое наизнанку подобие собственной силы. Силу созидания,превращённую в алгоритм.

На третий день после отправки за помощью Торка, в долину пришло неожиданноеподкрепление. Видимо, Урса поспособствовала. Дюжина воинов клана БурыхМедведей, обитавших в предгорьях. Их вожак, молодой, но уже покрытый шрамамисамец по имени Борк, лишь кивнул мне и без лишних слов расставил своих бойцовпо периметру. Молчаливое присутствие антропоморфных громадин немного ослабилотиски тревоги.

На пятый день Лир, изголодавшийся по привычному распорядку, устроил истерикуиз-за того, что его не пускают одного играть у ручья. Люция, чьи нервы и такбыли натянуты, чуть не отвесила мелкому оплеуху. Не со зла. Инстинктивно.Угроза — щенок шумит — щенка нужно заткнуть. Я успел перехватить её руку, и мыуставились друг на друга, оба напуганные этой вспышкой. Лир, почувствовав нашиэмоции, расплакался. Вечер мы провели в тягостном молчании, пытаясь успокоитьсына и понимая, что так долго продолжаться не может. Мы постепенно сжигали себяизнутри.

На шестой день, на закате, пришли они. Сначала послышался далёкий, но чёткийзвук рога. Два низких, протяжных звука. Знак «свой». Через полчаса на гребнетропы показались фигуры.

Агран шёл впереди. Старый, одноглазый вожак Пепельной Стаи выглядел ещёболее посеревшим и усталым, чем я его помнил. При этом осанка волка оставаласьпрямой, а единственный глаз цвета выцветшей меди подмечал все нюансы. За ним,на телеге, запряжённой лохматым яком, следовала Урса Каменная Грива. Старейшинаклана Медведей. Массивное, покрытое бурой с проседью шерстью тело, казалось,вобрало в себя всю тяжесть и мудрость времён. С ними было около пятнадцативолков Пепельной Стаи и пятёрка медведей.

Люция, увидев Аграна, выпрямилась. Волчица сделала шаг вперёд и опустилаголову, приветственно подставляя загривок. Вождь положил тяжёлую лапу собломанными когтями ей на шею и коротко обнюхал макушку.

— Дочь, — произнёс он хрипло. — Пахнешь страхом и новой жизнью. Тяжёлаясмесь.

— Отец, — в голосе альфы впервые за неделю прозвучала твёрдость. — Враг упорога.

— Знаю, — Агран повернулся ко мне. — Дикий Цветок. Снова ты в центре бури?

— Не по своей воле, — парировал я. — Они сами припёрлись.

— Враги всегда появляются сами, — пробасила, спешившая с транспорта, Урса.Голос медведицы прозвучал низко, словно грохот далёкого обвала. Она не сталацеремониться, подошла ко мне вплотную и глубоко вдохнула носом, прикрывглаза. — Пахнешь… древним. И болью. И влажной землёй после первых всходов.Странный букет, человечек.

— Спасибо… наверное, — сказал я.

Урса фыркнула, широкие ноздри раздулись.

— И ещё пахнешь ею, — добавила она, кивнув на Люцию. —Глубоко. Значит, логово крепкое. Это хорошо. Плод здоровый, сердце бьётсяровно. Девочка.

Люция вздрогнула. Мы никому не говорили пол ребёнка. Урса уловила её недоумениеи махнула лапой.

— По запаху крови. И по ритму, что исходит от живота. У волчиц он один, умедведиц — другой. Опыт, детка. Тебе бы к родам заготовить чагу и кореньмолочая.

Этот бытовой, почти врачебный совет в ауре надвигающейся опасности прозвучалсюрреалистично. Но, именно так работал мир Эмбрионы. Жизнь и смерть, война ироды, всё было частями одного потока. Не бывало «сначала решим одну проблему,потом другую». Всё было сейчас и сразу.

Мы проводили гостей в дом, который сразу же оказался мал от количествакрупных гостей. Агран уселся на почётное место у очага. Урса устроилась рядом,за столом, заняв собой полкомнаты. Лир, зачарованный огромной медведицей,выглянул из-за моих ног и уставился на старейшину.

— Ого, — воскликнула Урса, заметив сына. И без того маленькие глазкисузились. — А это что за очаровательный ушастик?

— Мой сын, — ответил я, кладя руку на лохматую голову. — Лир.

— Вижу, что сын. И вижу, что твой, — медведица потянуласьвперёд и также обнюхала Лира. Тот не отпрянул, а, наоборот, втянул носом воздухв ответ, знакомясь. — Волк. Человек. И… что-то ещё. Диковинка.

— Он может обращаться, — не без гордости сказала Люция.

— Покажи, малыш, — небрежно кивнула Урса.

Лир, польщённый вниманием, сосредоточился. И… ничего не произошло. Мелкийнахмурился, сжав кулачки, но остался мальчиком с ушами и хвостиком. Было видно,что мальчик злится сам на себя. Но, стоило только Лиру расслабиться, как он тутже обернулся волчонком. И снова стал мальчиком. Он делал это легко и играюще,словно демонстрировал фокусы.

Урса внимательно наблюдала. Потом медленно, очень медленно покачаламассивной головой.

— Нет, — тихо сказала она. — Это не простое оборотничество. Это что-то…древнее. Как первый переход. Когда ещё не было форм, а была только суть,которая могла стать чем угодно.

В словах медведицы звучала уверенность, основанная на знаниях. В комнатеповисло тяжёлое молчание. Агран нахмурился.

— Хватит загадок, Урса. Мы пришли не толковать твои сказки. Мы здесь потому,что на нашу землю проникла чужая стая. Её нужно выгнать или уничтожить.Рассказывай, что знаешь.

Медведица тяжело вздохнула и вытащила из котомки небольшой, плоский камень.Тёмный, отполированный временем. На его поверхности был вырезан странныйсимвол. Геометрическая, сложная конструкция из переплетающихся линий и углов,напоминающая то ли схему, то ли печать. Урса положила камень на кухонный стол.

— Мои предки, хранители памяти камней и костей, передавали из пасти впасть историю, — голос медведицы стал ритмичным, как заклинание. — О том,что до Великих Зверей, давших начало нашим кланам, мир был совершенно иным. Имправили Титаны. Существа без шерсти и без когтей, с гладкой кожей и плоскимилицами. Они не появились из лона земли-матери в том виде, в каком мысуществуем. Они… пришли из ниоткуда. Или всегда были в этом мире. Сила Титановбыла не в мышцах или скорости, а в знаниях, что меняла плоть, и в мыслях, чтолепит горы. Титаны строили города из блестящего камня, что не знал износа.Летали в металлических птицах выше облаков и говорили со звёздами.

У меня перехватывало дыхание. «Она что, говорит о людях? О человеческойцивилизации по типу нашей? Тогда… какие, к чёрту, титаны? На Земле мы не можемдоговориться даже о том, как сортировать мусор».

— Они были могущественны, — продолжала Урса. — Но их могущество былохолодным. Без любви и эмоций. Титаны видели мир как глину, которую можно мять,или чертёж, где все линии обязаны быть прямыми. В конце концов, сила Иных…разорвала ткань мира. Появились Великие Разломы. Небо горело, земля рвала самасебя на части, а жизнь мутировала в кошмарные формы. Наши предки, первые изМедведей, Волков или Лис, были ближе к истинной форме. Чтобы выжить и сохранитькрупицу жизни от безумия Иных, они совершили… Великое Отречение.

— Это как? — уточнила Люция.

— Предки приняли конечную форму, — Урса посмотрела на свои огромные,покрытые шерстью руки. — Добровольно загнали свою дикую, изменчивую суть вчёткие, устойчивые рамки. Стали теми, кого вы видите. Антропосами. Ограничилисвою бесконечную изменчивость, чтобы обрести стабильность. Чтобы выжить. Чтобыне стать такими, как они. Чтобы забыть.

«Забыть». Это слово повисло в воздухе, тяжёлое и ядовитое.

— А что случилось с… Титанами? — спросил я.

— Исчезли, — сказала Урса. — Сгинули в катаклизмах. Остались только руины.И… эхо их силы, которое иногда просыпается. В редких артефактах. В странных,необъяснимых местах, где деревья растут квадратами, а реки текут вверх посклонам. — Медведица ткнула толстым когтем в камень на столе. — Этот символ…постоянно находят в самых древних и запретных местах. Знак Титанов. Символ тойсамой силы, что себя уничтожила.

Я не мог оторвать глаз от рисунка. Линии… казались случайным узором, но чемдольше я пялился, тем больше в них проступала чудовищная, бесчеловечная логикаи нарастал физический дискомфорт. К горлу подкатила лёгкая тошнота, в вискахзастучало. Перед глазами поплыли бессвязные, обрывчатые образы: сверкающиеплоскости, уходящие в бесконечность, монотонный гул машин, чувство невесомостии… ледяного, абсолютного одиночества. Настолько мощное дежавю, что я схватилсяза край стола, чтобы не упасть.

— Холодно, — вдруг сказал Лир. Сын съёжился и потянулся ко мне. — Папа, тамхолодно.

Урса резко подняла на меня взгляд. Бусины чёрных глаз расширились.

— Ты чувствуешь, — констатировала она. — И щенок чувствует… через тебя. Ихтень лежит на вас, Дикий Цветок. Глубже, чем думаешь.

— Что вы хотите сказать? — прошипела Люция вскакивая. Шерсть на загривкеволчицы встала дыбом.

— Говорю то, за что мои сородичи должны бы вырвать мне язык и когти, — тихо,но уверенно произнесла Урса. Она нарушала табу, и страх от этого делал словамедведицы весомее любой угрозы. — Говорю, что сила, которая пробудилась в твоёммуже… того же рода, что и сила Титанов. Древняя. Первородная. Та самаяприманка, на которую клюнули твари с юга, что носят камни в груди вместосердец. Они не просто пришли за тобой, Дикий Цветок. Они пришли за своимпотерянным наследием.

Тишина, воцарившаяся после этих слов, оглушала. Агран мрачно смотрел наогонь в камине. Люция, бледная, не сводила с меня глаз. Я же чувствовал, какпод этим взглядом во мне что-то ломается и перестраивается. Я не простойнеудачник, заброшенный в этот мир, а возвращение страшного кошмара местных?Наследник расы, которая всё разрушила? А ведь только смирился со званиемпробудившегося.

Лир, не выдержав напряжения, подошёл к столу и потянулся к камню. Детскийпалец коснулся полированной поверхности рядом с вырезанными линиями.

— Пап? — снова позвал он, посмотрев на символ, а потом на меня. В голосемелкого не было страха. Лишь чистое, незамутнённое узнавание. Как будто Лирвидел этот знак каждый день. В моих глазах.

Агран нарушил тишину, хлопнув ладонью по колену.

— Что было, то было, — проворчал волк. — Сказки трухлявых пеньков не помогутпротив оружия, что камень в пыль обращают. Урса, твои знания ценны, но сейчаснужны действия. Эти твари были разведчиками. Значит, скоро подойдут и основныесилы. Надо готовиться к обороне. Укреплять палисады, рыть ловушки, готовитьсмолу. Мои воины усилят патрули. И… — Агран посмотрел на Люцию, потом на еёживот, — тебе, дочь, нужно вернуться в Древоград. Не место беременным набаррикадах.

Волчица замерла. Потом медленно подняла голову. В голубых глазах сверкал тотсамый холодный огонь, что я видел в день нападения.

— Нет, отец.

Агран нахмурился.

— Это не про гордость, Люция. Это про жизнь твоего детёныша.

— Именно поэтому я и говорю «нет»! Я знаю, что во мне новая жизнь. Лучшелюбого знахаря. И я знаю свои пределы. Я не стану первой лезть в схватку. Но ине сбегу, как испуганная сучка. Это мой дом и моя стая. Моя пара и мой сынздесь. Я буду защищать их настолько, насколько позволит мне моё тело. Это моёрешение. Не твоё и не его. — Люция кивнула в мою сторону. — Только моё!

В тоне женщины не было вызова. Лишь простая, неоспоримая констатация факта.Агран смотрел на дочь несколько секунд, потом глухо фыркнул. Он не соглашался,но и не спорил. Волк уважал право альфы, как матери-волчицы, само́йрешать, как защищать своё логово. Урса, наблюдающая за разборками, тихо хмыкнула.

— Правильно, волчица. Мужики всегда думают, что знают, что для матери лучше.

Позже, когда совет переместился к общему очагу и началось обсуждениеукреплений, Агран снова подозвал Люцию. Он достал из походной сумки прочную,скрученную из множества волокон, верёвку. Та была сплетена из полосок кожи,конского волоса, шерсти разных зверей и даже, как мне показалось, тонкихкорней.

— «Нить стаи», — сказал вождь, протягивая верёвку. — Каждый воин, уходящий вопасный путь, получает такую от вожака или матери. В ней сила тех, кто ждёт еговозвращения. Держись за неё в трудную минуту.

Люция благодарно кивнула и приняла нить. Прижала дар к носу, вдыхая запах —сложный, состоящий из множества знакомых нот.

***

Вечером, когда гости устроились на ночлег в выделенных им хижинах, мыостались одни. Лир спал, измученный впечатлениями. Люция сидела на шкурах,держа в руках дарёную нить и несколько тонких, гибких жилок, которые я сорвал сгеометрического ростка. Они были неестественно прочными и удивительно тёплыми.

— Помоги.

Я подсел. Волчица начала плести. Вплетала нить стаи в более сложнуюструктуру, добавляя растительные жилки. Получалось нечто вроде браслета, илиобережённого пояска. Симбиоз. Сила стаи, с её поддержкой, и моя сила, страннаяи древняя, сплетались в одно целое. Для Лира.

Когда работа была закончена, она отложила браслет в сторону и посмотрела наменя. В глазах Люции не было того ужаса, которого я ожидал. Лишь усталость ипринятие.

— Подойди.

Я послушался. Волчица велела мне лечь на живот, головой к ней на колени. Еёпальцы с острыми, но частично убранными когтями, коснулись моей шеи. Люцияначала меня расчёсывать. Не волосы. Кожу. Лёгкие, ритмичные движения от затылкавниз, вдоль всего позвоночника. Ритуал. У волков так вычёсывают сородичамшерсть, снимая напряжение, показывая заботу и укрепляя связь. Прикосновениямоей самки были нежными и уверенными. С каждым движением когтей по коже тяжестьдня, страх из-за слов Урсы и собственное отвращение начали понемногу отступать,растворяясь в простом, животном комфорте.

Я застонал, закрыв глаза, и позволил себе побыть слабым. Принимая заботу.Когда она закончила, сел и попросил её повернуться спиной. Мышцы на плечах ишее волчицы были напряжены, застыв в броне готовности ко всему. Я началразминать их, чувствуя под пальцами узелки стресса. Люция заурчала отудовольствия. Её душа и тело постепенно расслабились, плавно погрузив любимую всон.

***

Утро началось с того, что Люцию вырвало за порогом. Как и в первуюбеременность Лиром, волчицу настигла волна токсикоза. Удивительно, но обитателиЭмбрионы в принципе не знали такого понятия. Видимо, человеческие гены, решилиподобным образом «разнообразить» вынашивание.

Я проснулся от звука сдавленного кашля и спазмирующего вхолостую желудка.Люция стояла на коленях у крыльца, опираясь ладонями о землю. Спина волчицывыгнулась дугой, а серебристая шерсть на загривке взъерошилась.

— Опять? — спросил я, выходя и опускаясь рядом. Утро было прохладным, идыхание Люции вырывалось белыми клубами.

— Не «опять», а «снова», — прохрипела жена, вытирая губы тыльной сторонойладони. — Это не повторение, это новая серия. Со вчерашним ужином в главнойроли.

Люция говорила с привычной долей чёрного юмора, но в её глазах читаласьусталость. Не та, что от недосыпа, а глубокая, клеточная. В моей прошлой жизниколлега-физиолог как-то сказал: «Беременность — самый экстремальный вид спорта.Ты девять месяцев живёшь с «паразитом», который перестраивает тебя под себя, ав конце пытается вырваться, разрывая всё на своём пути». Тогда это звучалоцинично. Сейчас, наблюдая за женщиной, чей организм явно вёл сложные переговорыс получеловеческим-полуволчьим эмбрионом, я понимал, что коллега был недалёк отистины.

— Может, травяного чаю? — предложил я, по привычке вставая.

— Нет. Просто посиди рядом. — Волчица потянула меня за рукав, вынуждаяопуститься на пятую точку, и прислонилась ко мне плечом. Её тело было горячим,как всегда, но в этом жаре чувствовалась некая лихорадочная хрупкость. — И...помолчи.

Так мы и сидели, пока первые лучи солнца не растопили на траве иней. Из домадонёсся возня, просыпался Лир. Потом послышалось довольное повизгивание и топотмаленьких лап по половицам. Через мгновение в дверном проёме показался волчонокс разорванным мячиком из плотной кожи в зубах. Увидев родителей, он радостно завилялхвостом и выкатил мяч к ногам.

— Не сейчас, солнышко, — мягко сказала Люция. — Маме нехорошо.

Лир насторожил уши, принюхался и, кажется, понял. Он подошёл, ткнулся мокрымносом ей в колено, а потом осторожно лизнул пальцы. Жест заботы, который Лир где-топодметил. У меня сжалось сердце.

К дому подошёл молодой волк из охраны Аграна, которого старый вожак назначилприсматривать за Лиром. Фенрик. Стройный, с пепельно-серой шерстью ивнимательными жёлтыми глазами. Он выглядел чуть старше подростка, но исполнялпоручение вожака со смертельной серьёзностью.

— Всё в порядке? — спросил он, кивая на Люцию.

— Утренний привет от дочурки, — отозвалась она поднимаясь. Ноги волчицыслегка подрагивали. — Фенрик, займи Лира. Отведи его к ручью, пусть побегает.Но глаз с него не спускай.

— Понял. — Фенрик кивнул и лихо присвистнул. Лир, забыв о маминомнедомогании, радостно бросился к новому другу, виляя всем задом.

Мы смотрели, как они удаляются.

— Думаешь, справится? — спросил я.

— С Лиром? — Люция фыркнула. — Фенрик сын моего двоюродного брата. В прошломгоду он уже выгуливал щенков из помёта. Правда, тогда сам был подростком. Но,научился. Главное, чтобы Лир не превратился в мальчика посреди лужи. Фенрик ещёне готов к такому уровню метафизики.

Мы зашли внутрь, и Люция начала готовить кашу из дроблёного зерна и сушёныхягод. Я взялся колоть дрова для очага, но через несколько минут подошёл Агран.Старый волк выглядел выспавшимся, но озабоченным.

— Пойдём, — сказал он без предисловий. — Урса хочет показать тебе кое-что.Без лишних глаз.

Я кивнул, бросил взгляд на Люцию. Та махнула рукой: «Иди, я справлюсь».

Медведица ждала нас на краю долины, у подножия старой ели. Место былоуединённое, скрытое от глаз лагеря. У ног Урсы лежал свёрток из плотной,вощёной кожи.

— Пришёл, — произнесла она, глядя на меня своими бусинками-глазами. —Небось, всю ночь в раздумьях маялся?

— Не без этого, — честно ответил я.

— И правильно. Думай. Но не как жертва, а как охотник. Твоя сила не клеймо.Это оружие. И они пришли за ним. Значит, бояться должны они.

Урса развязала ремни свёртка и развернула. Внутри лежали предметы. Странные,несуразные, словно не принадлежащие этому миру. Пластина из тусклого металла,на которой даже сейчас, спустя кто знает сколько тысячелетий, виднелись следысложного травления. Схемы, формулы, чертежи. Небольшая, идеально прозрачнаясфера, внутри которой плавало что-то вроде золотистой взвеси. Обломки чего-то,похожего на керамику, но невероятно лёгкие и прочные. И предмет, от которого уменя перехватило дыхание. Скальпель!

Хотя нет, не совсем скальпель. Инструмент из тусклого, не подверженногокоррозии металла, с рукоятью, идеально ложащейся в человеческую руку. Скоротким и невероятно острым лезвием. На рукояти виднелись стёршиеся буквылатинского алфавита! Я не мог разобрать слово, но форма... была узнаваема.Инструмент нейрохирурга? Возможно, для тонких генетических манипуляций. Или длябиомодификаций.

Я протянул руку, но коснуться не посмел.

— Откуда? — выдохнул я.

— Как раз из мест силы, — ответила Урса. — Где мир болен и деревья растутквадратами. Мои предки собирали эти вещи веками и хранили как предостережение.Как доказательство безумия Иных. — Она ткнула толстым когтем в скальпель. — Эташтука... режет всё. Камень, сталь, кости. Как масло. И не тупится. Я много разпробовала.

— И что он режет сейчас, в мире, где нет скальпелей? — пробормотал я, беряинструмент в руку. Тот был холодным и невероятно сбалансированным. В моейладони инструмент будто ожил. Вспомнилась университетская практика,лаборатория, стерильный блеск стен...

— Режет правду, — мрачно ответила Урса. — Нашу правду. О том, что мы первые.Что мы — естественные. Мы в Эмбрионе не первые, человек. Мы вторые. Или дажетретьи. И наша форма... это выбор. Выживание, а не данность.

Медведица замолчала, давая мне переварить. Агран стоял поодаль, молчаливый имрачный, как грозовая туча.

— Ты сказала, чужаки ищут наследие, — начал я, вертя скальпель в пальцах.Холод металла таинственно успокаивал. — Но зачем? Что они хотят с ним сделать?

Урса вздохнула.

— Есть легенда... вернее, не легенда. Отголосок памяти. Когда Титаныосознали, что губят собственный мир, они попытались его спасти. Создалисистему, которая удержала бы реальность от распада. Что-то вроде... каркаса.Искусственного порядка, наложенного на хаос. У них не вышло. Они толькоусугубили разлом. А потом исчезли. Я думаю, что те, кто пришёл с юга, нашлиобломки такого каркаса. И жаждут его достроить. А для этого нужен ключ.Первородная сила. Та, что сможет оживлять мёртвое, и менять форму сущего. Та,что струится в тебе.

— Или в моём сыне?

— Твой сын ещё более чистый ключ, — безжалостно подтвердила мои опасенияУрса. — В нём сила Иных и жизнестойкость наших кровей смешаны в едином сосуде.Лир... идеальный катализатор. Если они получат его, смогут заставить остальноймир принять их порядок.

Я сомкнул пальцы на рукояти скальпеля так, что суставы хрустнули. Холодныйгнев, чистый и ясный, затопил разум, избавляя от страха.

— Этого не произойдёт, — процедил я сквозь зубы.

— Не произойдёт, если мы будем умнее, — кивнула Урса. — Поэтому слушай. Моимедведи знают кое-какие приёмы. Старые и забытые. Основанные на стойкости. Наумении чувствовать землю. Со своей силой роста ты сможешь им научиться.Быстрее, чем другие.

— Что мне делать?

— Для начала перестать бояться самого себя. Твоя сила чует страх. И из-заэтого бьёт вразнос. — Медведица наклонилась и подняла с земли обычный, ничем непримечательный камень. — Возьми.

Я взял.

— Теперь сожми. И попробуй не раздавить, а... почувствовать. Каждый его слойи каждую песчинку. Представь, что ты корень, который ищет путь сквозь преграду.Но не ломай. Огибай.

Это звучало как бред. Но, я послушно закрыл глаза. Отбросил мысли оскальпелях, империях и похищениях, сосредоточившись на камне. Шероховатаяповерхность. Холод. Плотность. Я попытался представить, как сознание и моямагия, просачивается внутрь словно вода. Медленно и непрерывно. Случилосьнечто. Я не просто почувствовал камень, я увидел его историю.Частица лавы, выброшенная из чрева горы тысячи лет назад. Удары дождя, ветра,перепады температур. Микротрещины. Лишайник, который когда-то начал на нёмпрорастать, но погиб. Это была не картинка. Это был... вкус. Тактильноевоспоминание. Я ахнул и открыл глаза.

Камень лежал на ладони. Но теперь был покрыт тончайшей, почти невидимойсетью трещин. Из этих трещин пробивался бледно-зелёный мох. Совершенно новыйвид, которого я раньше не видел в долине. Урса наблюдала, молча. Потом кивнула.

— Очень быстро. Ты не ломаешь, а... договариваешься. Это и есть основа.Теперь можешь забирать эти игрушки. — Медведица кивнула на свёрток сартефактами. — Может, пригодятся. Только не порежься. Оно того не стоит.

Когда я вернулся к дому, завтрак уже был готов. Пришедшая в себя Люция,раскладывала кашу по мискам. За столом сидели Торк и Лина. Пара завтракала ссосредоточенным видом, но, когда я вошёл, встали, выпрямив спины.

— Какими судьбами? — спросил я гостей. — Просто так, или для моральнойподдержки?

Люция вздохнула и, покраснев (что у волчицы с серебристой шерстью выгляделокак розовый оттенок на коже щёк и кончиках ушей), объяснила:

— Лина... предлагает пройти обряд «Сопряжения с плодом». Она видела какмне было плохо утром, и считает, что этот… опыт может быть полезен. Мне.Вернее, нам.

— Объясните, — попросил я присаживаясь.

Торк и Лина переглянулись. Заговорила волчица.

— Когда волчица беременеет, особенно первый раз, или в сложное время...проходят старый обряд. Чтобы укрепить связь. Чтобы сила самца помогала самкевыносить детёныша. А её уверенность укрепила при этом его дух. В нашей семьеделали так испокон веков. Это... как синхронизация.

— Синхронизация через что? — спросил я, хотя уже догадывался.

Лина покраснела, но не опустила глаз.

— Через близость. Но… не обычную. Ритуальную. В определённые дни цикла луны,в определённых позах, с определёнными... намерениями. Чтобы семя самца неоплодотворяло, а... закрепляло дух будущего щенка в этом мире. Чтобы отец смомента беременности самки был не просто источником, а опорой.

В моей прежней жизни подобное назвали бы мистической хренью. Но здесь, вмире, где магия являлась частью биологии, предложение звучало... логично.

— И это... принято? — спросил я.

— Не всеми, — честно ответил Торк. — Многие считают обряд излишним.Старомодным. Но, в нашей семье это традиция. Моя мать прошла через это,вынашивая меня в голодную зиму. И мы... верим, что это помогло.

— Торк думает, что с твоей силой, Александр, эффект может быть сильнее, —добавила Люция. Она смотрела на свои руки. — И что это поможет... укрепить нашудевочку. Сделать её связь с миром прочнее. Чтобы никакие кристаллы не смогли еёотравить.

Я почувствовал, как в груди что-то ёкнуло. Страх? А что, если я наврежу?

— Ты боишься, — констатировала Лина. Не осуждающе. С пониманием. — Этонормально. Мы тоже боялись. Но обряд не про силу. Он про доверие. Про то, чтобыоткрыться друг другу не только телом. — Она посмотрела на Торка, и в глазахволчицы вспыхнула тёплая искра. — Когда ты знаешь, что он не простоудовлетворяет потребность, а отдаёт часть своей сути, чтобы поддержать тебя иребёнка... это меняет всё.

Мы поговорили ещё какое-то время. После завтрака пара ушла. Люция заняласьхозяйством, а я отправился проверить, как идут работы по укреплению периметра.У свежевкопанного частокола, я стал свидетелем сцены, которая вновь напомниламне, насколько иным был мир Эмбрионы.

Двое молодых медведей, помогавших в работе, устроили перерыв. Один из них,более крупный, жевал странные тёмные листья. Потом закашлялся, сплюнул тёмнуюжижу и... начал меняться. Не полностью. Морда стала чуть шире, глаза затуманились,а изо рта потекла слюна. От медведя повалил густой, терпкий запах, отдалённонапоминающий мускус и перезрелые фрукты.

— Что с ним? — спросил я у стоявшего рядом пожилого волка.

Тот фыркнул.

— Медвежья радость. Листья пламенника. Раскрепощает нрав. И... прочиеорганы.

Я хотел было отойти, но было поздно. «Раскрепощённый» медведь заметил меня.Мутные глаза сфокусировались. Он что-то промычал, встал и, покачиваясь,направился ко мне. Запах стал нестерпимым.

— Человечек, — прохрипела громадина. Его голос звучал густо, словно патока.— Ты... интересно пахнешь.

Медведь протянул лапу, явно намереваясь коснуться меня. Я отступил.

— Не советую, приятель… — предупредил я, чувствуя, как внутри зверьнапрягается в ответ на угрозу. Ногти сами по себе заострились.

Но тут вмешался второй медведь. Он рыкнул, коротко и жёстко, вклинившисьмежду нами.

— Гарк, убери свои лапы. Иди… и проспись.

Медведь заворчал, но послушался. Он неуклюже развернулся и поплёлся прочь,бормоча что-то под нос. Второй повернулся ко мне.

— Извини. Листья пламенника... не только радость приносят. Иногда иагрессию. Или похоть. Без разбора. Гарк сейчас бы и пень поимел, если бы тотшевелился. Тебя же он как диковинку… понюхать хотел.

— Вот уж свезло, так свезло, — сухо прокомментировал я.

Медведь хмыкнул.

— У твоего народа разве нет подобных трав? Чтобы расслабиться? Или...возбудиться?

Тут же вспомнилась водка с виагрой. Но, это было слишком сложно объяснить.

— Имеется, — уклонился я от ответа. — Но мы обычно не принимаем это привсех.

— Стеснительные? — медведь покачал головой. — Ну и ладно. Не переживай, Гаркзавтра всё забудет. А... если захочешь попробовать пламенник — предупреждаю, ствоей конституцией хватит и половины листика. Иначе превратишься в слюнявоенедоразумение.

Я пообещал быть осторожным и пошёл обратно. Подходя к дому, услышал смех.Лина и Люция сидели на завалинке, и молодая волчица что-то живо рассказывала,размахивая руками. Люция слушала, улыбаясь, прикрывая ладонью живот. Увидевменя, Лина замолчала и встала.

— Я пойду, — сказала она. — Торк, наверное, уже скучает.

Когда волчица ушла, я присел рядом с Люцией.

— О чём болтали?

— О всяких глупостях, — она улыбнулась. — О том, как Торк во время ихпервого ритуала так нервничал, что забыл слова заклинания и начал цитироватьпесню охотника. Лина должна была сохранять серьёзность, но не смогла ифыркнула. И всё пошло наперекосяк. Но потом... говорит, получилось даже лучше,чем было по плану.

Люция помолчала.

— Они хорошие, — сказала она. — Простые. И верят в то, что делают. Это...заразительно.

— Ты хочешь пройти этот обряд? — спросил я прямо.

Волчица посмотрела на меня. В голубых глазах не было ни смущения, нидавления. Только вопрос.

— Я не знаю. С одной стороны... это странно. С другой... — она положила рукуна моё запястье, — мы с тобой и так далеко не классическая пара. А твоя сила...она часть нас. Часть того, что растёт во мне. Может, стоит попробоватьнаправить её? Сознательно. Не как вспышку страха или ярости. А как... дар илиблагословение.