Kitabı oxu: «Диалоги китайских мудрецов. Чань-буддийские истории об истине, безумии и радости»

© Маслов А. А., текст, 2024

© ООО «Феникс»: оформление, 2024

* * *

Познакомьтесь с духом собственного сердца, чья сущность далека от разделения на смертное и вечное, чья природа не имеет ни чистоты, ни осквернения, абсолютно совершенна, в которой обычное и священное равны между собой. Вот только такое сердце и можно использовать без ограничений, оторвавшись от рассудочного ума.

Чаньский мастер Шитоу (VIII в.)

Чаньские речения: пробуждающие голоса

Достаточно лишь тени от плетки!

Как-то один прохожий пришел к Будде и спросил: «Можете ли вы поведать мне об истине, не используя слов, но и не отбрасывая слова?»

Будда остался в молчании.

Человек поклонился и поблагодарил Будду: «Благодаря вашему высочайшему милосердию я избавился от всех пут и иллюзий и вступил на Путь».

Когда человек ушел, ближайший ученик Ананда спросил у Будды:

– Так почему же он прозрел?

– Хорошая лошадь пускается вскачь лишь при виде тени от плетки! – ответил Будда.

Отличная иллюстрация из чаньского сборника «Застава без врат»: самое сокровенное и тонкое всегда передается вне слов, жестов и трактатов! Но значит ли это, что достаточно побыть рядом с мастером, посмотреть, как он многозначительно молчит, – и тотчас прозреть всю глубину бытия? Конечно, нет. Важно, чтобы сознание человека само было подготовлено к этому, а мастер лишь дает небольшой толчок. Ведь, следуя основной мысли этого диалога с Буддой, не всякая лошадь понимает смысл «тени от плетки», а лишь хорошая. Вот эти «толчки сознания» (чаньский мастер назвал бы их подзатыльниками или оплеухами нерадивому ученику) и передают нам многочисленные диалоги, которые приведены в этой книге.

Обычно такой жанр принято называть в западной литературе «коанами» и трактовать его как «парадоксальные диалоги дзэнских мастеров». Насколько они «парадоксальны» и являются ли загадками для кого-то еще, кроме досужего западного читателя, мы поговорим чуть ниже. Пока же заметим, что «коан»– это привычное для западного читателя японское обозначение дзэнских (чаньских) коротких диалогов, а по-китайски этот жанр звучит как гунъань.

Другое название для того же жанра – «цзифэн юй», дословно «речи словно отточенный клинок», или «стремительные речи», – очень точно передает яркий характер этих диалогов. Обмен фразами, выкриками, жестами похож на короткую, порою яростную схватку, при которой никто ничего не теряет, но лишь обретает.

Традиция гунъаней – это не просто особая часть восточной литературы, это часть восточноазиатского парадоксального мышления, когда необычное становиться нормой и когда обыденное превращается в парадоксальное. Возможность перевернуть весь мир с ног на голову и обратно, вывернуть его наизнанку, поиграться с ним и опять поставить обратно становится важнейшим методом воспитания сознания.

Дословно «гунъань» означает «общественные записи», или «общедоступные записи о типичных случаях». Уже в период позднего Средневековья точное происхождение этого термина было не очень понятно: так, китайский интеллектуал и ученый Чжунфэн Минпэнь (1263–1323) предполагал, что «гунъань» является стяжением от выражения «гун фу чжи аньду», распространенного в Китае в период Тан в V–VII вв., что можно перевести как «общедоступные записи о типичных случаях». И это в известной степени восходит к юридическому термину, указывающему на судебные прецеденты. Действительно, гунъани – это «прецедентные случаи», на основе которых строится вся дальнейшая практика.

Дословно «ань» обозначало стол, за которым сидел судья – «гун». В целом сравнение чаньской практики обучения через диалоги с китайской судебной системой очень точное: ученик и учитель воспроизводят нечто типологическое, причем как типологически точный ответ, так и характерную ошибку – и то и другое служит матрицей или примером для воспитания последующих поколений учеников. Вообще, система внезапных вопросов, на которые мастер ожидает правильный ответ (а его может и не быть вовсе!), действительно в известной мере воспроизводит юридическую практику средневекового Китая, где судебное решение нередко принималось не в результате расследования, а как результат заслушивания ответов подсудимого и их оценки. По сути, способность подсудимого точно показать правильную грань реальности (или «правильную для себя» – кто знает, где эта реальность?!) напрямую соотносилась с тем, признают его виновным или нет.

Первые большие собрания гунъаней составляются наставниками Хуанбо Сиюнем (720–814) и Юньмэнем (864–949), и именно в них впервые используется понятие «гунъань» в следующем контексте: «Твой случай абсолютно ясен (цинчжэн гунъань), так дай же я отвешу тебе тридцать оплеух». Таким образом наставники как бы проводят суд над слабыми способностями своих последователей и выносят приговор – в данном случае задают хорошую трепку своим нерадивым ученикам.

Строго говоря, сборники гунъаней являются частью особого литературного жанра, называемого «юйлу»– дословно «высказывания и речения», или «речения и обсуждения». Юйлу представляли собой сборники высказываний чаньских учителей, их диалоги с учениками, отрывки из проповедей, биографии, примечательные эпизоды из жизни. Все эти высказывания и факты начиная с VII в. сводились воедино мозаичным образом, нередко без всякого хронологического порядка и вне ясной тематики. Визвестной степени такой жанр повторял народные рассказы, исторические анекдоты и забавные побасенки. Обычно юйлу составлялись непосредственными учениками наставника, которому посвящался трактат. Объем таких произведений мог быть самым разным, поскольку никакой фиксированной формы они не имели: некоторые представляли собой лишь один цзюань («свиток») в несколько страниц, другие состояли из трех-четырех, а порою и десятков цзюаней.

Некоторые китайские авторы считают, что юйлу– это лишь словесная часть гунъаней, в то время как гунъани могут включать не только разговор, но и различного рода действия: поступки, жесты, например удары, шлепки, нацеленные на то, чтобы пробудить сознание ученика и избавить его от догматов. Мы же рассматриваем юйлу как особый литературный жанр, описывающий специфическую культуру диалога (в том числе внесловесного), распространенного в чаньских школах. И в этом плане высказывание какого-нибудь чаньского мастера ничем не отличается от внесловесного, но при этом вполне явственно идущего диалога между несколькими людьми.

С самых первых моментов развития учение Чань сразу же заявило о себе как об особом направлении, базирующемся на созерцательной, медитативной практике, что, собственно, и обозначал сам иероглиф «чань» (или «чаньна» – транслитерация от санскритского «дхиана»). Формально Чань как одно из ответвлений буддизма – махаяны – зародилось в Китае в самом начале VI в. – именно в этот момент в Китай из Индии приходит 28-й патриарх буддизма Бодхидхарма, который проповедовал «взирание внутрь своего сердца» как основу очищения сознания и за счет этого – «обнаружение Будды внутри себя». В реальности же созерцательный буддизм (в противоположность «буддизму монастырских правил» и «буддизму трактатов») являлся составной частью этого учения с самого момента своего зарождения и во многом был связан с ранней индийской йогической и джайнистской практикой. Уже в самой Индии, еще до прихода этого направления в Китай, выделилось направление «учителей Ланкаватара-сутры» – наставников, которые использовали в своей практике постулаты, изложенные в «Ланкаватаре-сутре», составленной между IV и V вв. Сама эта сутра передавала несколько философских диалогов, которые Будда имел с несколькими последователям на «горе Ланка» (на острове Цейлон, или Шри-Ланка). Эта сутра и легла в основу «созерцательного буддизма» и была неоднократно переведена на китайский язык разными авторами: сначала Дхармараксой между 412 и 433 гг. (этот перевод не сохранился), Гунабхадрой в 433 г., Бодхидручи в 513 г., Сиксанандой в 700–704 гг., при этом объем переведенного текста был разный (соответственно в 4, 10 и 7 «свитков»-цзюаней). По преданию, именно этот текст активно использовал в своей практике Бодхидхарма, который ввел сутру в регулярный монашеский оборот.

Бодхидхарме же приписываются и четыре основных постулата Чань: «Не опираться на письменные знаки», «Не передавать учение вовне», «Непосредственно взирать на свое сердце», «Прозревая свою изначальную природу, стать буддой». Впрочем, нередко те же принципы приписываются и самому Будде, но в целом их происхождение для нас здесь не особенно важно – главное, что разные школы китайского буддизма, которые и стали постепенно обобщаться под названием «Чань», положили в основу своей практики принцип прямого, не опосредованного ничем (в том числе и чтением священных текстов) «прозрения своей чистой природы», «прозрения изначального сердца». Вся практика сводилась, по сути, к обнаружению своего изначального лика, существовавшего еще до того момента, когда повседневная жизнь и социальная среда замутили наше сознание. И в этом состоянии человек уже ничем не отличается от Будды – ни по своим изначальным, данным ему при рождении, свойствам, ни по своей роли в этом мире. Итак, достаточно лишь очистить сознание. Но как?

Ведь всякий текст, пускай даже священный, может быть понят неправильно, комментарии на него, пускай составленные древним мудрецом, могут еще дальше увести нас в сторону или, того хуже, создать в нас иллюзию того, что все, что прочитано, и есть наши личные мысли и опыт. А за ним в действительности стоит лишь повторение чужих мыслей, но никак не личное духовное переживание. Читая тексты, человек уподобляет себя героям этих текстов, имитирует их слова, поступки, то есть занимается не столько духовной практикой, сколько подражательством. Конечно, существует немало методов в буддийских школах для того, чтобы правильно истолковать текст, достичь его относительно точного понимания. Но опасность запутаться в текстах по-прежнему велика, и единственным критерием истинности может выступать лишь чистое, спокойное сознание самого человека. Да и нужна ли для этого священная сутра, долгая молитва или возжигание благовоний – ведь в чистом сердце изначально содержится все понимание мира? А поэтому «не стоит опираться на письмена», – говорит учение Чань. «Взирай непосредственно в свое собственное сердце!» – призывает оно. Все остальное лишь подпорки, побочные средства, которые могут как помочь, так и увести в сторону.

Надо остаться один на один со своим сердцем и через медитацию очистить его – тогда и всякое действие будет безошибочным. Проблема выбора в жизни отпадает сама собой, неразрешимые вопросы исчезают навсегда, они просто не всплывают в твоем сознании.

Чань, или Дзэн, казалось бы, самое известное восточное учение, о котором рассказано уже очень многое. И при этом Чань – молчаливый, неразговорчивый, далекий от рассуждений и интерпретаций. Он не требует размышлений или мучительных раздумий. Он лишь показывает нам, что надо прийти к той точке, где, как сказано в одной из историй, «…умолкают звуки», тогда и «открываются врата к познанию учения Чань». И все эти истории – явные указатели на это место, где кончаются не только звуки и рассуждения, но вообще любые внешние проявления.

Об этой мудрости нельзя поведать напрямую, ее нельзя украсть или подслушать. Но о ней можно прокричать! Так оглушительно громко, что у других заложит уши и они ничего так и не услышат. А разве не так и делается в гунъанях?

Методом воспитания и одновременно проверки являются эти короткие диалоги— гунъани, эти причудливые истории— юйлу, в которых и твоя мудрость, и твое замутнение сознания проявляются сразу и самым очевидным образом. Здесь невозможно сокрыть собственную глупость или пустую имитацию. Если понимание текста сутры можно сымитировать, процитировав, например, чей-нибудь комментарий, то в коротких диалогах все происходит на личностном уровне. Здесь имитировать нечего и невозможно, каждый случай уникален и отражает состояние сознания конкретного человека. И одновременно это не частное мнение некоего наставника, это абсолютная метафора истинного понимания о мире, просто выраженная в такой форме, чтобы это было понятно ученикам.

Созерцая свое сердце, стать буддой

Одним из первых произведений раннего жанра юйлу стала «Сутра помоста Шестого патриарха», рассказывающая о Шестом патриархе Чань Хуэйнэне (VII в.). Вэтом тексте сочетаются сразу несколько традиций, поскольку юйлу как жанр в тот момент только-только зарождался. Прежде всего, в «Сутру помоста» включено несколько не связанных между собой и разных по стилистике частей— догматические и весьма сложные проповеди, автобиографическое изложение жизни самого Хуэйнэна, его беседы с учениками. Если догматическая часть во многом тяготеет к классическим буддийским сутрам, где методично излагается буддийское учение с использованием того понятийного аппарата, который может быть понятен только посвященным, то беседы с учениками и гостями— это уже прообраз классических юйлу – ярких, образных и афористичных.

Постепенно догматические рассуждения уходили из записей бесед чаньских последователей о жизни их учителя: значительно больший интерес вызывало то, как такие наставники действовали и говорили, а не то, как пересказывали буддийскую традицию. Так зарождается уникальный духовно-философский жанр, которого до этого ни буддийская, ни какая иная восточноазиатская традиция не знали: изложение внутренней сути учения не через поэтапное описывание его постулатов (а именно таковым было собрание индийских буддийских текстов «Трипитака»), а исключительно через личный опыт мастера-наставника. Все учение, по сути, излагалось в коротких диалогах!

Возникновение жанра юйлу именно в рамках чаньской традиции легко объяснимо. Именно с VI–VII вв. чаньские учителя объявляют несколько постулатов, вокруг которых строятся все их дальнейшие проповеди. Основная идея заключалась в том, что в сердце или душе человека уже изначально присутствует буддийская природа (фо син), то есть любой человек аналогичен Будде по всем своим свойствам. Поэтому задача заключается в том, чтобы, «взирая на свое сердце, пробудить в себе будду», а основные принципы гласили: «Непосредственно взирать на природу своего сердца» (чжэнь цзянь синь син), «стать буддой через внезапное откровение» (дунь у чэн фо), «передавать учение от сердца к сердцу» (и синь чуань синь). Апоэтому, как учил Хуэйнэн в «Сутре помоста», «если просветление требует лишь пробуждения сердца, то к чему искать сокровенное где-то вовне? Лишь услышав об учении, занимайся духовной практикой, и тогда Запад (т. е.буддийский рай. – А.М.) окажется прямо перед тобой». По сути, это означало, что весь огромный массив буддийских ранних текстов, прежде всего сутры и комментарии к ним (шастры), утрачивал первостепенное значение. Трактат терял свою сокровенную сущность, оказываясь лишь разводами туши на бумаге, а его место занимали деяния и слепок сознания реального чаньского наставника, которые служили своеобразной матрицей поведения и настроя сознания у учеников.

Конечно, сутры не отрицались вовсе, например такие мастера, как Цаоси Хуэйнэн (638–713), Ма-цзу Даоъи (709–788) и Наньюэ Хуайжан (677–744) высоко ценили «Алмазную сутру», «Сутру высшей мудрости» («Праджня-парамита-сутра»), но основное обучение проходило не через них, а через реальные поступки и диалоги, через очищение сознания посредством медитации. Догматическое знание, связанное, в частности, с буддийской логикой и вероучением, становилось вторичным относительно самостоятельной практики созерцания. В некоторых школах такое отрицание классических текстов доходит до логического абсурда, например наставник Линьцзы Исюань (IX в.) призывал к уничтожению сутр вовсе (хотя сам не уничтожил ни одной и такой призыв был для него скорее «фигурой речи»), а одно из традиционных изображений патриарха Хуэйнэна показывает его рвущим в клочья сутры. На смену суховатым догматическим рассуждениям, отдаленным рассказам о неких индийских учителях, которые были не очень близки обычному китайскому последователю, приходят «свои» герои – чаньские мастера.

Постепенно изменяется и сам характер гунъаней – это уже не только характерные случаи из жизни чаньского сознания и тем более не просто забавные истории. Они превращаются в особого рода «темы для медитации», которые не требуют никакого решения или ответа, – это просто отправная точка для погружения в трансцендентальные области сознания. И, как следствие, гунъани превращаются в часть особого рода медитационной техники, в частности именно таковыми они становятся в школах, берущих начало от традиции мастера Ма-цзу Даоъи. Еще больше «медитационно-технический» аспект гунъаней усиливается в Японии, где они становятся едва ли не самым популярным способом воспитания учеников. Этим, в частности, прославился знаменитый японский мастер Догэн Кигэн (XIII в.), основатель крупнейшей секты дзэн-буддизма Сото. Догэн подхватывает эту технику у китайских наставников Чань в провинции Чжэцзян, где он обучался долгое время. Догэн даже был поражен, увидев, что буддийские сутры больше не играют в местных школах столь же важной роли в обучении монахов, как гунъани. По преданию, удивление и несогласие Догэна с этой практикой было столь велико, что он даже отказался перенимать учение от своего наставника и ушел через некоторое время в горы Тяньдуншань («Небесного ребенка»), неподалеку от города Нинбо в провинции Чжэцзян, к другому наставнику – Тринадцатому патриарху школы Цаодун Жуцзину.

Вюйлу настоящее действие разворачивается как бы за пределами самого текста – этот принцип и лежит в основе всякого гунъаня. Поскольку Чань провозгласил, что «учение передается вне слов и письменных знаков», то может показаться, что эта практика сама загнала себя в тупик из-за не только невозможности хоть как-то поведать о содержании этого учения, но и зафиксировать его в истории: ведь в этом случае составление текстов – опять «использование слов»! – оказывается просто невозможным.

Но слова и письменные знаки (вэнь) – не изложение догматики, не строгие каноны. Это лишь «пробуждающие звуки», такие же как удары посохом или оплеухи, которые в большом количестве раздавали чаньские наставники, чтобы «пробудить» учеников.

Изначальное учение Чань делает упор на превалирующий характер «сердца», или «души» (синь), как средоточия всей изначальной, незамутненной природы человека. Ранний принцип созерцательных школ буддизма гласил: «Будда – в твоем сердце». Но этого, кажется, мало: учителя проповедуют абсолютную неразличимость между состоянием Будды и сердцем, или душой, любого человека. Будда не просто «в сердце», но «твое сердце и есть Будда», – утверждают наставники VII–VIII вв., такие как Хуэйнэн, Ма-цзу, Наньцюань, Шитоу и многие другие, которые с помощью своих диалогов с учениками стараются избавить их от всех пут, что порождаются наличием тела, а также привязанностью к чувствам и ощущениям, связанным с ним.

Но наставники X–XII вв. пошли еще дальше. Надо не только «отбросить тело» и обнаружить в себе «чистое сердце», которое и есть «природа Будды», но дойти до логического предела самоопустошения. Так, школа Цаодун провозглашает необходимость «избавиться и от тела, и от сердца», или, дословно, «сбросить с себя и тело, и сердце» (шэнь синь толо).

Но принцип «внесловесной передачи» отнюдь не явился изобретением Чань, он был изначально заложен в самом классическом буддизме, еще в его «индийской версии». Вчаньских сборниках юйлу, например «В записях о передаче светильника» (XI в.), часто приводится притча о передаче Буддой Шакьямуни учения своим ближайшим последователям. Будда перед уходом в окончательную нирвану попросил ближайших учеников выразить суть его учения, но ни одним ответом он не был удовлетворен. Расстроенный Будда выронил из руки цветок, и его ученик Махакашьяпа вместо долгих рассуждений о сути учения просто поднял этот цветок и с улыбкой протянул Будде. Именно Махакашьяпа, уловивший, что суть буддизма не в объяснениях, а в состоянии сознания, которое можно передать вне слов, и стал Первым патриархом буддизма. Классическое чаньское сочинение «Изначальное собрание Пяти светильников» («У дэн хуэй юань»), приписываемое монаху Пузи (1179–1253), так передает последнее завещание Будды: «Я обладаю хранилищем ока истинного закона, сутью сокровенной нирваны, проявлением вне проявлений, вратами Дхармы к тончайше-сокровенному. Не опирайтесь на письмена и не передавайте учение вовне – это я и поручаю Махакашьяпе».

Естественно, другие направления буддизма, например Хинаяна («Учение древних») или Тхеравада («Малая колесница»), по-другому описывали последние наставления Будды, хотя многие упоминают акт «передачи цветка» как символ передачи патриаршества. Но для Чань важным стал именно момент внесловесной передачи учения, а также завещания «не опираться на письмена» и «не передавать учение вовне» – это два важнейших принципа из четырех базовых чаньских постулатов, которые затем приписывались и полулегендарному патриарху Чань Бодхидхарме.

Чань обнаружил удивительный парадокс на пути к просветлению: нет никакой разницы, чем ты занимаешься, являешься ли монахом или мирянином, какое конкретно учение исповедуешь. Важно лишь одно – чистота твоего сердца-сознания, незатронутость его «путами мира», что и является критерием истинности твоего поведения.

На фоне этих рассуждений любой священный текст лишь создает иллюзию собственного знания, и в этом смысле он оказывается вреднее, чем любое ложное учение. И в этом смысле, как ярко говорится в предисловии к собранию сочинений чаньских авторов «Изначальное собрание Пяти светильников» («У дэн хуэй юань»), «ценность всего великого буддийского собрания „Трипитаки“ не больше, чем у клочка испачканной бумаги». Реальную ценность имеет лишь личный опыт, личное откровение, переживания и даже личная ошибка. Все это проявляется в поступке, а поэтому Чань выступает как учение о практической деятельности, а не о религиозной традиции. Каждое действие есть лишь еще испытание состояния своего сознания, каждое твое высказывание – проявление чистого сознания.

Юйлу нередко называют «диалогами-загадками», что в данном контексте не совсем верно. Точнее – совсем не верно. Такой диалог может представляться «загадочным» или «парадоксальным» только для внешнего наблюдателя, который не вовлечен в сам чаньский дискурс, не способен уловить того, что стоит за стремительным обменом словами, жестами, поступками, а по сути – энергиями. В сущности, здесь нет ничего загадочного, несмотря на кажущееся отсутствие логики. Ведь основная задача не в том, чтобы дать по-школьному четкий ответ на вопросы, например, «Что такое Будда?» или «В чем сущность прихода Первого патриарха Бодхидхармы с Запада?», а в том, чтобы проверить естественную спонтанность своего сознания или натолкнуть ученика на размышления.

И в этом смысле в Чань абсолютно отсутствует догматика. Если еще у чаньских наставников VI–VII вв. мы видим рассуждения о «скандхах», «формах познания действительности», то уже к эпохе Сун, к IX–X вв., все это остается лишь как форма «внутреннего обучения» в буддийских школах, в то время как чаньский фольклор, постепенно превращающийся во вполне традиционный жанр народных исторических анекдотов «о людях необычайных», становится неким «общедоступным Чань».

И все же в отличие от того, что обычно принято думать о гунъанях, они не представляют собой ни «особого рода загадку», ни некую головоломку, которую необходимо разгадать. Да, действительно, гунъань не предусматривает никакого формального ответа: ведь настоящий диалог развивается как бы за пределами слов, беседа здесь похожа на перебрасывание не столько словами, сколько мыслями, жонглирование пространствами и образами. На уровне слов это воспроизвести невозможно, да и не нужно. Гунъань – это проверка внутреннего понимания того, что достигается в процессе чаньской тренировки.

И в этом плане гунъань столь же опасен для вопрошающего мастера, как и для отвечающего ученика. Это проверка их обоих.

Правильного ответа здесь нет и быть не может – ответ правилен только в данной конкретной ситуации и для данных собеседников. Даже если ученик дает теоретически (и догматически) правильный ответ в соответствии со всеми канонами жанра, но не понимает его сути, он рискует быть названным «попугаем», «ослом, что пытается подражать человеку», или просто получить удар палкой. Вот пример разных ответов на один и тот же вопрос. Примечательно, что в сборнике «Собрание речений просветленного чаньского учителя Сюэду, полного истинной мудрости и пресветлого восприятия» («Чжэнчжи минцзюэ Сюэду сянь чаньши юлу», XVI в.) они идут один за другим:

Как-то монах спросил наставника Юньмэня Вэньяня (864–949):

– Что же такое в конечном счете Путь, выраженный в одном слове?

– Полное уничтожение!

В другом случае наставник Вэньчжоу на тот же самый вопрос отвечает монаху: «Это всего лишь я, старый монах, спрятавшийся на самом дне чаши для сбора подаяний».

Какой ответ правильный? Любой. И ни один из них. Он правилен только в данной ситуации и для конкретного мастера. Если он будет повторен другим последователем, это окажется лишь имитацией, обессмысливанием изначального глубокого личного переживания действительности. И в ответах мастеров нет никакой загадки, если войти в контекст их диалога. Так, мастер Юньмэнь, отвечая на вопрос, указывает, что если мы поймем, как выразить смысл Пути-Дао лишь в одном слове, то это будет означать полное уничтожение, абсолютную аннигиляцию всех иллюзий, заблуждений. Смысл этого становится понятным, если знать, что «уничтожение», то есть полное опустошение от желаний, и есть синоним буддийской нирваны.

Вэньчжоу говорит одновременно и о другом, и о том же самом: нет никакого «Пути, выраженного одним словом», за пределами личности учителя. Нет вообще ничего, кроме нашего личного восприятия действительности, и монах, укрывший себя «на самом дне чаши для подаяний», то есть скромный и неприметный человек, может символизировать всю полноту реальности.

Ну, а если кто-то из нас даст подобный ответ на этот вопрос, как он будет воспринят окружающими? Думается, не очень адекватно. Ведь ответ должен соответствовать личности отвечающего, его внутреннему опыту. И именно это соответствие ответа внутреннему переживанию и является критерием его истинности, отражения чистоты сознания.

Чань – очень практичное учение. Из любого философского постулата, из любых рассуждений он всегда делает практичный и вполне земной вывод. Уносясь ввысь в хитросплетениях слов и неожиданных диалогах, он всегда приземляется прямо на наш нынешний момент существования. Пожалуй, это идеал философии – ни одна мысль не может быть абстрактной. Монах задает сотни вопросов, представляясь себе мудрым и вполне подготовленным к восприятию истины, а в ответ получает совет помыть пиалу или доесть свой завтрак. А иногда просто получает удар посохом по спине.

Вместе с этим традиция предусматривала некие канонические ответы с той оговоркой, что они были точными только для некой конкретной ситуации и для конкретного состояния сознания. Такие «нормативно-удачные» ответы в виде диалогов и помещались в сборники, которые составили целый пласт чаньской литературы.

Безусловно, гунъань – это метафора восприятия действительности, где сама видимая реальность не важна – важнее наше отношение к ней.

Сам смысл гунъаней вытекает из основной идеи Чань: учение подвижно, лабильно и не имеет постоянной формы. Оно не имеет ни постулатов, ни стабильных форм богослужения. Чань не выразим словами, не излагаем в трактатах. Единственным способом уловить суть Чань является обучение у наставника или наблюдение за характером поведения мастеров, что, собственно, и изложено в гунъанях. Читатель или наблюдатель не обязан понимать суть происходящего, всех этих шлепков, выкриков или неожиданных ответов, но он должен верить в то, что за этим скрывается какая-то «пружина Чань» (чань цзи).

Собрания чаньских речений: эхо шагов мастеров

Нередко считается, что большая часть юйлу записывалась учениками известных чаньских мастеров и появлялась в течение одного поколения после смерти самого мастера. Это лишь отчасти верно. Обратим внимание подавляющее большинство юйлу и гунъаней относится к наставникам, которые жили в VII–IX вв., сами собрания юйлу стали появляться к XI–XII вв., то есть иногда через столетия после жизни самих мастеров. Естественно, за этот период они дополнялись, перерабатывались, и, конечно же, в этом случае аутентичность высказываний таких великих чаньских наставников, как Хуэйнэн, Ма-цзу, Чжаочжоу, Линьцзы, Шитоу, может быть поставлена под некоторое сомнение.

Всего, как считается, существует около 1700различных юйлу, оформленных в виде гунъаней, из них активно в чаньской практике используется около 500–600. Многие гунъани являются повторением друг друга с несколько измененными именами героев. Большинство же классических школ Чань, например Линьцзы-цзун, использовали не более десятка основных историй для медитации и считали слишком большое количество гунъаней просто излишним для раскрытия сознания. Такие истории из жизни известных наставников обобщались в виде сборников, которые включали не только сами диалоги, но и короткие биографии чаньских наставников.

Чаще всего классическая структура гунъаня предусматривает беседу между наставником и одним или несколькими учениками. Но бывают и другие формы, например рассказ о поступке наставника или, как «антипример», рассказ о поступке нерадивого монаха. Есть и гунъани, где основным героем является Будда и его прямые ученики, например Ананда. Эти истории вычленялись из изустных сутр индийского происхождения и обретали уже самостоятельную жизнь в виде «тем для медитаций» в чаньских школах.

Расцвет этого жанра приходится на эпоху Сун (960–1127 гг.) – именно в этот период юйлу превращаются из средства обучения монахов в особый литературный жанр. Втот период они именуются по-разному, например «нянь гу» (дословно «ухватывать древность», «использовать прошлое в качестве примера»), «сун гу» («восхваление древности»). Это и были первые упорядоченные списки гунъаней, и, как видно даже из названия этого жанра, они следовали китайской традиции «поиска прецедентов в древности». Высказывания чаньских мастеров были превращены именно в собрание «прецедентных случаев», по которым следовало учиться чаньским последователям, и это перекликалось и с самим названием «гунъань» как собранием «судебных случаев», о чем мы уже говорили выше.

Но сами «прецедентные случаи из древности» могли «заиграть» только в обрамлении традиционных комментариев, которые также составлялись известными чаньскими мастерами. Вряде случаев собрания юйлу отличались друг от друга именно комментариями, в то время как сами изначальные высказывания— нянь гу— были одними и теми же. Такие комментарии на гунъани обычно именовались «пин чан»– «обсуждение высказываний», или дословно «обсуждение выкриков», или «цзи цзе» – «собрание ударов».

Существует и категория неких «фундаментальных» гунъаней – вопросов, которые повторялись из поколения в поколение многими наставниками и имели сотни «правильных ответов», например: «В чем смысл прихода Бодхидхармы с Запада?», «Что такое хлопок одной рукой», «Где ты был до своего рождения?» или «Где ты был, когда тебя еще не было?» Гунъани такого типа выступают как метаформы или деноминаторы всего смысла Чань.

Количество собраний чаньских юйлу росло от эпохи к эпохе, увеличиваясь в основном за счет новых комментариев. Всего с эпохи Тан (V–VII вв.) до середины эпохи Цин (XVIII в.) возникло более 300 таких собраний, некоторые из которых насчитывали сотни томов, другие же вполне обходились одним «свитком»-цзюанем в десяток страниц. Ряд собраний ценился только в отдельных школах или вообще представлял собой «закрытую традицию», особенно в плане их мистической трактовки, другие же стали широко известными и шагнули за пределы Китая, прежде всего в Японию и Корею.

Собрания юйлу можно разделить на «персональные», которые описывали высказывания и проповеди конкретного чаньского учителя и его ближайших учеников; и «собрания», или «компендиумы», которые сводили воедино несколько «персональных» юйлу, а также добавляли к ним комментарии нескольких поколений мастеров.

Большинство компендиумов именовалось «Записями о передаче светильника» – «Чуаньдэн лу». Нередко ошибочно считается, что речь идет об одном трактате или одном собрании, в действительности же это собирательное название для целого типа компендиумов, которые стали популярными в XI–XIII вв. Именно в этот период выстраивалась каноническая история развития Чань, в «Записях о передаче светильника» составители пытались свести воедино и обнаружить связь между различными школами буддийского созерцания, которые изначально не были связаны между собой ни исторически, ни по методам практики. Именно здесь впервые обретает стройный вид концепция единой линии «патриархов Чань», первым из которых стал считаться Бодхидхарма (VI в.), а последним, Шестым патриархом, Хуэйнэн (638–713). И хотя «Записи о передаче светильника» упоминали и других наставников созерцания, живших еще до Бодхидхармы, некоторые из которых приходили из Индии (например, 27-й патриарх буддизма Гунабхадра), многие ранние чаньские наставники были как бы отброшены в сторону, дабы не нарушать истинную традиционность «передачи светильника».

Суть подобных собраний была не только в том, чтобы сохранить для последующих поколений яркость сознания древних мастеров, но показать, что Чань несет в себе древнейшую истину просветленного сознания, при этом не имея ни единых методов практики, ни форм поклонения, ни единой теории – все зависит от чистоты сердца мастера. Именно поэтому подобные собрания назывались также «Записи о светильнике» («Дэн лу») или «История светильника» («Дэн ши»).

Исторически первым подобным компендиумом стали «Собрания из зала патриархов» («Цзу тан цзи») (952 г.), которые потом вошли в классическое собрание «Записей о передаче светильника».

Самым большим собранием чаньских юйлу стал компендиум «Цзиньдэ чуаньдэн лу» – «Записи о передаче светильника, составленные в годы правления под девизом Цзиньдэ». Они увидели свет в 1004 г., и их составителем выступил буддийский монах Даоюань. Это был колоссальный труд, который давал краткие биографии и описывал диалоги и высказывания 1701 чаньского наставника, охватив 52 поколения учителей. В 1029 г. появляется собрание «Записи о широчайшем светильнике Небесных мудрецов» («Тянь шэн гуан дэн лу») в 30 цзюаней, составленное Ли Даоцином, которое по своему содержанию не сильно отличалось от «Записей о передаче светильника, составленных в годы правления под девизом Цзиньдэ». В 1101 г. в свет выходит «Продолжение записей о передаче светильника, составленных в годы Цзяньчжун Цзинго». Их составителем стал монах Вэйбай, который во многом копировал стиль известного буддийского автора Даоюаня, написавшего «Продолжение жизнеописаний достойных монахов», а поэтому Вэйбай решил использовать аналогичное название.

Четвертое «собрание светильника» в 30 цзюаней увидело свет в 1183 г. под названием «Важнейшее собрание связанных речений о светильнике» («Лянь дэн хуэйяо»), составителем которого стал монах Юймин. Наконец, последнее крупное собрание «Записи о всеобщей передаче светильника годов Ситай» («Ситай пу дэн лу») в 1201–1204 гг. составляет монах Чжэншоу.

Всего эти пять собраний насчитывали более 150 цзюаней, или «свитков», и представляли собой компендиум практически всего, что донесла до этого времени письменная и устная традиция о чаньских мастерах. В 1252 г. все пять собраний были сведены под единым названием «Изначальное собрание пяти светильников» («Удэн хуэйюань»).

В основе этих «Собраний светильника» лежали более ранние истории, которые описывали деяния и высказывания отдельных мастеров.

Популярность гунъаней становилась тем больше, чем шире они проникали в народный фольклор и литературу. По сути, они полностью соответствовали традиции «исторических анекдотов», которые рассказывали о «мудрых правителях», «отважных генералах» и где действовали, строго говоря, не столько исторические герои, сколько идеальные типажи традиции, тем самым напоминая китайский театр с фиксированными характерами персонажей. Не случайно, несмотря на большое количество чаньских учителей, действовавших в период китайского Средневековья, излюбленными героями гунъаней стали не более двух десятков наставников: Ма-цзу и его ученики Наньцюань и Байчжан, ученик Наньцюаня – Чжаочжоу, Даоъу, Дуншань и некоторые другие. Китай любит некие «типоформы» культуры, которые дают нам образчики «правильного», или «нормативного», поведения, которое может быть при всей своей «нормативности» весьма разнообразным и ситуационным. Вот эту переменчивость «истинного поведения» и обыгрывают гунъани.

Как уже отмечалось, первые большие сборники чаньских юйлу начинают составляться в VIII–IX вв. мастерами Юньмэнем, Хуанбо Сиюнем и другими. Большой трактат «Сто историй, восхваляющих древность» («Сунгу байцэ») составляет мастер Сюэдоу Чжунсянь (980–1052). В него он включает 82 истории из уже вышедшего к тому моменту собрания «Записи о передаче светильника, составленные в годы правления под девизом Цзиньдэ», а остальное – из сборника «Обширные записи, составленные Юньмэнем» («Юньмэнь гуанлу») мастера Юньмэнь Вэньяня (864–949).

Одним из самых блестящих сборников гунъаней являются «Речения с Лазурного утеса» («Би янь лу», 1125), в основе которых лежало собрание наставника Сюэдоу Чужнсяня. Его расширил Юаньу Кэцинь (1063–1135) на основе высказываний своих учителей Чэньцзюй Мучэ и Уцзу Фаяня (XI–XII вв.). Это был один из первых «практических» сборников юйлу: высказывания, собранные в нем, представляли собой не просто поучительное собрание мудрости неких чаньских наставников: они рассматривались как темы для медитаций. Сам Юаньу советовал «взирать», или «прозревать» (кань, гуань), смысл юйлу, и именно с этой эпохи начинается «медитационное» использование гунъаней в различных школах.

«Речения с Лазурного утеса» оказались краеугольным камнем в процессе придания гунъаням характера тем для медитаций. Вотличие от других сборников юйлу эти «Речения» были уже составлены по определенному плану, каждая история сопровождалась комментариями нескольких мастеров, и всё вместе это производило на читателя и медитирующего очень глубокое впечатление. Одна из историй рассказывает, как знаменитый японский мастер и основатель школы Сото-дзэн Догэн (кит. Даоюань, 1200–1253) во время своего обучения в Китае, ровно за ночь до отбытия на родину в Японию, открыл впервые «Речения с Лазурного утеса». Он был настолько поражен ими, что всю ночь переписывал их от руки.

Последователь Юаньу – наставник Дахуэй Цзунгао (1089–1163) – в развитие идеи своего учителя составляет множество посланий своим ученикам, в которых советует как можно активнее использовать гунъани для медитативной практики. Предание утверждает, что Дахуэй однажды заметил, что его ученики слишком много внимания уделяют поискам интеллектуальных, рассудочных решений вопросов, содержащихся в юйлу его учителя, и после этого сжег деревянные печатные доски, с которых печатались страницы «Речения с Лазурного утеса». Пусть теперь все передают изустно!

Наступает расцвет эпохи гунъаней, один за другим появляются сборники чаньских юйлу. Мастер Хунчжи Чжэньцзюэ (1091–1157) издает «Спокойные записи» («Цунжун лу»), состоящие из ста историй. В середине XIII в. увлечение составлением сборников приходит и в Японию, мастер Догэн издает сборник китайских коанов «Себогэндзо» (кит. «Чжэнфа яньцзан») – «Хранилище истинного взора Дхармы», куда включает 301 историю.

Японские мастера делают из иллюстраций «чаньского поведения» настоящую методику обучения. Конечно, обучение по гунъаням существовало и в Китае, например в школах провинции Чжэцзян, Цзянси, но этот способ никогда не был превалирующим: таковым он становится лишь в Японии. Школа Линьцзы-цзун (яп. Риндзай) высоко ценила чаньские сборники «Застава без врат», «Речения с Лазурного утеса». Более того, именно истории из «Заставы без врат» стали основными темами для медитаций и бесед в этой школе.

В XIII в. появляется одна из самых известных коллекций гунъаней «Застава без врат» («Умэнь гуань»), составленная чаньским наставником Умэнь Хуэйкаем (1183–1260). Хуэйкай умело использовал в названии коллекции свое имя (Умэнь – «Без врат»), из-за чего заголовок произведения можно перевести и как «Застава без врат», и как «Застава наставника Умэня». Он составлял это собрание в течение нескольких лет, а опубликовано оно было в 1228 г. Это уже вполне «авторское» произведение. Несмотря на то, что Хуэйкай использует хорошо известные к тому времени не только в чаньской, но и в народной среде истории, к каждой из них он составляет обширный и порою крайне увлекательный комментарий. Каждый гунъань превращается в маленькую новеллу, где идет диалог мастеров двух эпох, Хуэйкай пытается вступить в разговор с героями гунъаней, причем далеко не всегда однозначно одобряет правильность поведения старых мастеров. Он издевается над ними, впрочем, как и над собой – над своим «недопониманием», «мелкими размышлениями», «недостаточной просветленностью сознания».

Первое издание «Заставы без врат», считающееся классическим, было невелико по объему, оно включало лишь 49 историй. Его издателем (и, как предполагают многие, реальным составителем) стал Чэн Чжичжи (он выступил под литературным псевдонимом Аньвань), выпустив сборник в свет в 1246 г. Коллекция гунъаней с комментариями Умэня стала столь популярной, что неоднократно переиздавалась и дополнялась новыми историями. Так, Улян Цзуншоу включает в нее три истории про чаньского наставника Хуанлуна, записанные в 1230 г.

По преданию, сам составитель этого сборника Умэнь Хуэйкай получил просветление лишь после того, как шесть лет бился над смыслом гунъаня, ставшего затем известным под названием «Собака мастера Чжаочжоу», который дал ему для размышлений наставник Юэлинь Шигуань.

Один монах спросил наставника Чжаочжоу:

– Обладает ли собака природой Будды?

– Обладает! – ответил Чжаочжоу.

– Так если она обладает природой Будды, почему же она еще ютится в этом кожаном мешке?

– Потому что она делает это осознанно.

В другой раз еще один монах спросил Чжаочжоу:

– Обладает ли собака природой Будды?

– Нет, – ответил Чжаочжоу.

– Но все живые существа обладают природой Будды, – сказал монах, – почему же собака не обладает ей?

– Потому что она уже заключена внутри ее сознания-кармы.

Гунъань этот действительно крайне сложен для понимания: на один и тот же вопрос даются, казалось бы, абсолютно противоположные ответы. А учитывая, что вопрос «обладает ли собака природой Будды?» вообще многократно повторялся и интерпретировался самыми различными наставниками (в том числе и самим Буддой), то задача становится еще труднее, поскольку ответы даются всегда разные и при этом всегда – безошибочно точные. Ответ на этот вопрос заключен в самом понимании того, что нет вообще никакого различия между понятием «внутренняя природа», «собака» (или любое другое существо) и «Будда». А поэтому приход к осознанию того, что вопрос сводится к «обладанию самим собой», обессмысливает вопрос и одновременно придает смысл концепции «стать буддой, взирая на собственную природу».

После просветления Умэнь написал короткое четверостишие, так передав свое состояние:

 
Это словно удар грома средь ясного неба:
Все мириады существ открывают глаза
И совершают поклон одновременно.
И даже гора Шумеру подскочила и пустилась в пляс!
 

Сборники чаньских гунъаней активно компилировались и в XVIII–XIX вв., составляются они в некоторых чаньских монастырях и по сей день, но в целом сама традиция медитации на гунъанях оказалась настолько блестяще отработана в период Средневековья, что новые темы не могут уже дать ничего принципиально нового – ведь и старое еще не до конца осмыслено.

Гунъани так бы и остались своеобразной китайской традицией пробуждения сознания, если бы не их возросшая популярность в Японии. Именно из Японии гунъани-коаны приходят в западную науку, а затем и популярную литературу. Здесь они становятся тем, чем и привыкла считать их досужая западная публика – забавными побасенками из жизни необычных дзэнских мастеров, «парадоксальными загадками». Безусловно, о существовании глубокого смысла за пределами видимого диалога известно практически любому, кто хотя бы в общих чертах знаком с дзэнской традицией, но в большинстве своем это остается лишь теоретическим знанием. Реальный парадокс коанов заключается в том, что вырванные из контекста общего воспитания, из методик медитации, дисциплины тела и многого другого, они не смогут «сработать».

Одним из самых первых сборников коанов, ставших известным среди западной публики, стало собрание под названием «101дзэнская история», составленное в 1919 г. японским автором Ногэном Сэндзаки на основе коанов XIX— начала XX в. Туда также вошли отрывки из сочинения знаменитого японского мастера XIII в. Мудзю «Сасэкисю» («Собрание песка и камней»). В70-е гг. ХХв. это собрание было переведено П.Репсом под названием «Плоть и кости Дзэн» (Zen Flesh, Zen Bones). Особенность этого собрания заключалась в том, что многие старые китайские истории были переделаны на новый лад и «японизированы». Прежде всего, в них действовали уже не китайские, а японские наставники Дзэн, а старые китайские монахи и молодые послушники были заменены университетскими студентами или даже профессорами, которые должны были противопоставить «мертвое» университетское начетничество «живому» дзэнскому опыту. При этом сами истории оставались такими же, как и в китайском Средневековье, но благодаря переработке они стали шире известны именно в японской интерпретации. Именно так по миру пошли гулять истории про «хлопок одной рукой», «переполненную чашку, в которую больше не влить чая», и многие другие.

Гунъани – это вызовы нашему спящему сознанию. Это не взгляды отдельного человека на сущность вещей. Они есть отпечатки сознания мастеров, которых мы, возможно, никогда лично не повстречаем, но по-прежнему способны воспринять послания от них.

Эти истории отнюдь не сложны, их понимание тяжело лишь для напряженно думающего сознания. Стоит просто успокоить сознание, взглянуть на мир непредвзято, вне теорий и сложных концепций, как внезапно окажется, что только кажущиеся «парадокс» и «загадка» расставляют в этом мире все на свои места. Позволь лишь сознанию стремительно и непредвзято реагировать на этот мир, при этом будучи им не затронутым, – и тогда гунъань «попадает в цель».

Наставник Чжаочжоу как-то посетил мастера Чжуюя. Стоило ему подняться в зал для медитаций, как Чжуюй внезапно крикнул:

– Посмотри-ка на стрелу!

– Смотрю на стрелу! – тотчас откликнулся Чжаочжоу.

– Она уже пролетела!

– Она попала в цель!

Созерцание пришло, и путы тотчас спали

Китайское название настоящего сборника уже само по себе представляет собой своеобразный гунъань – «Чань лай – си цюй», что дословно можно перевести как «Чань пришел – путы спали» или «Созерцание пришло – скованность ушла». Такое название объясняется тем, что каждая история состоит из двух частей: собственно гунъаня (что и обозначается как «приход Чань», или «приход созерцания») и небольшого комментария к нему («путы спали»), в ряде случаев действительно дающего нам пояснение наиболее сложных мест, а в других случаях – представляющего новую чаньскую загадку, над которой стоит поразмышлять. Такое построение текста по принципу «основной текст – комментарий» вполне традиционно для чаньской литературы: человеку кажется, что он вот-вот достигнет ответа на внутренний вопрос гунъаня, а комментарий внезапно разворачивает его к совсем иной грани реальности. К ряду историй переводчиками составлены некоторые пояснения, дающие интерпретацию наиболее сложных понятий, связанных с буддийским учением.

В настоящий сборник вошли гунъани из нескольких произведений. В своей основной части он представляет собой набор историй из «Записей о передаче светильника, составленных в годы правления под девизом Цзиньдэ» («Цзиньдэ чуандэн лу», XI в.). Часть юйлу пришла из сборников «Сутры помоста Шестого патриарха» (в разных редакциях VI–VIII вв.), «Записи высказываний учителя Ма-цзу из провинции Цзянси» («Цзянси Ма-цзу Даоъи юйлу»), «Речения наставника Линьцзы» («Линьцзы лу», IX в.), «Речения с Лазурного утеса» («Биянь лу», XII в.) и «Застава без врат» («Умэнь гуань», XIII в.).

Перевод текста гунъаней и комментариев осуществлен А. А. Масловым, также несколько гунъаней переведены Е. С. Логиновой.

Созерцание пришло, и путы тотчас спали

Во всем повинуйся судьбе

Созерцание приходит

Стояли дни последней декады летней жары. Газоны у монастыря совсем пожухли и пожелтели.

– Надо бы поскорее разбросать немного семян травы! А то очень неприглядно! – сказал молодой монах.

– Подожди, пока спадет жара, – отмахнулся наставник. – Следуй времени!

В осенний праздник Луны наставник купил мешок семян и велел молодому монаху посеять их. Но поднялся осенний ветер, половина семян была посеяна, а половина оказалась развеяна ветром.

– Так не годится! Слишком много семян развеяно ветром! – воскликнул молодой монах.

– Ничего страшного. Из развеянных семян больше половины бесплодны и все равно не дали бы всходов, – сказал наставник. – Следуй природным свойствам!

Посеянные семена тут же начали склевывать налетевшие птицы.

– Что за наказание! Птицы склюют все семена! – молодой монах в сердцах затопал ногами.

– Ничего страшного! Семян много, до конца их не склюют! – сказал наставник. – Принимай мир, какой он есть!

Поздней ночью внезапно полил дождь. Утром молодой монах влетел в зал для медитаций с криком:

– Учитель! На этот раз все кончено! Дождем смыто так много семян!

– Куда смыло, там и взойдет! – сказал наставник. – Следуй судьбе!

Прошла неделя, и на прежде голой земле, вопреки всем ожиданиям, взошло много изумрудно-зеленых ростков травы. И даже на нескольких не засеянных прежде участках проступила зелень.

Молодой монах от радости без конца хлопал в ладоши. Наставник, кивнув головой, сказал: «Следуй радости!»

Путы спадают

«Следуй времени», «следуй природным свойствам», «принимай мир, какой он есть», «следуй судьбе», «следуй радости» – старый монах понимает время Небес, постиг природу вещей, осознал путь Чань, проник в чувства человека. Пример этого наставника высокого уровня, даже записанный на бумаге, заставляет людей слышать и видеть по-новому.

Следовать – не значит лишь идти вслед, а значит следовать естественному ходу событий, не роптать, не забегать вперед, не искать помощи.

Следовать – не значит «плыть по течению», а значит использовать шансы, данные судьбой, не быть догматичным и негибким, не жить в плену своих иллюзий.

Упрек вора

Созерцание приходит

Как-то раз, когда чаньский наставник Усян лежал и то ли спал, то ли нет, в зал для медитаций пробрался воришка. Он все перерыл, но так и не нашел никаких ценных вещей. Вор тяжело вздохнул и только приготовился уходить, как монах Усян произнес:

– Дружок, пожалуйста, закрой заодно мою дверь как следует!

Вор, остолбенев, произнес:

– А ты, оказывается, настолько ленив, что даже двери за тебя должен закрывать кто-то другой. Неудивительно, что у тебя в монастыре нет ничего ценного!

Монах Усян ответил:

– Ну, это уж, мой друг, слишком! Неужели я должен в поте лица зарабатывать на вещи лишь для того, чтобы ты их украл?

Столкнувшись с таким «ленивым» монахом, воришке и в самом деле не оставалось ничего иного, кроме как в сердцах захлопнуть дверь монаха и с задумчивым видом уйти.

Путы спадают

У человека, что довольствуется малым, есть спокойствие и непринужденность, которых нет даже у небольшой части обычных людей.

Даже если твое сердце слишком сильно привязано ко всякого рода вещами, не мешай себе тоже иногда немного полениться и расслабиться.

Давно отпустил ее

Созерцание приходит

Как-то во время странствий наставник Таньшань и его спутник, молодой монах, подошли к реке. Совсем недавно прошел дождь, воды реки оказались довольно глубокими. В тот момент, когда монахи уже приготовились пересечь реку, на берегу показалась одетая в шелковые одежды молодая девушка. Она не решалась перейти через речку и оказалась в затруднительном положении, явно из-за того, что вода была довольно глубока.

– Девушка, идите сюда, – сказал Таньшань. Он взял ее на руки и перенес через речку.

Собрат-монах, увидев такую картину, все шел мрачный и расстроенный до самой остановки на ночлег. Наконец он, не выдержав, сказал Таньшаню:

– Мы, монахи, вообще не должны приближаться к женщинам. А подходить к такой молодой и красивой девушке еще опаснее. Так зачем же ты нарушаешь наши правила?

– А, ты о той девушке, что переходила через реку? – спокойно ответил Таньшань, – Я ее давно уже отпустил, почему же ты все еще несешь ее?

Путы спадают

Когда восходишь в чертоги чистого и свободного духа, то никакая вещь уже не сможет загрязнить их.

Каждый из нас, по сути, гигант, взваливший на спину множество людей и явлений этого мира. С рождения до смерти он никогда даже не мечтает о передышке, не помышляя о возможности сбросить груз и отдохнуть немного. Слишком длительная нагрузка стала уже привычной и заставила нас забыть о том, каково это – жить расслабленно.

Изначально это – твое

Созерцание приходит

Чаньский наставник Даоъу – «Прозревший Путь» жил в монастыре Тяньхуансы – «Небесного божества» в Цзинчжоу по соседству с бедняком, торгующим лепешками.

Каждый день торговец жертвовал наставнику Даоъу десять лепешек. Всякий раз, приняв их и съев девять лепешек, наставник затем всегда оставлял последнюю, говоря:

– Я жертвую это тебе, чтобы ты распространил добро на грядущие поколения!

После чего просил прислугу отнести лепешку обратно торговцу.

Шло время, и однажды торговец лепешками призадумался: «Зачем все-таки монаху возвращать каждый день одну из тех лепешек, что я ему приношу? Неужели в этом есть какой-то глубокий смысл?» С этими мыслями он отправился к наставнику Даоъу, чтобы узнать истинный смысл всего этого. Даоъу ответил: «То, что изначально твое, потом тебе же и возвращается, какая же здесь ошибка?»

Торговец лепешками, услышав это, получил пробуждение. Он стал почитать Даоъу как своего наставника, принял постриг и стал монахом.

Наставник Даоъу дал ему и монашеское имя, сказав: «Ты и в прошлом благоговейно следовал добру, а сейчас сумел с искренностью вслушаться в мои наставления. Именуйся ты Чунсинем – „Следующий искренности“».

То был известный в будущем монах Лунтань Чунсинь.

Путы спадают

Похоже, монах Даоъу, как говорится, «распустил леску, чтобы поймать большую рыбу»!

Не возвращая каждый день по лепешке, как побудить занятого содержанием семьи и зарабатыванием на жизнь торговца лепешками разок призадуматься? Крепко ухватившись за эту мысль, используя ее как ключ, наставник Даоъу наконец предложил способному ученику войти во врата Чань. Мудрость Даоъу, позволяющая привести на Путь новых учеников, поистине вызывает восхищение!

Для того чтобы заниматься мирскими делами, тоже требуется немалая мудрость! Не случайно говорится: «Благородный муж (цзюньцзы) искушен в хитрости, низкий же человек – просто упрям». Сталкиваясь с благородством и низостью, сложной и запутанной логикой человеческих чувств и не обладая при этом мудростью и проницательностью, разве можно выявить, что же среди этого самое главное?

Твой завтрак остыл

Созерцание приходит

Один последователь только-только пришел в школу Чань. На следующий день прямо во время завтрака он сразу же, не переводя дух, начал засыпать наставника вопросами.

Сначала задал первый: «Нетленны ли наши души?»

Затем второй: «Обязательно ли наше тело должно обратиться в Ничто?»

Потом и третий: «Действительно ли наши души могут переселяться постоянно?»

Затем выпалил и четвертый: «Если наши души постоянно переселяются, то остаются ли воспоминания о предыдущих перерождениях?»

Потом родился и пятый: «Может ли чаньское созерцание избавить нас от бесконечной череды жизней и смертей?..»

Этот человек задал старому монаху сразу десяток вопросов и после хотел спросить еще, но наставник остановил его всего лишь одной фразой:

– Твой завтрак уже остыл.

Путы спадают

О чем все эти вопросы, что постоянно возникают перед тобой? О завтраке или о бесконечности сознания?

Вот тут кто-то сидит и рассуждает о Пути – так не лучше ли постигать Чань на практике?! А то, что ты вечно возвращаешься в этот мир, – так эту истину знает даже тот, кто едва только вступил на путь Чань.

Проживай каждый миг с пользой. Не увлекайся пустыми рассуждениями и ненужными вещами, не уносись в несбыточные мечты. Нужно лишь научиться пользоваться твоим нынешним пребыванием в этом мире.

Оставь это!

Созерцание приходит

Один представитель иного учения— вайдао— преподнес Миром Почитаемому¹ две вазы с цветами.

Миром Почитаемый сказал:

– Оставь это!

Вайдао поставил одну из тех двух ваз, что были у него в руках.

Миром Почитаемый снова сказал:

– Оставь это!

Вайдао поставил другую вазу.

Однако Миром Почитаемый вновь сказал:

– Оставь это!

Вайдао, разжав ладони, промолвил:

– Обе мои руки уже пусты, что же ты еще просишь оставить?

Миром Почитаемый изрек:

– Япрошу тебя оставить не эти вазы, а оставить все страсти и заботы, что несешь ты в себе. Когда ты оставишь все это, то во все последующие времена будешь свободен от пут жизни и смерти.

Путы спадают

Оставить все отнюдь не значит просто что-то отбросить во внешнем мире, а избавить сердце от пут, полностью освободить душу.

Хорошенько подумай о том, что лучше всего отбросить, а что как раз отбрасывать и не стоит.

¹ Миром Почитаемый (Шицзунь) – одно из десяти имен Будды, означающее его мудрость и благодеяния, почитаемые во всем мире.

Путь в один конец

Созерцание приходит

Однажды чаньский наставник Дуншань² навестил своего ученика Дэчжао. Дэчжао в ту пору тяжело занемог и попросил помочь ему понять перед смертью буддийские истины. Он не мог даже и представить, что может уйти из этого мира, так и не встав на путь просветления!

– Так ты являешься последователем какой школы? – спросил Дуншань.

– Я последователь школы Отсутствия природы Будды, – отвечал Дэчжао.

Монах Дуншань ничего не сказал и лишь пристально взглянул на ученика.

– Меня со всех сторон окружают высокие одинокие горы, может ли мне от этого стать легче? – взволнованно спросил Дэчжао.

– Так я и сам сошел сюда из мира, полного людьми, – произнес наставник Дуншань.

– А если бы я и вы, учитель, вновь сошли бы в этот мир, не разминулись ли бы мы с вами? – спросил Дэчжао.

– Конечно, не разминулись бы! – ответил наставник Дуншань.

– Если бы мы не разминулись, то куда бы вы, учитель, направили бы меня? – продолжал спрашивать Дэчжао.

– Туда, где начинается дорога, несомненно! Иесли ты не можешь успокоить свой дух, то пойди к распаханным полям благодати³ и посей зерно истины! – указал монах Дуншань.

– Тогда прощайте! Счастливо оставаться, – произнес Дэчжао и испустил дух.

Монах Дуншань взмахнул перед ним посохом три раза и, горестно вздохнув, сказал:

– Да, ты воистину смог уйти, но вот так же воистину вернуться уже не сможешь.

Путы спадают

Да, стоит прийти туда, где начинается много дорог, – но какая из них правильная? Монах Дэчжао смог воистину уйти, но уже не сможет воистину вернуться. И отсюда видно, что даже по правильной дороге надо уметь правильно следовать.

А ведь даже верная дорога может заставить странника заплутать и не позволит ему достичь внутреннего озарения.

² Дуншань – известный чаньский наставник Дуншань Шоучу («Сберегающий изначалие») (?–900), последователь знаменитого учителя Юньмэнь Вэньяня – основателя одной из пяти основных чаньских школ Юньмэнь. Дуншань стал героем многочисленным японских коанов, и его учение уже после его смерти широко распространилось на Японских островах.

³ Поля благодати (футянь), или «нива благословения», – любая сфера доброты, благотворительности или добродетели. Есть множество таких форм проявления этого, например обучение, наставления и благотворительность, помощь родителям и учителям, добродетель монашеской бедности и т. д.

Тигры, что живут здесь

Созерцание приходит

Чаньский наставник Хуалинь Шаньцзюэ из Таньчжоу часто, взяв в руки монашеский посох, поздним вечером гулял в горном лесу. Пройдя семь шагов, он обычно пристукивал посохом и нараспев повторял имя боддисатвы Гуаньинь.

Однажды к нему пришел цензор-проверяющий. Совершив все необходимые ритуалы, он спросил:

– Скажите, наставник, здесь кроме вас еще живет кто-нибудь?

– Живут тут двое, – ответил Шаньцзюэ, – но сейчас их не увидеть.

– Ну и где же они? – спросил удивленный цензор.

– Великая пустота! Малая пустота! – громко закричал Шаньцзюэ.

При звуках его голоса на поляну из своего убежища выскочили два тигра! При виде тигров цензор остолбенел от страха. А чаньский наставник, обращаясь к тиграм, сказал:

– Сегодня сюда пришел гость. Так что пока уходите!

Оба тигра послушно развернулись и отправились к себе в логово.

Пораженный цензор спросил:

– Какие добрые дела совершали вы, наставник, коль скоро тигры так слушаются вас?

– А вы разве не знаете? – мгновение помолчав, спросил наставник.

– Нет, не знаю.

– Так я часто повторяю имя боддисатвы Гуаньинь!⁴ – сказал наставник.

Путы спадают

Чаньское сердце не подобно сердцу обычных людей. Думается, что чаньский наставник, практикуя Чань и сидя в медитации, немало забавлял животных, в том числе и двух тигров. Но только достигнув такой чаньской души, можно оказаться в подобной ситуации. Это и пример того, как Чань используется в повседневной жизни, и одновременно утонченный смысл самого созерцания.

Доброта и естественность – вот что является основой мирного сосуществования людей и животных. Ну а людей между собой?

⁴ Боддисатва Гуаньинь (Авалокетшвара) – божество милосердия, часто изображаемое в женском обличии, иногда в виде многорукого существа. Молитва, обращенная к Гуаньинь, обычно содержит просьбу о спасении всех живых существ на земле.

Стоит ли гневаться из-за орхидей?

Созерцание приходит

Один чаньский наставник очень любил орхидеи. И однажды, перед тем как отправиться в странствия, он повелел своим ученикам как следует ухаживать за монастырскими орхидеями.

Ученики все делали в соответствии с наказом наставника, но как-то раз задели подставку с цветами, и горшки с орхидеями полетели на пол, разбившись вдребезги. Ученики страшно перепугались, в их головах уже рисовались картины того, как разгневается наставник и сколь суровое наказание их ждет.

Наставник же, узнав обо всем по возвращении, созвал всех учеников и сказал: «Япосадил эти орхидеи лишь для того, чтобы поднести их в дар Будде, а еще для того, чтобы воспитать в себе трудолюбие. И уж, конечно, я посадил орхидеи не для того, чтобы на кого-то гневаться!»

Путы спадают

Вообще-то, из-за орхидей гневаться глупо. Так почему же порою наше сердце приходит в такое негодование?

И если в своей повседневной жизни мы научимся думать: «Я ведь работаю не для того, чтобы гневаться», «Я общаюсь с друзьями не для того, чтобы гневаться», «Я завел себе семью не для того, чтобы гневаться», – в наших неспокойных сердцах наконец воцарится гармония.

Люди, что подобны птицам

Созерцание приходит

Чаньский наставник Няолань, чье имя означало «Птичье гнездо», удалился в отшельничество в горы Тайваншань и, бывало, часто медитировал, поджав ноги и усевшись на кустистой извилистой ветке, подобно птице в гнезде.

Известный поэт Бо Цзюъи, благоговевший перед мудростью монаха Няоланя, обратился к нему с буддийским четверостишием – гатхой:

 
Вступив в чертоги школы Пустоты,
вопрошал я о горечи пустоты.
Осмелюсь задать мудрецу я чаньские вопросы:
Так почему же, погружаясь в сны,
запутываемся в иллюзиях мы?
Да и сами иллюзии наши – не более чем сны?
 

Монах Няолань тоже ответил гатхой:

 
Придя бесследно, уходишь без следа.
Уход, приход – все та же суета.
Зачем еще и вопрошать о суетных делах,
Коль суета вся эта лишь во снах?
 

Впоследствии Бо Цзюъи решил стать мирянином – последователем буддизма, посетил множество знаменитых горных скитов, на склоне лет стал питаться лишь простой вегетарианской пищей, а свой дом перестроил в монастырский скит, назвав его Сяншаньсы – «Монастырь ароматных гор», объявив себя «Упасакой (т. е. буддистом в миру) с гор Сяншань». Среди его многочисленных четверостиший-гатх было и такое:

 
Влюбленный в этот ветер, что кроны сосен в горах качал,
В луну, что устроилась спать на вершинах скал.
В журчанье ручьев, в полет облаков,
Здесь он горным монахом стал.
 

Путы спадают

Сердце, опьяненное созерцанием, не мешает нам, словно птице, искать себе прибежище. Подобно птицам, что свободны от тягостных мыслей, ты возвращаешь свою душу к естественности. Пребывай в пустоте, и тогда ты сольешься с этой пустотой!

Нет времени стареть

Созерцание приходит

Чаньский наставник Дачжи пребывал в странствиях и учении более 20 лет и наконец вернулся к своему учителю Фогуану.

– Прошло 20 лет, а ваше тело по-прежнему здорово и крепко! – обратился Дачжи, поклонившись учителю.

– Действительно, в полном порядке! Я проповедовал и разъяснял Учение, переписывал каноны и так проводил каждый день. Будучи постоянно занятым, я чувствовал себя вполне счастливым, – ответил Фогуан.

– Вы все это время были столь заняты! Учитель, как же вы совсем не постарели? – спросил Дачжи.

– Не было времени стареть! – ответил Фогуан.

Путы спадают

Старость и дряхлость влекут за собой безрадостное существование и полное одиночество – омут, который поглощает энергию, на дне которого постепенно угасает жизнь и приближается смерть.

Но ведь может быть и по-другому! Хоть тело и стареет, на душе может быть все так же легко и свободно. Если мы будем смело отдаваться всему тому, что больше всего на свете любим, откуда же у нас найдется время стареть? Да и что вообще тогда позволит нам постареть?!

Мотыга, которую нельзя унести

Созерцание приходит

Однажды монах Линьцзи⁵ и отец-наставник Хуанбо⁶ занимались общественными работами в поле. Хуанбо шел по полю впереди, а Линьцзи тянулся за ним. В какой-то момент Хуанбо обернулся и увидел, что руки его ученика пусты. Он спросил:

– Где твоя мотыга?

– Какой-то человек унес ее, – ответил Линьцзи.

– Подойди-ка поближе, – подозвал его к себе Хуанбо, – я хотел бы с тобой кое-что обсудить.

Линьцзи тут же подбежал и встал перед Хуанбо.

Наставник Хуанбо воткнул свою мотыгу в землю и сказал:

– Во всей Поднебесной не найдется человека, который смог бы ее поднять.

Едва услышав эти слова, Линьцзи тут же схватил мотыгу и спросил:

– Так почему же она оказалась у меня в руках?

– Вижу, сегодня здесь есть тот, кто может повести нашу общину на работы. Так что в моем участии необходимости нет.

Сказав это, наставник развернулся и направился обратно в монастырь.

Путы спадают

Можно ли точно сказать, сколько весит мотыга? Не важно, но если она в руках чаньского наставника, то может стать и мерой для оценки людей в Поднебесной.

Наставники больших мудрецов говорили своим ученикам такой стих:

В руках мотыгу сжав, бредет за буйволом монах.

Едва сошел с моста он, и вот —

Поток воды под мостом уж больше не течет.

В мире чистого сознания уносятся все суетные мысли. Но найдется ли хотя бы один человек, что обнаружит начало этого?

И вправду говорится: «Стоит священному свету лишь блеснуть лучиком, как тут же исчезает мирская пыль». Это и есть чертоги внемыслия.

Наверное, чаньские наставники трудятся не только ради того, чтобы работать и работать, как большинство современных людей.

⁵ Линьцзи – знаменитый буддийский проповедник Линьцзи Исюань (800(?)–866), основатель чаньской школы Линьцзи, которая стала наиболее активной из пяти крупнейших школ Чань. Выходец из уезда Цаочжоу (ныне Хэцзэ) в провинции Шаньдун, в 851 г. он перебрался в провинцию Хэбэй, где и основал свою монашескую общину. Прославился своими парадоксальными диалогами и проповедями, а также использованием шоковых методов для достижения просветления учеников (хлопки, удары, выкрики и т. д.). Требовал от учеников избавиться от слепого почитания наставников, сутры или ритуалов, стимулировал к внутреннему освобождению сознания. Долгое время обучался у наставника Хуанбо, но не мог достичь просветления. Отправившись к наставнику Даоъю, получил у него просветление, а затем вернулся к Хуанбо. Его диалоги и методы обучения были зафиксированы в трактате «Линьцзи лу» – «Записи Линьцзи».

⁶ Хуанбо Сиюнь (?–850) – учитель Линьцзи, уроженец южной провинции Фуцзянь. Был учеником знаменитого мастера Байчжана Хуайхая, создателя чаньских монастырских уложений.

Неторопливое созерцание

Созерцание приходит

Один чаньский последователь дни напролет сидел в созерцании, но, увы, эффект этих долгих сеансов был очень незначителен. Наконец, отчаявшись, он обратился к наставнику с вопросом, как постичь истину.

Учитель же, будто бы и не услышав вопроса, протянул ученику тыкву-горлянку и кухонную соль и сказал:

– Наполни тыкву водой, затем всыпь соль и все хорошенько перемешай.

Ученик взялся за дело. Прошло немало времени, пока он весь в поту не прибежал к наставнику с тыквой в руках.

– Воды так много, что тыкву не взболтать; а горлышко тыквы настолько узкое, что даже палочками соль никак нельзя размешать.

– Слей немного воды, затем снова взболтай, – посоветовал наставник.

Ученик отлил воду и только немного покачал тыкву из стороны в сторону, как соль тут же растворилась.

– В созерцании усердие немаловажно, однако здесь не следует слишком спешить, иначе уподобишься этой тыкве, наполненной водой с солью, которую уже нельзя перемешать. Как же ты тогда сможешь освободиться от всего лишнего? – изрек учитель.

Путы спадают

Когда струны цитры натянуты слишком сильно, они рвутся, лишь только тронешь их. Если натянуты слишком слабо, то инструмент не будет играть. А когда струны натянуты как раз в меру, игра музыканта наполнится вдохновением, и все вокруг будет пронизано чарующими звуками цитры.

Входи в созерцание неторопливо.

Вкус горькой тыквы

Созерцание приходит

Как-то ученики собирались в паломничество по святым местам. Наставник принес им горькую тыкву и сказал: «Носите ее везде с собой. По пути не забывайте окунать эту тыкву в каждую святую реку, вносите ее во все храмы, кладите ее на алтарь, когда будут произносить молитвы».

Ученики во время паломничества пересекли множество священных рек и святилищ и все делали согласно наставлениям учителя. Вернувшись, они отдали горькую тыкву наставнику, и он приказал им сварить ее на ужин.

Во время трапезы учитель, едва откушав кусочек тыквы, многозначительно произнес:

– Удивительно! В скольких реках ее омывали, в скольких храмах освящали, а горькая тыква так и не стала сладкой!

И тогда у учеников наступило внезапное просветление.

Путы спадают

Вкус горькой тыквы останется горьким независимо от того, сколько раз ее омывали, сколько раз ее освящали. Природа ее не изменится. И с нашим сердцем все то же самое. Независимо от того, святую или мирскую жизнь мы ведем, независимо от того, в каких землях мы пребываем, ясную и чистую сущность не изменить.

Разве не слышали вы такой поговорки: «Легче горы и воды изменить, чем изначальную сущность человека»? Так как же они собирались изменить изначальную природу вещей?