Kitabı oxu: «Серая ветка. Фотоповесть»
Дизайнер обложки Яков Бояршинов
© Алексей Слаповский, 2015
© Яков Бояршинов, дизайн обложки, 2015
ISBN 978-5-4474-4009-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Предисловие
В жизни каждого автора регулярно возникают люди, которые говорят: я сейчас расскажу тебе уникальную историю, а ты запиши. И рассказывают. Выясняется, что уникальных историй на свете очень мало. Они такими являются лишь для тех, кто их пережил. Правда, на этот раз были еще и фотографии, довольно скучные и неказистые, но очень подходящие к рассказу. «Ты напиши и вставь их, – говорил мой сосед и приятель, выбравший меня исполнителем, – и будет новый жанр!»
Никакого нового жанра, конечно, не проглядывалось. Но было во всем этом что-то странное, что-то притягательное. Я поддался, написал историю, изменив в ней с ведома прототипа очень многое, включая имена и обстоятельства. Добавил, как обычно, своего, присыпал чужим и посторонним. В результате приятель оказался разочарован. «Это не мое, – сказал он. – Не обо мне. Хочешь – публикуй, мне все равно. И вообще, у меня сейчас уже совсем другая жизнь».
На том мы и порешили.
И вот эта история.
«Алтуфьево»
– Что будем искать? – спросила риэлтор Любовь Гавриловна.
– Мне все равно, от меня жена ушла, – ответил я.
– Типа юмор? – уточнила она.
– Чей? Жены?
– Ваш. При чем тут ушла?
– Если бы не ушла, я бы не искал квартиру. Хотя на самом деле ушел я. То есть фактически ушла она. Бросила. Изменила. Когда жена изменяет и не хочет с мужем жить, как говорят обычно? Говорят – ушла, – втолковывал я ей. – И иногда они в самом деле уходят. Физически. Реально, – я показал пальцами на столе, как уходят. – Но в моем случае получилось, что она ушла, но никуда не ушла, ушел-то как раз я. От нее и от сына, – я опять показал пальцами, но в другую сторону.
Любовь Гавриловна на рынке недвижимости тридцать лет, о чем она сразу же сообщила, прибавляя себе делового веса. И, наверное, много чего повидала, ее не удивишь. Да и вообще, удивляться – тратить силы, женщины их экономят, поэтому живут дольше. Если они, бывает, и удивляются мужским штукам, то из вежливости и для приманки.
– Я уважаю ваши проблемы, Дмитрий, – сказала Любовь Гавриловна, отодвигая на всякий случай бумаги от моих странных пальцев, – но вопрос не об этом стоял. Вопрос элементарный: какую и в каком районе будем искать квартиру?
– Желательно близко от метро.
– У вас нет машины?
– Есть. Но после развода я на машине не езжу.
– Жене отдали?
– У нее своя. Просто решил, что, раз уж так получилось, обойдусь пока без машины. Понимаете, я на машине ездил на работу – из дома. И с работы – домой. Я сына на ней возил. Заезжал за продуктами – для дома. То есть это для меня была как переправа из внешнего мира во внутренний, где жена и сын. Теперь внутреннего мира нет, переправа не нужна. Зачем мне машина?
Любовь Гавриловна, смотревшая до этого в компьютер – прочесывала базу данных, чтобы не терять время, повернула голову и взглянула на меня внимательно и серьезно.
– А кем вы работаете, если не секрет?
Я понял: ей нужно оценить мои материальные возможности.
– Руководителем отдела в одной фирме. Очень солидной.
– Тем более, руководитель – и без машины?
– Мне понравилось ходить пешком. Это, знаете, как усугубление ощущения изменения. Чтобы в нем утвердиться, свыкнуться.
Любовь Гавриловна кивнула, хотя вряд ли поняла.
– Хорошо. Близко от метро. Уже что-то. Где? Хотя бы примерно?
– Ну… По серой ветке желательно.
– По серой ветке. Север, центр, юг?
Мой дом, мой бывший дом, находится на ближнем севере, возле метро «Тимирязевская». Я сказал ей об этом.
– То есть около «Тимирязевской» ищем?
– Желательно. Но можно и около «Дмитровской». Или вверх по ветке. «Петровско-Разумовская», что там у нас дальше? «Владыкино», «Бирюлево»?
– «Бирюлево» нет такой станции. «Бибирево» у нас там. «Отрадное», «Бибирево», «Алтуфьево».
– Интересно, – сказал я. – Пятнадцать лет живу в Москве, а ни разу в этих районах не был.
– Значит, не надо было. Я москвичка урожденная, да еще риэлтор, а в некоторых районах до сих пор тоже ни разу не была.
Любовь Гавриловна задумалась, вспоминая. И вдруг рассмеялась:
– А ведь везде на самом-то деле! Ни одной станции, ни одного района нет, где хоть раз бы не была! Надо же!
Она покрутила головой, радуясь насыщенности и полноте прожитой жизни, но тут же вернулась к делу:
– Короче, «Тимирязевская» или ниже, или выше?
Я тормозил и думал. Как же это получилось? Пятнадцать лет прожить в Москве, из них шесть на серой ветке, и ни разу не побывать в загадочных северных районах, где тоже ведь люди живут, и там, возможно, есть что-то интересное!
Мне захотелось посмотреть.
Хоть какая-то цель.
Странная, неожиданная, но это и хорошо.
– А давайте я съезжу и посмотрю.
– Что?
– Ну, что там за места, которые около станций. Выходишь – и что-то видишь, это важно, понимаете? Мне, допустим, все равно, хотя нет, тоже не все равно. Я к чему? Вот я сниму квартиру, а потом куплю, то есть сначала сниму, обживусь, а потом куплю, если понравится. Значит, там будет жить моя семья.
– Новая семья?
– Почему? Еще неизвестно, как сложится. Да, ушла, то есть разошлись, но никто не сказал, что навсегда. У меня какая мысль: сыну пять лет и четыре месяца, он все впитывает, для него все важно. Может, он там долго будет жить, это будет его родина. Понимаете? А родину выбирать – не шуточки, так ведь?
– Родину не выбирают, – сказала Любовь Гавриловна с патриотической интонацией, в которой слышалась внушенная убежденность. – Я бы вот тоже на Доминикане хотела родиться. Доминиканская республика, Гаити, знаете, были там?
– Знаю, был.
– Райское место, правда?
– Да.
– Вот я бы там, может, хотела бы родиться. Каждый год туда летаю, наслаждаюсь просто! Суперская природа, море, да все! Обычно беру восемь дней, семь ночей. Максимум девять-десять. А один раз неплохо заработала, скидки были от фирмы, короче, на две недели туда полетела. Просто роскошь! Правда?
– Да.
– А вот нет! Я там к концу просто уже с тоски не знала, куда деваться! Хочу домой, не могу!
– Понимаю. Но я не в целом про страну, а про конкретное место.
– Ваше право, ездите, если время есть, а я пока по базам прогуляюсь. Ценовая категория какая у нас?
Мне не хотелось говорить о ценовой категории.
Хотелось о расставании с женой. Хотелось спросить Любовь Гавриловну, как это возможно: человек тебя любит, а потом, оказывается, не любит? Бывало ли у нее такое? Бросала ли она кого-то, бросали ли ее? На пальцах у Любови Гавриловны много золотых перстней с камешками, но не видно обручального кольца. Наверняка имеется какая-то драматическая история. Коварный муж, который жил двойной жизнью. Решительный разрыв. Остались вдвоем с дочерью, потом дочь выросла, вышла замуж, но тоже несчастлива, что, если признаться, утешает. Не одной мне страдать. Да и бывает ли семейное счастье в принципе? Одной жить лучше. Денег хватает, машина суперская, работа суперская, квартира суперская, плюс дача в Подмосковье и отдых на Доминикане, что еще нужно человеку?
– У вас, наверно, дети взрослые уже? – спросил я.
– Дочь, – кратко ответила Любовь Гавриловна. – Да, совсем уже взрослая.
Значит, я угадал. Угадал, судя по явному нежеланию Любови Гавриловны вдаваться в тему, и то, что с дочерью не все в порядке.
Хотелось спросить об этом.
Но одновременно не терпелось уже начать искать и смотреть.
И я наскоро изложил Любови Гавриловне, какие у меня пожелания относительно цены и всего прочего, и ушел от нее.
Пересек Цветной бульвар и спустился в одноименное метро.
С тех пор, как Вера сказала мне, что у нее есть другой мужчина, я стал внимательным, наблюдательным, словно возмещал то, что не разглядел под носом.
Я вглядываюсь в окружающее, в людей, будто цепляюсь за них, потеряв равновесие. Или что-то ищу. Или пытаюсь понять.
Понять в первую очередь, почему меня разлюбили и как это поправить. Ведь не может быть, чтобы навсегда. Это поправимо.
Но как?
Надо думать, а думать нет сил, поэтому наблюдаю, ищу подсказку.
Вот девушка на эскалаторе впереди в туго обтягивающей ее стан лазоревой кофточке. Велика голова у девушки, гладко обчесанной желтыми волосами, мощна шея, кофточка рельефно обозначает на талии несколько колец излишней плоти (словно обернувшаяся вокруг дерева змея) – нарочно ли девушка показывает это всем, гордится ли этими кольцами? Почему так смела, почему не прячет? Или отчаялась и – нате, подавитесь какая есть, такая и есть, кому надо – полюбит!
И, может, уже кто-то любит? Ложится рядом с нею, милой и уютной, ласкается, гладит ее, единственную, перебирает кольца пальцами, шепчет ласковые слова, а она улыбается снисходительной царицей, чувствуя свое могущество…
На рекламном щите тоже улыбка. Юная женщина в черном кружевном белье лежит, изогнув свои и без того волнующие изгибы и обещая всякому, кто на нее посмотрит, все, что посмотревший пожелает. И ведь знаешь, что это неправда, и она знает, и рекламщики, соорудившие этот соблазн, знают, и все, глядящие на нее, знают, но именно это и нужно: недостижимость. Только недостижимое манит. Появись она сейчас прямо вот тут, на эскалаторе, в этом белье, сначала был бы, конечно, легкий шок, потом ты начал бы приглядываться: там прыщик, там припудрено, там замазано, а придешь с нею домой, смоет она все с себя, окажется заурядной и обыкновенной, но ты под впечатлением плаката проведешь с ней жаркую ночь или две, три, а потом все сведется к тому, кому мусор вынести, кому картошку жарить, кому пора по делам ехать, а кому приспичило пообщаться – ссора, обида, боже мой, какая дура, сам такой…
Но есть красавицы, с которых не смывается красота. А есть не очень красивые, которым не помогут никакие краски и замазки.
Почему так?
Почему одним дается все, другим ничего, а третьем так себе, середина наполовину, как бы и да, но сплошь и рядом нет?
И так ли это важно, если тебя любят?
Я отвлекал себя разными мыслями, чтобы успокоиться.
Предстоящая встреча со станцией «Алтуфьево» и окрестным районом волновала меня все больше. Даже ладони слегка похолодели и увлажнились, я потер их друг о друга.
В руках у меня ничего нет.
Нет также рюкзака, сумки через плечо.
Ничего.
Я чист и пуст.
Раз уж я остался один, то правильней именно так.
Бумажник в одном кармане, телефон в другом. Всё. Да, еще ключ от квартиры, но не от своей. Пустил к себе друг и земляк Коля.
Все начали выходить из вагона. Что, уже? Как-то быстро.
Выяснилось, что поезд следовал только до «Отрадного», и пассажиров попросили освободить вагоны.
Эта задержка, это препятствие, с одной стороны, были досадными, с другой, показались небольшим приключением. Оно отвлекло. Напомнило, что есть в жизни что-то еще, кроме того, что случилось со мной.
И ведь машинист объявлял же, что поезд идет до «Отрадного», вспомнил я, заглянув памятью в только что прошедшее прошлое, зачем же я вошел в него? А зачем вошли другие, кто вместе со мной доехали до «Отрадного» и вот теперь тоже стоят на перроне? Знали, что придется выйти, но все равно поехали. От нетерпеливого желания оказаться ближе к цели? Если вдуматься, в этом нет никакого смысла. Что так, что так, быстрей не приедешь. А может рассудили, что следующий поезд будет более многолюдным, так хоть до «Отрадного» прокатиться с комфортом? Но ведь не час пик, поезда полупустые.
Загадка.
Еще одна.
Пусть их будет больше – чем больше вариантов, тем вероятней возможность найти ту ниточку, которая меня выведет к необходимому открытию, и я наконец пойму, что случилось.
Я не наивный человек и не собираюсь им притворяться, я знаю, что в жизни бывает всякое. Но почему оно со мной случилось? Так ли все бесповоротно? А если бесповоротно, чем тогда жить?
Ответы я тоже знаю, но они меня не устраивают. Огромное количество людей верит в бессмертие души, для них это незыблемое «да». Любые «нет» или «да, но» – не принимаются. Никаких нет, никаких но.
Следующий поезд был таким же пустым, как и предыдущий. Я сел, хотя в метро обычно стою.
Глазел на окружающих.
Я мог бы читать, слушать музыку, смотреть кино на моем смартфоне, но у меня не получается. Надо ведь захотеть что-то почитать, послушать или посмотреть, а я не хочу. Тыкать случайно? Пробовал. Все тексты, вся музыка, все фильмы и ролики кажутся странными, не имеющими никакого отношения к тому, что со мной происходит. А если бы имели отношение, я тем более не смог бы читать, слушать и смотреть. Слишком больно.
И надо ведь еще выбирать, искать, включать, надо что-то делать.
А наблюдать за теми, кто вокруг, для этого ничего не надо делать, этих людей не надо искать или включать, они появились сами по себе.
Вот – пожилой мужчина, которого я выбрал для пристального осмотра, не успев еще осознать, что уже выбрал.
Он сидит напротив. Седые волосы, красноватое лицо. Дешевая спортивная куртка, синяя, с белыми полосками на рукавах, серые брюки, сандалии, черные носки. Все обжитое хозяином, уютное. Как и я, мужчина без вещей. Глаза полуприкрыты. Вид усталый, болезненный. Почему-то подумалось, что он обречен. Смертельный диагноз. Он знает, что конец неминуем – и довольно скоро. Но надо жить. Надо куда-то зачем-то ехать. И он едет. Однако забыть о том, что его ждет, не может. Это мучительно.
Он почувствовал мой взгляд, посмотрел на меня без выражения и закрыл глаза так основательно, будто навсегда.
Пришлось искать новый объект.
Как я раньше не заметил! – девушка с великолепным носом! То есть с очертанием носа. Лоб не очень высокий, губы довольно тонкие, подбородок заострен, но нос, прямой, идеальных пропорций, матово-смугловатый, – просто прекрасен! Греческий, он же римский, или как там их еще называют. Благородный. И наверняка девушка знает об этом, недаром вид у нее такой гордый и независимый. Как у патрицианки, свободной женщины Рима. Которая если и изменит мужу, то сделает это так, что он же себя почувствует виноватым.
«Алтуфьево. Конечная!» – слышится голос.
Я выхожу, я ступаю на неведомый берег, на причал, куда прибывают и откуда убывают ежедневно десятки тысяч людей. Им все привычно, а мне в новинку: терра инкогнита, неведомая земля.
Снимаю (фото 1).
Светильники кажутся иллюминаторами, за которыми небо. Но нет там неба, там земля, причем земля не сверху, как видно из самолета, а земля подземная. Беспросветный тяжкий грунт. Тонны грунта. Никто, конечно, о них не думает, кроме меня, которому неизвестно зачем это лезет в голову.
Иду медленно, ищу в интернете сведения о станции.
Фото 1
Может, пройдет немного времени, я выйду из вагона, держа за руку Митю, Дмитрия Дмитриевича, моего сына, и буду рассказывать ему всезнающим голосом:
– Станция, сынок, открыта в одна тысяча девятьсот девяносто четвертом году…
– А это давно?
– Очень.
– До меня?
– До тебя.
– А ты уже был?
– Был. Мне тридцать пять лет уже.
– Много. А раньше тут что было?
– Село. Алтуфьево, наверно, называлось. Давно.
– А еще давнее?
– Леса тут были. Люди бродили дикие.
– А еще давнее?
– Ледник был.
– А еще давнее?
– Море было. Везде.
– А еще давнее?
– А еще давнее тут вообще ничего не было. И Земли не было.
– И тебя не было?
– Как бы я был без Земли? Ты лучше послушай про станцию. Глубина заложения – девять метров…
– То есть без Земли люди не живут?
– Нет. Стены облицованы черным мрамором, пол серым и черным гранитом.
– А где они были, когда ничего не было?
– Нигде. Их тоже не было. Архитекторы станции – Борзенков, Вигдоров и Черемин. Инженеры-конструкторы…
– А откуда они взялись?
– Это сложный вопрос.
– Я вот родился. А они откуда?
Тут я ступил на эскалатор, и сын исчез.
Я даже оглянулся.
Поднялся наверх. И увидел неведомое до этой минуты Алтуфьево (фото 2).
И сразу же захотелось отсюда уехать и больше никогда не возвращаться.
Фото 2
Нет, я не ждал какого-то чуда, архитектурных красот. Я ждал хоть какого-то гостеприимства, неуловимой зазывности, родственности, свойскости, чего-то, что поманило бы мою душу и душу моего Мити.
Разочарование. Досада. Облом.
Но тут мне стало стыдно перед районом, в котором живут тысячи людей, а многие наверняка любят его – то есть на самом деле любят себя и своих близких, живущих здесь.
Да, может, причал и не очень пригляден, но откуда ты знаешь, что там дальше? Легко судить по верхам, ты потрудись, любая любовь требует труда, пройди хотя бы по улице, присмотрись, почувствуй.
И я пошел.
Я шел, и асфальтовая дорожка с газонами и кустами по бокам, казалось вполне ничего себе. Если смотреть только вперед и перед собой.
Но по сторонам все те же многоэтажные дома, дома и опять дома.
Я прошел не меньше километра и, хотя впереди угадывался еще долгий путь, возникло ощущение тупика.
Отдельно стоящий дом словно ударил меня по глазам, по мозгу.
Фото 3
Он был огромен и чужд, он был мертв, как обелиск.
И небо над ним было пустым и блеклым.
Хочу домой.
Но дома нет.
Нет дома, нет жены и сына.
Нет мамы.
Нет родины.
Я завидую тем, у кого есть место рождения, детства и юности, откуда все началось и куда можно вернуться. И даже не возвращаясь – чувствовать эту нить, заглядывать памятью и знать: ты всегда будешь это любить, и тебя здесь будут любить. Идти по улицам, если в городе, по тропинкам, если в селе. Вот тут был дом, а теперь его нет, тут, наоборот, возник новый дом, тут был магазин – и сейчас магазин, вот он, родимый, даже вывеска не изменилась, надо же! Сравнивать свое прежнее со своим настоящим, грустить и радоваться.
Главное слово – свое.
А вот почувствовать своим все огромное российское пространство, сколько ни пытался, не получается. То есть умом, да, понимаешь, а душой нет. Я могу представить, что, например, Байкал это красиво, величественно и что это тоже мое, но я его в глаза не видел, зато хорошо помню немецкое озеро Ванзее на окраине Берлина. Получил грант за лучшую студенческую работу, три месяца лекций и практических занятий, жил в благоустроенном общежитии, в каждом номере туалет и душ, общался с молодежью из разных стран, ездил на велосипеде к озеру мимо богатых пригородных вилл, там плавал и лежал на аккуратной немецкой травке, немного влюбился в женщину лет тридцати, очень стройную, которая приезжала на маленьком автомобиле через день ровно в четыре часа дня, загорала на уходящем солнце с обнаженной красивой грудью и ровно в шесть вечера уезжала. Скорее всего, она была немка, хотя я не услышал от нее ни слова. Окружающие молодые мужчины не подсаживались, не пытались снять одинокую красавицу, у них это не принято. Я бы попробовал, если бы знал язык. Хотя нет, вру, не попробовал бы. Не из таких я, к сожалению, кто умеет снимать на пляже, на улице и вообще – нигде.
Но я не об этом, я о том, что это самое Ванзее осталось немного моим, хотя оно немецкое, а Байкал абсолютно чужой, хоть он русский, вот какие странности.
Родины в прямом смысле слова у меня нет потому, что через три месяца после моего рождения мама с папой, лейтенантом, недавним выпускником Кемеровского высшего военного училища связи (его теперь тоже нет, расформировано), увезли меня из «точки», где он служил, в маленький южно-уральский городок, а оттуда в Казахстан, из Казахстана в Смоленск, из Смоленска в белорусский город Щучин, там отца застал распад Советского Союза, переформирование армии, у него был выбор – ехать неведомо куда в новообразованную Россию или остаться здесь и принять для себя и семьи белорусское гражданство. Он выбрал второй вариант, да и маме нравилось в Щучине, она была там заместителем главврача больницы. Потом отца, к тому времени майора, перевели в Гродно, где я закончил школу. И поехал поступать в Минск, поступил, учился, но после второго курса сорвался в Москву. Сдал экзамены в Бауманку, куда принимали с неоконченным высшим и даже высшим, не знаю, как сейчас. Потом умерла мама, отец остался один, вышел в отставку… Но это уже отдельная история. Важно то, что нигде я не успевал врасти, освоиться, ничто не успел почувствовать родиной.
Мне всегда было интересно посмотреть на то место, где я появился на свет. И восемь лет назад выбрался – это край Пензенской области, место глухое, я был без машины, поэтому пришлось добираться автобусом, а потом идти пешком, но не долго. Военстанция, как называли ее местные старухи, базировалась в поле за околицей, три или четыре вагончика, обнесенные забором.
Я пошел туда, куда они указывали, и не увидел ни вагончиков, ни забора. Вообще ничего. Пустое поле с кротовьими холмиками. Даже следов не осталось. Несколько снимков я тогда сделал, вот один из них (фото 4).
Я вернулся в село, поспрашивал, помнит ли кто военных, которые здесь находились. Никто ничего толком не сказал. Одна старуха радостно закивала: «А как жа, помню, харошия были люди, помню, солдаты, да, а как жа! Раньша тут всё была, а теперь ничего нету!»
Фото 4
Я видел, что она тоже не помнит, но хочет помнить и заодно сказать приятное незнакомому вежливому молодому человеку.
Нет этой точки.
Но село пока осталось, а ведь именно оно значится местом моего рождения. Вот въезд в него.
Фото 5
Вот улочка, где я встретил памятливую старушку (фото 6).
В конце улицы видна машина «Волга», на ней, как мне объяснила старушка, приехали к кому-то родственники «с городу».
Фото 6
А вот ее двор, куда я зашел, попросив у доброй бабушки попить:
Фото 7
Она дала мне большую кружку холодной колодезной воды и рассказала, что село когда-то было большое, богатое, а раньше еще больше и богаче – когда тут, по ее словам, «крепостная барыня жила».
– От нее и дом остался, в нем школа была, потом новую построили. А дом был харошай, его и хоть сейчас в порядок привесть можно, только кому надо? Тебе не надо?
– У меня столько денег нет.
– Это фактор! – неожиданно выразилась старуха.
Впрочем, почему неожиданно? Ей лет семьдесят пять, в советское время она была молодой, грамоту наверняка знает, радио и телевизор работали, про всякие факторы она не раз слышала.
Я захотел глянуть на бывший господский дом, она проводила.
Дом был брошен, но стенами еще крепок. Действительно, иметь бы деньги и желание, вполне можно восстановить.
Фото 8
Но я зашел внутрь и понял, что денег и желания должно быть очень много (фото 9).
Да и зачем такой дом в пустеющем, умирающем селе, вдали от нормальных дорог, включая железную? Ни охоты здесь, ни рыбалки, ни особых красот природы – лесостепная скудная местность. Об этом я сказал вслух – другими словами, помягче. Старуха возразила:
– Охота не знаю, а рыбалки почему нет, рыбалка есть, тут речка недалеко, я не пойду, ноги слабые, а ты сходи.
Фото 9
Я сходил и за полем, за пригорком и рощицей обнаружил, действительно, речку. Тихую, заросшую кустарником и редкими деревьями, красивую, тут можно хорошо посидеть и задуматься (фото 10), если, конечно, убрать за собой следы пребывания тех, кто уже тут сидел и задумывался в хорошей, судя по всему, компании (фото 11).
Я не хочу, чтобы у сына было так же – то есть некуда вернуться, нет места с воспоминаниями детства и юности, нет тяги туда, нет связи, нити, что тут еще говорить, и так понятно.
Я возвращался к метро, но подумал, что нечестно будет отделаться прогулкой вдоль шоссе, есть тут и дворы, и закоулки, надо бы свернуть и посмотреть, что там.
Придумать себе обязанность и тут же стать ее должником, это я умею.
И свернул, и пошел в глубь микрорайона.
Ничего, жить можно. Даже уютно, пожалуй. Здесь время идет иначе и даже погода другая: у шоссе давно уже сухо после утреннего дождя, а здесь хранится влага, ласково поблескивают лужицы, все свежо, тенисто и сквозь тень солнечно (фото 12).
Фото 10
Фото 11
Я шел и шел, везде были одинаковые дворы, обросшие деревьями и заставленные машинами. Если и попадалось что-то приметное, то характера скорее юмористического – например, пентхаус на вершине безобразного дома (фото 13).
Хотя, возможно, это так называемый технический этаж.
Я вспомнил об одной из своих фантазий: в доме, который когда-нибудь построю, обязательно будет комната со стеклянным потолком. И когда стемнеет, мы будем лежать с Митей на диване, глазеть в небо – можно без всякой оптики, простыми глазами, и я буду говорить ему:
– Это Большая Медведица. А это…
Кроме Медведицы я и сам ничего не помню.
Но не в названиях дело. Можно созерцать и рассуждать, есть ли там жизнь, а если есть, какая она, как выглядят разумные существа.
– У них, может, не руки, а щупальца, – скажет Митя.
– Не исключено.
– И едят не ротом, а ухом, – развеселится Митя.
– Или попой, – скажу я.
– Точно! – он хохочет и катается по дивану.
– А есть, я читал, – говорю я зловещим голосом, – такие длинные земляные черви, они вообще ничем не едят. У них даже желудка нет. Они просто впитывают в себя то, что вокруг.
Вера входит, слышит и говорит:
– Какая гадость!
– Нормально, мам! – кричит Митя. – Мы тоже так будем! Лежать и впитывать.
– Вы этим и так занимаетесь, – говорит Вера.
И ложится вместе с нами, посредине, обнимает нас, и мы вместе смотрим на звезды.
Я шел и шел, неизвестно на что надеясь, и вдруг увидел впереди дом, который чем-то отличался от других. Что-то в нем было странноватое. Я приблизился и увидел, в чем странноватость: стены уступами и треугольные балконы (фото 14).
Фото 12
Фото 13
Наверно, когда проектировали и строили здесь типовые дома, какому-нибудь молодому архитектору надоело штамповать чертежи, и он предложил: а что, если так? А его начальник, который тоже ведь человек и тоже устал от однотипности, почесал в затылке и сказал: «Вряд ли пройдет, но попробуем. Мало ли». И показал руководству. А у руководства тоже был момент кризиса ценностей. Так и дошло до самого верха, где, возможно, как раз состоялось совещание, на котором некто самый главный призывал к свежему взгляду на архитектуру, сам не веря в то, что говорит.
И – дали жизнь идее, спроектировали и построили дом. В ход пошли стандартные железобетонные плиты, только поставленные под углом.
Фото 14
И всем нравилось, но потом въехали жильцы и, хотя дети наверняка были счастливы жить в веселых косых стенах, угрюмые взрослые оказались недовольны: мебель нормально поставить нельзя, окна кажутся кривыми, балкон дурацкий, и вообще – посмотришь на стену, и в голове делается муторно, особенно утром после выходных. Начали писать жалобы: за что обидели, почему мы должны жить не как люди?
Как-то, наверно, их успокоили, а экспериментировать перестали – в округе больше ни одного такого дома нет.
За ним пошли опять типовые, одинаковые.
Я соскучился и свернул, чтобы выйти на какую-то улицу. Было до того уныло, что даже хотелось увидеть что-то окончательно унылое – для полноты впечатления.
Чего ждешь, то и будет.
Я увидел.
Фото 15
Как говорится – без комментариев. Что форма, что цвет – полная гармония.
Впереди виднелась улица. Вернусь по ней к метро.
И вдруг, надо же, – лес!
Я не смотрел на карту, не пользовался навигатором, поэтому лес вынырнул неожиданно, удивительно и подарочно.
Велосипедист ехал к лесу, пересекая дорогу, я почти бегом побежал за ним (фото 16).
Лес. Значит – воздух, птицы, деревья, тропинки, лужайки. Значит, можно в этом районе жить, гулять здесь по выходным, называя для сына имена растений.
Фото 16
Фото 17
Вот она, настоящая лесная тропинка с замечательно стоящим посередке деревом – значит, тропинку не придумали, не спланировали, а она сама натопталась, нашагалась людьми (фото 17).
А вот настоящий овраг (фото 18).
Пусть небольшой, неважно, все равно туда можно сбежать, и ребенок не удержится, и сбежит, а отец крикнет со смехом: «Осторожно!», и сам побежит туда, и они пойдут по дну оврага, шурша листвой.
– А змеи тут есть? – спросит сын.
– Конечно. Огромные, с двумя головами.
– С двумя разве бывают?
– Орлов тоже не бывает, а на гербе Российской Федерации орел – с двумя.
– Российская Федерация – наша страна?
– Да.
– А Россия?
– Тоже. Два названия.
– Но мы-то где?
– Названия два, а страна одна.
– Ясно.
Фото 18
Митя не любит признаваться, что чего-то не понимает. Задает вопросы, но в какой-то момент останавливается и говорит: «Ясно». Чтобы не показаться глупым.
Черт побери, почему бы не назначить родиной эти места? Снять квартиру поближе к лесу, то есть это не лес, скорее всего, а какой-то парк, но неважно.
Я хотел было пойти дальше по тропинке, но вдруг остановился. Повернулся и вышел из деревьев.
Зачем я себя обманываю и уговариваю?
Не первый раз это уже в моей жизни.
Вот, например, была девушка Света. Которая меня выбрала.
Самое правильное слово.
«Понравился», «влюбилась», «полюбила», «захотела» – это все не то, это слова приблизительные. Самое точное – выбрала. Любовь и хотение при этом не исключаются, но как составная часть.
Я люблю, когда меня любят. Я всегда для этого старался, но не всегда меня любили в ответ. Многих учителей я раздражал, хотя был отличником. Может, этим и раздражал: начитавшись книг, знал иногда по теме урока больше, чем учителя, вернее, учительницы. По большей части это были простодушные тетеньки, которые удивленно спрашивали: «Ты откуда это взял?» Мне бы, дурачку, меньше хвастаться, но я не мог удержаться, начинал рассказывать, откуда взял, и что еще могу сообщить. «В другой раз», – с хмурой улыбкой говорили мне тетеньки, класс посмеивался, но вместо того, чтобы отблагодарить меня за опозоренных учительниц всеобщей дружбой, наоборот, чуждались и хоть не травили, как бывает с новичками, я бы этого не позволил, но и в свои компании не принимали. Набивались в друзья школьные изгои, но с ними я сам не хотел дружить, чтобы не показаться на них похожим.
Мама и отец воспринимали мои успехи как должное. Мама изредка говорила: «Молодец!» – как хвалят малышей за то, что почистили зубы, а отец, просмотрев дневник с одними пятерками, закрывал его, небрежно бросал на стол, оглядывал меня и пощелкивал с досадой языком: «Это все хорошо, воин, а когда собой займешься?» Он хотел, чтобы я был спортсменом и, возможно, действительно воином, то есть пошел по его стопам, а я был всегда немного полноватым, хоть и не рыхлым, не слабым, мог и могу, если доведут, и сдачи дать, и скрутить так, что человек в моих руках пощады запросит, мне моя комплектация, как выражалась одна из одноклассниц, не мешала и не мешает, я пробовал сидеть на диетах, сгонять вес в тренажерных залах, но понял, что с природой не поспоришь – два года назад, когда сбросил аж двенадцать килограммов и спросил Веру, как выгляжу (сама не догадывалась сказать), она, окинув взглядом с головы до ног, улыбнулась: «Как похудевший толстяк. Не знаю, как это получается, но раньше ты казался стройнее». – «Потому, что каждый должен жить в своем образе!» – сказал я и вскоре вернулся к этому самому образу. При этом живот у меня не бугрится, щеки не лоснятся, я просто большой, вот и все.
Отец считал, что при таких данных я обязан быть борцом-тяжеловесом или еще кем-то в этом роде, а я не любил даже обычных уроков физкультуры. На велосипеде кататься по городу и окрестностям – это да, это нравилось. И по стопам отца идти не собирался. Он своего огорчения не скрывал. У отца вообще не было привычки прятать плохое настроение, которое у него часто бывало – из-за служебных неурядиц, из-за плохо прибранной квартиры, не вовремя поданного ужина, из-за того, что мама обиженно молчала, когда он приходил со спиртным запахом.
– Сидит и молчит! – ворчал он. – Хочется ругаться – ругайся, не молчи!
– Когда ругаюсь, тебе еще меньше нравится.
– А было бы из-за чего! Другие на рогах домой приползают, я хоть раз напивался?
– Нет.
– Вот именно! Я знаю дозу! И меня все за это уважают! Кроме тебя! Я дома нормально не могу выпить! Другие пьют по-свински, в семье хулиганят, я хоть раз что-нибудь в этом духе сделал?
– Нет. Можешь выпивать дома.
– Выпьешь, когда на тебя смотрят, как на врага! Тебя аж всю переворачивает!
– Я должна в ладоши хлопать? Не люблю, когда пьют, не люблю запаха. Могу уйти, погулять, а ты пей.
– Чтобы сын думал, что я тебя из дома выгнал?
– Он все слышит, ты потише бы.
– А что я такого говорю? Что я такого сделал вообще? Ты меня за алкоголика держишь, вот это он слышит! И видит! Он видит, что ты меня за человека не считаешь! Это хорошее воспитание, правильное! Пусть знает, что мать ангел у него, а отец говно!
– Что ты несешь?
– Несешь! Выбирай выражения! Грузчик ящики несет, а я нормально беседую! А я если вам, мадам, по-человечески общаться со мной противно, ищите, где лучше, я не против!
В общем, ответной любви мне всегда не хватало. Если бы были дедушки и бабушки, они, наверное, любили бы, причем не ответно, а напрямую, просто так и ни за что, но их нет: отец детдомовский, никогда не рассказывавший, почему так получилось, а у мамы была только мама, рано умершая от той же болезни, что потом и мою маму схватила и уволокла, не дав никому опомниться, очень уж быстро все произошло, меньше, чем за год.
Поэтому я всегда легко отзывался, если кто-то обращал на меня внимание. Так и вышло с девушкой Светой. Я учился с ней в Минске на одном курсе. Мне нравились другие девушки, но Свете понравился я, и как-то так случилось, что у нас с ней все получилось. Правильней сказать, у нее со мной получилось. Я легко угадывал, чего ей хочется, я это вообще всегда легко угадываю, а она считала, что у нас взаимная любовь. И надо было бы все прояснить, но я никак не мог на это решиться.
– Сказал бы прямо: извини, не люблю, что мешало? – спросит меня Митя, когда вырастет и когда я расскажу ему эту историю. В назидание вроде того.
– Она предупредила, что терпеть не может, когда кто-то говорит о любви. И было такое время – люди часто сходились, жили вместе, даже заводили детей, а о любви не говорили.
– И сейчас не говорят. Если что-то есть, и так понятно, если нет, зачем говорить?
– Точно, Митя. Но она сначала ничего не требовала, поэтому и…
– Секс был?
– Да. Но встречаться было сложно, я в общежитии, она с родителями жила. Сняли комнату. А потом я понял, что она хочет от меня ребенка и хочет за меня замуж.
– Говорила?
– Нет. Я догадался.
– Надо было сразу уйти.
– Я знаю, Митя. Но я уже привык к ней. Я не хотел ее обидеть. Я знал, что она меня любит.
– Это ее проблемы.
– Наверно. Несколько раз я готовился. Вот сейчас скажу, вот сейчас. А сам думаю: но она же мне нравится. Стройная. Не красавица, но милая такая. Симпатичная. А если я вообще никого не встречу больше? Теоретически может оказаться, что мне попалась самая подходящая девушка из всех возможных. Сразу.
– Так не бывает, – хмыкнет Митя.
– Всякое бывает. В общем, я начинал придумывать, за что бы ее полюбить. То есть как вот сейчас, я иду и придумываю, за что можно полюбить Алтуфьево. Другие же его за что-то любят. Я накручивал себя. Я становился все ласковей, все нежнее. А она, ты знаешь, оказалась прирожденная хозяйка. Она так здорово все устроила в нашей комнатке. В таком икейско-японском стиле, он тогда входил в моду. Ничего особенного, но очень все к месту – соломки, ширмочки, абажуры плетеные на лампах, коврик джутовый на полу, низкие кресла такие, удобные… Мне нравилось возвращаться туда после учебы и работы, я же подрабатывал тогда. Вроде бы комната в чужом доме, а вроде бы уже и свой дом… Понимаешь, человеку хочется любви, хочется быть радостным и другого кого-то радовать. Вот, например, я иду, смотрю – бабушка цветы продает. Садовые цветы, красивые, недорого. Из своего сада. И такое сразу движение души, что ли, – купить букет. Покупаю. Несу, улыбаюсь. Представляю, как сейчас обрадуется. И она радуется, целует меня, цветочки в вазу ставит, потом на них любуется, ты счастлив. Но любви нет. Есть любовь к моменту, к радости дарить цветы, любовь к ее радости, но в целом все-таки что-то не то.
– Ты маме тоже часто цветы дарил.
– Это другое. Это двойная радость – и цветы, и по любви.
– Лучше, как я понял, не дарить, не морочить голову, – скажет Митя, думая о чем-то своем.
– Наверное. Честнее. Но если хочется?
– И чем все кончилось?
– Надоело слушать?
– А что-то еще было в промежутке?
– Ты прав. Ничего особенного не было, так все и тянулось. А однажды пришла в гости ее мама. Принесла пирог. Светы не было. И она говорит: Дмитрий, вы так и будете жить или все-таки, как нормальные, поженитесь? Я говорю: мы это не обсуждали. А она говорит: это она с тобой не обсуждает, зато она со мной все время обсуждает, вроде того, не могу понять, чего он от меня хочет. Дмитрий, говорит, ты, я вижу, губа не дура. Пользуешься ее молодостью во всех смыслах. Если ты перспективу с ней создавать не намерен, тогда, говорит, Дмитрий, при всем уважении, сделай отсюда до свидания, я не хочу, чтобы моя дочь попусту время потеряла, а в тридцать лет потом заново жениха искала себе. Она семью хочет. Вот такая речь у нее была. Я сказал: вы правы, надо делать выбор. И ушел.
– И правильно.
– Да, но как-то подловато получилось. Я воспользовался ситуацией.
– А как еще? Если эта Света сама не хотела видеть, что ты ее не любишь, то сама и виновата.
– А может, действительно не видела?
– Мы всегда все видим, – скажет мой мудрый сын. – Или видим, или догадываемся.
– Я вот не видел, что с твоей мамой происходит.
– Извини, тоже, наверно, видел. Просто… Ну, как бы не замечал. Я тебя перебил, – скажет сын торопливо и деликатно. – Значит, на этом все и кончилось?
– Не сразу. Она потом… Ох. Плакала, сказала, что мама идиотка и неправильно ее поняла, вовсе она ей не говорила, что замуж за меня хочет, а говорила только в принципе, что можно бы, но не обязательно, на самом деле ей и так хорошо, не собирается она замуж, у нас все отлично, с какой стати расставаться? Ну, и я вернулся. Она мне еще раз все повторила: ничего от меня не хочет, ее все устраивает, давай дальше жить, как жили. И мы как бы помирились. Чувствую – опять меня затягивает. Все, хватит, надо серьезно поговорить. Объясняю ей: Света, ты лучше всех, а я урод, я тебя обманывал, ты мне нравишься, но я тебя не настолько люблю, чтобы… Ну, все в этом духе. А она мне: какая разница, настолько, не настолько, нам вместе хорошо? Я говорю: хорошо. Все, больше ничего не требуется. Я говорю: слушай, если совсем честно, я тебя, похоже, совсем не люблю. Она говорит: не надо врать, если бы не любил, не жил бы столько со мной.
– Логично.
– То-то и оно. Иду до конца, объясняю, что жил без любви, просто меня все устраивало. Мама твоя, говорю, права, пользовался тобой. Вот и все.
Митя посмеивается:
– А она говорит: ну и пользуйся дальше?
– Почти. Сказала: ты, говорит, сволочь, конечно, но что делать, если вы все такие? Ты надеялся, я все вытерплю? Нет, пошел к черту. Только не сейчас, давай я привыкну к этой мысли, а пока недельку еще вместе побудем. Вроде того, попрощаемся. Ладно, я согласился. Неделька, другая, третья. Она так себя ведет, будто ничего не было. А я ей опять цветочки тащу и вообще. Даже еще ласковей стал. И однажды четко понял, что еще немного – и все. Я ее обманывал, а начну и себя обманывать. И сам себе поверю. И малодушно сбежал. В Москву. Поступил, учился, работал, сам себя обеспечивал.
– Ты рассказывал. Герой.
– Надоели папины байки?
– А она за тобой не поехала?
– Нет.
– Повезло. Другая бы догнала и вернула.
– Считаешь, что со мной так можно?
– А то нет?
Досадно.
Досадно, что мой сын думает так обо мне.
То есть может так подумать.
То есть я предполагаю, что он может так подумать.
Значит, я заранее сдался?
Нет.
Вера поймет, что совершила ошибку. Надо с ней просто нормально поговорить. Мы же нормально так и не поговорили.
Надо встретиться и поговорить.
«Бибирево»
Я спускался на эскалаторе и пытался начать мысленный разговор с Верой.
– Послушай, – скажу я ей.
…
Но для этого нужно встретиться. По телефону она говорить не хочет, на письма и сообщения не отвечает или отвечает фразой, которая могла бы стать sms-шаблоном: «Это отдельный разговор». Я пробовал, когда приходил гулять с Митей, она обрывала:
– Не при ребенке.
– Путь в своем комнате побудет.
– Ты по нему не соскучился? Не хочешь его видеть?
– Нам нужно десять минут.
– В десять минут ты не уложишься.
– Хорошо пойдем гулять в месте. Он будет на площадке, а мы поговорим.
– А кто будет за ним следить? Или ты с ним так и гуляешь? Он на площадке, ты на телефоне?
– На самом деле можно и при нем. В обтекаемой форме.
– Он уже все понимает.
Не поспоришь.
Неважно. Все равно рано или поздно я найду возможность остаться с ней наедине. И скажу:
– Послушай…
А она тут же:
– Я знаю все, что ты собираешься сказать. Не надо мучить меня и себя. Все решено, Митя.
Или скажет:
– Все решено, Дмитрий.
Если скажет «Митя», то, на самом деле, ничего не решено.
Если скажет «Дмитрий» —
– ну и что?
Она может так сказать нарочно. Для официальности как бы. Значит, все равно ничего не решено. Так что неважно, как она меня назовет.
Я скажу:
– Я не хочу никого мучить. Я просто хочу понять.
Нет, не пойдет.
«Хочу понять» – слабая позиция. Мой отдел как раз занимается такими вещами, я хорошо это знаю и объясняю сотрудникам: текст не должен начинаться с пожеланий вроде «хочу», «надеюсь» и даже с таких как «я уверен» или «мы уверены». Если человек сам по себе или от имени фирмы пишет: «Мы уверены», – это воспринимается как то, что в действительности никто ни в чем не уверен. Политики, да, они могут себе позволить, это обычная формулировка. Не слабость, а игра, расчет. Политик не делает ни одного шага вперед, не подготовив себе шаг назад. «Мы надеемся», «мы считаем», «мы убеждены», «мы полагаем» – это и есть такая подготовка. Потом всегда можно сказать: мы считали, мы полагали, мы даже были уверены, но нас подвели, обманули, ввели в заблуждение и т. п. Когда-то в древности бесхитростно объявляли: «Иду на вы». Сейчас говорят: «Мы надеемся на урегулирование в юридическом поле», «мы убеждены, что нет неразрешимых противоречий», а в это время дула танков расчехляются, ракеты из шахт высовываются, вентили газовых и нефтяных труб завинчиваются или отвинчиваются – в зависимости от необходимости. И поход на вы идет вовсю под сладкие речи о том, что никакого похода не предвидится.
Но то политика. Там, где продают и покупают, то есть в областях, в которых человечество большую часть времени и крутится (хотя политика тоже сфера торговли), нельзя никаких «мы хотим, полагаем, считаем, уверены». Нельзя ни в рекламе, ни в маркетинговой аннотации говорить и писать: «Мы считаем, что наш кетчуп лучший в мире». Или: «Мы хотим доставить вам максимальное удобство». Лучший. Доставим. Без оговорок.
Человеческих отношений это тоже касается.
Поэтому я скажу:
– Вера, я все понимаю.
– Если понимаешь, о чем тогда разговор? – тут же ответит Вера.
Черт, тупик, засада!
Я не заметил, как спустился на станцию, как оказался в вагоне.
Хотел продолжить думать, но помешал пожилой мужчина в синей спортивной куртке. Тот самый, с которым я ехал сюда. Я его сразу узнал. И он опять сидел напротив, такое вот совпадение. Оно меня почему-то обрадовало. Если может произойти это (степень вероятности, между прочим, очень небольшая), значит, возможно и другое. В ногах у мужчины стоял пакет, а в пакете что-то было, за чем он ездил. Купил или взял у родственников или у знакомых. И вот едет назад, выполнив житейский долг. Но на лице нет ни счастья, ни удовлетворения. Ничего. Глянул вскользь на меня. Взгляд задержался на долю секунды: он меня узнал. И, кроме узнавания, в глазах ничего не отразилось.
Я стал смотреть на других людей. Зачем-то мне это было надо. Но я понимал, что не запомню их. А хотелось почему-то запомнить. Решил записать. Достал телефон и начал настукивать одним пальцем без точек и запятых. Палец ошибался, но я не исправлял – можно и потом.
Теперь, когда прошло время, я нашел эту запись. Довольно странно выглядит:
отец с бородой лесного вида и
рюкзак зеленая и черная
одежда с ним сын очень похож
на отца выглдит как будщий
соладт что то призывное и
гтовое к службе слушает отца
с интересом как чужого
человека даже завидно у отца
георгиевскач ленточчка когда
надо он покажет кому надо
девушка в светло голубых
джинсах с дыоами на коленях
одинокий кавказец с
мчтательным взглядом
женщина очнь полная с
крошечными ножками в
остроносх туфельказ
девушка совсеи молодая с
кем то улыбаетсч по телеону
Такая вот запись.
Зачем она была мне нужна?
Не знаю.
Мне нужно было обдумать, как я буду говорить с Верой.
– Вера, – скажу я, – давай не будем пока разводиться. Мало ли что.
Она скажет:
– Хорошо, я не тороплюсь. Но оттягивать тоже нельзя.
Или скажет:
– Не вижу причин, чтобы тянуть.
Или скажет:
– Я вообще-то пока об этом даже не думала.
Представляя этот разговор, я вышел и машинально снял станцию (фото 19).
И пошел к эскалатору.
Поднялся, вышел из станции и снимал там, наверху, продолжая мысленный диалог.
– Ты не думай, я бы вообще уехал, исчез из твоей жизни навсегда, но Мите нужен отец. Настоящий, а не приемный. Он привык к тому, что я его отец. Он меня любит.
– Да, – скажет она. – Но он вырастет. Постепенно Максим станет ему родным и близким. Будет как бы два отца. Что в этом такого?
– Двух отцов не бывает.
– Отстал от жизни. Бывает – и даже при отсутствии матерей.
– Не в нашей стране.
– И в нашей, только нелегально.
– Слушай, я знаю про твою политкорректность, но мы сейчас не об этом.
– У меня политкорректность? Это ты все принимаешь и оправдываешь, а я как раз не собираюсь. Это дичь.
– Что?
– Когда два отца и у них дети.
– Ты только что говорила, что два отца – хорошо.
– Когда есть мать. Ты чем слушал?
– Ладно. Давай конкретно. Сейчас Митя ходит в сад, а еще с ним сидит тетя Маша. А я собираюсь взять отпуск месяца на три-четыре. За свой счет. И пожить с Митей. Почему он должен жить у тебя?
– А с тобой где?
– Я сниму квартиру, – ответил я, фотографируя дома, в которых уж точно не буду снимать квартиру. Но зачем-то все же фотографировал (фото 20).
Фото 19
Фото 20
– С кем он там будет, когда ты на работе?
– Я возьму отпуск, я же сказал. Кто кого не слушает?
– Ты хочешь бросить работу?
– Отпуск.
– На три-четыре месяца – это не отпуск.
– Тебя заботит, что я могу остаться без работы?
– Это твое дело, если ты один. Без сына. А сын у безработного отца – ты серьезно?
– При чем тут работа? У меня есть деньги. Я год вообще могу не работать.
– И что будешь делать?
– Воспитывать сына.
– Этого я и боюсь.
– Чего ты боишься?
Тут она посмотрит на часы и скажет:
– Мне пора.
– Чего ты боишься? Ты не хочешь, чтобы я на него влиял? Это интересно. Что же такого во мне плохого, если ты…
– Все в тебе хорошо, извини, мне пора.
– Мы ничего не решили.
– Мы все решили. Ты просил пока ничего не делать. Не разводиться. Я согласилась, чего тебе еще?
– Я про сына.
– Вот.
– Что?
– Ты всегда стараешься сделать сразу десять дел. И ни одного не получается в результате.
– Это неправда. Что у меня не получилось?
– Хорошо, все получается.
– Это для меня самый важный вопрос.
– Я говорю: все получается, успокойся.
– Не про это вопрос. Про сына.
– В чем вопрос? Мало видишься? Приходи чаще, ладно.
– Почему он не может пожить со мной?
– Где? На съемной квартире?
– Съемная квартира ничем не хуже.
– Ты серьезно? И она у тебя уже есть?
– Нет, но…
– Тогда о чем мы говорим вообще?
– Я как раз этим занимаюсь. Ищу квартиру.
– Когда что-то будет конкретное, тогда и поговорим. А сейчас мы о чем говорим вообще?
Она легко сбивает с толку.
Нет.
Я не позволю сбить себя с толку.
– Вера, сейчас лето, а он в городе…
– Мы собираемся на отдых. Максим предлагает в Швейцарии какое-то место хорошее, он там был не раз, летом там прекрасно.
– У моего отца лучше, чем в Швейцарии. Он дом строит в лесу. Давай я съезжу с Митей к нему…
– Определись, ты чего хочешь, искать квартиру или везти Митю черт знает куда? Там болота, комары, глушь. И другая страна вообще.
– Вера, ты была в этом месте полчаса. И мы туда будем ездить отдыхать, а жить в городе.
– Тогда какой смысл? Из города в город?
– Гродно – не Москва. Там и в самом городе отличные пляжи есть, Неман очень чистая река.
– Дмитрий, я повешусь сейчас. Я с тобой через минуту никогда не понимаю, о чем уже говорю. То дом в лесу, то река в городе. Ты не делай такие глаза, ты сам подумай, куда тебя заносит? Мы говорим о нашей жизни, так? И вдруг какая-то река в городе, что у тебя с головой, ты переключаешься просто дико, у меня все спуталось.
И она поднимется и уйдет.
Нет.
Нет, не то, не так. О сыне надо, но потом. Самый важный вопрос не в этом. Самый важный вопрос надо задать прямо и четко:
– Скажи, что я могу сделать, чтобы все вернулось?
– Что именно? – переспросит она. Она всегда переспрашивает. И уточняет. Она всегда уточняет. Это ее работа.
Она начинала в call-центре, отвечала на звонки клиентов банка, когда еще училась на финансиста, это наследственное, папа у нее юрист при фирме, занимается договорами, то есть деньгами, мама аудитор, дочка могла бы и не работать, но она хотела иметь свои карманные деньги, родители это одобряли. Банк солидный, клиенты тоже солидные и требовательные, но при этом часто бестолковые. Вера быстро научилась терпеливо с ними общаться, ее взяли на постоянную работу еще до окончания вуза, причем без помощи отца, чем вся семья очень гордилась. В банке вообще долго не знали, чья она дочь, учитывая, что Семеновых, а она Семенова, в России полным-полно.
Теперь она работает в vip-отделе все того же банка, быстро растет, и там ей тоже приходится спрашивать и уточнять.
– Как правило, никто толком не знает, чего хочет, – рассказывала она мне как-то. – Или знает очень приблизительно. И я подсказываю. Ну, ты тонкостей не понимаешь, как бы тебе попроще… Если с рынком сравнить, ты, допустим, продаешь фрукты-овощи, и вот подходит покупатель и говорит: хочу фруктов.
– Обычно знают, чего хотят.
– Я для наглядности! Сроду не даешь нормально рассказать. Хочу фруктов. Каких? Допустим, он скажет, яблок. О’кей, вам яблок которые получше, но чуть подороже, или дешевле, но похуже?
– Дешевый прием. Расчет на психологию потребителя, который всегда завышенного мнения о своем статусе. Естественно, он хочет лучше, но дороже.
– Ну вот, тебе и рассказывать не надо, сам все понимаешь.
– Обиделась?
– У меня тупая работа, я впариваю клиентам то, что им не требуется.
– Я этого не сказал.
– Подразумеваешь. Тебе вообще неинтересно, что я делаю. А у нас, между прочим, живые люди, и я не просто впариваю, а хочу, чтобы возник взаимный интерес клиента и банка. Если я ему впарю задорого гнилые яблоки, он больше не придет, а мои клиенты ко мне возвращаются.
– Хотел бы я посмотреть, кто бы к тебе не вернулся…
– Перестань! Дело не в симпатичном личике, меня это даже оскорбляет! Чтобы ты знал, большинство людей приходят в банк первый раз на разведку. Им объясняют, тратят время, дают пакеты документов, они уходят – и все. И их нет. Никто не любит читать документы. Надо объяснить на месте, тут же, доходчиво. В идеале не отпустить. А если уйдет, чтобы вернулся. У меня процент повторников самый высокий в банке вообще.
– Повторники? Так вы их называете?
– Тебе все равно не интересно.
Снимая вот это стойбище автомобилей и дом за ними (фото 21), я впал в легкий ступор: не мог вспомнить, с чего начался воображаемый разговор с Верой и откуда взялись какие-то повторники.
Так.
Она с ними работает. Спрашивает, уточняет.
Да, уточняет, с этого места.
Она уточнит, что я имею в виду. Как у невразумительного клиента.
Фото 21
Я спрошу, что надо сделать, чтобы все вернулось, а она уточнит: что?
– Ты сама понимаешь. Наша жизнь.
– Даже если мы остались бы вместе, это была бы другая жизнь. Вернуть ничего нельзя.
– Наши отношения.
– Отношения тоже меняются.
– Вер, ты прости, но иногда хочется выругаться.
– На здоровье.
– Максим ругается?
– Почему ты спросил?
– Просто интересно. Ругается? Брутальный такой, да?
– Мы об этом говорить будем?
– Я просто не понимаю, откуда что взялось? Я работал, ты работала, мы жили вместе, мы вместе отдыхали, все было общее, всё на виду, откуда взялся этот Максим? Вип-клиент? Как ты с ним познакомилась? Почему ничего о нем не рассказываешь?
– Зачем?
– Он собирается жениться на моей жене, было бы странно, если…
– Насчет жениться никто не говорит. Жить вместе – да. Мы этого хотим.
– Вер, а как это бывает? Вошел, ты посмотрела – и все? Как у нас с тобой было?
– У нас было не так.
– У меня было так. Я вошел, увидел – и все. Но ты потом тоже.
– Что?
– Влюбилась.
– Да, влюбилась, поженились, родился сын, – торопливо перечислит Вера. – Ты хочешь мне рассказать то, что я и так знаю?
– Нет.
– А о чем мы говорим? Знаешь, иногда мне кажется, что ты притворяешься глупее, чем есть.
– Это правда. Я не притворяюсь, пытаюсь оказаться на одном уровне.
Ну нет, до такой мелочности я не дойду.
И вообще, выгляжу в этом воображаемом разговоре каким-то жалким доставалой, ноющим отстойным лузером.
Почему?
Обычно человек, когда фантазирует и видит себя участником каких-то событий или какого-то разговора, представляет себя лучше, чем есть, героем, победителем, умником.
А у меня что получилось?
Но и Вера видится нарочно сердитой, даже злой – и не понимающей.
Странно.
Готовность к худшему результату?
Или уже попытка ее разлюбить?
А себя сделать таким, каких именно и бросают?
Встретились бывшая жена с бывшим мужем и раздраженно кудахчут, как бы желая примириться, но подсознанием чуя, что примирения не будет, поэтому друг друга подначивают и злят, сами даже не понимая, почему и зачем. А затем, чтобы быстрее все оборвалось и кончилось.
Но я же этого не хочу!
Я скажу так:
– Вера…
Вера, Вера…
Я скажу:
И пронеслись в моей голове пулеметные стаи каких-то очень убедительных слов, я увидел свое лицо, вдохновенное, как у актера из драматического фильма, глаза сверкают в темноте, я увидел склоненную голову Веры, поникшую голову Веры, но увидел тут же и ее лицо, будто был не сверху, а снизу, лицо виноватое, сожалеющее, раскаивающееся, слезы текут по щекам. Я говорю, говорю, говорю, она пытается возражать, шепчет: нет, нет, нет, но потом поднимает голову и говорит: да, ты прав, я ошиблась, но я просто не привыкла ошибаться и, тем более, признаваться в своих ошибках, так воспитали родители, я ошиблась, я не могу жить без тебя, этот человек – случайность, увлечение, я бы позже это сама поняла, но ты мне все объяснил, как я могла променять, Митя, как я могла…
И она встает, нет, ложится, нет, мы стоим, обнимаемся, нет, лежим, да, конечно, и я дотрагиваюсь, как она любит…
Этот столб у ограды (фото 22) возник прямо в тот самый момент, когда я представлял любовное примирение с Верой – представлял настолько ярко, что организм откликнулся естественной реакцией, прямо в масть с этим столбом. Чистый Фрейд, как говорится. В том числе говорится и мной, хотя, перед собой-то врать незачем, я не читал ни одной строчки из Фрейда и знаю его теорию только по приблизительным пересказам, по цитатам из интернета.
Но столб возник в тот самый момент, пусть и без Фрейда.
Совпадение и многозначительное и, если подумать, смешное.
Я огляделся.
Вокруг никого, кто бы мог увидеть, что со мной происходит.
Пришлось подождать перед тем, как выйти на люди.
Это получилось не сразу.
Думать о другом.
Фото 22
То есть о ней, но не так.
Надо съесть что-нибудь, голова совсем не соображает: полчаса не могу придумать простой вещи – как позвонить Вере и что ей сказать.
То есть не позвонить, а встретиться.
А как встретиться, не позвонив?
Надо что-то съесть.
Пожрать.
Какое-то вдруг не мое слово – «пожрать».
Так же, как и – «покушать». Не люблю этих слов и не говорю так.
– Дай на пожрать, пожалуйста.
Я понял, откуда это взялось: передо мной стоял унылый человек в джинсовой грязной куртке, с тоскливым взглядом, одна рука висит, вторая сунута в карман и прижата к дрожащему телу (фото 23).
Я до того привык за эти часы снимать все окружающее, что и на него навел камеру телефона. Он не возмутился, не удивился, просто отвернулся и собирался уйти. Мне стало неловко.
– Места ваши снимаю, – сказал я озабоченным голосом должностного человека, – для своей конторы. Риэлторы мы. Клиенты просят показать, в каком районе что предлагаем. Чтобы своими глазами увидеть.
Человек уныло смотрел в сторону.
Фото 23
– Говорите, насчет поесть? – спросил я.
– Ну. Рублей тридцать.
– На тридцать рублей ничего не съешь.
– У меня есть, я добавлю.
– А где тут можно поесть вообще? Я бы тоже. Может, вместе?
– Да нет, – он явно тяготился ненужным общением.
– И выпили бы, – сказал я. – Хочешь выпить?
Я перешел на ты, хотя не имею такой привычки, но догадался, что вежливое выканье будет его напрягать.
Он остановился, посмотрел куда-то на асфальт между мной и собой и сказал:
– «Му-Му» тут недалеко. Там наливают. Дорого. Проще в магазине купить.
– Ничего, я угощаю.
И мы пошли в «Му-Му». Он волочился рядом нехотя, но послушно, и я его понимал: ему и выпить хотелось, и компания странного человека была обузой. Дал бы сотню, да и отпустил с богом.
Но мне хотелось с ним поговорить. В конце концов, я постоянно откликаюсь на чьи-то исповеди, выслушиваю, даже когда не очень хочется, почему бы и мне хоть раз не использовать кого-то? И не задаром, между прочим.
А вообще-то я подаю милостыню всегда. Всем бомжам, калекам, женщинам с младенцами, крестящимся старухам.
Вера, когда мы только познакомились, смеялась над этой моей привычкой.
– Что ли, грехов много, откупаешься?
Потом, когда поженились, сердилась и выговаривала:
– Вы, которые типа добренькие, только размножаете эту шваль! Это же бизнес, ты не знаешь? Калеки эти, мамаши с грудничками, у них хозяева, они им зарабатывают деньги. Вот если все перестанут подавать, они сами по себе исчезнут. Бизнес рухнет.
– Это фантастика: все сразу подавать не перестанут. И да, я знаю, что это у кого-то бизнес. А у кого-то и нет. Кто-то действительно реально голодает. По разным причинам.
– Голодают они! Как те таджикские у@быши!
Вера имела в виду неприятную историю, случившуюся с ней. Ехала с работы, подолгу стояла в пробках, увидела снующих между машинами таджикских детей лет десяти-двенадцати. До этого они ей так близко не попадались. Стало жалко, опустила стекло. Тут же подлетел шустрый мальчик в тюбетейке.
– Тета, кушат надо, пажалста! – попросил он.
Деньги у Веры, конечно, были. Но была и начатая пачка крекеров, которые она грызла. И она протянула эту пачку мальчику, чтобы потом, возможно, дать еще и денег. Но не успела, мальчик взял крекеры, посмотрел на них, сморщился и швырнул обратно в машину, крекеры обсыпали Веру с ног до головы. После этого он закричал:
– Блад, денег дай, я сказал кому!
– Ах ты, сучонок! – изумилась Вера.
Мальчик засмеялся, плюнул в Веру, попав на плечо, которое она потом долго терла, и исчез.
С тех пор она принципиально никому никогда не подает, даже церковным нищим, посещая по праздникам храм (ей нравится думать, что она верующая).
Однажды она сказала:
– Я поняла, почему ты им подаешь. Ты страшно зависимый, ты зависишь от чужих мнений. Даже нищих и бомжей. Не дай бог подумают, что ты скупой или бедный. Мне вот глубоко насрать, кто и что обо мне думает, я сама себе цену знаю. А тебе даже перед этим дерьмом хочется выслужиться.
Я не спорил, потому что часть правды в этом была. Но только часть. Я вовсе не боюсь, что подумают, будто я скупой или бедный. Мне просто это нравится. И я люблю удивлять. Иногда – конечно, не каждый раз, я могу дать не просто подачку, а серьезную бумажку. Тысячу рублей, например, дал смуглому восточному мужчине в халате и на костыле, стоявшему возле магазина, что по соседству с нашим домом. Настроение было хорошее, на душе было светло, уже не помню, отчего, увидел этого человека, вынужденного попрошайничать, хотя далеко еще не старик, захотелось, чтобы ему тоже стало хорошо, вот и дал ему тысячу. И не стал даже любоваться на реакцию, прошел мимо. Правда, через несколько дней, когда оказался там, восточный человек бросился ко мне со всех ног, вернее, с ноги и костыля, начал низко кланяться и что-то бормотать благодарным голосом. Стало неприятно, я дал ему на этот раз сто рублей. И потом старался в магазин этот не ходить, а если и оказывался там, сначала выглядывал, торчит ли нищий на костыле. А через месяц-другой, с наступлением предзимних холодов, он исчез.
Но забавы этой я не бросил, хотя и понимаю, что в ней есть что-то не совсем хорошее.
В «Му-Му» было пусто: время обеда прошло, время ужина не наступило.
Унылый человек вел себя скромно, взял капустный салат и рыбную дешевую котлету с гречкой. Напитки были перед кассой. Компоты, морсы, соки из пакетов, я этого ничего обычно не пью – Вера отучила. Сейчас злорадно (в отместку Вере?) взял суррогат апельсинового сока ядовито желтого цвета. Химически чистый продукт. И попросил бутылку водки.
Фото 24
– Бутылками не подаем, – сказала девушка за стойкой.
– А ты открой, – посоветовал ей мой товарищ, знающий порядки.
Она кивнула, дала откупоренную бутылку и два стакана. Чтобы запить, я взял две больших стеклянных кружки с чем-то красным.
Сели за стол, поставили подносы.
– Меня Митя зовут, – сказал я.
– Анатолий, – буркнул он.
Я налил водки по половине стакана, приподнял свой стакан:
– Твое здоровье!
– Спасибо.
Я отпил небольшой глоток вонючей и гадкой водки (я ее и хорошую-то не очень люблю), Анатолий же проглотил свою порцию сразу, подцепил вилкой капусту, начал жевать, неровно двигая челюстями, будто что-то перекатывал во рту со стороны на сторону. Зубы плохие, из-за этого.
Pulsuz fraqment bitdi.
