Kitabı oxu: «Герой не нашего времени»
1
Сергей вышел из офиса в половине седьмого, когда зимний вечер уже плотно накрыл город. День прошёл, как проходили все его дни в рекламном агентстве «Медиа-Вектор»: бесконечные правки, согласования, летучки, планёрки и снова правки. Клиент, заказавший серию постов для соцсетей сети шиномонтажей, в пятый раз менял концепцию, и к вечеру голова Сергея гудела так, будто в ней поселился пчелиный рой.
Он работал копирайтером — придумывал тексты, слоганы, продающие заголовки. Когда-то, пять лет назад, окончив филологический факультет с красным дипломом, он мечтал писать прозу. Настоящую, живую, о людях и смыслах. Преподаватели хвалили его стиль, сокурсники пророчили литературное будущее. Но реальность, как водится, внесла коррективы: проза не кормила, а жизнь требовала ежемесячных платежей. Так Сергей оказался в рекламе.
Сначала он убеждал себя, что это временно. Потом — что копирайтинг тоже своего рода литература, только прикладная. Теперь, в двадцать пять лет, он уже не обманывался. Работа была нудной, выматывающей и, по большому счёту, бессмысленной. Он продавал людям то, что им не нужно, словами, в которые сам не верил. И с каждым днём внутри росла пустота — глухая, тягучая, как зимние сумерки.
Сергей шёл пешком, предпочитая пройтись несколько кварталов, чем трястись в переполненной маршрутке. Свежий холодный воздух после душного офиса казался почти упоительным. Он опьянял чистотой, выветривал из головы обрывки рабочих чатов и бесконечные «дедлайны». Сергей шагал не торопясь, наслаждаясь редкой тишиной, и думал о том, что сегодня вечером, может быть, наконец сядет за свой роман. Тот самый, который начал два года назад и забросил после третьей главы. «Завтра, — привычно сказал он себе. — Сегодня устал, а завтра обязательно».
Пройдя примерно полпути, он всё-таки замёрз и решил срезать дорогу через старый парк. Обычно Сергей обходил его стороной: там частенько собирались компании подозрительного вида, раздавался лай бродячих собак. Сейчас он нерешительно смотрел на тёмное пятно зарослей, огороженных ржавым металлическим забором. Парк давно забросили, он хаотично зарос кустарником, и городские службы будто не замечали этот островок дикости посреди микрорайона. Уже порядком стемнело, из глубины доносились глухие крики, матерная брань, где-то истошно заливалась собака. Не самое уютное место.
Сергей хотел было повернуть обратно, но представил, что обходить парк вокруг — лишних полчаса на морозе, а дома ждал в холодильнике вчерашний ужин, в компьютере - пустой вордовский документ … и одиночество. Он решительно шагнул в темноту.
Он старался идти быстро и как можно тише, но скрип снега под ногами выдавал каждый шаг. Узкая дорожка была завалена рыхлым снегом, под которым угадывались кучи мокрых листьев. Сергей уже миновал середину парка и начал потихоньку радоваться, когда вдруг сбоку раздался сиплый голос:
— Эй, паря, стой-ка!
Сергей сделал вид, что не слышит, и ускорил шаг. Впереди развилка. На долю секунды он замешкался, выбирая путь.
— Да постой ты, не ходи туда! — голос звучал скорее просяще, чем угрожающе.
Сергей не собирался вступать в диалог с неизвестным гражданином. Он шагнул на правую тропинку. Сзади послышались быстрые шаги — алкаш тоже прибавил ходу.
— Стой, кому говорят, не ходи туда! — заорал мужик, смачно выругавшись и звучно харкнув.
Холодный ветер с ледяной крупой ударил прямо в лицо. Сергей почти побежал по аллее. Стало резко холоднее, словно температура упала на десяток градусов. Голос преследователя стих где-то позади. Сергей быстро оглянулся — ничего, кроме черноты. Впереди тоже не было видно ни зги, даже огни многоэтажек растворились в снежной мгле.
Он достал мобильник, чтобы включить фонарик, но телефон, убитый морозом, не подавал признаков жизни. «Вот чёрт!» — с тревогой подумал Сергей, с опаской вглядываясь вперёд.
Он двинулся дальше, выверяя каждый шаг, чтобы не провалиться в яму и не напороться на острые ветки. Ветер усиливался, но где-то далеко забрезжил просвет. «Наверное, конец парка, свет от домов», — решил Сергей и зашагал быстрее.
Холод сковал тело. Лицо горело, будто его тёрли наждачкой. Сергей мысленно обругал себя за то, что надел лёгкий пуховик вместо дублёнки. Ему казалось, он идёт уже целую вечность, а свет всё так же далеко, и темнота вокруг не рассеивается.
Внезапно заросли словно расступились. Сергей шагнул вперёд и оказался на большой заснеженной поляне. Она простиралась, насколько хватало глаз в сумеречном свете. Он замер, пытаясь понять, где находится. По всем подсчётам, парк давно должен был закончиться, а вокруг — городские кварталы. Но не было ни домов, ни фонарей.
Сергей обернулся. Аллея, из которой он вышел, исчезла. Позади была только белая пелена бурана и голые кусты, каких не могло быть в городе.
Холод становился невыносимым. Ветер свирепел, нёс хлопья сырого ледяного снега, залепляя глаза. Сергей упрямо побрёл вперёд, уже не чувствуя рук и ног. Вдруг он заметил впереди силуэт человека. Сначала ему показалось, что это тот самый алкаш из парка.
— Эй! — крикнул Сергей, но из горла вырвался лишь хрип.
Он сделал ещё несколько шагов и рухнул в снег. Краем угасающего сознания он увидел, как мужчина обернулся и пошёл к нему.
Сергей очнулся от того, что кто-то яростно растирал ему лицо жёсткими, обветренными, но удивительно тёплыми руками. Он с трудом разлепил глаза.
— Живой, что ли, ваше благородие? — с усмешкой проговорил мужик.
Перед Сергеем склонился чернобородый, худощавый, но широкоплечий человек. Глаза его сверкали добродушными огоньками, хотя лицо оставалось суровым. Сергей почувствовал, что лежит на чём-то толстом и меховом. Тулуп.
— Живой… А что случилось? Где я? — прохрипел Сергей, пытаясь приподняться.
— Мне самому интересно, откуда вы, сударь, взялись посреди степи в буран, да в одежонке худой, — покачал головой бородач.
— Какой степи? Вы о чём?
Сергей сел и не поверил своим глазам. Вокруг, насколько хватало взгляда в серой мгле, расстилалась бескрайняя заснеженная равнина, изрезанная оврагами, кое-где бугрились голые холмы. Над головой висело чёрное небо, затянутое низкими тучами. Хлесткий ветер гнал колючую снежную крупу.
— Переждать надо буран, а то с дороги собьёмся, — сказал бородач, зябко кутаясь в тонкую суконную куртку какого-то старомодного покроя.
Сергей медленно поднялся на ноги, озираясь. Он лихорадочно искал глазами дорогу назад — ту аллею, из которой вышел минуту назад. Но её не было. Только степь.
— Эй, барин, вы чего удумали? — насторожился мужик, видя его растерянное лицо.
— Где дорога? Я пришёл оттуда! — Сергей махнул рукой в пустоту. — Там был парк!
— Какой ещё парк? Окстись, ваше благородие. Там степь на сорок вёрст, ни жилья, ни деревца.
Сергей почувствовал, как к горлу подступает паника. Он сорвался с места и побежал туда, где, как ему казалось, только что был выход из парка. Тулуп соскользнул с плеч и упал в снег.
— Стой, дурак! — заорал бородач. — Пропадёшь! Буран только начался!
Но Сергей не слушал. Он бежал, проваливаясь по щиколотку, вытянув руки вперёд, словно надеясь нащупать спасительные деревья. Внезапно нога зацепилась за что-то твёрдое под снегом. Он со всего маху растянулся на земле и сильно ударился головой. В глазах потемнело.
Сознание возвращалось медленно, будто Сергей всплывал из глубокого колодца. Сверху доносились голоса, тепло окутывало лицо.
— Здесь, ваше благородие! — раздался знакомый голос бородача.
— Что, брат, прозяб? — спросил кто-то молодой, звонкий.
— Да как не прозябнуть в одном худеньком армяке! Был тулуп, да вот этот мой нечаянный попутчик, дурная голова, обронил в степи, снегом унесло. Еле донёс его, замерзал уже.
Сергей осторожно приоткрыл глаза. Он лежал на дощатом настиле у жарко натопленной печи. Рядом на полатях сидел бородач, хитро улыбаясь в усы и поглядывая на собеседника.
— Ваше благородие, сделайте милость, прикажите поднести стакан вина. Чай, не наше казацкое питьё, — с укоризной попросил он, спрыгивая с полатей.
Раздались шаги, кто-то передал бородачу стакан, и тот же голос, будто узнав его, произнёс:
— Эхей, да опять ты в наших краях! Откуда Бог весть?
Бородач на секунду замешкался, глаза его лукаво блеснули. Он подмигнул и покачал головой:
— В огород летал, конопли клевал; швырнула бабушка камушком — да мимо. Ну, а что ваши?
Дальше они заговорили тише, почти шёпотом. Сергей, ничего не понимая, приподнялся на локте и обомлел.
Он находился в просторной бревенчатой избе. Посередине — большая печь, вдоль стен — двухъярусные нары. Сбоку что-то вроде барной стойки, за которой стоял, видимо, хозяин постоялого двора с бутылью в руке. На табурете сидел молодой парень с горящими глазами и в дорогом платье, за его спиной стоял бородач, по-отечески поглядывавший на юношу. Все были одеты словно сошли с картин времён наполеоновских войн. Только на парне одежда была господская, а на остальных — простая, крестьянская.
Заметив, что Сергей очнулся, все обернулись к нему.
— Очнулся твой подопечный, — с улыбкой произнёс парень.
— Живой, чертяка, — усмехнулся бородач, хлопнув себя по колену. — В степь хотел дёру дать, только от кого и куда — непонятно!
— Как звать тебя, какого роду-звания? — с интересом спросил юноша.
Сергей сглотнул ком в горле. Мысли метались: «Это сон. Я ударился головой и брежу. Этого не может быть».
— Сергей я… горожанин свободный, — выдавил он первое, что пришло в голову.
— Из вольноотпущенников, что ли? — уточнил второй мужчина, в годах, стоявший за спиной юноши.
— Савельич, не лезь с расспросами, — остановил его парень. — Видишь, человек едва жив. Лучше вина ему поднеси.
Савельич проворчал что-то себе под нос, но послушно наполнил стакан и протянул Сергею.
— Извольте представиться, — юноша встал и слегка поклонился. — Гринёв Пётр Андреич, еду в Белогорскую крепость на службу.
2
Сергей взял стакан дрожащей рукой. Вино обожгло горло, но мысли не прояснило. Гринёв. Белогорская крепость. «Капитанская дочка». Пушкин. Он медленно опустил стакан на стол и перевёл взгляд на бородача. Тот стоял у печи и смотрел на Сергея с едва заметной, понимающей усмешкой. Чёрная борода, сверкающие глаза, повадки бывалого человека… Сергей вдруг похолодел сильнее, чем в степи.
— А вас как звать? — хрипло спросил он, глядя бородачу прямо в глаза.
Тот хмыкнул, погладил бороду и ответил уклончиво:
— Зовут меня Емелька, да только имя моё тебе, барин, пока ни к чему. Ты лучше скажи, как ты в наших краях очутился? Одежда на тебе чудная, и говоришь не по-нашему.
— Я… не знаю, — честно ответил Сергей. — Шёл через парк, а вышел сюда. Какой сейчас год?
Гринёв и Савельич переглянулись.
— Одна тысяча семьсот семьдесят третий, сударь, — ответил Пётр. — Вы, верно, сильно ушиблись, память отшибло?
— Да, наверное, — прошептал Сергей, отводя взгляд.
В висках стучало. 1773 год. До начала пугачёвского восстания оставались считанные месяцы. А человек, спасший его в буран, — это сам будущий самозванец. Вожак бунтовщиков. И он явно знает больше, чем говорит.
Бородач — Емельян — допил вино, поставил стакан на стол и, поклонившись, двинулся к выходу.
— Куда же вы, любезный? — окликнул его Гринёв. — На дворе буран, а вы в одном армяке! Оставайтесь, переночуете с нами.
— Благодарствую, барин, — Емельян обернулся, сверкнув глазами, — да только дела у меня. Прощевайте.
Он уже взялся за дверную скобу, когда Сергей, повинуясь внезапному импульсу, тронул Гринёва за рукав.
— Пётр Андреич, — прошептал он, стараясь, чтобы бородач не услышал, — этот человек… он спас нам жизнь в степи. Без него мы бы замёрзли. Нельзя отпускать его в такой холод в худой одежде.
Гринёв нахмурился, но в глазах его мелькнуло понимание.
— Ты прав, — так же тихо ответил он. — Но что я могу? Денег у меня с собой немного, а он, видать, гордый — не возьмёт.
Сергей вспомнил страницы повести. Тулуп. Заячий тулуп, который Гринёв подарил Вожатому и который потом спасёт ему жизнь. Но в книге Пётр сделал это сам, по доброте душевной. А здесь… Ведь Емельян отдал свой тулуп Сергею, а тот его в буране прозевал по глупости… Все запуталось!
— У вас же есть тулуп, — наконец сказал Сергей. — Новый, заячий. Я видел, как Савельич его укладывал. Подарите ему. Это будет по-человечески. И поверьте, он этого не забудет.
Гринёв посмотрел на Сергея долгим, изучающим взглядом. Потом лицо его просветлело, и он решительно хлопнул ладонью по столу.
— А ведь верно! Савельич! — крикнул он. — Неси сюда тулуп, тот, что заячий, новый!
— Как это — тулуп? — всполошился старый слуга. — Да он же пятнадцать рублей стоит! А вы его первому встречному…
— Савельич! — строго повторил Гринёв, и в его юном голосе прорезалась неожиданная твёрдость. — Я сказал: неси.
Старик, ворча и качая головой, поплёлся к кибитке и вернулся с пушистым, пахнущим овчиной тулупом. Гринёв взял его и шагнул к Емельяну, который наблюдал эту сцену с непроницаемым лицом.
— Возьми, брат, — сказал Пётр, протягивая тулуп. — Носи на здоровье. Негоже человеку, который спас нас от гибели, мёрзнуть в степи.
Емельян медленно принял подарок, провёл ладонью по меху, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на удивление. Он перевёл взгляд на Сергея, сидевшего у печи, и едва заметно кивнул ему — словно понял, чья это была мысль.
— Спасибо, ваше благородие, — произнёс он с неожиданной теплотой. — Век не забуду вашей доброты. — И, помедлив, добавил, глядя уже на Сергея: — И твоей тоже, барин. Чую, мы ещё свидимся.
Он накинул тулуп, надвинул шапку и вышел в воющую темноту. Дверь хлопнула, впустив облако морозного пара.
Гринёв вернулся к столу и сел напротив Сергея. В его глазах читалось искреннее уважение.
— А ты, я смотрю, не только грамотный, но и мудрый, — сказал он. — Мне бы и в голову не пришло тулуп дарить, а ведь верно подметил: человек нас спас, а мы его отпустили бы в одном армяке. Спасибо, что надоумил.
Сергей слабо улыбнулся.
— Пустяки, Пётр Андреич. Просто я привык замечать то, что другие упускают.
— Ну, раз ты такой глазастый да разумный, — Гринёв оживился, — может, составишь нам компанию до крепости? Мне как раз толковый помощник нужен, а то дядька Савельич уже не такой прыткий! Много платить не могу, но и не обижу, а харчи и квартира, чай, казённые.
Сергей перевёл взгляд на дверь, за которой скрылся Емельян, потом на юного офицера, смотревшего на него с надеждой. Он понимал, что пути назад, в XXI век, у него пока нет. А значит, надо держаться тех, кто станет частью этой истории.
— Хорошо, — сказал он. — Я поеду с вами.
Гринёв просиял и крепко пожал ему руку.
— Вот и славно! Савельич, налей-ка нам ещё по стакану — за нового товарища!
Савельич, всё это время молча стоявший у печи с поджатыми губами, наконец не выдержал.
— Товарища, — проворчал он, наливая вино с таким видом, будто делал величайшее одолжение. — Товарищей, Пётр Андреич, выбирать надобно с оглядкой. Мы этого человека первый день знаем, а вы уже в товарищи его записываете. А ну как он беглый? Или того хуже — подосланный?
— Савельич! — укоризненно воскликнул Гринёв. — Человек нас из беды выручил, совета доброго дал, а ты такое говоришь! Да и не похож он на беглого каторжанина – и одежка, хоть и чудная, но не воровское тряпье, видно же, человек пристойный!
— Совет-то советом, — не унимался старик, — да только тулуп заячий, новёхонький, пятнадцать целковых, — и был таков! А теперь ещё и кормить его, и везти… Денег-то у нас не сундук, батюшка ваш не для того их посылал, чтоб вы всякого встречного-поперечного в попутчики брали.
Сергей невольно улыбнулся. Ворчливый старик вызывал у него не раздражение, а скорее симпатию — было в его заботе что-то отеческое, хоть и облечённое в форму вечного недовольства.
— Не серчайте, Архип Савельич, — сказал он примирительно. — Я человек простой, лишнего не съем, а в дороге, глядишь, и пригожусь. Грамоту разумею, здоровьем не обделен, могу и пером писать и топором махать!
Савельич подозрительно покосился на Сергея, но, видимо, что-то в его открытом лице смягчило старого слугу.
— Ну-ну, — буркнул он. — Посмотрим, какова ты птица. Только, чур, уговор: спать на печи не дам, там моё место. И вино чтоб без спросу не лакал!
Гринёв расхохотался, а Сергей, пряча улыбку, кивнул. Так началось его знакомство с Савельичем — верным дядькой, который ворчал на всех, но за Петра Андреича готов был отдать жизнь.
За окнами избы выл буран. Где-то далеко, в другом времени, остался парк, алкаш, кричавший «не ходи туда», и привычная жизнь офисного клерка. А здесь, в тёплой избе на краю степи, начиналось что-то совершенно иное. И Сергей, глядя на радостное лицо Петра, впервые за долгие часы почувствовал, что страх понемногу отступает.
