Kitabı oxu: «Это не моя жизнь»

Name: Это не моя жизнь
Author: Алексей Мальцев
ISBN: 978-5-6043363-9-7

Şrift:

Часть первая
Свет прошлого

За день до катастрофы

Что такое безотцовщина – дети никогда не узнают. Достаточно, что сама нахлебалась этого по самые ноздри. Даже если иссякнет любовь, как высыхают родники в засушливое лето, она приложит все силы, будет грызть землю, но семью постарается сохранить. О самолюбии и гордости феминистки всякие пусть треплются со страниц жёлтой прессы и с телеэкранов. У ребёнка должен быть отец. У мальчика, у девочки – не важно, семья должна быть полной.

Выдавив на влажную мочалку янтарную каплю геля, Женя вспенила его и начала растирать по телу.

Вот мать её, к примеру…

Поймав себя на том, что других примеров нет в принципе, девушка какое-то время стояла неподвижно по колено в пенистой ванне. Вообще-то ей не хотелось тревожить в памяти «пермский» период их жизни. Зачем, ведь московский «стартовал» так удачно! К тому же для матери Пермь была городом, где прошла мятежная, как она сама любила выражаться, юность. Перебираться в столицу она не собиралась: банковский бизнес у неё, видите ли… Носилась со своим АВАКС-банком, как с писаной торбой.

Гордости у родительницы хватило бы на пятерых. Но что и кому она доказала этой гордостью? Дочь прекрасно помнила, как просыпалась среди ночи от сдавленных всхлипов матери, как вертелась потом до утра, так и не сомкнув глаз. Выревевшись, мать засыпала мертвецким сном, а Женя после тщетно боролась с зевотой на уроках.

Как-то раз, вернувшись за полночь глубоко «подшофе» после очередного «корпоратива», мать разоткровенничалась. Оказывается, все мужики трусы, предатели и невежды, не способные понять женскую тоскующую душу. Им никому нельзя доверять, а тем более – связывать с ними дальнейшую судьбу.

На следующее утро, правда, мать попросила забыть, что было сказано «в пьяном угаре». Женька помнила выражение её лица при этом, – словно та собственноручно только что себе «выкорчевала» коренной зуб без обезболивающего. Потому, ускользнув к себе в комнату, прошептала: «Нет, мамочка, у тебя не всё так однозначно и прямолинейно. Ты совсем не такая, какой хочешь казаться!»

А сама она… теперь счастливая! У всех новобрачных обычно бывает медовый месяц, а у них с Костиком – медовый год. Засыпает и просыпается с ощущением чего-то нового и светлого. Порой кажется, что с мужем установлена телепатическая связь. Чувствует его приближение, знает, когда он позвонит. Константин устаёт на работе, хирургическая косметология – это ответственно. Достаточно конфликтов, жалоб. И пациентки сплошь женщины, куда от этого денешься?

Евгения взглянула в зеркало и залюбовалась собой: русалка в мыльной пене. Ни добавить, ни отнять: природа щедро одарила.

Она медленно погрузилась в пену по горло, в тот же миг ощутив на теле десятки подводных струй. Иметь джакузи дома – суперская вещь! Женя зажмурилась от удовольствия.

А наплевать на них, на пациенток этих… Она тоже женщина. Но в отличие от клиенток Костика – фотомодель, совершенно не нуждающаяся в его услугах. Рекламное агентство, куда её устроила мать, – одно из самых престижных в столице. Теперь личико постоянно появляется на обложках глянцевых журналов. Контракты с европейскими агентствами – не за горами.

Завтра вечером Константин улетает в Пермь на конференцию, у него получасовой доклад. Это основа будущей докторской диссертации по мнению столичной профессуры. Евгения гордится мужем, но предстоящие четыре дня разлуки отнюдь не радуют. Поэтому сегодняшняя ночь должна быть сказочной, фантастической. Пусть запомнится, чтобы в городе детства и юности глаз молодого хирурга не прилипал ко всяким интриганкам. Уж она постарается…

Евгения не торопилась: пусть «Ромео» в предвкушении блаженства слегка истомится под одеялом, пусть в его голове родятся фантазии… И когда Костик будет готов, когда начнёт «бить копытом», она появится, словно нимфа… Она выплывет, впорхнёт…

Женя собиралась потянуться за полотенцем, как в ванной погас свет. Темно стало во всей квартире – она поняла по отсутствию света под дверью.

– Костик, это ты выключил? – громко спросила. Ответа не последовало. – Костик, в чём дело? Ты решил пошутить? Разыграть? Включи немедленно, не пугай меня!

Нащупав полотенце, встала, но в следующую секунду – вновь присела. От страха. Комната осветилась ярким неоновым светом. Таким ярким, словно врубили тысячи неоновых ламп, – свет пробивался под дверь и освещал ванную практически так же, как светильник, в ней висящий. Даже намного ярче.

Обуял ужас. Что могло так вспыхнуть в комнате?! Буквально выпрыгнув из ванны, она поскользнулась на кафельном полу и упала, больно ударившись копчиком.

– Костя, что с тобой? Что происходит, Костя?

В этот момент в комнате возник нарастающий неприятный звук, словно ударник на концерте дрожащей палочкой касался «тарелок» – истошный, противный звон, своеобразное тремоло на кастаньетах. Становилось страшней. Складывалось впечатление, что в комнату влетела шаровая молния, вырубила электричество и плавает там под потолком, шевеля тенями.

Или вообще – инопланетяне пожаловали с визитом. Заберут сейчас Костика с собой, вот будет кадр!

Когда, наспех обтеревшись и накинув махровый халат, она выскочила из ванной, свет вспыхнул по всей квартире. Первое, что бросилось в глаза, – постель, в которой полчаса назад лежал и мурлыкал в предвкушении секса Константин, была аккуратно застелена. Мужа нашла в прихожей у зеркала: сильно покрасневший, с немного ошалевшими, бегающими туда-сюда глазами, он застёгивал новую, недавно купленную в бутике сорочку. Уже обутый, туфли матово поблёскивали, начищенные кремом. У ног стоял сложенный ноутбук.

– Я должен лететь в Пермь сейчас, – коротко сообщил муж, поглядывая на кухню. – Иначе не успею подготовиться.

– Что за фокусы?! – чуть не заплакала супруга. – Сейчас полночь, Костя, ты сошёл с ума!

– Я должен, понимаешь? Это даже не обсуждается. Меня завтра ночью будут ждать на железнодорожном полотне за гаражами… ещё двое. Даже не ночью, а утром, ранним утром. Необходимо успеть. От этой встречи всё зависит!

Она отодвинула мужа от зеркала, схватив влажными руками за ремень, удивившись неестественному выражению его голубых глаз. В них не было того блеска, который присутствовал раньше.

– Какие гаражи, какое полотно?! Что произошло сейчас здесь? Пока я принимала ванну! Признавайся! Кто вырубал свет во всей квартире?

– Не понимаю, о чём ты, – стараясь не смотреть жене в глаза, он с силой отодвинул её в сторону, схватил с вешалки пиджак. Когда за Константином захлопнулась дверь, Евгения опустилась на банкетку и начала всхлипывать. Губы скривились, как в детстве, когда в пермском дворе кто-нибудь отбирал новую куклу.

Август как предчувствие

– Девушка, будьте добры, гелевую авторучку, пожалуйста, на минутку, только курсовую подписать. Представляете, подписать как раз забыл… Я тут же отдам, честное слово.

Юное безусое лицо в окне киоска вызывало доверие, располагало. Тонкие пальцы нервно барабанили по стеклу. Девушка, которой меньше тридцати дать было невозможно, тем не менее, насторожилась:

– Так купи, парень! Всего ничего, червонец… Какие наши годы! Пригодится в учёбе-то! – и, как бы про себя, заметила: – Надо же, такой молодой, и уже курсовую пишет!

– Зачем? Есть у меня авторучка, – недоумевающе протянул «студент». – Я на пару минут всего прошу-то!

– А где ж курсовая-то? – продавщица придирчиво оглядывала парня с ног до головы. – Ни дипломата, ни портфеля, ни сумки… Из-за пазухи, что ли, достанешь?

– Вам чего, жалко, да? – взмолился парень, явно теряя терпение. – Вот уж никогда бы не подумал.

– Ладно уж, подписывай свою курсовую, – словно устыдившись своего недоверия, она сдалась и протянула авторучку. – Так уж и быть.

Паренёк быстро перебежал через дорогу и нырнул в проходной двор. Через минуту он стоял в телефонной будке и трясущимися пальцами старательно разворачивал бумажный пакетик. Вскоре из пакетика на заранее приготовленный листок бумаги просыпался белый порошок. Вынув из кармана только что купленную ручку, быстро её раскрутил. Стержень выбросил в урну, а стеклянную трубочку вставил себе в ноздрю. Аккуратно «всосав» порошок, он какое-то время стоял с закрытыми глазами, потом не спеша вышел из будки и побрёл в сторону шумного проспекта. Ненужная стеклянная трубка покатилась по асфальту.

Через пару минут парень полулежал с закрытыми глазами на скамейке, на подрагивающих губах гарцевала чуть заметная улыбка. Он не заметил, как рядом опустился средних лет коренастый мужчина с седеющими висками, одетый в серый плащ.

– Что, опять на подсосе? – поинтересовался у паренька. – Не слишком часто в последнее время? И где только деньги берёшь?!

– Ты, что ль, подкатил, попс, блин? – нараспев протянул парень, открывая глаза. – Тихонько причалил, как крыса. Шёл бы мимо – нет, надо обязательно кайф обломать! У меня каникулы, неужели непонятно! Я в вашу с матерью пургу не встреваю, так и вы оставьте меня в покое. Сам уплывёшь или мне вставать?

– Ты бы мать пожалел, Савёл! Если на меня и себя наплевать, – озираясь по сторонам, чтобы никто не слышал, начал выговаривать мужчина. – Деньги, небось, у неё выклянчил?

– Ну, понеслась бодяга! – парень медленно поднялся и побрёл вдоль аллеи. Повернулся, крикнул издалека: – Ночевать не приду, попс… Из-за тебя! Так маман и передай. Это чтоб не искали понапрасну.

Отец какое-то время смотрел ему вслед, потом достал из кармана пустую пачку «Мальборо», скомкал и начал вертеть в руках. Глаза при этом блестели.

Запылённая листва тополей почти не шевелилась. Он стал часто замечать в последние дни эти паузы без ветра, и почему-то становилось в такие минуты не по себе. Странный в этом году выдался август, словно что-то должно случиться в ближайшее время. Не только в природе, но и в отдельно взятой человеческой жизни…

Звали мужчину Аркадий Изместьев. В тысячный раз он задавал себе вопрос, когда мог «проворонить» сына. Полтора года назад их с Ольгой словно обухом по голове саданула новость: их пятнадцатилетний Савелий – законченный наркоман. Лечение в престижных клиниках, в которые пристраивали парня, сколько-нибудь ощутимого результата не приносило. Савелий держался потом не больше месяца. И – срывался, словно демонстрируя родителям, насколько ничтожны их попытки что-либо изменить.

Не «садить» же на «заместительную терапию» такого молодого! Хотя, что скрывать, данный вопрос не раз и не два поднимался в разговорах с врачами. Доктора при этом всегда занимали резко отрицательную позицию.

Аркадий перестал ходить на родительские собрания, взвалив это на хрупкие плечи супруги. Звонки из милиции, вызовы токсикологической бригады, поиски по притонам – сколько всего случилось за это время, невозможно себе представить. В конце бесконечного туннеля света не просматривалось. Деньги в семье Изместьевых, если они и были какие-то, перестали водиться окончательно.

* * *

От грустных мыслей отвлёк остановившийся неподалёку чёрный «лексус». Вернее – ступившая на асфальт из проёма задней дверцы ножка в лакированной туфельке. Она застыла на секунду, как бы давая себя получше рассмотреть. И Аркадий беззастенчиво на неё уставился, совершенно не заботясь о том, как это выглядит со стороны.

Да, ему под сорок. Ну так что, он перестал от этого быть мужчиной? В той беспросветности, что выпала ему в последние месяцы, подобные чудесные миги готов ухватывать, как глотки живительного воздуха во время заплыва кролем на двести метров.

Обладательница прекрасной ножки тем временем явилась перед взором целиком. Кольнув при этом в самое сердце: там шевельнулось нечто совсем забытое. В груди становилось теплее с каждым шагом женщины.

Наконец, от обрушившейся на него догадки Аркадий выронил скомканную пачку и привстал. Не может быть! Стройная фигурка элегантно проплыла мимо, не удостоив Изместьева взглядом.

Модный бордовый пиджак с юбкой, косынка в тон костюма, сотовый телефон прижат к уху, солнцезащитные очки. Бизнесвумен, кажется – так их называют.

От Жанки Аленевской, бывшей одноклассницы, пожалуй, ничего и не осталось. Но это она, нельзя ошибиться! Следом за ней, как водится, зеркально выбритый браток в костюме за пятьсот евро. Вопросов нет…

Обрывок разговора долетел до ушей, подтвердив догадку. Её голос он не может спутать:

– С кредитами поосторожней там, Климушка. Они наших процентов не знают, прикинь по обстоятельствам. Сразу не шокируй. С активами сама разберусь…

– Жанна! – не ожидал, что получится так громко. Она застыла, обернулась, бросив в трубку короткое: «Я перезвоню». Браток в костюме взглянул на Изместьева так, будто тот смог на ринге против него «достоять» до второго раунда.

– Мы знакомы? – она подошла к Аркадию на расстояние вытянутой руки, ближе браток не позволил. – Или мне показалось?

– Жанна, это я… Изместьев… Арка, – затараторил, проглатывая по полслова. – Одноклассник твой. Не помнишь?

В карих глазах появилась искорка.

– Да, да, что-то припоминаю, – она улыбнулась, жестом показывая братку, что волноваться не стоит. – Подходи завтра к банку… часикам к пяти. Я как раз освобожусь. У нас будет… пара минут на болтовню.

Резко развернулась, давая понять, что на сегодня разговор закончен. В кармане Аркадия внезапно «проснулся» сотовый. Он автоматически поднёс трубку к уху. Ах, чёрт, как не вовремя!

С ним поздоровался мужской голос, странно представился: то ли Карлом, то ли Шлоссером. Аркадий пробормотал:

– Потом, земляк, сейчас не могу. Всё – потом, потом.

Отключившись от собеседника, спрятал трубку в карман, и не мог оторвать глаз от удаляющейся фигурки. Внезапно чья-то рука легла на плечо:

– Не грузись, попса, телуха явно не для твоего стойла. – Савелий стоял рядом и мутно улыбался. Отец отбросил руку сына, резко отвернулся и пошёл прочь. Вслед ему неслось: – Вот кабы ты на такой же тачке подкатил, тогда тебе… респект и уважуха, а так…

Чайник браги

Как корабли возвращаются в гавань, самолёты – на аэродром, так и бригады «скорой помощи» – на родную подстанцию. После нескольких тяжёлых вызовов, когда больные развезены по клиникам, можно расслабиться, потравить анекдоты, в том числе и сальные…

На самом въезде в город, перед постом ГИБДД, «газель» с красным крестом на борту упёрлась в пробку. Тут же заморосил дождь. Пахомыч, водитель, включив дворники, в сердцах ударил по рулю:

– Вот не могут у нас без накладок! Не могут! Что за канитель опять? Кому в задницу кран вставили? Купят права, ездить толком не умеют. А туда же!

Медсестра Леночка, колдуя над своим мобильником, откликнулась тотчас:

– Ты прям как вчера родился, дядь Паш… Не бери близко к сердцу, береги нервную систему.

– У тебя она, конечно, в полном ажуре, – огрызнулся водитель. – В розовом и голубом! Всем хахалям своим СМСки расфасовала? Или остался кто? Не охваченный твоим… гм… роумингом?

– Вдруг действительно авария? – предположил фельдшер Олег, прокручивая на айпаде одну за другой страницы захватывающего боевика. – Или, не дай бог, катастрофа! Темнеет рано, в сумерках всякое случиться может.

«Кажется, это называется скроллинг», – подумал Изместьев, глядя, как ловко бегают пальцы фельдшера по планшету. – Можно и тебе, доктор, научиться так же, но не хочется». В полемике он участия не принимал, своими проблемами делиться не привык.

Ему скоро сорок, а он всё носится по городу, как подмастерье. Хотелось бы остепениться. Годам к тридцати пяти понял, что его дело – хирургическая косметология. Была некогда мысль – подавать на хирургический поток. Сейчас бы сертифицировался без проблем, но он – терапевт. Здесь специализации другие. Никуда от этого не деться. Поле деятельности отфлажковано, не выпрыгнешь.

Однокурсники давно в клиниках, диссертации пишут… А он словно не повзрослеет никак. Суетится, суетится.

Предаваться ностальгии помешал звонок сотового.

– Аркаш, вы сейчас должны быть неподалёку от парка Горького, – прошепелявила в трубку Натали, диспетчер подстанции. – Я правильно вас там вычислила?

– Сразу видно, с математикой у тебя было о'кей. Мы в пробке, вообще-то, – уточнил он. – Но Парк нам по пути будет. Так что, продолжай, Лобачевская ты наша.

– Кома там диабетическая, – без предисловий выпалила Натали. – Вы ближе всех, поэтому загляни обязательно. Кома – твоя! Записал, док?

– Гм, записать-то записал. А что я за это буду иметь? – поинтересовался Аркадий, уловив, что в салоне стоит полная тишина: все прислушиваются к его разговору. Ещё бы: конец дежурства всё-таки. И «подцепить под занавес» тяжёлого больного никому не «улыбалось».

– Как всегда, – вздохнула трубка, – чайник браги и пирожок.

– Умеешь ты обрадовать. Лады.

Оглядевшись, он понял, что пробка давно позади, а Парк культуры будет минут через пять. И энтузиазма туда заезжать у его бригады не предвидится. Но – работа есть работа.

– Так что там было обещано? – уточнил фельдшер. – Колись, Аркадий Ильич, тут все свои. Поцелуй, небось?

– Чайник браги, – заземлил он Олега. – Могу поделиться, кстати. Более того, могу весь отдать. Да и мало мне одного поцелуя, посущественней бы что-нибудь. Поворачивай, Пахомыч, в Парк культуры. Едем выводить из комы одного паренька. Сахарный диабет, классика, можно сказать.

Сколько пареньков, дедушек и бабушек ему довелось «выводить» из ком за прошедшие годы… Упомнить невозможно. Пространство города невозмутимо бороздили несколько десятков «повторно рождённых» – тех, кому Изместьев «завёл» остановившееся сердце. Кто-то даже поздравляет открытками в День медицинского работника и в Новый год. Последний праздник – особенно символичен. Можно сказать, роковой день для Изместьева. Признаться честно, побаивается доктор этого дня… Вернее – ночи, боя курантов.

Дело в том, что его самого однажды «завели» фактически под бой курантов, в одну из новогодних ночей. Когда-то с восемьдесят четвёртого на восемьдесят пятый он открывал бутылку шампанского, и она выстрелила раньше времени. Пробка угодила в открытый глаз… Такие вот встречались бутылки в застойные годы.

Рефлекторно случилась остановка сердца. На его счастье среди гостей оказался доктор, и «скорая» примчалась на редкость быстро. Доктора звали Стефан, он приходился Изместьеву дядей. Именно в ту новогоднюю ночь Аркадий решил стать врачом. Что было, то было, из жизни не вычеркнуть.

Поворот, проходной двор, клиника

На крыльце женской консультации Ольга вдохнула полной грудью. На дворе август, а на душе – поздняя осень с заморозками и длинными ночами. Что ж, Ольга Матвеевна, проскочить критический вираж своей жизни «на ура» не удалось, это надо признать.

Бывшая школьная подруга, а теперь гинеколог и кандидат наук Генриетта Зиганшина только что обнаружила у неё миому матки. Глупо сейчас округлять глаза, делая вид, что ничего подобного в жизни не слышала никогда. Может, и не слышала, но чувствовала интуитивно. На уровне подкорки, как любил иногда выражаться муж. Так сложилась жизнь. Сломать это «сложившееся» не у каждой мужества хватит. Большинство женщин предпочитают двигаться по линии наименьшего сопротивления.

Никаких Америк для Ольги одноклассница, в принципе, не открыла. Так, выплеснула то, что сама выучила «назубок», как опостылевшую роль. И – отправилась принимать следующую, возможно, такую же горемыку, как и Ольга, а может – ещё хуже… Неужто сама Генриетта такая суперправильная, неужто у самой график над кроватью висит?

Спокойно, ровесница, до тебя никому нет дела. Кто-то троллейбус ждёт, кто-то такси ловит. Бомжи сосредоточились над мусорным баком, словно шахматисты над доской. Утомлённо-упакованная мадам с двойным подбородком с покупками тащится вдоль витрины, своё мешковатое отражение разглядывая. Может, самое главное и не купила… Ей точно наплевать, насколько и у кого внутри что выросло. Это не на носу, дурёха! Миома, миома… Название подошло бы к майонезу. Гм, господа, разрешите вам предложить «высококалорийную миому». К мясу, к макаронным изделиям… Дошутишься, ровесница, не ровён час!

Поворот, проходной двор, клиника.

Совсем, как у Блока: «Ночь, улица, фонарь, аптека…»

Может, зря она со своими «тараканами» к Павлику? Вывалит сейчас, огорошит… Надо это ему? Небось, пациентов полный коридор. И все – к доктору Ворзонину. Для всех он – доктор Ворзонин, а для неё просто Павел. Хотя между ними ничего не было. Правда!

А могло бы. Ещё как! Стоит ей лишь глаза опустить в нужный момент.

Как странно. Есть любимый муж, но в своей проблеме Аркадию она не признается даже под страхом смерти. Другие бы – наверное, скорее всего, но не она. Пусть Аркадий отдалился от неё в последние дни, но она не теряет надежды, что у них образуется. Всё впереди, всё ещё будет…

Она пришла со своей болью к Павлу. К чужому человеку, с которым познакомилась больше года назад. Как ландшафтный дизайнер, Ольга что-то планировала для его психотерапевтического Центра… Проект был фактически готов, а они всё болтали, болтали. Ольга чувствовала лёгкость, почти девичью бесшабашность. То, что улетучилось тотчас, стоило выйти из кабинета. Может, Ворзонин тогда загипнотизировал её?

Потом, спустя какое-то время, она обратилась с просьбой пристроить Савелия. У парня была как раз ломка. И опять – лёгкость, решаемость любых проблем, даже таких сложных как эта. Сына достаточно эффективно пролечили. Хоть он вскоре сорвался. Всегда срывался, тут ничего не попишешь.

Сейчас кажется, что они с Павлом росли вместе, в одном дворе. Хотя доктор утверждает, что это было в предыдущей жизни. Может, несколько жизней назад. В иную историческую эпоху. Ольга с ним не спорит. Его правоту в подобных вопросах она признала давно. Кажется даже, он в неё влюблён, как мальчишка. Это немного забавляет. Только не сейчас.

Он чертовски мудр, этот доктор Ворзонин. Не зря женщины его обожают. Вон какой «малинник» у кабинета. Самый сок приёма! Она приблизилась к двери ровно настолько, чтобы посеять панику в стройных рядах пациенток, больше похожих на эстрадных фанаток, но к открытой конфронтации прибегать не стала. Сотовый телефон для чего создан?

– Павел, это я… в коридоре… у твоего кабинета. Надо бы поговорить.

Ни разу ещё он не требовал уточнения: кто именно у кабинета, всегда узнавал с первого раза.

Сегодня ей показалось… Только показалось, что в его глазах мелькнуло, пусть на долю секунды, но она прочитала. Разгадала, как ребус. Мужики, в принципе, все одинаковы, и этот психотерапевт с кучей регалий и научных званий – увы, в потоке не исключение.

Жутко примитивный народ! Нехитрый выбор между сексом и всем остальным. Если перед ними интересная женщина, то весь спектр взаимоотношений с ней тотчас раскалывается на «это» и остальное. А это что угодно: уборка квартиры, варка борща, совместное конспектирование, работа над презентацией, прыжки с парашютом. В зависимости от пристрастий, уровня или этапа взаимоотношений…

Но всё туго напичкано по одну сторону, по другую – только секс. Ну, там, прелюдия, апогей, «ахи-охи»… По другую сторону свобода, масса пространства – воображай, фантазируй, оттягивайся. Но – на уровне плоти, с подключением инстинктов, рефлексов и прочей запрограммированной мокроты, как любит выражаться муж. Другого днём с огнём не сыщешь.

Эх, Ворзонин, Ворзонин… И ты туда же. Запущена цепочка под кодовым названием «как использовать ситуацию». Как сыграть «в одни ворота». Конечно, Ольга пришла сама, на лице всё написано. А ты, кобелиное семя, пользуешься. Так пользуйся же, дрянь!

Она не смогла сдержаться, расплакалась. Разревелась по-коровьи. Всё, что сдерживало, словно растворилось, исчезло, кануло куда-то, и она дала волю слезам.

Ну почему это – именно ей?! Это наваждение, этот сноп, ворох, лавина?! Почему, почему? Нет чтобы мимо прошла, болезнь эта идиотская! Мало женщин на свете? Других женщин!

Слёзы лились рекой, водопадом. Рыдания душили, руки тряслись, как у матёрого алкоголика. Но ничего поделать она не могла.

А он-то как хлопотал! Павел Ворзонин, светило отечественной психотерапии, кандидат наук, без пяти минут доктор. И музыку включил, и валерианку накапал, и вентилятор направил, и на кушетку уложил.

Что это с ней? Климакс? Не рано? Она прислушалась, его речь звучала плавно и успокаивающе. Возможно, он говорил уже давно. Вечность? Или только что начал?

– …гинекологи, как всегда, упрощают. На самом деле сейчас открою жуткий секрет, – в этот момент Павел прислушался, словно выясняя, сколько жучков понатыкано в кабинете. Потом махнул рукой и продолжил: – Этого никто не знает. Я имею в виду, как на самом деле влияет интенсивность половой жизни и регулярность на матку, придатки, предстательную железу… Не знает, и всё! Им кажется, что они смоделировали ситуацию на макаках, получили, к примеру, гиперплазию, и смело переносят данные на людей. Однако сейчас даже сам факт нашего происхождения от обезьян подвергается сомнению. Им выгодно представлять всё в таком свете, не более того. На самом деле миома возникает как у замужних, так и у незамужних, аденома – как у женатых, так и у неженатых. Не стоит искать чёрную кошку в тёмной комнате, скорее всего – её там нет. Никто не сможет провести черту, сказав, что здесь получаешь удовольствие, и в данном случае ничего не завяжется (хоть ты и эгоист чистой воды, так как «работаешь» исключительно на себя), а здесь – заботишься о продолжении рода. Этого никому не дано, понимаешь? Гинекологам – тем более. У них это скорее шоу, как на первом канале.

Он продолжал говорить. Ни разу не выказав беспокойства о том, что за дверью – легионы страждущих. Ольга не заметила, как тревога прошла, уступила место уверенности. Желанию продолжать жить, заниматься текущими делами…

Да, да, у неё почти закончен проект фасада нескольких корпусов местного курорта. Оплату проведут взаимозачётом, обещали три путёвки на сентябрь, в самый бархатный сезон. Ни Аркадий, ни Савелий ещё не знают об этом. Они тысячу лет не отдыхали нигде всей семьёй. Говорят, там просто рай осенью: настоящее буйство красок. Только бы всё получилось.

Знакомая «бумаженция»

Тополиные ветки отбрасывали от единственного на всю округу фонаря нечёткие тени. Роптание склонившихся людей прерывалось женским надрывным криком:

– Дайте что-нибудь сладкое, умоляю! Хоть конфету… хотя конфетой он подавиться может. Лучше воды… да не нужна минералка! Ну где же эта «скорая»? Венечка, милый… Очнись, Венечка…

Лежащий на скамье паренек, казалось, светился в темноте бледностью. Пары манипуляций Изместьеву хватило, чтобы диагностировать гипогликемию. Девушка рядом всё время что-то шептала, но Аркадий не прислушивался, действовал автоматически:

– Лена, глюкозу дробно, преднизолон… Олег, давление, кислород. Пахомыч, носилки, живо! Глубоко ушёл, паря. Шевелимся!

В машине девушка, которую звали Кристина, наблюдая за уверенными действиями медиков, несколько успокоилась:

– Мы с ним в кино ходили… Я предупреждала, что не надо на две серии, а Венечка настоял. Обычно он ужинал в это время.

Аркадию было не до спокойствия. Больной ему не нравился с каждой минутой всё больше. Не укладывался в стереотип. Ввели пятьдесят кубиков глюкозы, должен давно уже прийти в себя. Пульс, давление, кожные покровы, зрачки – в норме, но парень и не думал «просыпаться».

– Доктор, скажите, всё идёт… нормально?

Тревога доктора передавалась Кристине. Она хлопала больного по щекам, целовала его, гладила, нашёптывала нежности, но – без эффекта. Олег, заполняя «карту вызова», старался не смотреть в глаза Аркадию, но по его поведению чувствовалось, что тому также не по себе.

Машина неслась по ночному городу, асфальт блестел огнями реклам и витрин. Никому в городе не было дела до крошечной «скорой», с трудом вписывавшейся в опасные повороты.

– Он всегда по-другому из комы выходил, – лепетала Кристина. – Он давно уже должен… давно… Тут что-то не так, доктор. Вы всё правильно ввели? Ничего не перепутали?

– Успокойтесь, девушка, – Леночка сидела с каменным лицом и теребила лямку на униформе. Не так давно все медики «скорых» и МЧС облачились в зелёные костюмы, за что некоторые из коллег стали звать их долларами. – Всё будет в порядке. Как зовут больного, фамилия, возраст?

– Что? А, да… – девушка кивнула и замолчала, потом, словно спохватившись, промямлила: – Поплевко Вениамин, двадцать де…

Договорить она не успела. Из горла больного вырвался всхрап, после чего последовал жутковатый вопрос:

– Какое сегодня число, господа?

Грубый гортанный голос словно звучал из глубины колодца. К тому же говоривший был явно не из этой местности, чувствовался странный акцент. Кристину сначала затрясло, потом началась истерика:

– Это не Венечка! Куда вы дели моего Венечку?! Это не его голос!!! Он не так выходил… Господи!!!

Леночка начала креститься, Олег выронил авторучку. Изместьев старался не терять самообладания, но колени начали подгибаться. В горло будто кто-то напихал ваты.

– Вениамин, – прокашлявшись, начал он, – вы слышите меня?

– Если вы ко мне обращаетесь, то прекрасно слышу! И спрашиваю, какое сегодня число и год, – повторил больной, не открывая глаз. – И прекратите называть меня Вениамином. Или Венечкой, терпеть не могу это имя!

– Останови, Пахомыч! – Леночка забилась в истерике. – Чур, не я! Чур, не я! Я выпрыгну на ходу! Ради бога, останови – и – и – и! Не могу больше!

– Уже подъезжаем! – нервно отозвался водитель. – Вторая клиническая, санпропускник. Эндокринология на третьем этаже. Один поворот – и мы на месте.

– Вас, Вениамин… Или как вас там, – пытался взять под контроль ситуацию Изместьев. – Мы госпитализируем в больницу, вас следует полечить. Вы больны…

– Какая больница? Зачем лечить? Ничего мне не надо, – нервно оборвал его больной. – Я чувствую себя прекрасно. Вот, смотрите.

С этими словами он сел на носилках. Кристина без сознания медленно сползла вниз. Леночка раскрыла на ходу задние дверцы, а доктор сидел, как вкопанный, глядя в зеленоватые глаза того, кто совсем недавно валялся в парке на скамейке.

Внимание больного тем временем привлекла «карта вызова», которую до этого заполнял Олег:

– Знакомая бумаженция, хм… – пробубнил он, ввергая всех в шок. – Только со временем пожелтеет и край её начнёт махриться. А так… узнал, узнал. Да, если бы не она, не быть бы мне сейчас в вашей тесной компании. Прилетел, нечего сказать!

Словно инопланетное существо сидело сейчас перед Аркадием, зачем-то тянулось к наполовину заполненной карте, интересовалось датой своего «приземления». Кое-как сохраняя самообладание, он с силой уложил больного на носилки. Едва Пахомыч остановил машину, Аркадий кивнул Олегу, мол, давай, транспортируем. Кое-как они перенесли «Вениамина» в приёмное отделение.

Кристина пришла в себя лишь после вдыхания «нашатырки». Конечно, она осталась с больным в санпропускнике.

Обратно ехали молча, лишь Леночка периодически всхлипывала, глотая слёзы. Возвращаясь домой после смены, Аркадий с Олегом заскочили в круглосуточный супермаркет и купили по бутылке водки. Выпили по дороге.

К утру Изместьев смутно помнил подробности дежурства.

Секс накануне перестройки

Зачем она вспомнила про это? И как язык повернулся такое сказать?! После божественного вечера и сказочной ночи. После совершенно чумового секса, какого у доктора не было уже несколько лет.

Кажется, от здания банка до ресторана их отвёз всё тот же чёрный «лексус». Аркадий, мягко говоря, вёл себя не лучшим образом: приставал к банкирше на глазах секьюрити. По их каменисто-равнодушным рожам догадался, что им приходилось и не такое наблюдать.

В ресторане, помнится, несколько раз заказывал любимый шлягер Жанны «Не говорите мне прощай». И словно открылось второе дыхание, никак не мог натанцеваться. Аленевская пила «Божоле», Аркадий в основном налегал на водочку. Все вокруг казались родными, с каждым из присутствующих в зале доктор готов был пить на брудершафт.

Следующей серией мыльной оперы суждено было стать их неравному поединку в спальне двухуровневой квартиры банкирши. Где он, собственно, и проснулся минут десять назад. И – такое услышать!

– Ракеш, я всё привыкла делать сама за эти годы, – в прозрачном белом пеньюаре она сидела перед ним на полу по-турецки и дымила сигаретой. – Ты знаешь, плохо это или хорошо, но по-другому не хочу. Думаешь, я ту ночь не помню, когда у тебя… ничего не вышло. Она стала точкой отсчёта. Ты уж прости, но я привыкла к конкретике. Да, да, та самая ночь. Припоминаешь?

Лоб Изместьева покрылся испариной: он вспомнил конфуз и жуткую беспомощность, когда был разрушен ореол школьного Казановы, перед которым якобы ни одна старшеклассница не могла устоять. В ночь выпускного бала он потерпел фиаско, такое больше не повторялось ни до, ни после. Ну зачем же вспомнила про это?!

– Да, конечно, – кивнул он, отводя глаза. – По-свински вышло, прости, Жанк… Я все эти годы…

– Не просто по-свински, Ракеша, – перебила, выпустив струю дыма в потолок. Словно выжидая паузу, чтоб в его сонной голове отчётливо проступил кадр двадцатилетней давности. – Я потом мужиков возненавидела. На подкорковом уровне, это от меня не зависело. Впечатлительная слишком была. Ты поступил, как жлоб… самого низкого пошиба. И, кто знает, может, ты и сделал меня такой. Но сейчас уже ничего не исправить. Как сложилось, так сложилось. Меня устраивает моя жизнь. Возможно, она не идеальна, но ничего менять в ней не собираюсь.

– Но нам было… сегодня, я имею в виду, замечательно, – отбросил он простынь, забыв, что плавки вчера, будучи «в дрезину» пьян, закинул куда-то за трельяж. – К чему всё усложнять? Двадцать лет назад я был другим, столько воды утекло…

– Да, замечательно. В эту ночь – да. И не собираюсь отрицать очевидное. Давно так не летала, как с тобой, и очень тебе благодарна. – Она поднялась, подошла к столику с пепельницей, и резко раздавила сигарету: – Но признайся самому себе, Ракеш, ты любишь до сих пор выпускницу – ту наивную десятиклассницу из восемьдесят пятого года. Ты её любишь, ведь так? К чему скрывать?

Он не смог выдержать прямого взгляда, как бы извиняясь, развёл руками:

– Ну, так…

– Вот! – Жанна сжала кулачки, подошла, наклонилась так, что он задохнулся от открывшегося вида за капотом пеньюара, и потрясла ими перед его опухшей физиономией. – Что и требовалось. А я… совершенно другой человек. Стала такой, тут ничего не попишешь. И больше такого, как сегодня… не будет. Никогда, уж извини. Это было в последний раз. И – хватит об этом!

– Почему? – Изместьеву показалось, что захлопываются двери камеры-одиночки. Остались считанные секунды – и они закроются окончательно. Он залопотал, почти закудахтал: – Мне тоже понравилось, спасибо тебе, ты… чудо, здорово, фантастика…

– Ой, ой… К чему этот трёп, Изместьев? – резко плюхнулась на кровать рядом. И застыла, не поворачивая головы. А он залюбовался её профилем. – К чему эта банальщина? Прибереги красноречие для своих многочисленных девах. Я не сомневаюсь, их не один десяток, и они готовы тебе… ну, ты понимаешь. Как я сказала, так и будет. Раньше надо было думать! Двадцать лет назад, кажется? Сегодня у меня всё замечательно. Год назад выдала дочь, Женьку, замуж за москвича, квартиру им сделала в Марьино… Он тоже, кстати, доктор, хирург-косметолог, уже кандидат медицинских наук, заведует отделением.

Она потянулась к журнальному столику, на котором стояла цветная фотография в декоративной рамке. На Изместьева взглянула улыбающаяся Жанка из его школьной юности, в белом свадебном платье, рядом с «упакованным» в кремовый костюм серьёзным женихом. Доктор невольно залюбовался девушкой. Одного взгляда на фото было достаточно, чтобы констатировать: эту пару ждёт блестящее будущее. Фантастическое.

– Женьку, значитца… Ты Жанна, она Женька. Твоя копия, один в один… Не слишком ли много женского в именах? А как зовут твоего зятя? – вполголоса поинтересовался у бывшей одноклассницы. – Кажется, где-то мы уже пересекались.

– Костя… Константин Фаревский. Насчёт того, что пересекались – вряд ли. Он в нашем городе пока не бывал, только ещё планирует. Через месяц какая-то конференция здесь намечается. Как раз по его теме. Кажется, у него доклад. Приедет – могу познакомить.

– Если не секрет, – набрался доктор смелости, – кто отец девушки?

– Вообще-то это тебя не касается, но я отвечу. Не ты, сам понимаешь, хотя мог бы! – банкирша укоризненно сверкнула на него глазами. – Я не любила его, он погиб в Афгане… Перед самым выводом войск. Я поначалу, до его гибели, планировала сделать аборт, но потом… Решила оставить. И хватит об этом!

– Сочувствую, но… на твоём месте я бы не спешил с ответом, – вкрадчиво пробормотал Изместьев, возвращая фотографию.

Жанна поставила фото обратно на столик, затем медленно повернула голову и произнесла то, что он никак не ожидал услышать:

– Кстати, у меня есть подруга, у неё офис прямо над моим. Зовут Люси… Так вот, она не против тебя приютить на своей груди. Дело в том, что у неё несчастье случилось. Бойфренда подстрелили. Такое случается в нашей жизни, ты в курсах. Грудь у неё, кстати, не чета моей. Только свистни, я познакомлю…

– К чёрту подругу, – он сжал кулаки, вскочил, обмотавшись простынёй. – Зачем мне подруга? Ты что, издеваешься?

– Всё, разговор закончен, – отчеканила она. – Не нужно меня больше провожать!

Потом он слушал, как нервно она одевается в другой комнате. Визжали молнии, трещала материя. Хотелось ворваться, сграбастать в охапку и уже не отпускать. Это его женщина, его, и никому её не отдаст! Они подходят друг к другу, как ключ к замку. Такое сочетание – одно на тысячу. И дело тут даже не в её профессии, вернее, не только в ней…

Он не посмел ослушаться. В голосе банкирши прозвучала такая сталь, что настаивать на чём-то было глупо. И продолжал стоять посредине спальни. Чего ждал, спрашивается?

Подробности того выпускного вечера прорисовывались в памяти всё чётче. Мальчишка, юнец, молокосос. Всё испортил, салага! Проследил бы за базаром – и, глядишь, всё по-другому бы завертелось. Ах, трепач, ах, дешёвка!

Июнь в том году выдался тёплым, тополиный пух забивал глаза и ноздри. Не хотелось уже ни пить, ни танцевать. Выпускники пошли встречать рассвет, большинство парней и девчонок разбились по парам. Гусары, поручики, корнеты… Иерархия соблюдалась беспрекословно. Какое времечко струилось! Романтизм! Куда всё подевалось?

Они с Жанкой специально отстали, а когда все повернули в парк культуры, юркнули в один из проходных дворов, и – были таковы! Только их и видели. Школа позади, впереди – неизвестность.

Юность не взвешивает каждое слово, она предпочитает рубить с плеча. Лучше – чтобы наотмашь. Почему он просто не поцеловал её в щёку и – не отчалил… от греха подальше?! До лучших времён. Всё двигалось бы своим чередом, поэтапно: любовь-морковь, шуры-муры.

Нет, ему приспичило тогда! Ни до, ни после. Зачем поднялся вслед по оплёванным ступенькам! Она не настаивала, но и не запрещала… Как бы говорила: если чувствуешь уверенность в себе, если повзрослел окончательно, что ж – флаг тебе в руки… Выбор за тобой, вожак! Она хотела быть ведомой. Жанка Аленевская, самая непонятная девчонка из класса. Она умела отбривать ухажёров, могла сказать при всех обидное, но только не в его адрес.

Боже, она любила его в те дни! Неужели это было именно с ним?!

В темноте прихожей, как пишется в дамских романах, случайно коснулся её маленькой груди. Задышали, засопели, как взрослые. Но если сейчас это – укрепившийся инстинкт матёрого мужика, тогда, в далёком 85-м, – скорее наносное желание казаться таковым. Что-то было до этого… Вот именно, что-то! А кто проверял? Так, ширли-мырли, не более.

Дышали, обнимались, целовались взасос. Она не сопротивлялась, когда Аркадий добрался до её трусиков. Это сейчас уже понимает, насколько она доверилась тогда. Чисто по-женски. Насколько она была выше, взрослей, мудрее… А он копошился без знания дела, как часовщик в будильнике. Старьёвщик, блин!

Когда пришло время действовать, когда все карты раскрылись, когда нагота, как лепнина, задышала под рукой – вот я, дотронься, не обожгись только. Делай, что хочешь, но не тяни время, не отстраняйся, не дистанцируйся, не переводи в игру, ты – не посторонний. Возьми ноту, не сфальшивь! Шевелись! Действуй!

А он спёкся. Понял, что ничего не выйдет, загодя. Будучи совершенно не готовым к такому исходу, облажался, как сейчас говорят. Дал стрекача. Оделся, вышел на балкон, закурил.

Она лежала, ждала, ждала… Потом оделась, вышла к нему, прижалась. Как он её ненавидел в те минуты! Свидетельницу его позора. Ни в чём не виноватую. Что делать? Как быть?

– Аркаш, не расстраивайся! – донеслось до него. – В следующий раз обязательно…

Он понял, что или сейчас, или никогда. Если даст ей закончить фразу, если смолчит, уважать себя перестанет. Идиот! Недоросль! Мальчишка!

– Что?!! – прошипел по-змеиному, помнится. – Ты что о себе возомнила? Дело не во мне, дура! На себя посмотри! Другие девки, как девки, ничего из себя не корчат, работают, а эта… – окинув Жанну презрительным взглядом, выстрелил окурком в алеющий восток, резко оттолкнул её, развернулся.

Поначалу она ничего не поняла, широко смотрела, как он одевался, как нервно зашнуровывал ботинки в прихожей.

– Эх, Аркаша, Аркаша, – последнее, что услышал он с лестничной площадки перед тем, как хлопнуть дверью. Утренний ветер «прошил» его сверху донизу, сразу же зазнобило. Кажется, начал моросить противный мелкий дождик.

Подняв голову, разглядел Жанну на балконе, перематерил себя последними словами. Она держала руку у рта. Чтобы не разрыдаться. Он спешно повернул за угол. Словно подвёл черту под тем, что случилось в эту ночь, что вообще было в школе, в юности…

Больше они не виделись. До случайной встречи в парке неделю назад. Только на этот раз не он от неё отстранялся, а она. Имея полное на это право.

Двадцать лет… Даже больше. Словно их и не было. Так всё остро накатило, что чуть с «катушек не съехал». Он сейчас – в её упакованной квартире. Опомнился, когда она хлопнула дверью. Кажется, сказав что-то про холодильник и про то, что дорогу домой самостоятельно найдёт. Сообразил, что на дворе – 21 век, ему почти сорок, и хорохориться, как в юности, не перед кем.

Быстро одевшись, подошёл к широкому окну, взглянул на панораму просыпающегося города. Как дальше-то жить?

Потом прошёл вглубь квартиры, взял с тумбочки свадебную фотографию её дочери. Как бы он хотел оказаться на месте счастливого жениха! Полжизни бы отдал за это! Девушка была похожа, как две капли воды, на Жанет образца восьмидесятых.

Русалка без дельфина

Кристина смотрела на дремавшего Вениамина и утирала одну слезу за другой. Даже во сне он теперь был другим. И не хотелось его погладить, поцеловать спящего, как это случалось раньше.

Господи, если бы он тогда, очнувшись, назвал её русалкой, если бы… Всё бы было по-другому. Это их мир, созданный певцом и композитором Игорем Николаевым: она – русалка, он – дельфин. Когда-то на концерте Николаева они познакомились и решили друг друга так называть.

Обычно, выходя из комы, Вениамин с укоризной замечал: «Опять плакала, русалка!» И сразу становилось легко и хорошо. Эти слова означали, что болезнь не смогла его отобрать. Вновь победа осталась за ними, и жизнь продолжалась!

Но в этот раз он не назвал русалкой. Более того, не заметил вовсе. Теперь она для него – пустое место, и это было страшнее всего.

Всегда думала, что любовь сильнее болезни. Считала, любовь поможет им выстоять. У них обязательно будут дети, здоровые дети. Вообще, впереди ждёт замечательное будущее. И оба были уверены в этом. До того, как сходили в кино.

Вениамину резко стало плохо, она не помнила, чтобы он «загружался» так быстро, буквально на глазах. По лбу покатились крупные капли пота, его затрясло и…

Увидев потом, после «пробуждения», его глаза в машине «скорой», Кристина словно в ледяную купель окунулась: другой взгляд, другой голос. Перед ней на носилках был не тот человек.

Сколько она выревела потом, сколько предпринимала попыток достучаться до любимого, – всё тщетно. Разговор с профессором-психиатром, который консультировал её «Венечку» вскоре после выхода того из комы, почему-то особо запомнился.

Профессор постоянно проверял, крепко ли дужки очков держатся за раковины его оттопыренных ушей, при этом не уставал повторять, что подобные случаи в его практике были неоднократно.

– Видите ли, милочка, – мурлыкал он, то и дело проводя пухлыми ладошками по заушинам. – Мы живём в сумасшедшее время, в сумасшедшей стране. Наркотики, алкоголь… Да что я говорю, вы всё сами знаете… Молодёжи трудно, столько вокруг соблазнов. Тяжело устоять-то!

– Веня не пил, наркотики не употреблял! – категорично заявила Кристина. – И не курил, у него был диабет!

– Я всё понимаю, деточка. И не про то совсем говорю… Психическая патология множится, приобретая новые формы. Слово шизофрения, думаю, вам знакомо? – он замолк на мгновение, пристально взглянул поверх очков и, дождавшись кивка, продолжил: – Одним из классических её признаков, как мы знаем по голливудским фильмам, является раздвоение личности. Два разных человека как бы оказываются одним целым.

Дальше слушать уже не могла. Взметнув вверх кулачки, разревелась. Слёзы душили, не давая говорить:

– Что вы мне зубы заговариваете?! Причём здесь Веня?! Он нормальный был. Кто его украл у меня? По какому праву?

Когда ей накапали валерианки, профессор продолжил:

– Личности не обязательно живут в поражённой болезнью психике параллельно, они могут, и это важно понять, последовательно сменять друг друга. До двадцати лет, скажем, одна подавляла другую, но после двадцати, к примеру, подавленная вдруг вырвалась из-под опеки и заявила о себе. Это может быть единственным проявлением болезни. Так и с вашим… э-э-э… Вениамином, кажется. Он… просто перестал им быть. Вот так взял и перестал, как это ни смехотворно звучит. Его сменил кто-то другой, понимаете? Доселе неизвестный. Они как бы поменялись местами. Я понимаю, это дико звучит, но с этим приходится мириться, хотим мы или нет. Сейчас он – победитель, просто взял и вытеснил прежнего хозяина из его оболочки. Выждал, так сказать, удобный момент…

– Удобный момент – это кома? – уточнила притихшая Кристина. – И надолго… вытеснил? Когда мой Венечка обратно вернётся?

– Кто ж знает! – развёл руками профессор. – Бывают такие формы, когда обе личности контактируют друг с другом, советуются, в общем, живут, как братья. А случается, что их пути никогда не пересекаются. Один приходит на смену другому. И не подозревает о существовании другого.

– А где же другой в это время находится?

– Спит, попросту говоря, – ухмыльнулся профессор. – Находится в заторможенном состоянии, заблокирован. И может находиться в нём сколь угодно долго. Ему не требуется в это время ни воздух, ни пища, понимаете?

Она понимала одно: её Дельфина больше нет, и никогда не будет. Какие бы профессора ни утешали, какие бы бредни ни рассказывали. А поскольку «перерождение» происходило на её глазах (она не отходила от Вени ни на шаг), то и винить в произошедшем некого.

Вот, значит, как: её Венечка где-то рядом, дремлет. Как же его пробудить? И где гарантия, что, раз пробудившись, он вновь не «уснёт» в самый неподходящий момент?! Чехарда получается.

Кажется, она немного задремала. Кровать под Венечкой внезапно заскрипела, и глухой незнакомый голос влетел в уши:

– Ты даже представить себе не можешь, какие страшные годы это были, – бледно-зелёный, как изнанка медузы, Венечка сидел перед ней, и худые коленки ходили туда-сюда. – Как всё просочилось в прессу, одному богу ведомо. Казалось, нас ждёт впереди хаос.

– Венечка, ты о чём? – отшатнулась она от него, едва не упав со стула. – Какие годы? Какая пресса?

Он внезапно зажмурился, как бы считая в уме, потом взмахнул руками:

– Когда эрмикцию открыли. Голографическое перемещение во времени. Всем захотелось вдруг жизнь заново прожить, представляешь?! Все её жили не так, как хотели бы. Массовое паломничество началось. А того не учли, зулусы, что в прошлом должна быть маленькая такая… – Вениамин показал костлявыми пальцами размер. – Махонькая-махонькая, но всё же… клиническая смертушка. Посадочная площадка! Иначе как…

– Что ты несёшь? – закричала, затопала ногами Кристина. Показалось, что если она сейчас не остановит своего любимого, то через минуту начнёт ему поддакивать, кивать головой, дескать, понимаю, верю, не сомневаюсь… Уж лучше в петлю, чем в такое… соглашательство.

Псевдо-Вениамин вдруг замолчал, громко икнул, скользнул по ней взглядом, чему-то усмехнулся. Потом вскочил с кровати, протиснулся мимо заплаканной Кристины и крадучись выскользнул из палаты. Она не пыталась его остановить. Зачем?

Крутой попкорн

Две бутылки «Боржоми» были опростаны в считанные секунды. Смачно отрыгнув, Савелий уронил голову на стол:

– Кто бы знал, как паршиво мне сейчас! У-у-у… Никого не хочу видеть, пошли все отсюда! Вон! – промычал он и ударил кулаком по столу так, что одна из бутылок упала и покатилась.

Едва успев её подхватить, Ольга уселась на табурет рядом с сыном. Подобные состояния у Савелия случались часто, он называл это – «раскумариваться». В такие дни он ничего не ел, много пил и злился на всех.

– Может, поспишь, Савушка?

Сын медленно поднял на неё водянистые с красными прожилками глаза. Она уже знала, что резкие движения причиняют ему боль.

– Сколько раз тебе можно говорить: бессонница у меня. И ночью, и днём – сна нету. – Он с силой начал колотить головой по полировке стола: – Не-ту, не-ту, не-ту.

– Савушка, опомнись! – закричала Ольга, всплеснув руками. – Что ты делаешь? Господи! Отец сейчас должен прийти…

Заикнувшись о муже, тотчас пожалела о сказанном. В последние дни между отцом и сыном Изместьевыми словно чёрная кошка пробежала: оба друг друга на дух не переносили. Не зная причины, Ольга чувствовала себя этаким буфером: если бы не она, те давно бы сожрали друг друга.

И сейчас, услышав про отца, Савелий напрягся:

– Думаешь, патрубок заявится – мне полегчает? – на секунду зажмурился, словно пережидая приступ мучительной колики. – Святая простота, ма… Это для своих… страждущих больных он, блин, спасительная помощь. Лично для меня он – что тряпка красная для быка, почти убитого, кстати. Терпеть не могу, ненавижу… Мразь!

– Да когда ж это кончится? – сквозь слёзы простонала Ольга.

– Никогда, – твёрдо заключил Савелий. Его лиловые щёки затряслись, кадык на худой шее задёргался. Ольга знала: ничего хорошего это не предвещает.

Звук открываемой двери прервал начинавшийся приступ, оба на секунду замерли. Савелий опомнился первым: ткнув указательным пальцем в потолок, округлил глаза:

– Помяни чёрта, он тут как тут, сам пожаловал! Попс! Не прошло и минуты, как о нём вспоминали. Это ли не счастье! А мы не ценим, близорукие, блин!

– Что он тебе сделал плохого? – всхлипывая, поинтересовалась мать.

– Почему обязательно мне? – искренне удивился Савелий. Ольге показалось, что дрожь на секунду отпустила его. – Только не надо делать вид, что ты впервые слышишь это! Почему я не могу ненавидеть из-за тебя?! Он тебя вокруг пальца водит, двуликий анус! А ты делаешь вид, что всё о'кей, а я не намерен прощать его закидоны. У меня всё это знаешь, где застряло?

– Замолчи немедленно! – Ольга испугалась не на шутку. Столько подробностей сразу она бы не вынесла. – Умоляю тебя!

– Пусть продолжает, мать, – послышалось из прихожей. – Не сдерживай порыв. Мне самому интересно. Продолжай, Савёл, я слушаю.

Ольга схватилась за голову, предчувствуя приближающийся, словно цунами, скандал. Аркадий медленно шагнул на кухню, перекрыв пути для отступления и жене, и сыну, как бы подчёркивая, что час пробил, и пора ставить вопрос ребром. Савелий отрешённо улыбался, сидя на табурете.

– Такого удовольствия я не собираюсь тебе доставлять, – причмокивая, прохрипел он. – Перебьёшься на изжоге. Как-нибудь в следующий раз, ма… Скучно с вами, как в краеведческом музее, честное слово. Тягомотина одна. Никакого разнообразия.

Едва не потеряв равновесия, он протиснулся мимо родителя.

– Вот так, мать, – натянуто улыбаясь, Изместьев-старший прошёл к окну, открыл створки. – Не заметили, как стали музейными экспонатами. Скучно с нами! В утиль скоро сдадут. Савушка то, Савушка сё… Прими слабительное, Савушка. Сколько можно с ним сюсюкаться?

Сын тем временем медленно двигался в свою комнату. У самых дверей задержался, какое-то время размышлял, говорить или нет, потом махнул рукой и исчез в комнате. Ольга сидела, уронив голову на руки, её плечи изредка вздрагивали.

– Можно подумать, это ты с ним сюсюкаешься, – кое-как разобрал Аркадий приглушённый голос жены. – Ты давно отошёл от семейных проблем. Словно не касаются. Нечего из себя благодетеля разыгрывать. Ты сына никогда не любил. Как будто он не твой вовсе, а так… нагулянный.

– Что несёшь?! – вспылил Аркадий. – Взбредёт же в голову! Только твоя… безразмерная родительская любовь не даёт, как видишь, результатов. Он нас с тобой в грош не ставит.

Дверь комнаты Савелия неожиданно открылась.

– Только обобщать не надо! – голос сына прозвучал неожиданно серьёзно. – Это ты нас в грош не ставишь. Нас с маман, подчёркиваю. Ты сожалеешь, что женился, что я родился. Мы для тебя – неудачный, черновой, так сказать, вариант. Ты намереваешься переписать заново…

– Господи, Савушка, как ты можешь?! – навзрыд прокричала Ольга, сотрясая в воздухе кулаками. – Это отец твой! Родителей не выбирают!

– Вот именно, как национальность. Как разрез глаз или рост. Я знаю, что говорю! – сын стоял в лучах закатного солнца, уперев руки в бока. – Этого попса интересуют в основном крали в ажурных колготках, в чёрных «Мерсах» и «Лексусах», которые ворочают миллионами и заведуют банками. А мы с тобой ему по барабану.

Изместьев-старший ощутил, как в трахею ему кто-то сыпанул мелко истолчённый мел, закупорив оба бронха намертво. Будучи не в силах продохнуть, раскрыл рот, подобно выброшенному на песок окуню.

– Я не хотел говорить, – продолжал тем временем Савелий, – но ты сам напросился. Кажется, кралю эту твою зовут Жанна Аленевская. Одноклассница, вроде. У неё ты провёл предыдущую ночь. Только ты ей нафиг нужен, она и послала куда подальше. Теряешь квалификацию, попс!

– Это правда? – спросила Ольга, когда Савелий закрыл дверь.

– Ну, встретились мы позавчера с Жанкой, – начал Аркадий подготовленную речь. – Посидели в «Камских огнях», вспоминали школьные годы. Дальше-то что?

– Я спрашиваю не про это! – завизжала Ольга. – Ты прекрасно понимаешь, о чём …

– Дальше – его на «скорой» не было вчера, никакой ночной смены, вот! – перебил сын, вновь приоткрыв дверь. – Кто-то другой вместо него дежурил, прикрывали… Но спрашивать у сотрудников без пользы, там всё схвачено. Круговая порука, так сказать. А у водителей, к примеру. Есть там такой… Усатенький. О, представляю… Это был крутой попкорн. Не так ли?! А то, что вы вразжопицу с маман спите… Так это ни для кого не секрет.

Прямой удар в челюсть свалил Савелия с ног. Когда-то в молодости Изместьев занимался боксом. Не думал, что придётся вспоминать на сыне, никак не думал…

Ольга заревела в голос, упав на колени. Приподнявшись на локтях и сплюнув сгусток крови, сын закончил фразу:

– Ни для кого, в том числе и для «скорой». Вся шоферня в курсах. Какие ещё требуются доказательства?

«Сука, Пахомыч! – пронеслось в разгорячённой голове Аркадия. Об этом как-то не подумал. – Ну, сынок, ну, выкормыш!» Он действительно не подумал, что водители не знают, что следует отвечать по телефону. Так они никогда к телефону и не подходят. Если к ним конкретно не подъехать, конечно. Савёл, видимо, сам… Всё – дерьмо, дерьмо».

Чего скрывать, Аркадий частенько прикрывал ночными дежурствами свои «заплывы». Коллеги были в курсе, тем более, те случались практически на их глазах. Особенно – с медсестрой Леночкой. Его прикрывали в случае, если Ольга вдруг звонила среди ночи, просила позвать к телефону. В основном попадало, когда у Савелия случалась очередная «ломка». До сегодняшнего дня всё шло гладко. Во всяком случае, так Аркадию казалось.

– Хватит! – крикнула неожиданно Ольга, поднимаясь с коленей и вытирая слёзы. Схватив со стола стакан, бросила его на пол. Стакан, как ни странно, уцелел. – Достаточно на сегодня! Я не вынесу больше! Можешь врать что угодно. Раз сын в курсе, то зачем изображать прилежную семью, да? Не стоит корячиться. Расслабься. И так переусердствовал…

– О чём это ты? – несколько фальшиво удивился он, захлопнув дверь в комнату, где на тахте очухивался после удара его родной сын. Вернувшись к жене, старался не смотреть ей в глаза. – Я ничего не изображаю. Даже не думаю… Я просто живу. Пытаюсь жить, вернее.

– Да, ты примерный муж, – она взглянула, быстро отвела глаза в сторону, как бы подбирая слова. – Особенно в постели. Я… никогда не выносила сор из избы… А тебя это устраивало. Ох, как устраивало! Так и жили слепыми. Не замечали… Делали вид.

Он молчком вышел в прихожую, оделся, обулся, задержался на несколько секунд, но, так ничего не сказав, покинул квартиру. Его никто не удерживал.

Самородок

– Ты куда смотрела, недоросль?! – худосочный доктор, тонким носом и неприбранными усами напомнивший Кристине почтальона Печкина, словно попытался подцепить шкафоподобную санитарку за край халата и опрокинуть на видавшую виды каталку. – Ну не мог же невидимкой проскользнуть, он вышел через дверь!

– Дак я… Дак на минутку, – оправдывалась та, широко разводя руками, любой из которых запросто при резком движении могла бы отправить исходящего криком докторишку в получасовой нокаут. – Дак в туалет отошла. Эрвин Эммануилыч… Ненадолго.

– Ключ тебе на кой ляд даден? Чтоб закрывала дверь! У нас не психиатрия, заборов и видеонаблюдения нет. А по поводу этого больного тебя предупреждали конкретно, – голос доктора истошно дребезжал, словно по ржавой железной кровле маршировал полк оловянных солдатиков. Обладатель «дребезга» продолжал при этом наступать на провинившуюся санитарку.

Кристина стояла боком в проёме дверей и не знала, что ей делать. Она уже тысячу раз пожалела, что сообщила «почтальону Печкину» об уходе Вениамина из клиники, но кто мог знать о подобной реакции! Зачем она здесь, среди мрачноватых медсестёр и мужеподобных санитарок? Среди серых стен и старых оконных рам?

У доктора вдруг кончился запал, он как-то осунулся, сгорбился, повернулся и поплёлся к себе. Когда проходил мимо посторонившейся Кристины, та расслышала:

– Нет, я так больше не могу. Хватит с меня. С кем работать приходится! Господи, один сброд, один сброд. Где теперь его, беглеца этого, искать? Не во всероссийский розыск же подавать!

– Я найду, – вырвалось у Кристины.

«Печкин» замер в опасной близости от девушки, зеленоватые с прожилками глаза при этом ненадолго юркнули ей за капот. Вынырнув оттуда, эскулап принял решение:

– На пять минут в ординаторскую зайдите… э-э-э… барышня, – галантно посторонился, жестом вождя мирового пролетариата указав единственно верный путь.

«Хорошо, хоть барышня, а не недоросль», – мелькнуло у девушки.

– Если не секрет, где вы собираетесь вашего… вьюношу искать? – поинтересовался «почтальон Печкин», усадив девушку на диван и закрыв на шпингалет дверь ординаторской. – Боюсь, этого не знает никто в нашем городе.

– А я знаю, – невозмутимо отчеканила Кристина. – Вот только приводить его обратно потом не намерена! Вы ничем не можете нам помочь, я убедилась в этом!

– Эх, молодость… – усаживаясь за стол напротив девушки, «Печкин» мечтательно вознёс глаза к потолку. – Что вы подразумеваете под словом «помощь»? Почему я так разошёлся? – тут доктор внезапно умолк, видимо, для того, чтобы Кристина поняла, что «расходится» так он не чаще, чем раз в квартал. – Диагноз ещё окончательно не установлен. Именно сегодня вашего… Жмиркина…

– Поплевко, – исправила Кристина.

– Ну да, ну да… Именно сегодня у нас собирается консилиум по его поводу. И девяносто девять процентов за то, что диагноз окажется весьма неутешительным. А значит, нужна изоляция, он не безопасен для общества, понимаете?

– Что? – Девушка вскочила, сделала несколько решительных шагов по направлению к «почтальону Печкину». – Венечку в психушку?! Не будет здесь его, слышите? Никогда! Это происходило на моих глазах. И я чувствую ответственность. Я помогу Венечке. Я верну его к жизни!.. Это мой долг, в конце концов!

– Каким образом, милая? – мастерски вставил в какофонию аргументов свой вопрос доктор, заставив Кристину «споткнуться на ровном месте». – Я имею в виду, как вам удастся вернуть его к жизни? Вы имеете отношение к психиатрии?

– Это… моё дело, и вас оно не касается, – не очень уверенным голосом произнесла девушка. – Но я намерена идти до конца. Я буду бороться за Венечку.

– Думаю, вы не представляете всех последствий того, что случилось, но если вдруг вам удастся задуманное, пожалуйста, позвоните мне по этому телефону, – «почтальон» поднялся из-за стола и направился к ней. Как-то незаметно у неё в руках оказалась голубая «визитка». – Кофе не хотите?

– Спасибо, – растерянно пробубнила Кристина, пряча «визитку» в сумочку. – Мне сейчас не до этого.

– Напрасно, матушка. Про себя, любимую, никогда не стоит забывать, – наполняя чайник водой из-под крана, доктор затараторил с невероятной скоростью. – Если будем любить себя, то и окружающим с нами будет хорошо. Даже в Библии сказано, что следует полюбить своего ближнего, как…

– Пошли вы, знаете куда, со своей любовью! – она подбежала к дверям ординаторской, дёрнула шпингалет, содрав кожу на пальце, и выскочила в коридор. – Что ты можешь про любовь знать, будь тебе хоть сто двадцать…

Последнюю фразу случайно услышала та самая санитарка, неудачно отлучившаяся со своего поста. Её реакция удивила Кристину:

– Ты по росту-то не суди, девка. Он обманчив! Про любовь Эммануилыч очень даже знат… и не понаслышке! Прям-таки кудесник он! А что ругаться любит, так это для мужика аккурат самый… что ни на есть. Прям-таки самородок!

Откровение пришельца

«Вот и всё, кажется, нет у меня семьи, – отрешённо подумал Изместьев, сидя на скамье в двух кварталах от своего дома. На земле валялось несколько окурков. – А была ли она, семья-то? Так, мельтешение какое-то, а не семья. Репетиция, видимость».

Он выбросил ещё один окурок, поднялся и направился в сторону Сибирской улицы. Хотелось прогуляться по шумному проспекту, затеряться в толпе. Только не копаться в самом себе… Каков будет результат этого самокопания, догадаться не трудно. Хотя, в принципе, ничего катастрофического не случилось. Подобные ссоры в семье имели место и раньше. В этот раз лишь амплитуда колебаний слегка зашкалила, а в остальном – в прежнем русле, никаких новых штрихов.

Шаги за спиной, как в старых детективах, он уловил не сразу. Внутренне собраться и приготовиться к схватке не успел, – прозвучало знакомое:

– Извините, Аркадий Ильич. Вы меня, наверное, не помните.

– Да какая разница, помню или нет?! – в сердцах огрызнулся доктор, ещё не отойдя от семейной разборки. – Что за привычка приставать ночью на улице к незнакомым мужикам? Может, у меня нет никакого желания разговаривать сейчас с вами!

Он рывком обернулся и разглядел в свете фонаря зеленоватое лицо того самого воскрешённого больного. Со «скорой». От неожиданности Аркадий даже всхрапнул. Надо же такому пригрезиться!!!

– У меня, к сожалению, нет другой возможности с вами поговорить, – начал оправдываться «воскрешённый», буравя доктора глазами, отчего у последнего начались подёргивания лицевых мышц. – Очень прошу меня выслушать, мне стоило больших усилий встретиться с вами, поверьте! Если бы меня предупредили, что за гадость такая, этот… диабет, я бы ни за что не решился на эрмикцию… У меня… всё рушится из-за этого, весь проект на грани срыва.

– На какую-такую… микцию? Какой проект? – направляясь к ближайшей скамейке, переспросил Аркадий. Ещё несколько минут назад он собирался на вокзале купить билет в неизвестном направлении и мчаться сквозь ночь, выветривая из головы отвратительные подробности разговора с женой и сыном. Но сейчас подумал, что спешить, в принципе, никуда не стоит, и можно вполне занять себя разговором с подвернувшимся больным, тем более что опасности он, кажется, никакой не представляет.

– Эр-мик-ция, – старательно разжевал «воскрешённый», присаживаясь рядом с Аркадием. – Меня… в этой реальности… Вениамином зовут, если вы забыли. Я пока решил ничего не менять… в личных данных. Без вашей помощи мне не обойтись. И, кроме вас, обратиться не к кому. Я… как бы помягче и доходчивей-то? Я из будущего. Мы задумали… Ну, не мы, а наши учёные, выражаясь вашим языком. Эрмикт-миссию «Маркиз»…

– Де Карабас, – воткнул, хохотнув, Изместьев мигом пришедшее словцо, словно катетер в уретру. – И его друг кот в сапожищах. Красных, помнится…

– Да, был такой герой в сказках Перро, кажется, – смущённо пролепетал «воскрешённый». – Но мы не учли одного. Дело в том, что у нас такого заболевания давным-давно нет. Сахарный диабет я имею в виду. Да и медицины в вашем понимании тоже. Болезнь побеждена…

– Как это? – икнул Аркадий, не поверив своим ушам. – А куда ж она делась? И вообще, у кого это – у нас?

– Я имею в виду 2049 год, – невозмутимо произнёс Вениамин, смахивая пот со лба. – Только постарайтесь воспринять это спокойно. Генетики смоделировали болезнь, если память мне не изменяет, ещё в двадцать третьем. С тех пор диабет для нас – музейный экспонат, не более того, история. Как для вас – ваучер, к примеру. Я ничего не путаю?

Аркадий зажмурился, долго тёр воспалённые бессонной ночью глаза. Нет, ему это не снится и не мерещится. Тёплый августовский ветер, лужа на асфальте, в которой отражался единственный на всю округу фонарь, свидетельствовали о том, что он в здравом уме. И этот бледно-зелёный долговязый паренёк в куртке поверх больничной пижамы, нервно дрыгающий коленками, тоже вполне реален. А значит, и речь его, вернее – её содержание – никак нельзя назвать галлюцинацией. Они как бы взаимоисключают друг друга: паренёк и фонарь в августовской луже. Не могут они одинаково реально быть здесь, около Изместьева. Или Изместьев – около них. Несовместимость, факт!

– Подожди, подожди, – доктор развёл руками подобно футбольному судье, показывающему, что нарушения в игре не было, и можно продолжать. – Как это? Ты что, действительно из будущего?

– Именно так, – обрадовано воскликнул Вениамин. – И не присматривайтесь ко мне. Вы видите лишь оболочку, которая к будущему отношения не имеет. Она из вашего времени, и поражена диабетом. Дело в том, что материю сквозь время не протолкнёшь, это ещё Браймельт в тридцать пятом доказал. Кстати, весьма распространённое заблуждение большинства писателей-фантастов, начиная от Уэллса и заканчивая Кшировичем. Но их не в чем обвинять: они фантасты, а не учёные. Но ввели науку в заблуждение надолго, надо признать. Так как универсального катализатора, способного повернуть всю химию вспять… то есть, имею в виду, цепь реакций, не существует в природе. Именно поэтому наша лаборатория начала проводить опыты с эрмиктами… То есть, с нематериальными объектами.

– А душу, значит, можно… протолкнуть? – охрипшим голосом предположил Изместьев, удивившись собственной мысли. – Реинкарнация, это мы проходили. Ещё Высоцкий про переселение душ пел. Хорошую религию придумали индусы… А водка там у вас, в будущем, есть?

– Есть, – неохотно, как показалось доктору, признался псевдо-Вениамин. – Но проблемы алкоголизма не существует, как и наркомании. Если кто-то начинает проявлять ненужный интерес к алкоголю, ему, попросту говоря, меняют матрицу, переписывают код… Он становится другим, о прошлом не помнит.

– Угу, проще пареной репы, – закивал Аркадий, улыбаясь одной половиной лица. – Эдак можно от любой болезни избавиться.

– От любой. А зачем они нужны, болезни эти? – вполне искренне, как показалось Аркадию, удивился Пришелец из будущего. – Взять, к примеру, диабет. Из-за него я конкретно могу не выполнить свою миссию. Не успею, не уложусь в отведённые четыре дня. Один, можно сказать, уже прошёл, а я ни на йоту не приблизился к объекту… А тридцатого августа я должен буду… совершить эрмикт-офф, проще говоря, покинуть эту оболочку, вернуться в своё тело в будущем. Эта дата, это время не обсуждаются.

– А меня с собой не возьмёшь? – в шутку спросил Изместьев.

– Я уже говорил, что здесь важно эрмикт-ложе. То есть, тело, находящееся в состоянии клинической смерти в определённом месте в определённое время с точностью до минуты. И гарантия, что тело реанимируют. Если у вас есть подобные данные, то остальное – дело техники.

– Как же я смогу в чужом-то теле? Ощущения, наверное… не из лучших. Да и не верится мне, что душу можно зафиксировать… Она нематериальна.

– Нам тоже поначалу не верилось. Это называется голографический эрмикт, иначе – полевая характеристика личности. Душа по-вашему – на самом деле обычная голограмма, которую можно перемещать куда угодно. Хоть на тысячу лет назад. Нужно лишь с точностью до минуты знать время клинической смерти и, разумеется, местоположение объекта в пространстве. Именно тогда вокруг материи возникает энергетическая нестабильность, которую легко пробить. Для этого у нас есть эрмикт-бластеры, тут всё просто. Ну и, разумеется, надо быть уверенным, что тело впоследствии успешно реанимируют. Иначе получишь тупиковый эрмикт. Голограмма существует вне времени, ко времени привязано лишь тело…

– Пересадка личности, короче, – усмехнулся Изместьев, потирая ладони, будто с детства только тем и занимался, что мечтал путешествовать во времени. – А куда исчезает душа, которая прекрасно себя чувствовала в теле до этого. Хозяйка, так сказать.

– Если бы вы знали, – Вениамин скрестил на груди костлявые руки и снисходительно покачал головой, – как перенаселена эрмикт-сфера земли! Грозы, молнии, ливни, сновидения, призраки, галлюцинации, – всё это пробои планетарной эрмикт-оболочки, а никак не стихия. Там, – он многозначительно поднял вверх левый указательный палец с откусанным ногтем, – существует ужасная конкуренция за тела… живые, разумеется. Поскольку голограмма реализуется лишь через биомеханику, то есть – в живом теле. Здесь главное – не промахнуться.

– Поэтому ты так на историю болезни заглядывался, – от пришедшей догадки Аркадия зазнобило.

– Сохранившимся медицинским документам нет цены, – горячо воскликнул Вениамин. – Они материальны, а значит, подвержены тлению. У нас в тридцать третьем году было создано целое министерство, которое только тем и занимается, что ищет достоверные данные по успешным реанимациям в прошлом. Приходится выуживать по крупицам. Именно успешные реанимации позволили хоть как-то скорректировать последние десятилетия. Вы представления не имеете, насколько неточными бывают данные клинических смертей. Сколько различных приписок и подтасовок содержат амбулаторные карты… Ваши коллеги настолько неаккуратны!

– Как раз этому охотно верю и прекрасно представляю. Это точно, – рассмеялся доктор, похлопав по плечу трясущегося от холода «пришельца», – только аккуратность здесь ни при чём. Здесь другой, так сказать, судебно-экспертный аспект, но углубляться в него мы не будем. Ты лучше вот что скажи, – Изместьев вскочил, словно электрошокер, кем-то случайно забытый на скамье, внезапно сработал. – Если следовать твоей логике, конкуренция должна быть у родильных отделений. От морга до роддома – такова траектория этих самых… голограмм. Прости меня, господи.

– Весьма распространённое заблуждение. Младенческие тела, как правило, вакантны. Кому ж охота тратить столько време… Ой, что-то мне…

Звонок в прошлое

Внезапно Вениамин начал ошарашенно смотреть по сторонам. Доктор сориентировался в считанные секунды. Надо ж так увлечься разговором, что не заметить у парня вопиющей гипогликемии. Наверняка в больнице ему «воткнули» инсулин, а поесть он забыл. Ему могли не объяснить, что надо непременно покушать. Диабетики это знают, как таблицу умножения. Но тогда… он реально из будущего?

Схватив ничего не понимающего представителя будущего под локоть, Аркадий оглянулся по сторонам и, увидев огни ночного клуба, потащил парня туда. Там их точно накормят. Слава богу, что не забыл впопыхах дома бумажник.

Через несколько минут они сидели за столиком, Вениамин с аппетитом ел плов, запивая яблочным соком. Прерванный разговор продолжался.

– По идее, можно манипулировать в масштабах доступной истории. У нас разрабатываются технологии, когда эрмикт возможен даже во время сна, но это – дело ближайшего будущего… нашего будущего, конечно же.

– Человек ляжет спать одним, а проснётся другим? – перестав жевать, Аркадий закатил глаза к потолку. – Боже упаси! В моей голове такое не укладывается. Пока, во всяком случае.

– Главное, ещё раз повторяю, не ошибиться во времени. Иначе…

– Что? – усмехнулся Изместьев, отхлебнув пиво из высокого бокала. – Как улетел, так и вернулся. Делов-то!

– С возвращением возникнут проблемы. У нас это называется «синдром попкорна», то есть можно зависнуть неизвестно где и потеряться навсегда. Я сейчас не буду углубляться, поскольку вам это знать незачем. Но можете поверить, трагедии случаются покруче четвёртой мировой войны… – окончательно пришедший в себя Вениамин вытер салфеткой губы и пальцы. – А для того чтобы вы окончательно убедились в правдивости моих слов, я кое-что хочу продемонстрировать.

С этими словами он поднялся и направился к ближайшему столику, где сидели парень с девушкой и молча улыбались друг другу. Аркадий профессионально отметил, что «пришельца» ещё слегка покачивает.

Вениамин долго о чём-то договаривался с сидящей парочкой, наконец, девушка вытащила из кармана свой мобильник и протянула Вениамину. Поблагодарив её, «воскрешённый» невозмутимо направился к другому столику.

Изместьев поймал себя на мысли, что так разыграть гипогликемию, как это сделал воскрешённый им больной, и Станиславский не смог бы. Парень действительно не болел раньше диабетом, факт! Диабетики так себя не ведут, они чувствуют изменения состояния. Но тогда получается одно из двух: либо в больное тело Вениамина действительно кто-то вселился, либо его девушка что-то перепутала и приняла за своего парня совсем другого человека, что кажется абсурдом ещё больше. Кому же верить?

– Сейчас мы позвоним в прошлое, например, недельной давности, – заговорщицки подмигнув, Вениамин уселся за столик, вертя в руках два мобильника. – Слава богу, с телекоммуникациями у вас более-менее. Не на острове живёте. У вас мобильник с собой?

Снисходительно улыбаясь, Аркадий достал из кармана сотовый и протянул собеседнику. Позвонить в прошлое! Что ещё взбредёт в голову этому «очнувшемуся»? Может, научит сквозь стену проходить? Тогда вечная семейная проблема Изместьевых – финансовая – будет решена окончательно и бесповоротно.

Вениамин тем временем исполнял на трёх клавиатурах только им слышимую мелодию. Наконец, два из трёх телефонов зазвенели, а Вениамин почему-то схватил третью трубку. Когда звонки утихли, парень крикнул в неё:

– Здравствуйте, Аркадий Ильич, с вами говорит Карл Клойтцер… Только не бросайте трубку, я из ближайшего будущего… Ради бога, я понимаю, что звучит достаточно дико, но поговорите с самим собой и всё сами … Вы сейчас сидите передо мной, не хотите разве…

Протянуть Изместьеву трубку он не успел:

– К сожалению, вы оборвали связь, – развёл он руками. – Повторить соединение вряд ли удастся, хозяева телефонов волнуются.

Вениамин указал на девушку, направлявшуюся к их столику. У Изместьева в голове застряло сочетание «Карл Клойтцер». Чёрт возьми, где-то он уже слышал нечто подобное. Когда Вениамин вернул телефоны владельцам, в груди доктора что-то перевернулось: он вспомнил этот звонок. Когда Жанна удалялась от него по аллее, покачивая бёдрами, ему позвонили. Будучи в состоянии, близком к прострации, он не особо прислушивался. Но имя и фамилию говорившего запомнил. Сочетание «Карл Клойтцер» так просто из памяти не выветрится.

– Это мои настоящие имя и фамилия, – уточнил Вениамин, опасливо озираясь по сторонам. – Что-то вас в момент разговора очень взбудоражило. Вы не совсем адекватно отвечали на вопросы.

Где-то под диафрагмой Изместьев чувствовал неприятную пустоту. Словно только что на его глазах приземлилась летающая тарелка с гуманоидами, высадила целый отряд головастиков, которые в считанные секунды приняли земное обличье и спокойно влились в ряды ничего не подозревающих соотечественников. Доктор при этом – единственный свидетель, а под рукой, как назло, ни фотоаппарата, ни видеокамеры…

Пришелец тем временем, закончив трапезу, присматривался к интерьеру заведения. Его взгляд блуждал по потолку и стенам, буквально «прилипал» к официанткам.

– Странное ощущение, Аркадий Ильич, – словно в каком-то грехе признался доктору Пришелец. – Реальность здесь раздваивается. Приобретает варианты: может начать развиваться в разных направлениях.

– Что ты имеешь в виду? – доктор «вынырнул» из забытья.

– Мы очень подробно изучили этот феномен, – Пришелец словно сдавливал ладонями пространство перед собой. – Чётко наблюдается необязательность жестов, фраз и поступков. Они не включены в причинно-следственную связь… пока не включены, существует возможность второго и третьего дублей. И только один из вариантов войдёт в историю. Как называется заведение?

– Не помню, – Изместьев почесал затылок, пытаясь в полумраке разглядеть эмблему на одной из стоек. – Кажется, «Беглая лошадь», а что?

– Тогда нам лучше уйти отсюда, – всполошился Пришелец. – Причём сейчас же! Аура нестабильна, надо уходить.

– Что ж, пойдём, – согласился доктор, подзывая официанта. – Симптомы гипогликемии у тебя, кажется, прошли. До больницы я тебя провожу.

– Нельзя мне в больницу! Никак нельзя!

– Не забывай, я работаю на «скорой», – выходя за «диабетиком» в ночную прохладу, заметил Аркадий. – И давал Клятву Гиппократа. Хотя мы можем побродить какое-то время в Сквере Добровольцев …

Стукачка

На порывистом ветру от её уверенности не осталось и следа. Где она его найдёт? Можно, конечно, отправиться в Аллею подсолнухов… Так они называли уголок Парка Культуры, где каким-то чудом вырос подсолнух. Один единственный. Но что-то подсказывало Кристине, что Венечки там не будет. Как не будет и в кафе «Робертино», и на набережной. В кафе у них произошло первое свидание. Было так романтично… Нигде её любимого не будет. Нигде.

Эх, Веня, Веня, о главном ты так и не узнал. И вряд ли уже узнаешь. Дельфин забыл про свою русалку.

А русалка так ждала и одновременно боялась этого. Думала тем же вечером и признаться. После фильма. Не судьба.

Кристина вдруг вспомнила скандал, учинённый матерью неделю назад, когда она предложила познакомить со своим избранником. Кристина никогда не видела свою маму с такими горящими глазами.

– Замуж за диабетика?! – кричала педагог почти с двадцатилетним стажем. – Ты что, рехнулась?

Девушка стояла в этот момент лицом к окну в их крохотной комнате старой «хрущёвки» и больше всего на свете мечтала превратиться в муху, ползущую по стеклу с наружной стороны, чтобы не слышать таких слов от самого близкого человека. Мать кружила по комнате подобно ястребу, размахивая полами шали, словно крыльями:

– Потомство какое будет, ты подумала? Эти бесконечные уколы!..

– Опомнись, тебе потом будет стыдно за свои слова, – попыталась образумить мать Кристина, но та её не хотела слушать:

– Ты моя дочь!!! И я не хочу, чтобы ты связывала свою жизнь с инвалидом! Любовь-морковь пройдёт! Гормоны выветрятся, а болезнь никуда не денется, она станет лишь тяжелей с годами-то! Надо ответственно подходить к своему будущему, девочка! Комы там всякие, опять же… Ну куда ты смотрела? Куда?

– Туда же, куда и все, – перешла девушка на предложенный тон.

– Тогда почему второй месяц не пользуешься тампонами? – выпалила мать аргумент, на который в их неполной семье был наложен негласный запрет. – Я наблюдаю! Залетела, кумушка?

Кристине вдруг показалось, что заоконная муха услышала слова её матери и, потрясённая, улетела прочь.

– Замолчи немедленно! – закричала девушка. – Как тебе не совестно? Как твой язык повернулся такое…

– Повернулся, дочура, повернулся. И ты знаешь, что я права!

С этими словами мать хлопнула дверью и больше не заходила к ней в комнату. Два дня они не разговаривают друг с другом.

Господи, неужели мама оказалась права, и ты, Венечка, меня покинул? Дельфин сбежал от русалки… Таким странным способом. Но клянусь, в кинотеатре был ты, и после фильма именно ты меня держал за руку. Так что же произошло? Неужто доктор прав?!..

Очнулась она в маршрутном такси, остановившемся у районной поликлиники. По ступенькам поднималась тяжело, словно на плечах лежал неподъёмный груз. Никто не окликнул её, не остановил.

Не было очереди у окошка регистратуры, у кабинета врача. Так странно, почти немыслимо. Да, Венечка, сама судьба…

Разглядывая на обратном пути направление в стационар, кое-как разобрала корявый почерк, перевела, проще сказать. «Абразио» – судя, по звучанию, это, наверное, и есть то самое… Почти как обрезание у мужчин. Ниже по-русски значилось: Беременность 6–7 недель. Что ещё надо? Всё ясно. Самое время, чтобы убрать её.

Дома, ни слова не сказав матери, начала решительно собираться. Домашний халат, тапочки, любовный роман на закуску… Мать перемену настроения дочери почувствовала, принялась расспрашивать – куда, зачем, что да как… У самых дверей, с пакетом в руках, обернувшись, дочь негромко ответила:

– На аборт, мама. Будто не догадываешься! В стационар, в гинекологию.

И захлопнула дверь. Всё. Всё.

Уже месяц она принимала витамины, старалась дышать свежим воздухом. Месяц она готовилась. Как странно: ещё вчера была полна уверенности, что оставит ребёнка, несмотря ни на что. Будут они с Вениамином вместе, не будут – неважно. Останется память о непутёвой любви, какое-никакое утешение в жизни.

Сейчас же она не видит смысла в этом. Зачем продолжать то, что так глупо оборвалось! Обрубить на корню. Чтоб с чистого листа. Ей всего двадцать три… А зачем вообще жить?

Выйдя из троллейбуса, направилась к киоску за сигаретами. Нет никакого смысла сдерживать себя. Не так много удовольствий осталось на свете. Хоть он и живёт где-то под сердцем уже, крохотуля этот. Но скоро жить не будет. Она так решила, и всё. Точка.

Оформление, казённые вопросы. Группа крови, резус, аллергия. Эх, девочки, мне бы ваши заботы! Впрочем, у всех они свои.

Соседка в палате – ещё та клюква. Ни «здрасьте», ни «покедова».

– Прикинь, приклеился тут один суппозиторий, на входе… Ты, говорит, такая-то? Нет, другая, подменили при родах. А он с ходу так, без прелюдий, хрен на блюде. Усекла? Так и так, мол, нельзя тебе аборт делать. Я ему, да пошёл! Ты за меня, что ли, сделаешь, козлёнок в молоке, на фиг! А он мне снова да ладом, хворост пережаренный… Ну, я ему и сунула в самый котлован. Ща отмокает где-то.

– Ты-то как умудрилась залететь? – поинтересовалась Кристина у «клюквы», что б хоть как-то поддержать разговор. – Насколько я знаю, вы всегда работаете… в резино-технических средствах защиты…

– Меня, кстати, Миланой зовут. А что касается средств защиты – это исключительно с клиентами, – ничуть не смутившись, словно речь шла об уборке территории, отреагировала проститутка. – А есть ещё батяня Комбат. Ему про резину лучше не заикаться. Да и все сутяги… они и есть сутяги. Как сами говорят, право первой брачной ночи за ними. Козлы вонючие!.. С ними только в противогазе и можно.

Чтобы не слушать обозлённую «клюквенную» болтовню, Кристина, ни слова не говоря, взяла сигареты и вышла в коридор. «Курительная» оказалась внизу, на цокольном этаже. Два парня в полосатых пижамах что-то бурно обсуждали, увидев её, помолчали пару секунд, затем продолжили.

От первой затяжки голова поплыла кругом, но Кристина на ногах устояла. Возможно, уже завтра начнёт себя ругать последними словами. Возможно, у неё никогда не будет детей. Но она так решила. А дальше – поживём, увидим.

Поднимаясь обратно в палату, почувствовала неприятное покалывание в груди. Чем меньше оставалось идти до палаты, тем острее чувствовалась боль. Остановившись у приоткрытой двери, услышала странный диалог:

– Ты больше не выкуришь ни одной сигареты, не возьмёшь в рот ни глотка спиртного. Только свежие фрукты и овощи, только прогулки на свежем воздухе… – гудел голос, показавшийся Кристине знакомым. – Ты должна родить этого ребёнка, ни в коем случае от него не избавляйся!

– Вали отсюдова, извращенец грёбаный! Гамадрил потный! Кто тебя ваащще сюды пропустил?! – кричала проститутка. Но собеседник, голос которого вводил Кристину в ступор, словно не слышал возражений представительницы древнейшей профессии:

– Забудь про аборт, это грех, это самое настоящее убийство. Никогда себе не простишь, дура! У тебя родится замечательный малыш, вот увидишь, вспомнишь потом мои слова…

Будучи не в состоянии больше играть роль пассивного слушателя, Кристина рванула дверь и вбежала в палату. То, что увидела, лишило её опоры и занавесило взгляд мутной пеленой.

Подобно загнанному зверьку, в углу кровати сидела «клюква», по цвету лица не отличаясь от болотной ягоды. Практически вплотную к ней по-турецки восседал… Венечка и, отчаянно жестикулируя, читал проповеди. Кристина тотчас разглядела крупные капли пота у него на лбу, её всю словно обдало ледяным душем: медлить нельзя, у Вениамина – гипогликемия.

– Слушай, как тебя там, – рявкнула проститутка, увидев в проёме дверей Кристину. – Позови медсестру, чтоб отогнала оленевода этого отседа. Замонал, блин!

Скользнув взглядом по Кристине, Венечка сморщился:

– Кажется, мы с вами виделись где-то… Хотя я не помню, извините… Вместо того чтобы звать медсестру, лучше помогите мне убедить… Милану… Юникову в том, что аборт – это грех, это недопустимо.

Пока «клюква» ошарашено разводила руками и возмущалась «Откуда ты… знаешь мои имя и… фамилию?», Кристина выскочила из палаты, отыскала сестринский пост и объяснила всё веснушчатой медсестре. Та кинулась исправлять ситуацию, а Кристина подошла к окну, достала визитку «доктора Печкина» и набрала номер.

Трубку сняли сразу же. Дребезжащий голос нельзя было спутать с другим.

– Эрвин Эммануилович? Добрый день, это Кристина, я по поводу сбежавшего больного… Да, того самого. Передумала, стало быть… Я нашла его, записывайте адрес.

Шанс, в принципе, есть…

Надо признать, он столкнулся с явлением, которое не укладывалось в то, чему учили в школе и вузе. Одно дело – «завести» остановившееся сердце и фактически воскресить больного, который стопроцентно был бы покойником, если бы не ты, и совсем другое – позвонить в прошлое. Не в Амстердам, даже не на Марс или Юпитер, что, несмотря на очевидную фантастичность, выглядело бы более понятным, нежели то, что сотворил на его глазах этот… диабетик. Этот… Пришелец чёрт знает откуда.

Было около трёх ночи, когда Изместьев, весь продрогший, вернулся к себе в квартиру, и, стараясь никого не разбудить, тихо пробрался в спальню, быстро разделся и лёг. Сна – как не бывало.

Он вдруг отчётливо вспомнил звонок, которому неделю назад не придал никакого значения, а сейчас был «на все сто» уверен, что звонивший говорил именно голосом Вениамина – Карла Клойтцера. И текст был примерно таким, какой он услышал полчаса назад, будучи за столом в кафешке.

Что это значит? И почему он, не самый плохой доктор в этом городе, так цинично и непрофессионально вёл себя с Вениамином?! Что за покровительственно-снисходительный тон: «Хорошо, я постараюсь помочь, по симптомам диабета мы пробежимся в ближайшее время, только не сейчас. В больницу, дорогой, только в больницу, в ту самую, откуда сбежал».

Какие могут быть дела, когда он столкнулся с таким потрясающим феноменом! Надо было выпытать подробности, нельзя было отпускать его. Можно подумать, подобные чудеса на глазах Изместьева происходят ежедневно.

Зачем-то Пришельцу понадобилось в гинекологию заглянуть. Аркадий его там и оставил. Бросил, по-простому го воря.

С житейских позиций объяснить произошедшее никак нельзя. Если один кадр – метаморфозу в салоне «скорой» – можно было ещё как-то стереть из памяти и сделать вид, что ничего не произошло, обычная галлюцинация, пусть и массовая, то проигнорировать звонок в прошлое Изместьев при всём желании не мог. Он сидел в мозгу вживлённым имплантатом и ежеминутно напоминал о своей чужеродности.

Аркадий повернулся на правый бок и чуть не вскрикнул: Ольги рядом на кровати не было. Быстро вскочив, зажёг свет и увидел возле окна на тумбочке записку.

«Не думай, что только тебе дозволено совершать театральные жесты. Я тоже могу уйти… Пусть не так эффектно, но не менее серьёзно. Твоя жена».

Пройдя в комнату Савелия, и там обнаружил пустоту. Итак, домашние последовали его примеру. Что ж, проглотим…

На сына это было похоже: чего греха таить, супруги Изместьевы частенько «куковали» ночь напролёт в полной неизвестности: где Савелий, живой ли, здоровый ли…

Но Ольга… Куда могла пойти она? И что значит – «не менее серьёзно»? Они что, больше не семья? А чему, собственно, удивляется? В принципе, они давно – скорее видимость семьи, нежели что-то настоящее. Возвращаясь после работы домой, Аркадий частенько ловил себя на том, что не испытывает особой радости, какого-то душевного подъёма. Сплошные недомолвки с женой, каждодневный сыновний сарказм с издёвками вперемешку. Случайные люди под одной крышей, короче.

Мышцы спины словно свело судорогой. Он и не знал, что пустота пустоте рознь. Тысячу раз оказывался раньше дома один, но никогда не было так пакостно на душе. Ему впервые стало жутковато в собственной квартире. Одиночество не радовало, а скорее – раздражало.

Аркадий вдруг ощутил укол самолюбия: он первым вернулся к остывающему очагу. Ненадолго же его хватило! Тряпка! Надо было проявить характер, потерпеть, заявиться утром, после того как у Ольги начнётся рабочий день.

Одним из немногочисленных плюсов его профессии был сменный график работы. Хоть суббота на дворе, хоть вторник – всё едино. Общепринятых выходных для «скорой» не существовало. «Поплохеть» соотечественнику могло хоть в будни, хоть в праздники. В последние даже чаще.

Изместьев испытывал почти животное удовлетворение, когда все утром собирались на работу, а он, сытно позавтракав, укладывался спать после ночного дежурства. И если ему не хотелось видеть домашних, что в последнее время случалось достаточно часто, можно было задержаться где-нибудь на полчасика и спокойно заявиться в пустую квартиру.

Что ж он теперь-то не подождал?! А что бы от этого изменилось? Ну, нарисовался бы в девять, обнаружил бы то же самое… Стоп! Он не мог знать, что квартира пустая, это первое. Второе – Ольга может подойти с минуты на минуту и обнаружить его. И его уход будет выглядеть дешёвым трюком, капризом, не более. И самолюбие будет не где-то, а в известном месте… Нет уж, уходить, так уходить… Навсегда, или почти… навсегда.

Встречаться с женой не хотелось.

Это всё Пришелец виноват. Своим звонком замутил мозги так, что подумать о чём-то другом стало нереально. И не только звонком. Что-то говорил про необязательность жестов и поступков в «Беглой лошади». Взбаламутил конкретно, вот и вернулся домой раньше времени. А не следовало!

Изместьев почувствовал себя преступником, возвратившимся на место преступления до приезда опергруппы. Чтобы уничтожить улики, замести следы. Рискуя при этом попасться с поличным. Матёрые рецидивисты так никогда не поступают. Несолидно. Он что, не матёрый?

Так или иначе, следовало что-то делать. Сейчас он всё исправит. Восстановит «картинку преступления». Грязью в прихожей наследил – затереть; записку жены положить на тумбочку, на самый край, где он её и обнаружил; постель – застелить. Чтобы комар носа не подточил.

Сейчас как бы реанимирует картинку. Реанимирует… Стоп!

И застыл с тряпкой посреди прихожей. У него в прошлом была клиническая смерть! Да, да, у него самого. В ту самую новогоднюю ночь, с восемьдесят четвёртого на восемьдесят пятый, когда стал открывать бутылку шампанского, и пробка «выстрелила» раньше времени в открытый глаз.

Сколько лет прошло! Его сердце тогда остановилось. Чудом среди гостей оказался доктор, который задолго до приезда «скорой» начал проводить парню искусственное дыхание и закрытый массаж сердца.

Значит, в принципе, шанс есть, если верить Пришельцу… Шанс вернуться в ту новогоднюю ночь. И начать жить с той минуты «воскрешения». Заново как бы, с чистого листа. Качественно охмурить Жанку, распределиться на хирургический поток, чтобы впоследствии специализироваться по косметологии.

Планы, планы… Планов громадьё!

Что за бред! Нет, конечно, никакого шанса.

Но если это бред, что ж ты, доктор, застыл, словно тебе сам дьявол шепнул на ухо «Замри!», и минут пять уже боишься пошевелиться?! Не веришь в подобную ересь? Не верил до того самого времени, пока Пришелец ощутимо не поколебал «воинствующий атеизм».

Как было бы здорово, Изместьев, начать с той самой новогодней ночи! Впереди – третья и четвёртая четверти выпускного класса. Вполне достаточно, чтобы «заняться» исключительно Жанкой, не отвлекаясь ни на кого больше. Зачем тратить впустую драгоценное время и силы?! Жанка и только Жанка! Мечта, а не жизнь!

Проблем с «охмурением» возникнуть не должно, девушка в нём в те дни души не чаяла, это он отлично помнил. Тогда, зимой, он ещё не успел «наломать дров»… Так он их и не наломает. Поскольку поумнел. За двадцать с лишним лет.

Сегодня клёва не будет!

Притихшее небо, похожее на застиранное платье, висело над городом, предвещая не то грозу, не то ураган. Аркадий помнил, как месяц назад поломало деревья, кое-где оборвало провода, а на одном из санаториев даже опрокинуло крышу на крутую иномарку, что невозмутимо ждала хозяина на стоянке поблизости.

Странно, но в годы его детства такого не было. Он, во всяком случае, не помнил. Дождик лился только тёплый, под которым непременно хотелось побегать босиком. Если шёл снег, то возникало желание слепить снежную бабу или крепость, а то и в снежки поиграть.

Увы, в те времена всё было по-другому.

Доктор медленно брёл по улице Петропавловской по направлению к зданию Авакс-банка. Пусть Жанна запретила ему появляться в её жизни, но сейчас ему надо было увидеть её во что бы то ни стало. Какой-то высший смысл виделся доктору в их встрече.

– Госпожа Аленевская сегодня никого не принимает, – заученно отрапортовала девушка в приёмной. – Я могу вас записать на послезавтра на семнадцать тридцать…

– Послезавтра я, к сожалению, не смогу, – пожав плечами, как-то сник Изместьев. – Дежурство на «скорой». Разве что подмениться…

Девушка отчего-то смутилась, посмотрела на Аркадия исподлобья:

– Вы врач «скорой помощи»? – дождавшись кивка собеседника, она нерешительно поднялась и направилась к массивной двери, за которой должна была находиться председатель правления банка. – Сейчас я постараюсь сделать что-нибудь. Ваши коллеги спасли моего отца от смерти.

Смутившись, Изместьев не нашёлся, что ответить. Через минуту он стоял перед огромным столом, за которым слегка покачивалась в кресле его бывшая одноклассница.

– Мне казалось, мы обо всём поговорили, и к сказанному добавить нечего, – крутя в пальцах длинную тонкую сигарету, Аленевская смотрела мимо Изместьева, куда-то в сторону окна. Шоколадного цвета блузка прекрасно гармонировала с цветом глаз и маникюром. – Я не люблю, когда меня не понимают с первого раза. Не отнимай больше времени. У меня своих проблем хватает. Поверь на слово.

– Прости меня, пожалуйста, – кое-как выдавил из себя Аркадий. – Я был… молокососом, несмышлёным салагой, но… не всю же жизнь мне за эту глупость расплачиваться.

– Не пытайся меня разжалобить. Сейчас это не имеет никакого значения, Изместьев, – банкирша потёрла виски указательными пальцами и достала сотовый телефон. – Какая разница, кем ты был: салагой, молокососом? Не важно! Кстати, Люси хотела тебя видеть, я ей позвоню. Помнишь, я тебе про неё рассказывала.

– Не говори глупостей, меня не интересует она. Я не могу без тебя… Я только что это понял. Ну, хочешь, перед тобой на колени встану? Я тебя очень люблю, Жан! Пусть и недавно это понял, когда тебя увидел.

– Ты что несёшь, Изместьев? Будь мужиком, – отложив в сторону сотовый, Жанна встряхнула головой, словно это у неё, а не у него случилось помрачнение сознания. – Я навела справки, у тебя жена и сын, ты что городишь?

– Наводила справки?! Значит, интересуешься мной. Только одно слово, и я… – он вдруг споткнулся на таком простом, многократно проговариваемом про себя слове. – Раз… разведусь. Только головой кивни. Я люблю тебя… страстно, огненно. Я к-клянусь тебе…

Он лепил одно слово за другим, не особо задумываясь над смыслом произнесённого. Главное – чувствовать основное направление монолога и ловить момент, которого может больше не выпасть. Внутри всё клокотало, не давая остановиться.

Когда на её лице мелькнуло что-то среднее между брезгливостью и жалостью, у Аркадия в горле застряли все звуки, споткнулся и начал мямлить. Словно над рекой мгновенно рассеялся туман, и со всей отчётливостью проступило: сегодня клёва не будет.

Он не помнил, как очутился на улице. Очнулся, едва не угодив под маршрутное такси. Злость на банкиршу, на самого себя переполняла, выплёскивалась наружу. Опять, как и двадцать с лишним лет назад, в ночь выпускного бала, Жанна оказалась свидетельницей его позора.

Ниже того уровня, которого ему «довелось» достичь только что, он ещё не опускался. Дешёвка! Тряпка! Слизняк! Каких-то полчаса назад ему казалось, что пробить стену недопонимания, смахнуть налёт искусственности, какой-то нарочитой холодности с поведения банкирши – просто. Заставить Жанну вновь стать прежней – элементарно. А вот выкуси! Что, схлопотал по печени? Дыши глубже.

Об него вытерли ноги. Кто его толкал в спину? Зачем сунулся в этот банк?

Как выразился Савелий: «не твоего стойла эта телуха!» Вот! Сынок прав, как никогда: рылом ты для неё не вышел, док! Живи, как живёшь, и не рыпайся. Каждому своё.

Но стоило ему лишь подумать о том, что всё могло сложиться иначе, не наделай глупостей в юности, то захотелось взвыть на луну, разорвать на груди рубашку и саму кожу, только бы вырваться из опостылевшей реальности.

Если бы кто-то отмотал назад, словно киноплёнку, эти двадцать три года. Стёр из памяти всё ненужное, что напластовалось за это время. Уж он бы ни за что не упустил своё. Ни за что!

Казалось бы, чего там хорошего: начало перестройки, трезвость, пустые прилавки, талоны, тотальный дефицит, очереди по всему Союзу?.. И Горбачёв с супругой в телевизоре… А вот тянет его туда.

Аркадий поймал вдруг себя на том, что движется в сторону эндокринологической клиники, куда отвёз неделю назад Пришельца. Хорошенькое дело! Поверил, что ли? Купился на сладкие сказки о загробной жизни? Как тебя, Ильич, зацепил этот припадочный, а? Аж на подсознательном уровне: тянет и всё тут! Хоть тресни.

Неожиданно его подрезала чёрная, как смоль, «Тойота Камри», за рулём которой восседала очкастая блондинка. Уж не её ли имела в виду банкирша, предлагая доктору заняться подругой, у которой недавно подстрелили бойфренда.

– Мне Жанет сказала, что мы в отчаянии? Так как насчёт вечера при свечах? Или без свечей, что ещё лучше.

Он погасил в себе первое желание огрызнуться, послать блондинку далеко-далеко. В конце концов, не так это уж и плохо, когда тебя добивается одинокая состоятельная женщина. Кажется, молодёжь на своём сленге таких зовёт гагарами.

«Это ненадолго, – успокаивал он себя, всего лишь эпизод, не более. При первом же удобном случае можно будет её… послать… Гм…»

– Придётся чуть обождать, – причмокнув губами, Изместьев обошёл иномарку и мягко плюхнулся рядом с блондинкой. – Сейчас прокатимся в клинику, если не возражаешь, конечно…

– Ещё бы я возражала! – хмыкнула Люси, впечатывая доктора в сиденье резким набором скорости. – Я терпеливая, учти. И злопамятная, – ничего никогда не забываю.

– Учту непременно.

Куриная грудь без бронежилета

«Здесь, конечно, спокойней, размеренней жизнь течёт… Словно и войны нет, – рассуждал Аркадий, поднимаясь в лифте на четвёртый этаж и осматривая скучающих коллег в застиранных халатах. – Стрессов значительно меньше, динамики почти никакой, дефибриллятором реже пользуешься, в подключечку вкалываешься раз в месяц, небось… Маловато остроты, коллеги! Дрючить вас некому! К нам бы на подстанцию на месячишко, сразу бы в тонус вошли! Расслабились, понимаешь! Только я так, наверное, уже не смогу. Раньше надо было выбирать!»

– Кого? Поплевко? А, аквалангиста этого, – бородатый коллега в тесной ординаторской долго тёр затылок, прежде чем ответить Изместьеву на вопрос. Потом неожиданно перекрестился. – С божьей помощью. Его здесь нет и быть не может. С утреца, сердешного, к психам определили. Дезориентация вышла-с! Слава богу, не успел напортачить ничего. А мог бы! Ой, мог бы!

– Что он мог напортачить? – обиделся, словно за родного брата, Изместьев. – И за что его в психушку? Я с ним разговаривал… не так давно. И у меня не сложилось впечатления, что у парня какие-то проблемы… с этим самым.

Коллега подозрительно взглянул на него, шмыгнул носом, затем зачем-то взял стопку историй болезни, да так и остался стоять, прижимая её к груди, будто щит на случай, если Изместьев вдруг вытащит из-за пазухи шпалер и разрядит в не защищённую бронежилетом его куриную грудь всю обойму.

– Стало быть, вы знаете, что он сбежал от нас, – выпалил бородатый, чувствуя себя по меньшей мере защитником Зимнего Дворца в горячие октябрьские дни далёкого семнадцатого. – И лишь по чистой случайности… удалось его обнаружить… Локализовать, так сказать, лазутчика, понимаешь! И где бы ты думал, господи! В гинекологии. Можно сказать, святая святых.

– Что он там делал? – насторожился Изместьев. – Каким ветром занесло, спрашивается?

– Не поверишь, – прыснул бородатый, отложив стопку историй в сторону. – Уговаривал одну многостаночницу-стахановку сохранить беременность. И чего он только не пел ей на ушко при этом! А мне потом заливал, будто бы от этого зависит будущее всего человечества. Чувствуешь, чем попахивает? Короче, экспонат явно не от мира сего. И тем более – не нашего отделения.

– Ты даже приблизительно не представляешь, – резюмировал Аркадий, воткнув в лежащую на столе стопку историй указательный палец, – от какого он мира и тем более – какого отделения.

Выяснив, в каком отделении городской психбольницы сейчас находится Пришелец, Аркадий покинул ординаторскую. Блондинка была не против ещё немного «подшабашить» таксисткой:

– Аппетит нагуляешь, – подмигнула она, выруливая со стоянки, – глядишь, мне больше достанется. Ночью.

Но Аркадий её не слушал. У него в голове вибрировали последние слова бородатого «уговаривал сохранить беременность». Что бы это значило? А Пришелец времени зря не терял! Какой прыткий оказался, однако! Но зачем ему уговаривать проститутку оставить ребёнка?

– Креза по курсу! – гордо отрапортовала блондинка, притормаживая у деревянного забора. – На территорию, кроме шизовозов, никого не пускают. Так что, извини, придётся пешочком стометровку отмерить. Ты нормы ГТО в детстве сдавал? И кто тебе здесь мог понадобиться? Ты меня напрягаешь, Штирлиц!

Изместьев вспомнил занятия на кафедре психиатрии, лекции профессора Куськова по маниакально-депрессивному синдрому, и стало жаль Поплевко по-настоящему. Одно дело – абстрактно рассуждать на тему чрезмерно возросшей нагрузки на психику горожан за счёт динамизма времени, и совсем иное – оказаться в самой гуще умалишённых. Инакомыслящих, инаковидящих и инакослышащих. Если добавить к этому, что ты несколько дней назад (предположим только!) жил совершенно в ином мире, лишённом тех пороков, в которые приходится окунаться теперь… Получался не просто ужас, а апокалипсис.

Вопрос, которым встретил студентов в далёком девяностом седеющий ассистент, поверг тогда в глубокую прострацию как старосту группы, так и остальных:

– Скажите, вас с газировки не пучит?

Многозначительно переглянувшись, будущие доктора замотали головами. На лице многих застыло буквально следующее: «Здесь не только лечатся психи, но и те, кто работают…»

Признанный острослов Генка Курочкин не замедлил уточнить:

– Разве что с пива, и то – немного.

Ассистенту, которого звали Лев Зиновьевич, однако, доставило немалое удовольствие наблюдать, как студенты среагируют на услышанное. Он даже озвучил мысль, зависшую в воздухе:

– Профиль кафедры накладывает отпечаток на её сотрудников, не так ли? Или вы думаете иначе?

Он вообще любил подолгу разглядывать мух на потолке, рассуждать о засухе в средней полосе России и сквозь дырку между передними зубами насвистывать что-то одному ему известное.

А уж когда началось знакомство с больными, там сомнения окончательно развеялись: накладывает, и ещё как! Слушать рассуждения больных шизофренией, мягко говоря, без улыбки неподготовленному человеку невозможно. Когда же вся группа, тщетно исчерпав все попытки сдерживаться, буквально каталась по полу во время проповедей одного из «пророков», на каменном лице Льва Зиновьевича как бы запечатлелось:

«И это будущие врачи? Не смешите меня!»

Просто взять и… умереть

Пришельца Изместьев обнаружил «на вязках». Парень лежал в небольшом закутке без присмотра, будучи привязан к деревянной кровати. По еле уловимому запаху ацетона доктор понял: диабет у парня от многочисленных стрессов и отсутствия адекватного лечения обострился. В запавших глазах больного читался нешуточный страх. Аркадию невольно вспомнились рассказы о фашистских застенках, о концлагерях и гетто.

– Ты что, буянил, дружище? – как можно веселее спросил доктор. – Спокойных таким пыткам обычно не подвергают…

– Я не выполнил миссию. Под названием «Маркиз». Остальное – неважно. Всё под угрозой… – охрипшим голосом пожаловался Поплевко. Интонация была такой, словно он прыгал последним из горящего самолёта, а парашюта не осталось. – Аркадий Ильич, второй такой возможности может не быть.

– Почему? – отчаянно заморгал Изместьев, вспоминая прочитанные фантастические романы. – Разве снова нельзя прислать человека? Ну, оттуда… Из будущего, так сказать.

– Если меня не освободят в ближайшие двое суток, всё пропало, – хрипел псевдо-Вениамин, обдавая доктора ацетоновым ароматом. – Ближайшая достоверно зафиксированная клиническая смерть случится через несколько месяцев где-то на юго-западе Канады. Не забывайте, что имею в виду середину 21 века. Точной сохранившейся информации об удачных реанимациях там катастрофически мало. Даже на электронных носителях.

– Но если использовать, – предположил Изместьев, испугавшись собственной смелости, – это же тело, бумаженция-то, как ты утверждал, сохранилась…

– Ага, спасибо, доктор, – Поплевко снисходительно прищурился, – воспользоваться и вытолкнуть при этом меня к чертям собачьим. Какой в этом прок? Где гарантия, что повторная эрмикция будет более удачной? Тело то же самое, риски те же… А я, стало быть, как попкорн.

– Я смотрю, – присвистнул Аркадий, – ты неплохо научился щебетать по-нашему. Как будто на зоне побывал.

– Санитары мигом научат, – ухмыльнулся Вениамин и неожиданно заплакал, задёргал повязками, которые прочно фиксировали конечности. – Я завалил миссию. Уже ничего не исправить. Грандиозные усилия – насмарку, прорыва не будет!

Напрягшись внутренне, Изместьев саркастически заметил:

– Умолять проститутку сохранить ребёнка – тоже мне миссия! Вот если бы ты собрался предотвратить ограбление банка, какую-нибудь крупную кражу музейных экспонатов, их вывоз за границу, стихийное бедствие или глобальную техногенную катастрофу…

– Много вы понимаете! – на лице Поплевко отразилась внутренняя борьба: посвящать «чужака» в секретные планы или сохранить всё «за семью печатями». Победил здравый смысл: – Ограбление инкассаторов произойдёт достаточно скоро. Следующей весной, по-моему. Кажется, свой же инкассатор утащит в землянку четверть миллиарда… Что в этом выдающегося?

– Что? К-к-куда утащит? – расхохотался доктор, вызвав неподдельный интерес пробегавшего мимо санитара. – Четверть миллиарда? Похоже, тебя накачали здесь так, что ты начал нести эксклюзивный бред. Какую землянку, чудило?

– Спрячет он деньги в специальной землянке. Только здесь ничего интересного нет, очень скоро денежки отыщутся, никто не погибнет. Зачем такое предотвращать? Я хочу рассказать про другое. О важнейших открытиях в генетике, например, которые не заставят себя долго ждать. Но генная инженерия – очень наукоёмкое, затратное и, главное, – длительное удовольствие. Растянуто во времени, долго приходится ждать результата. Гораздо проще и выгодней скорректировать прошлое. Подогнать его, так сказать, под текущую ситуацию…

– Но прошлое нельзя менять, – Изместьев вновь вспомнил прочитанную фантастику. – Последствия могут быть непредсказуемыми. Порой достаточно раздавить в прошлом бабочку…

– Боже мой, – нетерпеливо заёрзал Поплевко, тщетно пытаясь разорвать свои «вериги». – Зачем же считать других глупее себя?! Разумеется, мы в курсе всех возможных осложнений. Они, эти осложнения страхуются элементарно.

– Ты так говоришь? Кого только в прошлое не посылают, честное слово! – едва не взорвался слабо подкованный в фантастике доктор. – Как можно исправить ошибки прошлого? Будущее тотчас изменится, и возможность забросить следующего… агента… или как у вас там они зовутся… испарится. Как сон, как утренний туман.

– Да у вас проблемы с четвёртым измерением, док, – улыбнулся бескровными губами Поплевко. – Страховка посылается одновременно с агентом, но в более ранний временной промежуток. Если в будущем ничего не изменилось, значит, всё прошло успешно, и страховка тотчас возвращается в наше время. Буквально через несколько мгновений пребывания в прошлом. Если, не дай бог, какой-то катаклизм, страховка остаётся в своём времени. Это для неё означает, что надо аннулировать эрмикт, вмешаться на нужном этапе, вернув всё как было… Инструкции разработаны чёткие.

– Да, уж… Элементарно, Ватсон, – Изместьев почесал в затылке. – И везде должны быть клинические смерти и успешные реанимации. Это ж как надо всё подготовить! Сколько документов перелопатить!

– Тем трагичнее моя неудача, – вздохнул бледный, как мел, Поплевко. – Меня, можно сказать, вывели на вершину многоходовой комбинации, а я сплоховал… Завалил миссию. У этой женщины… проститутки, должен родиться мальчик. Он обязан выжить, понимаете?! Обязан! И в 2028 году встретиться с двадцатилетней москвичкой Женей Фаревской. От их брака должен родиться гений, каких ещё не было на земле. Который совершит прорыв на несколько столетий вперёд. Вероятность успеха подобной комбинации – девяносто шесть и восемнадцать сотых процента. Это фантастическая вероятность! А если учесть, что детей у них может быть несколько, то гарантия практически сто процентов! Вернее, 99, 98 %… Это генетически выверено, отслежены тысячи родословных. Моя задача – сохранить данную беременность. Просто сохранить и всё! Мы в состоянии отследить родословную и спрогнозировать наследственность с очень высокой степенью точности.

– И кто же этот пролетарий, впрыснувший в путану редкостное семя, которое она норовит вырвать с корнем?

– Вы будете смеяться, но один из её сутенёров.

– Потрясающе! А как две сотых процента? – решил придраться Изместьев. – Какая-никакая, но цифра!

– Сейчас это по большому счёту не имеет значения. По нашим прогнозам к двадцать четвёртому году технологии должны позволять сводить подобные погрешности к нулю. На том, следующем этапе, вмешается другой эрмикт-коатер, это не мои проблемы… Но я не думал, что женщина, от решения которой зависит будущее планеты, окажется такой глупой и несговорчивой… бабой. Мне казалось, я смогу подобрать к ней ключ. Да и порядки ваши… Диабет этот…

– Что ж, – развёл руками Аркадий, – прогнозы ваши не смогли учесть элементарных вещей. И подход к нашим проституткам нужен совсем иной, нежели тот, которому тебя учили в твоём далёком пятидесятом.

– Она должна слушать, что говорит мужчина.

Доктор хотел расхохотаться, но крайне измождённый вид больного удержал его от этого. Глубоко вздохнув, он спросил:

– Когда эту стерлядь разминируют?

– В смысле, сделают аборт? Завтра должны, – еле слышно произнёс покрасневший Вениамин. – Если это произойдёт, обратно мне можно не возвращаться.

– А ты деньги ей не пробовал предложить?

– Откуда у меня ваши деньги? В наше время наличности давно нет, молодёжь и не представляет, как она выглядит.

Доктор весь внутренне напрягся, поскольку наступал сложнейший момент. Сердце «затукало», казалось, везде: в висках, в шее, в груди. Он был готов к главному вопросу своей жизни:

– А если выполню твою миссию за тебя, если помогу тебе освободиться и беспрепятственно отправиться в своё будущее, ты поможешь мне улететь в… прошлое. Моё прошлое! Успешно реанимированная клиническая смерть у меня была.

– На сколько лет вы бы хотели перенестись? – без эмоций, словно обсуждая в автосалоне мощность продаваемого автомобиля, поинтересовался Поплевко.

– На двадцать, – по-мальчишески выпалил доктор. Потом прикрыл рот ладонью и, озираясь, словно его кто-то мог подслушивать, уточнил: – Вернее, на двадцать три… В тысяча девятьсот восемьдесят пятый. В новогоднюю ночь… Когда забили куранты.

– Считайте, что договорились, – почти не думая, «подписал контракт» Пришелец. – Детали обсудим после… в спокойной обстановке. Сначала уговорите проститутку отказаться от аборта. Это – самое главное. От этого зависит, запомните, будущее цивилизации. Потом – всё остальное.

– Не шутишь? – прохрипел взволнованный Аркадий. – Ты не обманешь меня? В твоём положении просто наобещать с три короба. А потом исчезнуть навеки.

– Если вы сможете просто так… взять и умереть, – спокойно процедил Поплевко. – Если у вас на это хватит мужества, то всё остальное я гарантирую. Можете не сомневаться.

– Хватит… этого самого, – одними губами прошептал Изместьев. – Мужества… Мне кажется… Я думаю… Должно хватить.

Трутень и крапивница

Слова «никогда», «нигде», «ни при каких обстоятельствах» лишали его последней надежды, выбивали из-под ног опору. Ощущения бесперспективности, какой-то стойкой никчёмности были знакомы Савелию уже давно. Кажется, это случилось в восьмом классе на одной из медкомиссий. Когда у многих пацанов над верхней губой появилась растительность, голоса огрубели, состоялся тот роковой осмотр… О котором не хочется вспоминать. Пацанов в кабинете врача попросили раздеться, и он увидел, что скрывалось под их трусами. И что у него по размеру намного меньше. Этот день стал самым чёрным в его пока недлинной жизни.

Усмешки продолжались недолго, но именно после этого события утвердился в мысли, что ему крупно не повезло. И уже не повезёт никогда. Посоветоваться было не с кем. У отца в этом отношении всё выглядело более чем солидно. Савелий отметил как-то в бане… Не за это ли возненавидел отца?

По этой же причине с девушкой, которая очень нравится, НИКОГДА не быть вместе. Даже если предположить невероятное: что разлюбит своего здоровяка, ответит ему, Савелию, взаимностью… Только на секунду предположить! Когда дело дойдёт до… неизбежно-неотвратимого, как поздравление президента за несколько минут до наступления Нового года, весь хрупкий кайф тотчас накроется медным тазом. Он не такой, как все, он – юродивый.

Савелий схватил бинокль и напрягся. На горизонте появился «объект». Впрочем, это и была она, хрупкая, стройная, с осиной талией… Но – увы, не одна, со своим здоровяком, о котором, кстати, Савелий навёл справки.

Если бы его при рождении наградили таким имечком, то он был бы самым несчастным ребёнком в мире. Бенедикт Лепестков… Умереть и не встать. Как она его называет в минуты откровений? Бенечка? Бенуа? Бенни? Девочка, кого ты себе выбрала? Куда смотрела? У тебя такие раскосые карие глазки, которые Савелий готов был целовать всю ночь напролёт, они должны быть зоркими-зоркими. Как ты не рассмотрела, что такому коале ты не нужна. Рядом с ним смотришься как бабочка-крапивница подле навозного жука. Но… тебе не дано слышать голос разума.

Кажется, Крапивница в нём души не чает. В трутне этом. Такими взглядами награждает – в каждом любовь и обещание всего, что можно пообещать в семнадцать лет. В ней столько нерастраченной нежности, что будь Крапивница с Савелием, он только и делал бы, что боялся такую расплескать. Этот же на неё смотрит – только когда пощупать захочется или денег попросить. Трутень! Болиголов!

Как её зовут? Кажется, Машей… Машутка, Мария…

Савелий отложил в сторону бинокль и зажмурился. Если так сделать после кокаинового вдоха, то бенгальских огней в поле зрения становится в несколько раз больше, и последний увиденный кадр как бы фиксируется и плывёт в этих огнях, как портрет вождя народов на демонстрации. Савелий как-то видел нечто подобное в кинохронике. Только сейчас почему-то вместо Крапивницы в огнях поплыла продолговатая физиономия Бенедикта. Кайф оказался безнадёжно обломан.

Смириться с тем, что рядом с Ней этот косолапо-невзрачный трутень будет шагать по жизни от стресса к стрессу, Савелий не мог. Но как обратить на себя её внимание?

Полчаса назад он вырос у них на пути возле офиса Сбербанка подобно пингвину, выпрыгивающему из воды на льдину. И что? И ничего. Она посторонилась, скользнув взглядом по футболке, как по объявлению об обмене жилплощади, наклеенному на кирпичах соседнего дома. Трутень не посторонился даже, попытался пройти сквозь Савелия, как сквозь облако утреннего тумана.

«Погоди, Трутень, я покажу тебе туман! Так затуманю, что заплутаешь… на всю жизнь!»

Нет, Савелий не собирается устраивать банальную разборку-розыгрыш, когда «сладкую парочку» остановят и Бенедикта прижмут к стенке с самой невыполнимой просьбой, начнут с ним проводить «профилактическую беседу». А он вмешается настолько же эффектно, насколько и неожиданно. Это старо, как скрипучие доски на полу в прихожей.

Надо придумать нечто, не встречавшееся ни в литературе, ни в кинематографе. Чтобы она оценила, чтобы запомнила. А то в рот смотрит этому болиголову, как будто другой фауны не существует в принципе. Хватит попадаться им на глаза. А то парень наверняка заметил, что находится в зоне пристального внимания. Савелию на это плевать, пусть думает, что хочет. Пусть знает, что не один он претендует. Впрочем, кажется, Болиголов за неё не очень держится. Скорее наоборот, – она за него.

Что бы придумать такое?..

Кажется, он забыл на время про «никогда», «нигде», «ни при каких обстоятельствах»…

Симптом перескока

У выхода из вестибюля толпились студенты, что-то оживлённо обсуждая. Приблизившись к толпе, Аркадий понял: туча, с утра висевшая над городом, решила всё же опорожнить несколько своих отсеков на головы ничего не подозревающих соотечественников. Льющаяся с неба вода скорей обрадовала, нежели удручила доктора. Невозмутимо раздвинув молодые тела, он смело шагнул навстречу спасительной влаге.

Удовольствие было недолгим: небесные ёмкости очень скоро иссякли, студенты хлынули буквально следом за Аркадием, бесцеремонно обгоняя и «подрезая» доктора. Шаркая стоптанными туфлями по мокрому асфальту, Изместьев в этот момент снова вспомнил своё студенчество, лекции профессора Ищенко по акушерству и гинекологии.

В далёком девяностом профессор ставил на кафедру стул, бесцеремонно ступал на него своим ботинком. Студенты на первых рядах могли под брючиной легко узреть волосатую голень светилы родовспоможения. «Светило» тем временем невозмутимо облокачивалось о своё колено, держа в руке кюретку с петлёй на конце. Именно этой крохотной «гильотине» и предстояло «прервать» зародившуюся жизнь в глубинах беременной матки.

– То варварство, коллеги, которое мы наблюдаем в астрономических количествах в наших абортариях, объясняется отнюдь не халатностью или незнанием, – велеречиво мурлыкал профессор, выписывая кюреткой различные геометрические фигуры в спёртом воздухе аудитории. – Докторам хочется, чтоб надёжно, улавливаете?

– Нет, а в чём варварство-то, – бесцеремонно «вклинивался» в стройную гармонию профессорского повествования с задних рядов известный двоечник Лёша Лобков. – Я не понимаю!

На парня тотчас начинали цыкать «опытные» однокурсницы: многие из них к пятому курсу успели познать это самое «варварство» на себе.

– Ваше счастье, что вы родились мужчиной, – снисходительно улыбался профессор, сложив седые усы скворечником. – Они просто выскабливают матку, коллеги, рискуя перфорировать её. И при этом успокаивают бедняжек, лежащих перед ними в позе «Ка-ка-ка», что это, дескать, их крест, который они обязаны нести по жизни. Для надёжности, понимаете? А надо… надо-то всего…

При этих словах в аудитории устанавливалась гробовая тишина, словно после лекции все стройными рядами – так сказать, по комсомольским путёвкам – направлялись в абортарии страны советов учить нерадивых гинекологов азам «нехитрого» дела. Всем было до слёз жаль женщин, подвергавшихся подобной экзекуции.

Ищенко чувствовал интерес аудитории, и, покряхтывая, деловито продолжал:

– Нужно-то всего, гм… Ощутить симптом перескока… Вспомним, что есть зародыш? Это как полип на ножке… Мы мягко зондируем матку…

Кюретка в его руке при этом выписывала в воздухе такое, что многие из девушек начинали ёрзать на стульях.

– И вот, когда мы наткнёмся на этот опёночек, – с неспешностью грибника с многолетним стажем продолжал Ищенко. – Мы его легко сковырнём… Так, что женщина и не почувствует… Да, да…

– И в корзинку его, в корзинку, – юродствовал Лобков с задних рядов. Лекция заканчивалась всеобщим хохотом.

Оказавшись возле «Тойоты», Изместьев глубоко вздохнул: прошли времена варварских «выскабливаний». Сейчас всё качественно обезболивается, женщина ничего не чувствует. Спрашивается, как можно предотвратить это самое «необдуманное» вмешательство в ход истории? Действительно, решаясь на аборт, женщина меньше всего задумывается о том, кем мог бы стать этот нерождённый малыш…

Отвыкший от сантиментов, он, пожалуй, впервые за последние годы почувствовал нешуточный груз ответственности… Правда, не столько за будущее человечества, сколько за своё прошлое, в которое всерьёз надеялся переместиться в ближайшее время. И ещё поймал себя на мысли, что панически не хочется возвращаться домой.

С одной стороны, действовать следовало не мешкая. С другой – над городом сгущались сумерки, намекая как бы, что какое-то время ещё есть… Что не всё ещё потеряно. С третьей – возможность «качественно» переночевать находилась сейчас перед ним, в чёрной «Тойоте»…

Оказавшись в мягком кресле иномарки и без труда прочитав в глазах её владелицы бездну ничем не прикрытого желания, доктор утвердился в мысли, что форсировать события не следует. Пока, во всяком случае.

– Что у нас дальше по программе? – хрипло поинтересовался он.

– Долгая дорога в дюнах, – выдохнула Люси, поворачивая ключ в гнезде зажигания. Выехав на проспект, она пояснила: – Дюнах хрустящих простыней и ароматных наволочек.

– Что, и такие бывают? – краснея от неосведомлённости, поинтересовался Изместьев, после чего поспешил быстро «замять конфуз»: – Не заблудимся в дюнах-то?

– А служба спасения на что? – захихикала водительница так, что у доктора вдоль спины побежали мурашки. – Чип и Дейл придут на помощь, где бы мы ни заплутали.

Петарда в паху

Мощный мотор почти неслышно нёс Аркадия по улицам вечернего города, ничуть не мешая то всплывать, то растворяться многочисленным мыслям в его голове.

Из каждой ситуации следовало «выжимать» максимум пользы. Ещё не представляя, каким образом страждущая Люси может оказаться ему полезной, Изместьев интуитивно чувствовал, что поступает правильно. А интуиция его пока не подводила.

– Что будем пить? – в прозвучавшем вопросе доктор уловил экзаменационный оттенок. Отвечать следовало немедленно, иначе в зачётке появится «неуд», и стипендии тебе, докторишка, не видать в будущем семестре, как винтообразных серных пробок в своих ушах.

Оказывается, они уже несколько минут стояли возле супермаркета «Форман», и Люси тактично ждала, когда «академик» соизволит отвлечься от своих виртуальных умозаключений. У «академика» тем временем с языка так и норовила сорваться фраза дня: «А за чей счёт этот банкет?» Но ему подумалось, что, выпустив её наружу, он чересчур станет похож на одного из героев известной гайдаевской комедии.

Люси без труда «запеленговала» всю его мозговую сумятицу:

– Я угощаю, я же и усыпляю, и ублажаю тоже я… Короче, три в одном, как «Мак-кофе», – будто опасаясь, что Аркадий передумает, поспешила «подвести черту»: – И вообще, ваши места в зрительном зале!

Доктор послушно возил за дамой по торговому залу телегу с продуктами и выпивкой, ловя себя на мысли, что при таких «объёмах» он вряд ли сможет не то, что завтра, но и вообще, на этой неделе, выполнить возложенную на него миссию по повышению рождаемости в одном конкретно взятом случае.

Потом, когда «Тойота» мягко обходила одну иномарку за другой, он чуть не выпрыгнул через лобовое стекло от мысли, что Люси наверняка все «подробности» доведет до Жанки, поскольку они подруги, и методично «раскладывать» по деталям каждого пропущенного через постель мужика – у них что-то на вроде утренней политинформации. Как «разжигает», как «раздувает угли», как «подбрасывает хворост», надолго ли хватает в зажигалке бензина, да и велика ли сама зажигалка… Всему найдётся своя ячейка, свой маленький ярлычок.

Мысль, залетевшая следом за предыдущей, и успокоила, и «заземлила» одновременно: Жанка сама «порекомендовала» его своей подруге, как… надоевшую кассету, которую слушать больше нет никакого желания. В её магнитофоне больше нет места для такой музыки… Так что, опасаться санкций вряд ли стоит.

К тому же, как бы безысходно это ни звучало, Аркадий здесь «пасётся» последние деньки. Там, куда он направляется, всё будет иначе. В сто раз целомудренней, в тысячу раз божественней. Это будет единственно верный вариант. Без репетиций и прогонов, без попыток. Всё – набело!

Так отчего бы напоследок не «оттянуться по полной»?! Тем более – домой совершенно не хочется. Он устал от постоянной натянутости, от ощущения предстоящей грозы, которая может «грянуть» из-за пустяка. А тут – такая возможность…

* * *

Подобно хорошо смазанному мотоблоку, Люси «завелась» вполоборота. Вздохи и крики чередовались с замираниями, судороги – с почти «тряпичным» расслаблением. Короче – всё, как в учебнике по сексологии для старших курсов.

Изместьев чувствовал себя без пяти минут «дембелем», которого вдруг заставили «разжёвывать» новобранцам устройство «калаша». Всё миллион раз пройдено, хотелось остроты, новизны и открытий, а тут – «мама мыла раму»…

Где-то на уровне мозжечка в такт бедренным движениям у доктора противно вибрировало: «Да-с, паршиво без любви-то!»

И тут вдруг подобно петарде где-то в паху разорвалось:

– А давай скок-поскок, а?

– Это что ещё за фольклорные изыски? – прохрипел он. – Расшифруй для средних умов.

«Деловое» предложение Люси застало их в позе «валета», когда запросто можно заработать асфиксию и на самой высоте оргазма качественно «склеить ласты».

– Ну, с кокаином… Скок-поскок, значит, не слышал, что ли? – не очень разборчиво раздалось из глубины постели. – Знаешь, как в тему клинит! Ни разу не пробовал?

– Ещё как в тему! – уже более разборчиво повторил Аркадий, с трудом освобождаясь из плена её бёдер. – Ты просто кладезь народной мудрости.

В голове в этот миг медленно, но верно – кирпичик к кирпичику – выстраивалась цепочка событий, благодаря которой завтрашние аборты в городской гинекологии будут отложены на неопределённый срок. Комбинация получалась чересчур многоходовой, но других вариантов в наличии не было, приходилось претворять в жизнь этот, кокаиновый.

Это – победа, пусть маленькая, но всё же веха, шаг к той, беспрецедентной, которую он одержит, оказавшись в своём (столь желанном!) прошлом.

Город – аквариум

Небо крошилось, трескалось на мозаичные треугольники, ромбики, трапеции. Каждый в свою очередь делился на множество ему подобных. Савелий знал, что продолжаться так будет недолго – минут десять от силы. Затем всё сольётся в одну пёструю мешанину, начнёт крутиться и опускаться на него, открывая всё новые и новые цвета.

Теперь он понимал, почему многие поэты и художники сидели на игле: вот откуда можно черпать бесконечное вдохновение. Какие краски, узоры, чувство бесконечности! Свежесть восприятия опять же. Кто здесь не побывал, того просто жаль. Он не видел Город Будущего. Именно так Савелий называл «пункт своего назначения», куда его «доставлял» экспресс очередной дозы.

В одной старой песне были такие слова:

У окна стою я, как у холста —
Ах, какая за окном красота,
Будто кто-то перепутал цвета,
И Неглинку, и Манеж,
Над Москвой встаёт зелёный восход,
По мосту идёт оранжевый кот,
И лоточник у метро продаёт
Апельсины цвета беж.

Автор потрясающе точно обрисовал «картинку», которой в реальности, разумеется, не бывает, а вот в «зацепке»… Тут тебе и фиолетовый пломбир, и белый негр из далёкой страны, и похожие на бананы в Сомали фонари. В Городе Будущего всегда стояла отличная погода: ни снега, ни дождя, ни даже ветра.

Но Савелию в принципе наплевать на картинку, ему гораздо важней то, что не ходил он по улицам, а плавал. Непередаваемое чувство невесомости. Словно город наполнен чистейшей водой. Причём только для него: остальные жители плавать не могли, они сновали внизу туда-сюда, копошились подобно муравьям. Савелий же парил подобно рыбе-гурами в аквариуме.

Ради такого кайфа он готов был на многое.

– Ом-м-м-м, – внезапно раздалось справа. Савелий знал, что это Урсул. То было его место. Так повелось с самого начала: если Савелий был в этот момент «на присосках», то Урсул молча «иглился» и ложился на топчан рядом. – Ом-м-м-м. Закатало, блин.

– Ширяй по малой, – заботливо посоветовал Савелий. – Я что-нибудь кину вдогонку.

Он медленно поднялся, уселся на топчане и открыл глаза. Окружающие предметы водили хоровод, словно вокруг новогодней ёлки. Разнокалиберные бенгальские огни искрили тут и там, как в сказке.

– Слышь, Савк, – голос Урсула бубнил где-то возле фиолетового солнца. – Я тут твою маман зафиксировал в одном конкретном месте.

– Тоже мне, фиксатор… Погодь, ты о чём? – Савелий заёрзал на топчане. – Причем тут моя маман?

– А притом, Савк, видел я её с этим психдоком Ворзониным. Сам знаешь, это крутой спец, блокирует нашего брата душевно. Лысый и усатый, как артист Калягин.

– Да знаю я, – Савелий замотал туманной головой. – Сам несколько раз на выбраковку гремел с его помощью… Ну, значит, скоро светит мне гоп-стоп. Засрут все вены, блин… На побывку едет голубой моряк… Никак маман не уймётся, никак не успокоится!

Он подёргал себя за волосы, голова сильно кружилась. Кайф был не то, что обломан, – раскурочен. Если мать опять договаривалась с Ворзониным, – это всерьёз и надолго. Он мог сколько угодно с отцом спорить, здесь невозможно было остановиться… Но противостоять матери было выше сил. Материнским просьбам Савелий подчинялся беспрекословно.

Наркотик в биксе

Так и не уразумев причины, из-за которой партнёр бесцеремонно потушил столь многообещающе разгоравшийся костёр, Люси нехотя натягивала на себя кружевной пеньюар и удивлённо вращала слегка отёкшими глазами.

– Тебя что, замкнуло? Это на «скок-поскок» у тебя реакция такая? Как у меня на цитрусовые? Так предупредил бы, я бы иначе выразилась…

Видя, что Изместьев никак не прореагировал, Люси схватила его за ремень и, повернув к себе, слегка встряхнула:

– Алло, конюшня! У тебя что, свечи залило? Так просушим мигом! Мы не звери, в конце концов! Отвечать по Уставу!

Партнёр отвёл глаза в сторону, продолжая методично застёгивать рубашку. Это явилось последней каплей: Люси толкнула его на кровать, а сама, подобно коршуну над ягнёнком, грозно нависла, перекрыв все пути к отступлению.

– Я могу услышать внятно: в чём дело?

– А, да-да, конечно, – Аркадий суетливо попытался отодвинуть её в сторону, но с таким же успехом можно было пытаться двигать памятник вождю мирового пролетариата на площади перед оперным театром. – Но чуть позже, а то вылетит из башки, после не задует…

– Я тебе сейчас так задую, что сквозняк останется на всю оставшуюся, что называется, – с этими словами она занесла руку для удара: – Ну, будешь оброк отрабатывать, слизняк, али нет?

– Сколько у тебя кокаина? – долетело до её ушей, мгновенно «обесточив» отведенную руку. – Много или нет?

Злость и обида улетучились, уступив место любопытству.

– Ты случайно не из Отдела по борьбе с незаконным оборотом наркоты, парниша? – осторожно поинтересовалась Люси.

– Гораздо хуже, – решил наступать «по всем фронтам» Изместьев. – Я сам наркоша со стажем.

Через несколько секунд доктор впервые в жизни держал в руках полиэтиленовый пакетик с белым порошкообразным веществом.

– Надо же, совсем, как в кино, – усмехнулся он, засовывая пакет в карман джинсовки. Следующие слова он выпалил в приказном тоне: – Одевайся резко, ты мне понадобишься.

Оставшись без пакетика, Люси сникла:

– Ты хоть знаешь, сколько стоит такая безделица? – медленно одеваясь, она то и дело бросала взгляд на карман его куртки. – Я бы на твоём месте тут не шутила.

– Надеюсь, что немало, – съязвил Аркадий, нетерпеливо щёлкая пальцами. – И запомни, я не думаю шутить! Мы идём на дело, всё серьёзно. Шевелись, твою мать!

Под монотонное гудение лифта доктор подробно инструктировал «пациентку»:

– Тебе нужно его зацепить, заинтриговать… Он должен выйти из машины. Хоть замуж просись, хоть задницей сверкай, но вымани его, усекла? Придумай что-нибудь, времени будет у тебя достаточно.

Девушка с трудом вникала в сущность сказанного, растерянно моргала, её знобило. Изместьев слышал стук зубов.

Усевшись за руль «Тойоты», Люси простонала:

– Куда я сейчас поеду? Ты в меня столько шампусика влил! Я не в форме!

– Аккуратненько, не спеша, – наставнически вещал «инструктор по вождению», – транспорта на дороге быть не должно, так что… вперёд!

Разъезжать по ночному городу с пьяной водительницей за рулём Аркадию ещё не приходилось. Мощная иномарка набирала скорость за считанные секунды. Пролетев по Комсомольскому проспекту, свернули на улицу Луначарского.

– Не гони ты так, – орал доктор, – чай, не на пожар! У нас впереди ещё уйма времени…

– Которую мы могли бы потратить на нечто более приятное, – не преминула обиженно вставить Люси, – нежели искать эту твою… как её… автоклавную.

– Она не моя, – огрызался Изместьев. – Она есть собственность муниципального здравоохранения. Мне чужая собственность не нужна.

– Так на кой чёрт тебе она сдалась? – прохрипела постепенно трезвеющая Люси, затормозив перед мигающим светофором.

После долгих препирательств и нескольких возможных столкновений, к счастью, не достигших цели, к шести утра они, наконец, заняли удобную позицию в парке городской больницы. Напротив автоклавной. Люси тотчас задремала, но через несколько минут доктор растолкал её:

– Не спи! Если лицо будет заспанным, никто тобой не заинтересуется. А нам треба, чтобы водитель на тебя клюнул… Подключи обаяние, крошка.

– Ну, ты же клюнул, – без всякой задней мысли констатировала девушка. – Правда, наживку, как я теперь понимаю, к сожалению, не очень глубоко заглотил. Плохо, видать, старалась.

Ничего не ответив, Аркадий продолжил «инструктаж»:

– У самых ворот, видишь, вон там, остановится «газель», как на «скорой»… Водитель начнёт таскать биксы. Для него это – рутина, никто их обычно не ворует, подвоха, стало быть, не ждёт. Улавливаешь?

– Какие ещё биксы? Эти, что ли? – Люси начала томно гладить свою грудь и закатывать подведённые глаза.

– Не отвлекайся! Такие металлические блестящие круглые саквояжики, – нетерпеливо «разжёвывал» доктор. – Ты подойдёшь, пожалуешься на машину, там, мотор заглох или чего ещё… Тормоза шалят, к примеру.

– Ха! Это ж надо… У «Тойоты» ничего не шалит и не глохнет, – Люси повертела наманикюренным пальцем у виска. – Придумай что-нибудь другое.

– Сама думай, как привлечь его внимание. Главное, он должен выйти, оставив биксы в салоне. А дальше – дело техники.

Спустя полчаса Изместьев затаился в кустах неподалёку от того места, где должна была припарковаться «газель», чтобы «затариться под завязку» биксами со стерильным материалом, а потом развезти их по отделениям городской больницы.

Если биксы в отделение не попадут, то все плановые операции, в том числе и мед аборты, будут отменены. Их перенесут на следующий день. Таким образом, сутки будут отвоёваны. Плод, из-за которого был «делегирован» Карл Клойтцер, останется в утробе матери. Пусть ненадолго, но уже кое-что!

Конечно, доктор выбрал крайне опасный – криминальный – способ. Но ставки чересчур высоки…

Газель подъехала раньше обычного, водитель зевал спросонья. Стук каблучков по асфальту расплавленной ртутью пробарабанил по темечку доктора. Куда она намылилась раньше времени, биксы ещё не загружены! Дура, тупица, каких ещё поискать!

– Зд-д-драв-в-ввствуйте, извините, – прозвучало в утренней тишине, – вы не могли бы мне помочь заменить колесо?

– Что, проколола? – законно поинтересовались из кабины.

– Ага… Теоретически вроде всё знаю. А на практике – никогда с этим не сталкивалась.

Доктору казалось, что листья акации шевелятся от его негодования. Так похерить грандиозный замысел! Ослица, одно слово!

– А что я за это буду иметь? – раздалось из кабины «газели».

«Не клюёт! – заёкало в голове Изместьева. Все нелестные эпитеты в адрес Люси тотчас улетучились. – Ну и овощ! Придётся попотеть, девонька. Ну-ка, изловчись!»

И она изловчилась. Правда, совсем не так, как планировал Изместьев. Ничего подобного доктор предположить не мог. В первые минуты ему показалось, что у него слуховые галлюцинации:

– Что?!! Иметь? Ты, октябрёнок, хочешь меня иметь? Раздвинь сопла и слухай сюда, челядь! Сюда, я сказала!

В этот момент раздался сдавленный скулёж, Аркадий не сразу «врубился», что он принадлежал водителю «газели». И понял, что из укрытия можно выглянуть ненадолго. Люси держала мужика за волосы, вытащив голову бедняги в узкий проём опущенного стекла. Впрочем, доктор готов был поверить, что стекло опустилось само от энергичных движений его сообщницы.

– Из-за таких как ты, – презрительно процедила Люси, – у меня сегодня сорвался чумовой секс. Поэтому, если не хочешь, чтобы я тебя сейчас намотала на обод вместо колеса, слезай с очка и чапай за мной. Уловил мою мысль, октябрёнок? Шагом марш!

Изместьеву показалось, что Люси целиком вытащила мужчину через крохотный проём окошка, – столько было скулежа, ударов и треска материи. Выглянув из-за машины, доктор едва не раскрыл от удивления рот: водитель «газели» фактически «шкандыбал» рядом с девушкой на четвереньках.

Путь был свободен. Только куда спрятать кокаин Аркадий не имел ни малейшего представления. К удовлетворению, обнаружил в салоне машины несчётное количество «упакованных» биксов. Распечатав один из них, положил сверху пакетик с «кокой», после чего вновь «задраил» его и с чувством выполненного долга покинул салон «газели».

Дальше оставалась чистая ерунда: телефончик «Отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков» был известен ему с тех самых пор, когда туда впервые вызвали по поводу Савелия. Номер «газели» запомнил ещё до того, как Люси «окрысилась» на бедного водителя.

Кажется, план сработал!

Pulsuz fraqment bitdi.