Kitabı oxu: «Роман с пряником»

Повесть

---

Посвящается тем, ктобоится сделать первый шаг

---

Пролог. Пряничный человечек

Всё началось с пряника.

Не с того, что продаютв кондитерских Тулы — медового, с орешками и затейливой глазурью, напоминающейкружево. И не с того, что бабушка пекла по праздникам, когда мир был большим идобрым, а смерть казалась такой же невозможной, как полёт на Луну.

С другого. С того,который не съешь, не понюхаешь, не потрогаешь. С того, что живёт в самойглубине грудной клетки — там, где у людей сердце, а у Алексея Молчанова ужечетыре года зияла тихая, затянутая паутиной пустота.

С мечты.

---

Алексей ТихоновичМолчанов, сорока пяти лет, мастер производственного цеха на совместномроссийско-корейском предприятии, хорошо знал, что такое настоящий пряник. Вдетстве, в деревне под Калугой, бабка Агафья пекла их к Рождеству — румяные,душистые, с корицей и кардамоном, от которых по всему дому разливалось такоетепло, что даже лютые январские морозы отступали. Он любил подолгурассматривать ледяные узоры на стёклах, а потом переводить взгляд на сахарныезавитки пряников, находя в них сходство: те же причудливые замки, те жесказочные птицы, та же неприступная красота.

А потом съедать —медленно, смакуя, откусывая микроскопические кусочки, чтобы продлитьудовольствие до бесконечности.

Детство кончилось вдевяносто первом. Бабка умерла от разрыва сердца, когда рухнула страна, авместе с ней — её сберкнижка. Пряники остались только в памяти, навсегдасвязавшись с запахом деревенского дома, скрипом половиц и бабкиными руками —узловатыми, в тёмных венах, но такими тёплыми.

Привычка искать в жизнисладкое осталась.

Днём Алексей былобычным человеком. Вставал в семь, пил растворимый кофе «Пеле» — дешёвый, нободрящий, одевался в неизменные джинсы и клетчатую рубашку и ехал на завод. Тамтекли свои будни — отчётность, планерки, перекуры с дядей Колей, вечныепретензии начальства. Жизнь текла ровно и предсказуемо, как Волга в среднемтечении. Сытая, но безрадостная.

Но ночью начиналосьдругое.

Ночью, когда городзасыпал, когда за окном гасли огни и только фонари гудели на одной унылой ноте,Алексей садился за старенький ноутбук — подарок жены, сделанный за месяц дотого, как всё пошло прахом. Пальцы ложились на клавиатуру, и начиналосьволшебство.

Он становился Арктуром.

---

Созвездие Волопаса онразглядел случайно в ту самую ночь, когда хоронил Анну. Вышел на балконглотнуть воздуха, задрал голову к небу — и увидел. Арктур, самая яркая звездаСеверного полушария. Древние греки называли его «Стражем Медведицы», он всегдасветил ровно, уверенно, не мигая. Таким Алексей хотел быть для неё в последниеполгода. Таким он хотел быть для себя сейчас.

Арктур — благородныйгерой без страха и упрёка. Тот, кем Алексей Молчанов не был никогда.

А она — та, о ком онбоялся думать днём, — становилась Беатрис. Имя пришло само, выплыло из школьнойпрограммы по литературе. Беатриче — возлюбленная Данте, проводница в раю.Только его Беатрис была не проводником, а наоборот — той, кого нужно спасать.Потому что в реальности Алексей не мог спасти никого.

В этом выдуманном миреони могли быть вместе.

---

Всё началось с неё. СНатальи Сергеевны.

Так, по отчеству,официально и холодно, он называл её на работе. Про себя же — в мыслях, вбессонных ночных бдениях, в черновиках романа — просто Наташа. Секретаршаначальника, женщина с глазами такого небесного оттенка, что Алексей всякий разтерял дар речи, стоило ему оказаться в трёх метрах от неё.

Она появилась в егожизни три года назад, когда он только устроился на завод после долгого запоя, вкоторый провалился на второй год после Аниной смерти. Зашёл в приёмную сбумагами — помятый, небритый, с трясущимися руками — поднял глаза и... пропал.

Потому что таких глазон не видел никогда. Голубых, как Байкал на самой глубокой фотографии, которуюон когда-либо рассматривал в интернете. Глубоких, как сама вечность. И в них небыло ни жалости, ни брезгливости — только спокойное, ровное внимание.

— Вы к БорисуПетровичу? — спросила она тогда, и голос её прозвучал для него как перваямузыка после долгой тишины.

— Да, — выдавил он,чувствуя, как предательски краснеют щёки. В сорок два года, после всегопережитого — краснеть, как мальчишка.

— Проходите, он васждёт.

Она улыбнулась. Легко,одними уголками губ. И эта улыбка врезалась в память навечно.

С тех пор прошло тригода. Три года он смотрел на неё, слушал её голос в коридорах, вдыхал запах еёдухов, случайно задерживаясь в приёмной дольше необходимого. Три года боялсяподойти, заговорить, признаться.

Страх этот был особойприроды — не только страх отказа (это он пережил бы), но и страх предатьпамять. Четыре года назад Анна, угасая в больничной палате, сжимала его рукуисхудавшими пальцами и шептала: «Живи, Лёша. Обещай мне, что будешь жить. Незастынь».

Он обещал. И старался выполнитьобещание — работал, ходил в магазин, платил за квартиру, даже бросил пить. Новнутри, в том самом месте, где когда-то жила душа, образовалась пустота.Холодная, звенящая пустота, которую ничем не заполнить.

Легче было любить еёиздалека, в тайне, ни на что не надеясь. Легче было написать о ней роман.

---

Книга первая. Зона отчуждения

Глава 1. За пятнадцать минут до будильника

Он проснулся в 6:45,как всегда, за пятнадцать минут до будильника. Эта привычка выработалась загоды работы — организм сам знал, когда пора вставать, и не доверял механизмам.За пятнадцать минут можно было успеть подумать о важном, пока утро ещё неворвалось в сознание со всей своей неумолимой обыденностью.

За окном моросилоктябрьский дождь. Город встретил утро серым, размытым лицом — стёкла теклимутными разводами, небо давило на крыши пятиэтажек, и весь мир казалсявыцветшей акварелью, которую забыли убрать из-под дождя. Алексей вздохнул,натянул тренировочные штаны с пузырями на коленях и поплёлся на кухню ставитьчайник.

Квартира была маленькой— однушка в хрущёвке на окраине, доставшаяся от бабки. Мебель старая, ещёленинградских времён, с вытертой до дыр обивкой. Книжные стеллажи вдоль стенломились от книг — здесь были и классики в потрёпанных томах, и детективы вмягких обложках, купленные в переходах, и фантастика, и сборники стихов,которые Алексей иногда перечитывал перед сном, шевеля губами. Единственнымсовременным предметом в квартире был старенький ноутбук на письменном столе —его тайная гордость, главное сокровище и одновременно орудие пытки.

Но самое ценноехранилось в серванте — фотография Анны в деревянной рамке. Четыре года прошло,а он всё ещё иногда разговаривал с ней по ночам. Спрашивал совета. Рассказывало работе. О Наташе — молчал. Стыдно было.

Чайник закипел. Алексейзаварил дешёвый растворимый кофе, намазал маслом кусок вчерашнего батона — хлебуже чуть заветрился, но есть можно — и сел к окну. Завтрак занял ровно семьминут. Размеренная жизнь имеет свои преимущества: никогда не опаздываешь.

В голове уже крутилисьмысли о работе. Сегодня плановая проверка цеха из головного офиса. Приедутважные люди в дорогих костюмах, будут ходить с умными лицами и тыкать пальцамив станки, о которых имеют самое смутное представление. Борис Петрович навернякабудет нервничать и срываться на подчинённых. Надо проверить станки, пробежатьсяпо отчётности, надраить цех до зеркального блеска...

Но среди этих привычныхмыслей жила и другая — та, что согревала его холодным утром уже третий год.

Наталья Сергеевна.

Он увидит её сегодня.Обязательно увидит, даже если придётся придумать для этого дурацкий предлог.Может быть, даже услышит её голос — мягкий, чуть с хрипотцой, от которого уАлексея внутри всё переворачивалось и замирало одновременно. Может быть, онаулыбнётся ему, проходя мимо с бумагами, и этот день станет чуточку светлее,чуточку выносимее.

— Стыдно, Лёша, —сказал он сам себе, глядя на отражение в тёмном окне. Сорок пять лет, седина нависках, мешки под глазами. А ведёт себя как подросток. — Влюбился, какмальчишка. А подойти боишься.

Молчание было емуответом. Только дождь стучал по подоконнику, отсчитывая минуты до начала новогодня.

Он допил кофе —горький, обжигающий, — помыл чашку, оделся и вышел.

Пять этажей пешком.Автобус до остановки «Заводская», двадцать минут тряски в переполненном салоне,где пахнет мокрой одеждой и чужими телами. Потом проходная, вахтёрша тётя Зинас вечным вопросом «Ну чё, Молчанов, как жизнь?» и её же вечным ответом «Ладно,проходи, чего уж там», не требующим ответа.

И наконец — завод.Огромный, гудящий, пахнущий металлом и машинным маслом. Второй дом. Убежище.Место, где можно спрятаться от самого себя.

Цех встретил Алексеяпривычным шумом станков. Где-то взвизгнуло сверло, где-то зашипелпневматический привод — симфония труда, знакомая до последней ноты. Рабочие ужепереодевались, готовились к смене. Молодой парень Серёга Соколов, тольковернувшийся из армии, махнул рукой:

— Лёха, привет! Слыш,комиссия едет?

— Слышал, — кивнулАлексей, стряхивая с куртки капли дождя. — Ничего страшного, главное — недёргаться. Работайте как обычно.

— Легко сказать, —Серёга почесал затылок, отчего его ёжик ещё больше взлохматился. — Петрович ужес утра бешеный. В приёмной на всех орёт. Я заходил ведомость относить — думал,съест.

Сердце Алексея ёкнуло.Приёмная. Там она.

— Прорвёмся, — сказалон как можно равнодушнее и пошёл в раздевалку.

Переодеваясь в рабочуюробу — синюю, вытертую на локтях, но чистую, — он поймал себя на том, чтодумает не о станках и не о проверке. О ней. О том, как она сегодня выглядит. Отом, улыбнётся ли ему. О том, заметит ли вообще.

— Молчанов, ты чегозастыл? — окликнул его напарник дядя Коля, немолодой уже мужик с лицом,изъеденным многолетней работой в цехе. — Мечтаешь, что ли? Комиссия на носу, аон в прострации.

— Да нет, — смутилсяАлексей, натягивая робу. — Задумался просто.

— О бабе небось, — дядяКоля хитро прищурился, отчего его и без того узкие глаза превратились вщёлочки. — Вижу, вижу, как ты на секретаршу нашу заглядываешься. Ты это, неробей. Подойди, познакомься. В моём-то возрасте уже всё равно, а тебе ещё житьда жить.

— Да я знаком, —буркнул Алексей, застёгивая пуговицы. — Работаем вместе.

— Работаете, а толку? —дядя Коля вздохнул и закурил, хотя курить в раздевалке было строжайшезапрещено. — Эх, молодёжь. В наше время проще было. Увидел девушку — подошёл,познакомился, в кино пригласил. А вы всё боитесь чего-то. Цифровой век, блин.

Алексей ничего неответил. Он действительно боялся. Но страх этот был сложнее, чем просто боязньотказа. В нём смешалось всё: память об Ане, и чувство собственнойнеполноценности, и понимание, что он уже немолод и некрасив, и та особеннаятрусость, которая свойственна людям, однажды пережившим большое горе. Онибоятся нового счастья, потому что знают, как больно его терять.

Легче было любить еёиздалека.

Легче было написать оней роман.

---