Kitabı oxu: «Ирисовая долина Книга первая «Стихи на сахарной пыли»»

Пролог. Как пересох ручей

Раньше карамельная лощина называлась иначе. Такое нежное имя, что даже старые камни вздыхали, когда его произносили вслух. Но никто уже не помнил того имени. Осталась только Лощина — место, где вместо травы росла сахарная свёкла, вместо цветов — жёсткие карамельные кусты, а вместо радости — тяжёлый, липкий воздух с привкусом жжёного сахара.

В центре этого королевства сладкого сиропа стояла усадьба Брутто Бабонтуса. Худощавый, жилистый, с длинными бледными пальцами, вечно липкими от карамели. Маленькие, глубоко посаженные глазки-виноградинки. Острый нос подрагивал, когда он втягивал воздух в поисках непослушания. Одет в клетчатый фартук поверх чёрного сюртука — единственный в мире тролль, который носил сюртук. Ростом немногим выше гнома, но держался так, будто доставал до неба.

Дом из прессованного леденца с трубами, из которых вместо дыма шёл розовый пар: хозяин экономил на отоплении и грел жильё отработанным сиропом.

Вместо лошадей у Брутто была Большая Белая Гусеница по имени Сахарка. Короткая, толстая, пушистая, белая как снег. Она не умела сворачиваться — вообще не умела, — поэтому просто стояла на сотне маленьких ножек или медленно ползла, повинуясь командам.

Гномов звали Вереск и Мох. Первый — тоненький, всхлипывающий, с глазами, полными слёз. Второй — плотный, молчаливый, с бородой, которую он грыз в минуты обиды. Оба работали на полях от рассвета до темноты за миску сладкой ботвы и сырой леденец по праздникам.

Феи Лия и Мятка ютились в дупле старого вяза — единственного дерева, которое Брутто не спилил лишь потому, что вяз рос на священном холме, и тролль боялся осквернить это место. Каждую ночь феи выбирались к ручью, на берегу которого когда-то распускались ирисы. Теперь там была лишь жижа из сахарной патоки.

— Посмотри, — шептала Мятка, опуская ладонь в грязь. — Семя ещё живо. Ему нужно только немного света.

Лия зажигала на пальцах светлый огонёк — тот самый, от которого просыпаются корни. Но стоило им посадить первый росток, как утром приходили гномы по приказу хозяина и выдирали его вместе с землёй.

— Нельзя, — шептал Вереск, пряча глаза. — Хозяин сказал: цветы отвлекают от работы. От них леденцы портятся.

Мятка тогда вспылила и сказала такое, от чего побледнели бы даже камни. Но Лия только вздохнула и погасила огонь в ладонях.

Неподалёку, на отшибе, где поля встречались с диким лесом (вернее, с тем, что от леса осталось), стоял дом эльфа Роя. Козий загон, покосившееся крыльцо, чердачное окно, в котором никогда не горел свет. Рой выходил на улицу дважды в день: утром, чтобы напоить козу Ириску, и вечером, чтобы прочитать ей новые стихи.

Он не вмешивался. Не помогал. Даже не смотрел в сторону тролльей усадьбы — потому что взгляд немедленно натыкался на голые поля, и тогда стихи переставали получаться. А без стихов Рой не знал, зачем просыпаться.

Но однажды утром коза Ириска отказалась пить воду.

— Ты заболела? — испугался эльф.

Коза помотала рогатой головой и пошла не к ручью, как обычно, а в сторону холма, где феи пытались оживить последнее семя. Она шагала уверенно, будто знала дорогу, хотя никогда туда не ходила.

Рой побежал за ней. И впервые за двести лет переступил границу своего одиночества.

---

Глава первая. Тот, кто писал про облака

Утро выдалось хмурым даже для карамельной лощины. Небо затянуло серой сладковатой дымкой — это Брутто жёг на полях прошлогоднюю ботву, чтобы удобрить землю пеплом. Пахло горелыми конфетами и жжёным сахаром.

Рой остановился на полпути к холму. Ему вдруг стало стыдно. Он — эльф. Ему положено любить природу, петь деревьям и разгонять тучи песнями. А он вместо этого два века сочинял рифмы про осенние листья, которых здесь никогда не было, и про дождь, который давно не шёл.

— Ириска, вернись, — позвал он тихо.

Коза обернулась, посмотрела на него долгим взглядом — тем самым, после которого эльфы обычно признаются в самых страшных тайнах, — и побежала дальше.

Рой побежал следом. Спотыкался о сахарные кочки, ругался на птиц, которые клевали сахарную вату, поднятую порывом ветра. Он забежал на холм ровно в тот момент, когда гномы по команде Брутто выдирали из земли маленький синий бутон.

— Что вы творите, бездушные! — крикнула Мятка. Голос у неё был тонкий, как треснувший колокольчик, но злой.

— Хозяин велел, — пробормотал Вереск и всхлипнул. — Сказал: на его земле будет расти лишь то, что можно продать.

— Это растение можно продать! — возразила Лия, разжигая на пальцах огонь. — Из его лепестков получается варенье, которое лечит печаль. Ваш тролль мог бы…

— Тролль, — раздался голос, от которого у Роя заложило уши, — не нуждается в ваших сорняках.

Из-за карамельного куста показалась Сахарка. Она перебирала сотнями коротких ножек — медленно, важно, чуть покачиваясь, — и на её широкой белой спине восседал Брутто Бабонтус. Худощавый, с острым носом и длинными пальцами, которые вечно что-то сжимали.

— Цветы, — проговорил тролль, спрыгивая на землю. — Нежные. Красивые. Пахучие. — Он сжал бутон в кулаке. — Бесполезные.

Бутон хрустнул. Синий сок потёк по ладони Брутто, похожий на слёзы.

Мятка закричала. Лия прикрыла её плечом.

А Рой вдруг шагнул вперёд. Он сам не понял зачем. Может быть, коза укусила его за штанину. Может быть, просто воздух показался ему слишком сладким.

— Это был единственный… — начал он и осёкся.

Тролль медленно повернулся.

— А ты кто?

— Эльф, — сказал Рой. — Я пишу стихи. У меня есть коза.