Kitabı oxu: «Кафе «Последний визит»»
Кафе «Последний визит»
Алексей Корнелюк
Кафе
«Последний визит»
Роман
Глава 1. Чужая куртка
Фунт лежал на чужой куртке так, будто купил её на распродаже и теперь ждал, когда хозяин перестанет ныть по поводу права собственности. Куртка была хорошая: тёмно-синяя, шерстяная, с нормальной подкладкой и пуговицами, которые не пытались оторваться от одного взгляда. Я заметила это, потому что полгода работала в кафе и за это время научилась определять стоимость вещей по тому, насколько спокойно на них спит кот.
Мужчина у окна указал на куртку. Он уже расплатился, убрал телефон и теперь стоял над котом, не решаясь полезть под него руками. Я сказала, что вижу затруднение. «Мне уходить надо», — объяснил мужчина, и тут выяснилось, что ждать пробуждения Фунта мы не можем.
Мужчина посмотрел сначала на меня, потом на Фунта. Фунт не посмотрел ни на кого. У него вообще были замечательные отношения с чужими проблемами: если проблема не пахла рыбой, она переставала существовать. Я вышла из-за стойки, вытерла руки о фартук и подошла к креслу. Куртку мужчина повесил на спинку кресла, потом пересел ближе к батарее, а Фунт воспользовался служебным положением и полностью занял освободившуюся недвижимость. Он весил восемь килограммов, хотя Эмма говорила семь с половиной. Эмма вообще любила округлять неприятные вещи вниз: расходы, собственный возраст и вес кота.
Я позвала Фунта и попросила отдать человеку одежду. Сначала дёрнулось одно ухо, потом другое; всё остальное осталось на куртке. Мужчина улыбнулся и предложил просто снять кота. «Можно, — согласилась я. — Потом объясните ему лично, почему». Он уточнил, не кусается ли Фунт, и получил мой обычный ответ: не кусается, зато запоминает. Мужчина убрал протянутую руку и решил всё-таки немного подождать.
В «Блюдце» люди вообще много чего ждали. Кофе. Человека. Пока дождь закончится. Пока остынет суп. Пока кто-нибудь первым скажет, что вечер получился странный. Иногда я думала, что мы кормим людей именно для того, чтобы им было чем заняться во время ожидания. Потом вспоминала стоимость сливочного масла и переставала романтизировать профессию.
Было без четверти девять утра. Самое хорошее время в кафе: первая волна завтраков уже схлынула, обеденные ещё не пришли, а выпечка пахла так, будто у человечества всё в целом получилось. За окном шёл мелкий ноябрьский дождь. Не настоящий дождь, а московское недоразумение, после которого невозможно решить, брать зонт или просто немного ненавидеть погоду. Стёкла запотели внизу, на улице люди шли быстрее обычного, а внутри Нина Симонова из соседнего дома доедала сырники, какой-то студент спал над ноутбуком, и Глеб Юдин объяснял Эмме, почему цветы у входа нужно занести до вечера.
Глеб обещал ночью минус четыре. Эмма считала, что до ночи ещё далеко, и просила не загораживать кашпо проход. «Именно ночью они и замёрзнут, Эммочка. Цветы вообще редко умирают в рабочее время». Она назвала его драматизатором. Глеб охотно согласился: профессия обязывала, хотя прямо сейчас он всего лишь хотел найти место для двух горшков.
Глеб стоял возле стойки в тёмно-зелёном свитере и держал в руках два пустых горшка. У него был магазин через два дома, и он появлялся у нас так часто, что однажды курьер оставил ему нашу коробку с молоком. Глеб коробку принял, расписался и только потом спросил, почему теперь отвечает за молочную промышленность.
Он спросил, нужен ли мне базилик. Я уточнила, нормальный ли, и Глеб заверил, что специально для меня припас плохой. Разумеется, нужен. Он любил иметь дело с кухней: никакой благодарности, зато требования ясные. Я ответила, что благодарность портит поставщиков. Рубен, вынимавший противень из печи, фыркнул и спросил, кто тогда портит работников. Я кивнула в сторону Эммы. Она подняла голову от планшета и сообщила, что всё слышит. Пришлось снова сделать вид, что мы заняты делом.
Рубен поставил противень на решётку. Запахло маслом, дрожжами и жареным чесноком. Он опять сделал свои маленькие булки с травами, хотя мы договорились печь их только по пятницам. Я напомнила Рубену, что сегодня понедельник. Он и без меня знал, но ему захотелось булок. На замечание о профессионализме такого аргумента он вспомнил вчерашний суп: острее, чем договаривались. «Я исправляла погоду», — объяснила я. Рубен посмотрел на мокрое окно и решил, что после неудачи с супом чесночным булкам полагается хотя бы одна попытка. Я подвинула ему чистую решётку, чтобы он не начал выкладывать их на мой разделочный стол.
Рубен был старше меня на восемь лет, но выглядел иногда моложе, особенно когда спорил из-за еды. В остальное время лицо возвращало ему всё недоспанное, неоплаченное и пережитое. Он работал в «Блюдце» три года, я — шесть месяцев, и за эти полгода мы успели выяснить, что он режет лук слишком крупно, а я не умею оставить тесто в покое, если вижу его рядом. Из-за лука спорили чаще, чем из-за графика.
Я попросила одну. Рубен предупредил, что горячие, но я уже взяла булку двумя пальцами и тут же переложила на блюдце. Он кивнул с удовлетворением человека, которого хотя бы раз за утро подтвердил опыт. «Ты их для этого и сделал?» — спросила я. Он сказал, что мог бы придумать развлечение подешевле, если бы заранее знал, как легко меня обжечь.
За стойкой Эмма закончила разговор с поставщиком и посмотрела на зал. Ей был пятьдесят один год, хотя она сообщала эту цифру только людям, которым доверяла, и врачам, которые всё равно её знали. Тёмные волосы красила сама; каждые три недели случался вечер, когда сотрудникам запрещалось звонить с мелкими проблемами. Эмма открыла «Блюдце» девять лет назад. Могла пять минут рассказывать, какой у нас чудесный постоянный гость, а потом обнаружить оставленную им на полу салфетку и назвать свиньёй. Мне нравилось, что одно у неё не мешало другому.
Увидев мужчину над курткой, Эмма обратилась к нему по имени и пообещала сейчас снять Фунта. Дмитрий ответил, что уже не торопится. Я напомнила, что пять минут назад он очень торопился; оказывается, пересмотрел приоритеты. Рубен из кухни предположил, что кот таким способом улучшает выручку. Слышал бы это Фунт — наверняка потребовал бы долю, но он наконец открыл глаза.
Фунт наконец открыл глаза. Посмотрел на мужчину, на меня и тяжело поднялся, всем видом показывая, что согласился исключительно из-за общего падения уровня сервиса. Я сняла куртку, стряхнула несколько чёрных волосков и отдала владельцу. Мужчина поблагодарил меня, а я пообещала выставить счёт отдельно. Он надел куртку и ушёл; Фунт тут же занял освободившееся кресло. Эмма посмотрела на него с некоторой завистью. Ей постоянно приходилось спрашивать людей, удобно ли им, кот обходился без этого. В дверь уже входил Стас, и я вернулась за стойку.
Я не знала его фамилию. Он развозил продукты по нескольким ресторанам в районе и примерно четыре раза в неделю завтракал у нас после первого рейса. Стасу было где-то между сорока и шестьюдесятью — тот возраст, который мужчина может носить лет пятнадцать, если рано поседел, мало спит и не обсуждает косметологию. Он всегда садился за второй стол от окна, заказывал яичницу с беконом без бекона и чай.
При первом заказе я уточнила, нужны ли ему просто яйца. Стас добавил, что ещё хлеб, и снова сослался на бекон: так блюдо называлось в меню, он лишь исключал лишнее. Я назвала результат яичницей с психологической травмой. Название ему понравилось, и с тех пор у нас был отдельный способ понять друг друга без меню.
Сегодня Стас заказал двойную порцию и большой чай, снял куртку и сел за свой стол. Фунт оценил расстояние до новой куртки и закрыл глаза. Пришлось искать другие способы улучшать выручку. Я ушла на кухню. Иногда людям кажется, что приготовление завтрака — приятная медитативная работа. Это потому, что они делают один завтрак. Когда их шестнадцать подряд, духовное просветление обычно наступает где-то между третьей сковородой и человеком, который сначала просит яйца всмятку, а потом возвращает их, потому что внутри оказалось жидко.
Я разбила четыре яйца, бросила масло, поставила хлеб. Рубен за моей спиной раскладывал булки и спросил, буду ли я на дворовом ужине, который придумала Фаина. У неё постоянно что-нибудь было в планах, поэтому я уточнила, о каком именно ужине речь. О большом, через две недели, в понедельник. Рубен говорил об этом как об окончательно решённом деле, хотя меню я ещё не составляла.
Я вспомнила. Фаина действительно уже несколько дней ходила с папкой, куда записывала людей, блюда и что-то ещё, вероятно, запасные планы на случай государственного переворота. Я напомнила, что в понедельник работаю. Оказалось, это и есть моё участие: я готовлю. Особенно удачный формат отдыха. Фаина хотела длинный стол во дворе, под навесом, а за окном стоял ноябрь. Рубен терпеливо объяснил, что навес закрывается с боков и Глеб даст обогреватели. В зале сорок с лишним человек всё равно не сядут.
— Глеб когда-нибудь даст нам электростанцию и объявит это мелочью, — сказала я, переворачивая хлеб. Рубен решил, что я недовольна Глебом, и напомнил, что тот хороший человек. Я не спорила. Меня занимал вопрос, куда девать горячее, пока вся эта компания будет снимать пальто и искать своё место.
Рубен протянул корзинку для хлеба и ещё раз спросил, останусь ли я сама за столом. Я ответила, что останусь, если Фаина позволит поесть сидя. Он пообещал узнать, входит ли это в программу. Я переложила яйца на тарелку и понесла заказ в зал. Стас сидел в телефоне. На столе перед ним лежали ключи от фургона, пачка сигарет и маленький детский брелок в форме жёлтого утёнка. Брелок я замечала раньше. Хотела однажды спросить, откуда он, но не спросила. С людьми вообще полезно иногда делать эту сложную вещь — не спрашивать.
Я поставила перед Стасом двойную яичницу, и он похвалил её вид. Я сказала, что нормально; он уже знал, что выше этой оценки на нашей кухне не бывает. Стас отложил телефон и предупредил, что с завтрашнего дня будет реже: меняют маршрут. Я сперва подумала, что его увольняют, но он успокоил — переводят на восток, а сюда поставят другого водителя.
— И кто будет есть яйца без бекона? — спросила я. Стас посоветовал наладить производство под другого идиота. Уверенности, что новый окажется не хуже старого, он не обещал. Я сказала, что у нас на такие вакансии очередь, и оставила его завтракать.
Я вернулась к стойке. Эмма разговаривала с Глебом про деньги на общий ужин. Пока не про сумму — про то, кто будет собирать. Фаина хотела наличными, потому что «переводы разрушают дисциплину». Лев предлагал сделать общий счёт. Эмма сказала, что общий счёт у неё уже есть и называется «налоги».
Эмма позвала меня уточнить меню: Рубен будто бы сказал, что я уже всё продумала. Из кухни немедленно донеслось возмущённое: «Я сказал — думает!» Мы немного поспорили, как незаконченная работа успела превратиться в результат. Рубен признал себя оптимистом, а я попросила впредь сообщать об этой особенности прежде, чем он будет обещать что-нибудь от моего имени.
Глеб поставил горшки на пол и предложил одно большое горячее блюдо. Людям, по его мнению, достаточно большой кастрюли, чтобы почувствовать себя семьёй. Я заметила, что кастрюля с тем же успехом могла означать бесплатную столовую. Эмма попросила всё-таки записать предложение: горячее можно вынести сразу, а не держать людей в ожидании отдельных порций. С этим я согласилась. Семью из сорока человек обслуживать по меню мне совершенно не хотелось.
В «Блюдце» было это неприятное качество: люди быстро начинали разговаривать так, будто знакомы дольше, чем на самом деле. Я пришла сюда в мае. Сначала собиралась на месяц. До этого четыре года работала на выездных мероприятиях, где кухня каждый раз находилась в новом месте и обязательно в двадцати метрах от ближайшего нормального крана. Свадьбы, конференции, дни рождения, презентации очередного продукта, без которого человечество прекрасно прожило предыдущие пять тысяч лет. Через месяц Эмма спросила, хочу ли я остаться. Я сказала, что подумаю. Через полгода всё ещё думала и знала код от сигнализации.
Мне нравилось, что здесь можно было поставить суп в меню и через два дня снять его, если он оказался дерьмом. Нравилось знать, что Нина Симонова попросит сырники без изюма, хотя изюма у нас там никогда не было. Нравилось, что Рубен оставляет мне корку хлеба, потому что знает: середину я считаю компромиссом. Нравилось даже то, как Эмма сдвигала вазу на два сантиметра и потом весь день ждала, заметит ли кто-нибудь. Это всё ещё не называлось домом. Мыть окна, во всяком случае, здесь тоже приходилось. Стас закончил завтрак ближе к десяти. Я в это время спорила с поставщиком о количестве сливок, поэтому заметила его уже у стойки.
— Сколько с меня?
Лев пробил заказ. Льву было двадцать семь, он работал у нас четыре месяца и умел одной рукой держать три тарелки, а второй одновременно отвечать в телефоне. Эмму это раздражало. Меня восхищало исключительно с точки зрения моторики. Лев назвал сумму — семьсот сорок. Стас приложил карту, дождался сигнала и забрал чек: жена считала, что он питается сигаретами, а тут хотя бы появилось доказательство завтрака. Лев поинтересовался, насколько она права. Стас признал, что иногда к сигаретам бывает ещё чай, сложил бумагу пополам, но, прежде чем убрать, развернул обратно.
— Это что у вас? — Он положил чек на стойку. Я стояла в двух шагах и увидела над итоговой суммой два слова: «Последний визит». Чёрный шрифт, такой же, как на остальных строках, без рекламы и рамки. Стас решил, что мы шутим по поводу его перевода. Лев сразу сказал, что ничего не вводил, и наклонился к экрану кассы.
Заказ на экране не изменился. Яйца, хлеб, чай. Лев упомянул обновление программы, в которое сам, кажется, не очень верил. Эмма подошла, забрала бумагу у Стаса и стала рассматривать. Стас ещё улыбался, но под её взглядом перестал. Она держала чек слишком долго для обычной ошибки в заказе.
Я заметила это потому, что Эмма обычно реагировала быстрее. Разбитая чашка — тряпка. Недовольный гость — разговор. Не пришёл курьер — телефон. У неё почти на всё был следующий шаг. Эмма попросила Льва пробить воду. Он взял бутылку из холодильника, провёл заказ и положил рядом новый чек. Там были только дата, цена и название воды. Я спросила Эмму, случается ли такое. Она ответила, что принтеры много чего делают. Хотелось уточнить, составление завещаний у них тоже в обычной программе или требует отдельной подписки. Стас засмеялся и попросил не пугать его раньше рабочего дня.
Он всё-таки убрал первый чек в карман. Жене показывать не собирался: впечатлительная. Эмма предложила вместо него второй, нормальный, но Стас не понял, зачем ему подтверждение покупки воды, которую он не покупал. Его чек, возможно, был честнее остальных: маршрут действительно меняют, специально ездить через полгорода ради нашей яичницы он вряд ли станет.
— Не настолько она хорошая, — добавил Стас и посмотрел на меня, ожидая ответа. Я поблагодарила за отзыв. Он смилостивился: яичница нормальная, просто ездить далеко. Вот теперь мог уходить. Стас надел куртку и взял ключи; жёлтый утёнок зацепился за подкладку, и он осторожно высвободил его двумя пальцами.
У двери я спросила про брелок. Подарила дочь, когда ему было тридцать семь. Сейчас ей двадцать два, и она наверняка считает, что отец давно выбросил эту дрянь. Он носил утёнка всё это время, но просил не сдавать его: иначе дочь начнёт дарить новые. Стас убрал ключи и попрощался, по привычке добавив, что, может быть, заедет на следующей неделе. Эмма посмотрела на него так, что он задержался в дверях. Она ничего не сказала, и Стас вышел. Колокольчик звякнул, в зал потянуло холодом; Фунт поднял голову и снова улёгся.
Мы несколько секунд смотрели на дверь так, будто Стас должен был вернуться и сообщить, что передумал менять маршрут из-за подозрительного отношения персонала. Стас не вернулся. Лев занялся настройками, а Эмма осталась возле двух бумажек. На новой значились вода и сто двадцать рублей, обычное время, обычный номер смены. Я спросила прямо, видела ли она раньше такую надпись, как на первой. «Нет», — ответила Эмма, не поднимая головы. Я собиралась уточнить ещё кое-что, но на кухне зазвенел таймер. Рубен высунулся сообщить, что хлеб готов, и мне пришлось возвращаться к своей части утренних событий.
Через двадцать минут кафе снова было обычным. Пришла женщина с коляской. Нина попросила ещё кипятка. Мужчина в синей куртке вернулся, потому что забыл перчатки, и обнаружил Фунта теперь уже на шарфе другого человека. Лев нашёл в настройках принтера двадцать семь пунктов, из которых понимал шесть. Эмма позвонила человеку, который обслуживал кассу, и услышала стандартное «наблюдайте, если повторится».
Глеб принёс базилик. Я проверила листья, а он спросил, можно ли уже поставить ящик или мне нужно ещё удостовериться в его благонадёжности. Я велела оставить возле окна и не заслонять раздачу. Он засмеялся: за такое обслуживание к нам и возвращается. В этот момент перед раздачей стоял Лев с четырьмя пустыми чашками, и мне было не до Глебовых обид.
К обеду я почти забыла про чек. Не специально. Просто пришли люди, загремели тарелки, закончилась сметана, Рубен начал доказывать, что двадцать восемь градусов для теста — это температура, а не мнение, и мне стало некогда думать о двух напечатанных словах. Вечером, снимая фартук, я увидела Эмму возле кассы. Она размотала рулон ленты примерно на метр и смотрела на чистую бумагу. На мой вопрос, нашла ли тайное послание, вздрогнула и положила рулон. Пусто. Я сказала, что для бумаги это обычно хорошее свойство, но Эмма не улыбнулась. Она смотала ленту и не сразу попала краем в направляющую.
Домой она собиралась через полчаса: Фаина ещё хотела обсудить ужин. Я посочувствовала, но выяснилось, что готовить-то мне, поэтому сочувствовать полагалось нам обеим. Эмма наконец улыбнулась и взялась за планшет. Фунт лежал на свободном стуле возле батареи; чужая одежда к вечеру перестала его интересовать.
Я уже взялась за дверную ручку, когда снова посмотрела на кассу. Серый аппарат стоял рядом с Эммой, лента больше не торчала из-под крышки. Утром он напечатал Стасу два лишних слова, а теперь исправно сообщал цены и суммы налога. Эмма погасила свет над стойкой, я вышла под дождь.
Глава 2. Стол на всех
На следующий день Стас не приехал. Это ничего не доказывало: человек, который накануне сообщил о смене маршрута, имеет полное право на следующий день оказаться где-нибудь на другом конце города. Особенно если его работа как раз и состоит в том, чтобы ездить по разным концам города. Я всё равно посмотрела на второй стол у окна около девяти, потом ещё раз минут через двадцать и разозлилась на себя за то, что вообще считаю это событием. Пустой стул был просто пустым стулом. Кассовый аппарат был куском пластика с рулоном бумаги. Я отвернулась к плите, пока Рубен не спросил, чего я жду.
Рубен заметил мой интерес раньше, чем я сама успела его нормально спрятать. Он стоял у разделочного стола, выковыривая косточку из оливки, которая по этикетке обещала быть без косточек, и сказал, что Стас сегодня уже не приедет. Я спросила, когда он успел получить должность пророка. Рубен показал мне косточку и ответил, что после такого перестал доверять даже производителям оливок, так что пророчества сейчас не самая большая проблема. В его исполнении всё выглядело убедительно: сорокашестилетний мужчина в белой футболке, с мукой на предплечье и маленькой косточкой между двумя пальцами, словно именно она подтверждала существование высших сил.
Рубен заметил, что я в третий раз смотрю в зал. Я сослалась на загрузку; он демонстративно проверил часы. В девять утра во вторник моя деловая версия выглядела особенно глупо. Я бросила в него полотенцем. Он поймал, повесил на плечо и сообщил, что собственное как раз мокрое. Возвращать моё до конца смены, судя по всему, не собирался.
Утро было серым, тёплым для ноября и каким-то плохо собранным. Дождь прекратился ночью, но асфальт ещё блестел, машины приезжали мокрые, а люди входили с тем выражением лица, которое обычно появляется после первого взгляда в окно. В зале сидели трое. Нина Симонова из дома напротив ела сырники без изюма, которого в них никогда не было. Молодой парень возле розетки работал за ноутбуком, регулярно хватаясь за голову, будто экран сообщал ему персональные оскорбления. Фунт спал на подоконнике, прижавшись боком к батарее. После вчерашней куртки он выглядел так, будто человеческая одежда была приятным развлечением, но не могла заменить нормальное отопление.
Фаина Рябцева появилась около десяти и сразу принесла с собой ощущение, что наш обычный вторник каким-то образом уже выбился из графика. На ней было серое пальто, красный шарф и выражение человека, вынужденного снова спасать общество от организационной беспомощности. Под мышкой она держала синюю папку на резинке. Папка была такой толщины, будто внутри лежала не подготовка к дворовому ужину, а документы на раздел крупной нефтяной компании.
Она спросила, где Эмма. Услышав, что та в кабинете, Фаина вздохнула: теперь, по её словам, придётся ждать. Я предложила не ждать вообще. Фаина посмотрела на меня и сказала, что если люди научатся этого не делать, половину литературы можно будет закрыть. После чего села, положила папку на стол и заказала маленький кофе. Через десять минут к кофе присоединились половина булки Рубена, два кусочка сыра и масло. Фаина дома уже завтракала, что совершенно не мешало ей относиться к чужой еде как к дополнительному обстоятельству дня.
Фунт заинтересовался папкой и положил на неё лапу. Фаина сказала ему «нет» тем же тоном, каким могла бы остановить человека, пытающегося войти в вагон без билета. Кот не отступил, просто посмотрел на неё. Я наблюдала за ними и думала, что они удивительно похожи. Оба были уверены, что окружающий мир существует в основном потому, что кто-то должен за ним присматривать.
Когда Эмма наконец вышла из кабинета, папка уже лежала раскрытой. Там оказались списки гостей, схема двора, таблица расходов, план рассадки и отдельный лист, посвящённый посуде. Фаина сообщила, что столов будет четыре длинных. Два возьмём наши, ещё два привезёт Глеб. Эмма удивилась, откуда у Глеба столько столов. Фаина спокойно объяснила, что один у него есть, второй она видела у Марата на складе. Марат торговал сантехникой. Почему продавец сантехники оказался частью логистики праздничного ужина, никого уже особенно не интересовало. Стол у Марата она уже отметила в списке.
Я принесла Фаине второй кофе и попыталась уйти, но она поймала меня на слове «меню». Выяснилось, что меню у нас почти готово, хотя я о нём ничего не знала. Вчера я сказала Рубену, что он положил слишком много свёклы в пробный салат. Фаина сочла это достаточным основанием включить блюдо в программу. Рубен, услышав своё имя, вышел из кухни и тут же оказался назначен ответственным за хлеб. Через несколько минут мы все четверо сидели вокруг стола и спорили о еде так, будто от количества горячих блюд зависело будущее государства.
Фаина хотела два горячих блюда: люди разные. Я хотела одно: кухня одна. Рубен предложил большой пирог, Эмма моментально согласилась, а я уточнила, что человек, предложивший пирог на сорок с лишним человек, автоматически за него отвечает. Рубен ответил, что отвечает. На этом пирог перестал быть моей проблемой, и мне даже стало нравиться его существование. С говядиной вышло хуже. Фаина напомнила про тех, кто не ест мясо. Я предложила овощи отдельно. Она спросила, отдельно как отдельное блюдо или как гарнир. В этот момент я окончательно поняла, почему люди ненавидят совещания: кто-нибудь обязательно задаёт вопрос, который технически разумен и человечески совершенно невыносим.
Эмма наблюдала за нами с удовольствием человека, которому самому готовить ничего не придётся. Я сказала ей об этом прямо. Она напомнила, что хозяйка. Я спросила, это должность или заболевание. Фаина записала что-то в таблицу, даже не подняв головы. Иногда я подозревала, что она фиксирует не только еду, но и наши реплики, чтобы потом использовать против нас.
В «Блюдце» она появилась задолго до меня. Раньше работала в билетной кассе большого концертного зала. Потом кассу закрыли, билеты окончательно переехали в телефон, а Фаина вышла на пенсию и обнаружила, что свободное время — это не отдых, а пустая комната. Если её ничем не заставить, через пару недель в ней начнёшь разговаривать с холодильником. Фаина заставила всё сразу: настольные игры, лекции, поездки, дворовые праздники, чужие дни рождения. У неё были подруги, планы и способность узнать о сломанном лифте раньше диспетчера. Мне нравилось, что она не играла в несчастную одинокую женщину, которой окружающие обязаны обеспечить смысл жизни. На следующую неделю у неё уже были планы, в которых наш ужин занимал далеко не всё место.
К полудню появился Глеб, и Фаина тут же вручила ему список. Там были два стола, четыре обогревателя, удлинители, складные стулья и ещё какие-то вещи, существование которых он, судя по лицу, до этой минуты не предполагал. На словах «четыре обогревателя» он напомнил, что у него три. Фаина сказала, что четвёртый есть у Марата. Глеб спросил, откуда она это знает. Она ответила: видела. После этого он перестал сопротивляться. У человека всегда остаётся выбор: спорить с Фаиной или сохранить силы на что-нибудь полезное.
Глеб сел у окна и попросил суп. Я поставила перед ним тыквенный. Он удивился: вчера был грибной. Я сообщила, что мир меняется. Он сказал, что после вчерашнего кассового чека уже готов ко всему. Эмма подняла глаза быстрее остальных.
— Какого чека? — спросила она.
Глеб достал телефон. Стас прислал ему фотографию. Не выкладывал публично, просто отправил нескольким знакомым. На снимке был тот самый чек, слегка смятый, с двумя лишними словами над итоговой суммой. Лев, протиравший стаканы, нахмурился: он просил Стаса не разносить это дальше. Глеб пожал плечами. По его мнению, ничего страшного не произошло. Мужчина получил странную бумажку, мужчина отправил её друзьям. Иногда именно так и рождаются мировые религии, только раньше на это уходило больше времени.
Фаина услышала последние слова и сразу захотела увидеть фотографию. Я ушла перемешивать суп. Не потому, что история перестала меня интересовать. Как раз наоборот. Иногда лучший способ скрыть любопытство — заняться чем-нибудь, что действительно требует рук. Суп в этом смысле надёжнее характера.
Через пару минут Фаина появилась в дверях кухни. Она спросила, действительно ли там было написано «Последний визит». Я подтвердила. Тогда она захотела знать, что случилось потом. Я сказала, что Стас ушёл. Фаина заметила, что это очевидно. Я ответила, что тогда у нас прекрасный разговор. Она продолжала стоять у косяка, и я знала: пока не получит хоть что-нибудь, не уйдёт.
Фаина передала слова Эммы: касса ошиблась. Мне эта версия тоже казалась возможной, но Фаина спрашивала не о возможностях, а о том, что думаю я. Она стояла в дверях кухни, удерживая локтем створку, и супом отделаться уже не получалось. Я поставила ложку на край кастрюли и сказала, что мой профессиональный интерес к кассовому оборудованию заканчивается там, где оно перестаёт принимать оплату. Фаина посмотрела на меня внимательнее и спросила, всегда ли я так делаю: если любопытно, притворяюсь, что нет. Я спросила, всегда ли она задаёт вопросы, на которые сама знает ответ. Она улыбнулась и ушла. Фаина вернулась к столу, а я наконец убавила огонь.
Обеденный поток начался неожиданно и сразу целиком. В двенадцать сорок в кафе было пусто, в двенадцать пятьдесят семь заняты оказались почти все столы. Пришли шестеро без брони, потом мать с ребёнком, потом мужчина, который пять минут объяснял Льву, почему салат с помидорами не может стоить столько, потому что он лично видел цену помидоров в магазине. Я предложила пригласить его на кухню считать масло, электричество, аренду и мои пенсионные перспективы. Лев сказал, что последним лучше не пугать посетителей. К двум закончилась сметана. К половине третьего — пюре. К трём всё снова стихло, словно кто-то выключил шум.
Я села на ящик с минералкой возле служебной двери и впервые за день посмотрела в телефон. Там было сообщение от Марины, с которой мы когда-то вместе таскались по выездным мероприятиям. Она обладала уникальным талантом спокойно разговаривать с людьми, которые за два часа до банкета сообщали, что гостей будет на шестьдесят больше, но бюджет менять не хотелось бы. «Жан, ты ещё живая в своём кафе? Нужен человек на два проекта в ноябре. Деньги нормальные. Если хочешь — наберу».
Предложение не было неожиданным. Марина писала мне и летом, и в августе. Один корпоратив я тогда взяла в выходной. Деньги действительно оказались нормальными, работа — тоже, если считать нормальной работу, где в два часа ночи ищешь лёд и человека, который должен был заказать лёд ещё вчера.
Я спросила, сколько дней. Первый проект занимал пять дней вместе с подготовкой, второй — четыре. Можно было взять один или оба, если я, по формулировке Марины, вспомнила вкус денег. Рубен вышел с мусорным пакетом именно в тот момент, когда я улыбнулась телефону. Он сразу решил, что происходит что-нибудь интересное, и попросил показать. Я дала ему экран. Он прочитал сумму, присвистнул и сказал, что на моём месте взял бы хотя бы один проект.
Я сказала Рубену, что сама решу насчёт выезда. Он и не собирался решать за меня, просто хотел потом иметь возможность утверждать, что советовал. В его сорок шесть такой запас на будущее казался ему разумным. Я вернула телефон в карман, пока он не принялся рассчитывать заодно и мой заработок.
Я сказала, что думаю. В кафе мне нравилось. Возвращаться в выездную кухню насовсем я не собиралась. Но несколько дней в другом месте иногда полезны хотя бы потому, что после них снова начинаешь ценить собственный холодильник и понимаешь, где лежат ножи. Рубен согласился. Больше он ничего не спрашивал. Мне это понравилось. Про увольнение Рубен не спросил. Несколько дней выездной работы не мешали мне стоять рядом с ним на этой кухне. Я написала Марине, что дам ответ вечером, и вернулась на кухню.
К четырём Фаина появилась снова. На этот раз с новой таблицей. Я не знала, куда она успела сходить и зачем понадобилась вторая версия, но теперь в документе появился отдельный столбец «оплачено». Сбор она решила начать на следующий день. По две тысячи с человека. Эмма сначала насчитала сорок гостей, но Фаина уточнила: взрослых плательщиков тридцать шесть, остальные — дети и сотрудники, которые готовят. Их взносы дадут семьдесят две тысячи. Глеб, всё ещё сидевший у окна, внезапно узнал, что он добавляет десять тысяч сверху.
