Kitabı oxu: «Добрыня и Маринка»
Пролог
Последние серые корки снега смиренно сошли, открывая сырую плоть полей. В низинах, в пожухлой ковыльной гриве, еще белеют сморщенные, но стойкие ледяные колоды. Воздух пропитан терпким духом прелой травы.
На самом краю поймы, у кромки речного разлива, девять туров привычно пришли на водопой. У них никогда не было хозяина, не было вожака. Они держались вместе, потому что так проще пережить голод и холод зимы. Так проще…
Чужаками чувствовали они себя везде, куда ни приходили. Каждый томился беспричинной тоской, силясь вырваться из шкуры, но толстая кожа не рвалась, а лишь покрывалась инеем в морозные дни.
Туры ели и пили, искали место для ночлега, а по ночам им снились непонятные сцены.
Там, в неведомом мире, нелепые существа на двух ногах говорили с ними, ласкали, бранили, порой даже били их, но они били в ответ. Звенела сталь, лилась кровь, подавали на стол пышущие паром горшки, строили избы.
Просыпаясь для нового дня, туры долго не могли вернуться из забытья. А потом так же долго понять: зачем идти куда-то?
Самый страшный вопрос.
К полудню, когда желание поесть превозмогало лень, он исчезал.
Сегодня же повеяло лёгким берёзовым духом и пряной черёмухой. Туры напились вдоволь, подняли головы и почуяли наконец весну.
Она обязательно принесёт на крыльях перьевых облаков ответ на главный вопрос.
Глава 1
“Виночерпий! Это ж надо такое придумать!” – просыпаясь, вспомнил Добрыня, как в первый раз представился Змею в минувшие годы главного своего подвига.
Пока главного.
Но на большее, наверное, можно и не рассчитывать. Могучих богатырей у князя полным-полно, а вот умных таких - на пальцах пересчитать. Оттого и сидит Добрыня при дворе княжеском день-деньской.
Виночерпий…
Как же!
Но, если вспомнить, разве что виночерпием Добрыня с того самого времени и не успел побывать. Зато служил стольником, приворотником, чашником, ключником, подносчиком и вот теперь писарем. Повышение за повышением. Одно плохо – белый свет из огромного и непостижимого сузился до пределов собственной избы, двора и хором княжеских.
Вот и сейчас слез с лавки Добрыня, протёр глаза, потянулся и отправился к глиняному рукомойнику.
Сколько ещё лет такой службы? Успели уже новые богатыри появиться и себя проявить: Алёшка вон, молодой и ретивый, сын ростовского попа, спас престол от Тугарина… А Добрыня в это время мёд да квас почётным гостям подносил или считал, сколько солонины, чечевицы и полбы в амбарах хранится.
Зато писарь!
Впрочем, матушка в родной Рязани такому положению дел была даже рада: сын здоров, жизнью не рискует и навещает её, когда у князя отпрашивается.
Вышел Добрыня из своего сруба во двор, привычно отправился к гриднице. Через главные ворота въезжала гружёная телега. Стало быть, сначала на пересчёт, а потом уж и в терем княжеский.
- Эй, стой-стой. Что везёшь? – окрикнул Добрыня сонного бородача в зипуне, подпоясанном широким кушаком.
- Бруснику, клюкву, морошку, яблоки, - проснулся для ответа крестьянин, подняв голову, потом опустил и будто бы захрапел даже.
- По одной бочке каждой ягоды?
Несмотря на храп, голова поднялась и опустилась.
- Мочёные в меду?
- В солоде, - ответила сквозь сон голова.
- Ладно, разгружай. Вон в тот амбар возле оружейной.
Возница снова кивнул и направил лошадь в нужную сторону. На всякий случай Добрыня взглядом проследил, что он добрался до места, не свалившись по пути. Разных повидал он работничков за время службы…
- Добрыня Никитич, Добрыня Никитич! – прервал наблюдения тревожный голос Якова. Хороший он человек, ответственный. Его сразу назначают на то место, которое Добрыня освобождает, дальше двигаясь. Вот теперь он подносчик, но по делу так помощник просто.
- Да чего там приключилось, Яков?
- Пропало всё!
- Что?
- Всё!
- И князь?
- Да какой князь?!
- Наш князь.
- Куда ж он пропадёт?
- А всё куда пропало?
- Кабы мне знать…
Добрыня решил часок повременить, чтобы дать остыть Якову. Тот прислонился к недавно крашенной в зелёное ограде и стал шумно вдыхать смолистый воздух.
- Вино пропало, - выдал он наконец. - Дорогое, с Царь-града. Князь его для пиршеств заказывал. И вот тебе на – нет его! Только вчера стояло в целости. А сегодня нет его!
- Не могли выпить его?
- Нет, вместе с бочками пропало. Кто-то смог вынести… А обвинят кого?
- Меня?
- И тебя. И меня. И ключника – у него же ключи от амбаров. В общем, всем нам влетит…
Не такая уж была и громкая новость – то ли дело, когда племянницу княжескую Змей унёс. Были ж времена, да…
А тут вино!
Кому в таких количествах в Киеве нужно вино дорогое? Какой-нибудь знатной корчме. Понятно, они от кувшинов уже избавились и в свои бочки его перелили – и следа не найти.
Но вычислить вора можно, просто наблюдая. Эх, как не хватает свободы. А так за пару вечеров он бы вышел на ту корчму, где хорошего вина поприбавилось.
Или попросить князя дать ему личное поручение? Заодно и столицу посмотрит, и от службы отдохнёт.
Оставил Добрыня тревожного Якова у забора и продолжил путь к гриднице.
Успел!
Владимир, сидя возле печи на резном княжеском месте, уже распоряжения давал дружине.
- Алёшка, возьми с собой дюжину и в Подол – урок заберёте. Вы двое с ними поезжайте, но по другому делу: у купчихи Марфы сын пропал, так же как и наш тиун Ерёмка. До меня самого Марфа дошла с жалобой. Разберитесь там, слышите?!
- Княже, колдунья Маринка…
- Маринка, ширинка – да всё равно, - оборвал Владимир дружинника, позволившего себе дерзость перебить князя. – Надо найти пропавших. Если не их, то виновных в пропаже. Найти обязательно. И сегодня! Через три дня прилюдно казним.
- А ежели не успеем, княже?
- Кто не успеет, того и казним. Марфа хоть от меня отвяжется – главное, что за её сына отмстили. Кому и по заслугам ли – неважно. Ищите виновного. Ищите!
Стали перешёптываться недовольные мужи, но супротив воли княжеской у них не было средства.
- Вот с утра уже принесли мне недобрые вести: у вас из-под носа украли греческое вино! Прямо со двора моего! За недосмотр накажу. Позже. Пока надо отыскать вора. Кто смог такое провернуть?
- Княже, - позволил себе вмешаться Добрыня. – Я могу найти виновных, если дадите время по Киеву погулять пару-тройку дней.
- Погулять? – задумался князь, теребя жиденькую бородку. - Никитич, а сколько лет ты у меня под началом служишь?
- Почти девять…
- Ох, и заскучал ты, наверное…
- Не смею жаловаться, - и честно, и по делу ответил Добрыня.
- Заскучал, конечно. Помню румянец рдяной на щеках, когда ты Забаву вернул и Змея побил. А теперь бледный, худой. Ну так возрадуйся: всё, закончилась твоя служба. Освобождаю тебя. Яков стает новым писарем. А ты отдыхай, покуда не понадобишься. Но ежели что про вино моё узнаешь, пока гулять будешь, так ты намекни…
Не сразу Добрыня понял, как с таким счастьем совладать: то ли стоять, то ли падать.
- Благодарствую, княже, за милость.
За сухими словами прятал он буйную радость: всё, не надо больше считать, переписывать, день-деньской в княжеском тереме томиться. Будет с Алёшкой уроки собирать, за порядком в столице следить да послами в чужеземные страны ездить. Вот это жизнь! Матушку почаще навещать можно, да и к Артемию с Забавой в Чернигов бы разок наведаться – былое вспомнить.
Пропадёт, конечно, князь с таким писарем, как Яков… Человек он ответственный, хороший. Приказы хорошо исполняет, когда Добрынина голова думает, что делать и как.
А теперь один пропадёт… Как и вино заморское.
Или как Артемий раньше пропадал – улыбкой снизошло на Добрыню блаженство былых весёлых дней.
***
Сквозь ссохшуюся дверь буйно прорастали, переплетаясь, хмель и вьюнок. И это единственный признак весны в унылом обветшалом здании. Добрыня без сожаления смотрел на запустение «Кристального дворца» - заведения купца Давыда, где его люди без сожаления обкрадывали наивных горожан нечестными играми. Оно гниёт, как и всё, поражённое неизлечимой болезнью.
Впрочем, именно здесь начались их приключения каких-то девять лет назад. Помнится, Эмилий вывалился отсюда, распевая строки новой песни про победу над Змеем.
Вдруг прогнившая насквозь дверь с шумом распахнулась и свету божьему явилась заспанная фигура в затасканном бирюзовом колпаке, с гуслями под мышкой.
- Эмилий?! – в ужасе отшатнулся от давнего знакомого Добрыня.
- Да, - икнул тот в ответ. – Эмилий Лучезарный собственной персоной. Или уже не такой Лучезарный, как прежде, верно?
Певец попробовал открыть глаза немного шире, и они сами по себе стали больше.
- Добрыня, ты, что ли?! – Вмиг пропала сонливость. Эмилий ринулся к богатырю, дружески обнял его и чуть ли не рыдал у него на груди. – Добрыня-я-я! Где же ты был все эти годы?!
- Служил князю. А ты?
- А я… Я пел. И сочинял. Иногда ел. Иногда пил.
- Судя по твоему виду, больше пил, - неодобрительно осмотрел знатно изменившегося певца: вроде бы такой же тощий, но худоба неестественная, болезненная, а вот лицо опухшее, словно пчёлами покусанное; аккуратные усики пропали в щетине, угрожавшей перерасти в неухоженную бороду; светлые растрёпанные волосы вились до плеч.
- Жизнь заставила, Добрынь… - горестно протянул Эмилий, а потом, сверкнув искоркой задорных глаз, добавил: - Угостишь парой кружек сбитня и сдобным кренделем?
Рассудил богатырь, что всё равно свободен от дел – не грех и со старым другом время провести. Привёл его Эмилий в какую-то грязную корчму, где, по его словам, тот подкармливался подачками.
- Не по нраву я князю нашему Рязанскому стал почему-то: то ли молодость моя отцвела, то ли песни уже не те – перестал привечать да на пиры звать, - жаловался на горькую судьбу певец, шустро прихлёбывая навар из репы и лука, крепко приправленный чесноком. – В Киев подался – здесь всяко не пропадёшь: тут куплетик спел на улице, там на свадебку позвали…
- Вид-то у тебя ж больно неказистый для праздничного стола, - снова с ноткой презрения отметил Добрыня, пока разбирался в том, что можно съесть из тарелки с костями и требухой, которую хозяин корчмы назвал «печёной рыбой».
- Понимаешь, какая штука замучила… Я с юных лет именовал себя Эмилием Лучезарным, мечтал о бессмертной славе певца, но жизнь проходит – у меня, однако, ни дома, ни почёта, ни денег. Я там же, где и был десять лет назад. Даже хуже… А вот как хлебну сбитенька или мёда, так и пропадёт тоска…
- Надолго ли?
- Ну хотя бы и ненадолго. Не стать уж мне Бояном, не отстроить хором боярских, не повенчаться с красной девою...
- А это почему?
- Кто же за меня пойдёт, коли ни кола ни двора нет – по столице шарахаюсь, кусок хлеба ищу…
Взгрустнулось Добрыне. Живёшь так сам по себе, погружаешься в дела служебные и думаешь, будто мир вокруг застыл. Думаешь, будто вернёшься однажды – и матушка, как прежде, молода, и друзья так же беспечны. Словно и не расставались вы.
А ведь вон как получается: каждый своей дорогой идёт, иногда к обрыву – хочет остановиться и не падать, но…
- Давай грустить не будем! Мне этого добра и в одиночестве хватает. За встречу, дружище!
Эмилий понял кружку и стукнул её о край Добрыниной.
- Можем и повеселиться. Но, знай, я тебя не брошу больше. Займусь тобой, пока на ноги не подниму. Вот для начала сегодня мы тебе начнём невесту искать.
- Дело хорошее, - крякнул Эмилий, ставя вмиг опустевшую кружку на стол. – Эй, хозяин, ещё налей! Да поживее! Скоро я буду готов петь для всех вас!
Хозяин послушно подлил гостям сбитня, но опущенные уголки губ не свидетельствовали о сладостном предвкушении удовольствия для слуха и души. Да и «для всех вас» звучало слишком громко, когда из публики лишь готовый вот-вот уснуть прямо за столом сын кузнеца.
- Вот. Так-то, - радовался бесплатному угощению Эмилий. – Теперь можно и начать невесту подыскивать. Только где бы…
Пока говорил, оглядывался. Взгляд натолкнулся на полуопущенные веки скучавшего крепкого молодца, который толстыми пальцами прижимал муху к бревну.
- Может, снаружи больше шансов будет? – предложил со смешком Добрыня.
- Нет, я не обижаюсь, я понимаю: Эмилий – смешной человек. Всё, что с ним связано, смешно…
Он и действительно не обижался, а только осушил до дна только-только налитый в кружку сбитень.
- Хозяин, ещё! Я готов петь!
- Нету больше, - грубо ответил тот, протирая столы засаленными портами.
- Ладно, не буду петь. Налей ещё.
- Нету больше.
- А что есть?
- Вино.
- Наливай вина!
- Твоему другу оно по карману? – сощурив правый глаз, старик повернулся на голос и присмотрелся к платившему за угощение певца могучему гостю.
- Добрынь, тебе вино по карману? – из вежливости уточнил Эмилий.
- Дорогое, что ли? – обратился богатырь к самому хозяину корчмы.
- Боярское, считай.
Призадумался Добрыня, вглядываясь в иссохшее лицо старика, усердно отскрёбывавшего вонючее пятно с отвердевшими частичками пуха и блевотины. Эмилий решил, что его друг задумался о тяжести мошны: хватит ли монет на такое удовольствие. Перевёл взгляд от мухолова к дверному проёму, ведущему в чёрную, как дно бочки, кухню. Вдруг оттуда вышла статная красавица – не скажи, что дочка корчмаря. Каштановая коса толщиной в руку падала на льняную рубаху и сползала до грубого фартука, запачканного сажей.
Она уже несла кувшин, будто отец тайно нажал на хитроумный рычаг, когда услышал, что посетители хотят вина.
- Купишь, Добрынь? – расплываясь в блаженной улыбке, мягко попросил Эмилий. Но глаза богатыря, который тоже увидел девушку, засияли озорством.
- Нет, - отчеканил он твёрдо. – Не по карману мне такое.
- Да что ты! Один кувшинчик всего. Если на то пошло, так я отдам тебе. Потом… Как дела в гору пойдут.
- Нет, сказал же! – вдруг разъярился богатырь, шумно встал, так что стол зашатался, резко схватил Эмилия за грудки и затряс, подняв над полом. – Ополоумел уже от выпивки! Ты совсем себя не помнишь!
- Да ладно. Нет так нет. Отпусти! – разозлился на Добрыню Эмилий. Друг называется! Из-за пары кун убить готов.
И отпустил он его, с силой оттолкнув. Пролетел тот кувырком по затхлой корчме и врезался в хорошенькую дочь хозяина. Кувшин опрокинулся, разбившись о голову певца. Вино полилось мощным потоком – только рот пошире открывай.
