Kitabı oxu: «I was и ныне там. Отрывочные воспоминания»

В оформлении использованы иллюстрации Алексея Кортнева.

Все права защищены. Ни одна часть данного издания не может быть воспроизведена или использована в какой-либо форме, включая электронную, фотокопирование, магнитную запись или какие-либо иные способы хранения и воспроизведения информации, без предварительного письменного разрешения правообладателя.

© А. А. Кортнев, текст, иллюстрации, 2026

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Что-то мелькнуло над нами.

Что-то мелькнуло, чему б это быть?

С острым концом и двумя головами,

Что-то мелькнуло, и нет его…

Ыть!!!

Андрей Туркин

Для начала

«Вай! Вы ли?»

Я учился в хорошей московской школе в районе площади Гагарина с 1973 по 1983 год – самый пик застоя с его последующим развалом. Школа была с английским уклоном, классы небольшие и очень дружные. Нет, случались, конечно, и драки, и всякие пакости – заговоры и предательства, но какие-то мелкие и милые.

Как раз когда у нас начался английский язык – понесло, так сказать, под уклон! – пришел к нам новенький. Вполне симпатичный мальчишка, вежливый, умный, южной национальности. Звали его Жорик Нафталиев, и говорил он по-русски грамотно, но с заметным акцентом – наверное, семья переехала в Москву незадолго до его появления у нас в классе. Русский-то ладно, русский все стерпит, но когда Жора начинал отвечать на уроке по-английски… Учили мы стихотворение про мальчика Уилли:

 
Why do you cry, Willy?
Why do you cry?
Why, Willy? Why, Willy?
Why, Willy, why?
 

Не шедевр, конечно, но сейчас не об этом. Услышав в тексте знакомый оборот «вай!», Жора решил сделать этот стишок своим хитом и вызубрил его первым из класса. Наша англичанка страшно обрадовалась, когда он, обычно сидевший на уроках с глазами не более выразительными, чем пуговицы на школьной форме, выбросил вверх руку и вызвался отвечать. «Стихотворение про Уилли прочтет… – еще немного пококетничала училка и с улыбкой назвала фамилию, – Нафталиев».

В интерпретации Жоры все английские слова превратились во вполне знакомые русские: «вай», «дую», «край», «вы ли?». Первое «вай» он произносил с непередаваемым подвыванием, в котором были и вопрос, и упрек, и сочувствие. Ну и дальше в том же духе: «Вай, вы ли, вай, вы ли, вай, вы ли, вай!» Англичанка налилась кровью и после его выступления с трудом смогла выдавить: «Садись, Жора. Выливай».

Это я вас познакомил с Жориком. А теперь по делу.

Примерно в то же время на уроках русского мы проходили басни Крылова, в том числе «Лебедя, Щуку и Рака», и в голове у меня прочно засело «да только воз и ныне там». А на английском снова вызвали Жору, и он начал мямлить какую-то фразу из домашнего задания, которая начиналась со слов «I was». «Ай воз, ай воз…» – нудил он, не в силах вспомнить продолжение, и тут я выкрикнул на весь класс: «I was и ныне там!!!»

Так Георгий Нафталиев, ныне гражданин США, подарил мне, а значит, и вам название этой книжки.

Канва и уток

Я пару лет работал в программе Миши Ширвиндта «Хочу все знать» корреспондентом. Во-первых, по дружбе, во-вторых, интересно, да еще по телеку показывают и деньги платят. И делал я репортаж с камвольной фабрики в городке Старая Купавна. Там есть уникальные исторические станки, которые ткут по старинке, неспешно, размашисто… Сопровождавший нашу съемочную группу специалист объяснил мне подробно, что такое канва и утóк.

Ткань возникает от переплетения канвы и уткá. Канва – это прочные продольные нити, как правило не слишком пестрые, наоборот, скорее однотонные. Их задача – обеспечивать прочность ткани, ее эластичность, долговечность. Канва идет вдоль.

То ли дело уток. Это как раз нить, ответственная за рисунок, орнамент, пестроту и оригинальность. Уток снует от края до края полотна, впадает в крайности, так сказать. Уток всегда поперек.

Когда я принялся писать эту книжку, задумался о необходимости придерживаться канвы повествования. Ведь именно канва придаст тексту стройность, логичность, неразрывность. Канва в контексте книги – это время. Время течет по прямой, размеренно и строго. И согласно канве события, описываемые автором, должны располагаться по очереди, не лезть вперед и не отставать, время-время, цигель-цигель, ай-лю-лю. И стало мне скучно.

Ведь с канвой можно ознакомиться где угодно. В «Википедии» или на десятках сайтов о российских группах и артистах. Там все написано и про меня, и про «Несчастный случай». Родился-учился-женился, родил-развелся, такие-то песни написал, столько-то спектаклей создал, снялся в таком-то кино. Причем весь этот интернет помнит даты и периоды моей жизни гораздо лучше, чем я сам. Я когда писал эту книжку, десятки раз лазил за консультацией в Сеть, чтобы восстановить в памяти время тех или иных событий. Чтобы соблюсти канву. А вот утка там не найдешь.

Тогда я решил, что пусть над канвой трудятся хроникеры, их ныне развелся легион на каждый регион; каждый наш шаг кем-нибудь фиксируется и протоколируется. А я займусь исключительно утком. Посную туда-сюда, протяну сквозь серую канву пестрые ниточки воспоминаний. И стало мне веселее!

 
Канва – от чего не деться.
Канва – конвой, бредущий с тобой
От даты к дате.
Уток – попытка к бегству.
Хвать за уток, а он ать! – и утек,
И будьте-нате.
 

Так что прошу, никакой последовательности от этого текста не ждите. Любое упомянутое событие могло произойти позже последующего и раньше предыдущего. Отвечаю за одно – все они БЫЛИ, хотя, возможно, происходили несколько иначе, чем описаны. Дело в том, и это подтвердит вам любой мемуарист, что память удивительно сортирует и деформирует воспоминания, причем некоторые – непопулярные – искажаются от долгого бездельного лежания на задворках мозга, а другие, которые автор часто и с удовольствием пересказывает, постепенно становятся байками и тоже удаляются от исторической правды, взамен приобретая анекдотическую отточенность. Мои друзья – соучастники почти всех описываемых приключений – помнят их или немного по-другому, или вообще иначе, в чем я неоднократно убеждался в разговорах с ними. Ну и пофиг! Не того калибра мы исторические личности, чтобы добиваться скрупулезной точности в описании наших былых подвигов. Сойдет и так.

«От Игоря!»

Играли мы с друзьями когда-то очень хороший спектакль, самый мной любимый, пожалуй. Назывался он «Двое других» и был поставлен по рассказам замечательного русского сатирика Аркадия Аверченко. Было в нем три главные роли, и достались они Максиму Леонидову, Андрею Урганту и мне (вернее, мы так их распределили, поскольку принимали живейшее участие и в создании инсценировки, и в постановке спектакля). И стали мы колесить с этой постановкой по всей России, Украине, Казахстану… В Европу заезжали тоже.

Макс и Андрей – друзья детства, петербургские интеллигенты, оба из прекрасных театральных семей. Известно, что у питерских – собственная гордость, москвичей они слегка недолюбливают… Вот и мои любезные друзья относились ко мне (да и сейчас относятся) так… немножко снисходительно, с приязнью, но снисходительно, как две большие породистые собаки к лохматому щенку. (Почему я сказал «лохматому»? Как это в психологии называется – компенсация? сублимация?)

И вот занесло нас в город Екатеринбург, столицу Урала. Сыграли мы свою постановку (с большим успехом, спектакль был просто бомба, очень смешной) и отправляемся на поезде с центрального вокзала, кажется, в Челябинск. Вокзал огромный, величественный, поезд уже подан, мы забросили вещи в купе и пошли напоследок покурить. Ну, Макс и Андрей пошли курить, а я с ними постоять, потрепаться.

Стоим. Три чувака, каждый под метр девяносто. Прямо от наших ног начинается широкая гранитная лестница, которая спускается к вокзальной площади. На площади – Ленин, за спиной – огромный вокзал. Величественная, как я уже говорил, картина.

И тут я замечаю, что по лестнице к нам поднимается маленький такой скособоченный мужичок, смотрит конкретно на меня и очень развязно подмигивает. В руке у него какой-то блокнот, который он уже начинает протягивать в мою сторону… И главное, смотрит только на меня, а на друзей моих ноль внимания вообще! Они курят. Тоже уже заметили мужичка, поняли, что их он в упор не узнает, и от этого еще более величественными стали, прямо два курящих памятника. Мне неловко, просто жуть! Я уже и так, и этак, и подмигнул этому скособоченному в ответ, и головой на друзей показываю, мол, «смотри, кто тут еще стоит, ого-го, эге-ге!» Этот скотина на них даже не смотрит.

Подошел. Напряжение достигает наивысшей точки. Питерские смотрят на звезды, полностью отвернувши головы. И тут этот дядька каким-то таким залихватским жестом протягивает мне блокнот и говорит: «Ну что, давай! Напиши, значит: “Петюне от… Игоря”!»

Немая сцена. Головы друзей медленно и с удовольствием поворачиваются на меня. Ну, я ему так и написал: «Петюне от Игоря». Но вопрос: кто этот Игорь? Кто?

И ладно бы такое случилось один только раз (тот случай был просто самым ярким). Но ведь еще как минимум пару раз меня принимали именно за Игоря! Я голову сломал, что за Игорь. Не Скляр. Не Николаев, упаси бог. Кваша? Ни шиша. Верник? Корнелюк? А потом сообразил – Крутой! Игорь Крутой! Или Матвиенко, тоже не хрен собачий. И меня отпустило.

Пили пиво ведрами

В конце восьмидесятых я и мои друзья о-о-о-очень активно занимались театром, буквально в нем жили. А что, да – каждый день без выходных, примерно с шести вечера и до часу ночи. Каждый день на протяжении десятка лет. И одним из моих ближайших друзей и самым ярым фанатиком театра сделался Леша Нестеренко, студент факультета почвоведения. Лешка вел восхитительно безалаберную жизнь, у него была отдельная квартира на Бутырском хуторе, совсем неподалеку от Останкинских заводов, мясного и пивного. Родители его были более чем демократичны, хотя и появлялись время от времени, но замечаний не делали. Поэтому мы часто зависали у Лешки в квартире, по ночам, само собой. Дело в том, что мы постоянно что-то писали, придумывали то спектакли, то капустники, а свободного времени, кроме ночного, на это не было.

Как-то раз решили поздравить нашего режиссера Евгения Славутина с днем рождения. Славутин в то время ставил в театре спектакль под названием «Траектория улитки», где улитку играл живой актер. И все причастные этой улиткой бредили: придумывали пластику, искали какие-то детали костюма. Короче, мы решили подарить режиссеру поделку – фигурку улитки, только необычную. В нашей версии из панциря высовывалась не улиткина мордочка с рожками, а мужской член с яйцами.

Должен пояснить. У некоторых режиссеров есть такая методика – делать разбор пьесы исключительно по Фрейду, мотивировать любые поступки персонажей через половое влечение. Наиболее знаменит своими «чечирками и манюрками» Роман Виктюк, я полагаю. Наш Евгений Иосифович шел своим путем, но параллельным; выражения «ты ее хочешь!», «у тебя уже стоит!», «она уже потекла!» на репетициях звучали постоянно. Я вовсе не говорю, что это плохо, режиссер таким способом добивался нужных ему целей, но мы постоянно над ним подтрунивали по этому поводу.

И вот собрались мы у Лехи лепить улитку с хуем. Мой друг оказался отличным скульптором. Он тут же взял круглую жестянку из-под карамели, обмазал ее пластилином и сформировал панцирь. Мне бы такое в голову не пришло! Затем вылепил два внушительных яйца, проткнул их вязальной спицей подходящей длины и, используя спицу как стержень, принялся творить пластилиновый хрен. И вдруг, когда работа близилась к завершению, мы попали впросак. Оказалось, что ни мой друг, ни я не имеем понятия, как выглядит эрегированный член СНИЗУ. Сверху – да, не раз видали, а вот с другой стороны… Никакой медицинской литературы с картинками в квартире не было. Интернетом тогда еще и не пахло. Решать проблему, разглядывая гениталии друг друга, мы категорически отказались.

Пришлось звать консультант… шу. Была у нас в театре прекрасная девушка Оля, крутого характера и веселого нрава. Мы ей позвонили среди ночи, она, услышав, ради какой высокой цели ее вызывают, схватила такси и через полчаса была с нами. Пользуясь ее авторитетными указаниями, Алексей долепил улитку. Фигура была выкрашена в темно-вишневый цвет, покрыта лаком и установлена на деревянное основание. Славутин был в восторге. Улитка простояла в его кабинете несколько лет. А потом какая-то глупая уборщица, вытирая пыль со стола, переставила скульптуру на подоконник. Тем же летом пластилиновая фигурка растаяла.

Следующей зимой мы снова собрались у Леши сочинять конферанс для очередной премьеры в театре. Ночь провозились над текстом, ржали, немного выпивали… После короткого сна (юным башкам хватало трех часов, чтобы отлично выспаться) решили, что дела праведные мы завершили и можно предаться полуправедным. Я уже упоминал, что Лехин дом находился в районе Бутырский хутор, совсем неподалеку от Останкинского пивзавода.

Незадолго до того отгремела в Москве Олимпиада-80, и после нее в городе остались павильоны, возведенные для услады туристов и спортсменов. Павильоны изначально были летние, без стен, но большинство из них привели в соответствие с нашим климатом, и вот теперь напротив Останкинского завода ютился сарай – не сарай, ангар – не ангар – какой-то бетонный уродец со стенами из кирпича.

Однако пиво там было всегда! Сказывалась близость производителя. Для Москвы 1980-х годов это было чудо. Туда мы и решили направить стопы в десять часов утра.

Сияло солнце. Бутырский хутор был завален чистым снегом. Среди сугробов от подъезда до павильона вилась тропинка, вернее, наша тропинка сливалась, как ручеек, с себе подобными и превращалась в торную дорогу, пробитую в снегах желающими пива. Мы с другом, оскальзываясь на льдистой тропе, бодро шагали к цели, как вдруг стали замечать очень неожиданные детали пейзажа. Вокруг тропы, чем ближе к павильону, тем гуще, были разбросаны пластмассовые детские лопатки или совочки – ну, такие, которыми копаются в песочнице. Они были невыразимо ярких цветов – зеленые, красные – и на фоне белого снега и солнца просто резали глаз. Этих лопаток было не две, не десять – штук пятьдесят, не меньше. Что за наваждение?

Мы вошли в павильон, встали в очередь и огляделись. Поначалу ничего не поняли, но быстро сообразили, что к чему. Да и соседи по очереди пояснили.

Кружек, как всегда, не хватало. Их били и воровали, на несколько сотен жаждущих приходилось пара десятков стеклянных кружек, иногда приходилось ждать час, чтобы получить заветное. А неподалеку работал магазин детской игрушки. Там продавались наборы для песочницы – ведерочко и совок. Стоил набор копейки. Совочек сразу выбрасывался на хрен, а в ведерко влезало аккурат пол-литра пива. Вокруг нас стояли счастливые люди с детскими игрушками в руках. Они пили пиво ведрами.