Kitabı oxu: «История Саудовской Аравии»

Name: История Саудовской Аравии
Author: Алексей Васильев
ISBN: 978-5-02-041097-8

Алексей Васильев

Şrift:

Издание осуществлено при поддержке Фонда содействия стратегическому диалогу и партнерству

Рецензенты:

И.В. Следзевский, доктор исторических наук Г.П. Тарасов, Чрезвычайный и Полномочный Посол А.И. Яковлев, доктор исторических наук, профессор

Предисловие

Нет необходимости представлять читателям академика Алексея Михайловича Васильева – востоковеда и африканиста, ученого и публициста. Ему принадлежит более 40 индивидуальных монографий на нескольких языках, многие сотни статей. Он является лауреатом премии Российской академии наук им. Е.В. Тарле и Золотой медали им. Е.М. Примакова.

Первые издания его книги «История Саудовской Аравии», вышедшие на рубеже века на русском, арабском и английском языках, остаются научными бестселлерами. Помимо ученых-востоковедов в России и за рубежом высокие оценки этому труду тогда дали Генеральный секретарь ООН Бутрос Бутрос-Гали и глава российского правительства Е.М. Примаков.

В новых главах книги автор показывает, как укреплялась вертикаль власти Саудидов после того, как в 2015 г. бразды правления взяли король Сальман и наследный принц и премьер-министр Мухаммед ибн Сальман. Саудовская Аравия приступила к широким реформам в экономической, социальной, политической областях, в религиозной практике, в сфере расширения прав женщин. На международной арене Эр-Рияд решительно заявил об укреплении суверенитета страны в нынешнем многополярном мире и об укреплении связей с Россией на основе равноправия и взаимного уважения. Напомню вслед за автором, что Президент России В.В. Путин первый визит в Саудовскую Аравию совершил в 2007 г., сразу после знаменитой мюнхенской речи. Многоформатное сотрудничество укреплялось и с помощью двусторонних визитов, и в нахождении общих позиций в рамках ОПЕК+, и в других областях. Еще раз курс наших стран на сближение продемонстрировал триумфальный визит Президента Российской Федерации в Эр-Рияд в конце 2023 года.

Появление обновленной и расширенной «Истории Саудовской Аравии» академика А.М. Васильева можно рассматривать как вклад российского научного сообщества во все более глубокое сотрудничество нашей страны с огромным мусульманским миром. На фоне кардинальных сдвигов на международной арене и больших вызовов для нашей страны взаимодействие с исламскими странами приобретает особое значение. Огромную роль в развитии многогранного сотрудничества с исламским миром сыграла личная инициатива В.В. Путина, который двадцать лет назад, первый из глав российского государства, выступая на заседании Организации Исламская конференция (ныне Организация исламского сотрудничества), сделал ряд исторических заявлений о стратегических перспективах сотрудничества России и исламского мира, а также о намерении России стать участником этой организации, что поддержало тогдашнее руководство Королевства.

В 2021 г. в аравийском городе Джидда состоялось заседание возглавляемой мной по поручению Президента России В.В. Путина Группы стратегического видения «Россия – исламский мир» по теме: «Россия – исламский мир: диалог и перспективы сотрудничества». В нем участвовали более 200 видных общественных и политических деятелей, парламентариев, дипломатов, представителей духовенства, науки, культуры и образования, руководство ведущих международных организаций из 33 стран мира. Свои приветственные послания участникам были направлены Президентом Российской Федерации Владимиром Путиным и Королем Саудовской Аравии Сальманом ибн Абд аль-Азизом Ааль Саудом, министрами иностранных дел России Сергеем Лавровым и Саудовской Аравии Фейсалом ибн Фарханом Ааль Саудом. Итоги этого мероприятия стали убедительным подтверждением готовности России и стран исламского мира объединить свои усилия по многим вопросам современности, требующим совместных решений и действий.

В приветственном обращении к участникам Международного экономического форума «Россия – исламский мир» в Казани в мае 2023 г. Президент России В.В. Путин отметил важность форума как площадки для развития международных отношений, а также тесную историческую связь между Россией и странами исламского мира: «Россию связывают с мусульманскими государствами традиционно тесные доверительные отношения как по двусторонней линии, так и в рамках взаимодействия с Организацией исламского сотрудничества. Отношения строятся на основе партнерства, уважения суверенитета и цивилизационного разнообразия друг друга. Нас объединяют приверженность к формированию более справедливого мироустройства, опирающегося на международное право. Сегодня исламские страны активно развиваются, добиваются ощутимых достижений в торговле и финансовой сфере, в инновациях и научно-прикладных исследованиях. Россия открыта для самого широкого делового и гуманитарного сотрудничества с ними».

Мы в России высоко ценим, что в нынешней непростой международной обстановке, которая осложнена односторонними действиями западных стран, исламский мир не поступается своей самостоятельностью, придерживается принципа суверенного равенства государств, развития международных отношений на основе международного права и уважения цивилизационного, культурного многообразия современного мира.

Сотрудничество Российской Федерации и мусульманских стран направлено против терроризма, религиозного экстремизма и одновременно против попыток руководства и СМИ Запада очернить ислам и мусульман, что фактически способствует продолжению неоколониальной эксплуатации мусульманского мира. И Российская Федерация, и мусульманский мир решительно требуют прекращения огня в секторе Газа и массового убийства в ней гражданского населения, а также решения палестинской проблемы на базе двугосударственного устройства в соответствии с решениями ООН.

Глубокое уважение к исламу пронизывает труд А.М. Васильева, и он отвечает общей задаче всех конфессий Российской Федерации – сохранению единства народа России.

Частью трудов автора по истории Королевства была его недавно опубликованная книга «Король Фейсал. Личность. Эпоха. Вера». Оценивая ее, профессор Даремского университета Ануш Эхтешами писал: «Книга Алексея Васильева представляет собою шедевр научного исследования, в котором он превзошел свои самые высокие стандарты… Эта книга полна новой информации, глубоко затрагивает проблему и написана пером мастера, одного из лучших европейских авторитетов по Ближнему и Среднему Востоку».

Присоединяюсь к этой характеристике и распространяю ее на новый фундаментальный труд А.М. Васильева, который сейчас в руках читателя.

Р.Н. Минниханов

Раис Республики Татарстан,

Председатель Группы стратегического видения «Россия – исламский мир»

Введение

Королевство Саудовская Аравия приобрело в современном мире уникальное влияние. Обладая примерно четвертью разведанных ресурсов нефти планеты, оно стало первым-вторым ее производителем и самым крупным экспортером. Не в силах освоить внутри страны астрономические доходы от этого ценнейшего сырья, саудовский правящий класс превратился в одного из серьезнейших экспортеров капитала, а элита королевского клана Саудидов по абсолютному размеру своего состояния в настоящее время сравнима с самыми богатыми финансовыми магнатами в США, Японии и Европе.

К финансово-экономическим факторам добавляется роль Саудовской Аравии как родины ислама. На территории страны находятся две его главные святыни – Мекка с Каабой, куда верующие обращаются лицом во время молитвы и куда религиозные каноны предписывают совершить паломничество – хадж, и Медина с могилой основателя мусульманства Мухаммеда. Нарастание сложностей в отношениях между цивилизациями – западной, христианской, и восточной, мусульманской, усиление религиозных чувств в мусульманских странах придает религиозную окраску как многим происходящим в них социально-политическим конфликтам, так и межэтническим и межгосударственным столкновениям. Поэтому в мусульманском мире возрастает значение хранителя двух святых мест ислама.

Социально-экономическая структура Саудовской Аравии буквально за одно-два поколения претерпела радикальные изменения. Рыночная, капиталистическая экономика наложилась на традиционное феодально-племенное общество, которое не было готово к преобразованиям, не имело для них ни кадров, ни государственных и общественных институтов, ни соответствующей правовой системы. В Саудовской Аравии при сохранении одного из самых архаичных режимов на земном шаре стала происходить болезненная ломка экономики, общественных отношений, права, социальной психологии. Создавалось новое общество, характеристики которого мало совпадают с привычными дефинициями.

Естественно, что возрастание интереса к этой стране сопровождалось увеличением числа посвященных ей публикаций, в том числе в России в виде книг и журнальных статей. Однако со времени первого издания настоящей работы в 1982 г. и многочисленных переизданий на русском, арабском, английском языках в нашей стране не появилось академических трудов, охватывающих в целом более двух с половиной веков истории королевства.

Лестные отзывы в 1980-1990-е гг. на первые издания данной книги на русском, английском, арабском языках были, видимо, вызваны рядом причин. Вплоть до последних десятилетий XX в. историография королевства была представлена на Западе лишь книгой Г. Филби. Это был нарратив, основанный на аравийских летописцах и некоторых более поздних хрониках, наполненный нескрываемой симпатией к Саудидам, особенно к основателю государства и личному «другу» автора Ибн Сауду.

Изложением исторических событий и догм ваххабизма отличалось большинство арабоязычных публикаций. Автор данной работы во имя точного следования фактам использовал все тогда известные арабские хроники, но добавил к ним записки европейских путешественников по Аравии. Одновременно он стремился исследовать характер и эволюцию аравийского общества, его хозяйство, взаимоотношения оседлых и кочевников, социально-политическое содержание ваххабизма помимо изложения его религиозных догм, трансформацию в обществе с началом добычи нефти и особенно после взлета цен на нефть в 1973 г.

Всем этим и объясняется достаточно большой интерес к прежним изданиям книги.

В качестве базы для разработки истории Саудовской Аравии было использовано несколько групп источников. Прежде всего – арабские хроники, написанные как сторонниками династии Саудидов и ваххабитского учения, так и их противниками и нейтральными наблюдателями. Заранее оговоримся, что применительно к религиозно-политическому движению, возникшему в Аравии в XVIII в., мы используем принятый в западной литературе термин «ваххабизм». В самой Саудовской Аравии этот термин не принят.

Затем идут работы самого Ибн Абд аль-Ваххаба, его последователей и видных аравийских богословов. Следующую группу источников составляют записки европейских путешественников, дипломатов, ученых, разведчиков, посетивших Аравию и соседние с нею страны в XVIII–XX вв. Материалы англо-индийской администрации проливают свет на некоторые проблемы XIX – начала XX в. В официальных саудовских публикациях можно найти сведения об экономике, социальных отношениях, правовой системе страны. Ряд американских публикаций со сводными данными о Саудовской Аравии могут быть приравнены к источникам. Использованы также документы, содержащие сведения о Саудовской Аравии, из Архива внешней политики России, архивов Великобритании и США.

Арабские летописи.

Лишь одна из известных нам арабских хроник написана человеком, который наблюдал за развитием ваххабитского движения и государства Саудидов с первых лет их существования. Это – «История Неджда, называемая садом мыслей и понятий» Хусейна ибн Ганнама, богослова из Эль-Хасы, который умер в 1811 г. В первой части работы Ибн Ганнам воспроизводит некоторые сочинения Мухаммеда ибн Абд аль-Ваххаба. Во второй части он излагает историю войн ваххабитов с 1746 по 1796/97 г.

Ибн Ганнам – последователь учения Ибн Абд аль-Ваххаба. Действия ваххабитов, по его мнению, вдохновлялись самим Аллахом, а их врагов подталкивала рука дьявола. Данные о социальной и политической структуре первого государства Саудидов приходится отыскивать буквально по крупицам. Тем не менее летопись Ибн Ганнама – исключительный по значению источник. Собранный в ней материал является результатом личных наблюдений автора или получен из первых рук.

Вторая хроника – «Символ славы в истории Неджда» – принадлежит перу недждийского богослова и летописца XIX в. Османа ибн Абдаллаха ибн Бишра из оазиса Шакра в провинции Вашм. Он был современником многих событий и оставил их описание, охватив период как до, так и после момента, на котором оборвалась хроника Ибн Ганнама. Умер Ибн Бишр в 1871/72 г.

Ибн Бишр также придерживался ваххабитского учения, но отличался более широкими взглядами, чем его предшественник, и включил в летопись ценные факты о структуре первого государства Саудидов и общественной жизни Аравии. Хроника, которую он начинает с 1745 г., сопровождается экскурсами в более давнюю аравийскую историю; труд его завершается описанием событий 1854 г.

Летопись Ибн Бишра во многом совпадает с хроникой Ибн Ганнама. Ибн Бишр полностью приводит стихотворение своего предшественника на смерть Ибн Абд аль-Ваххаба, которое содержится и в «Истории Неджда». Однако эти летописцы иногда по-разному описывают одни и те же факты, делают акцент на разных событиях, приводимые ими даты и цифры не всегда совпадают. Может быть, Ибн Бишр не был знаком с сочинением Ибн Ганнама. Во всяком случае в предисловии он не упоминает его имени среди известных ему летописцев. Сообщая о смерти Ибн Ганнама и перечисляя его достоинства как богослова и поэта, он ни слова не говорит о его исторических произведениях.

Достоверность данных Ибн Ганнама и Ибн Бишра подтверждается путем перекрестной проверки фактов, упоминаемых также европейцами. И арабским, и европейским историкам эти две летописи стали известны лишь в XX в.

Из поля зрения востоковедов, писавших об Аравии, почему-то выпал такой первоклассный источник, как хроника Саудидов, приведенная Феликсом Манженом в приложении к его «Истории Египта под властью Мухаммеда Али». Французский историк составил летопись на основе информации, полученной от внука Ибн Абд аль-Ваххаба (сосланного в Египет после разгрома Эд-Диръии в 1818 г.), а также, видимо, от других ваххабитов. В его «Истории Египта» есть ценные сведения об аравийском обществе, почерпнутые из отчетов египетской администрации Неджда во втором десятилетии XIX в.

В последние годы внимание востоковедов и некоторых арабских историков привлекла хроника «Блеск метеора в житии Мухаммеда ибн Абд аль-Вах-хаба», оригинал которой хранится в Британском музее. Большинство авторов считают ее анонимной. Эта летопись объемом 764 страницы охватывает период аравийской истории примерно с четвертого десятилетия XVIII в. и обрывается на событиях декабря 1817 г. Летописец относится к Ибн Абд аль-Ваххабу с уважением, но, ссылаясь на мнение «шейхов из Басры и Эз-Зубайра», считает его учение ересью (ибтида).

«Блеск метеора» представляет собой наброски, сделанные на основе рассказов участников событий, слухов и легенд. Это не мешает хронике иметь ряд несомненных достоинств, которые ставят ее в один ряд с тремя арабскими источниками того периода – Ибн Ганнамом, Ибн Бишром и манженовским изложением ваххабитской летописи. Созданная человеком, не согласным с учением ваххабитов, но достаточно объективным, она ценна именно своей самостоятельностью, неофициальностью. «Блеск метеора» содержит дополнительные сведения о характере феодальных и племенных отношений в Аравии, о торговле и ремесленном производстве в Неджде, о формах права в кочевых племенах, об организации власти, налогового аппарата, судебной системы, войска в первом государстве Саудидов.

Использованные в книге «Блеск метеора» работы Ибн Абд аль-Ваххаба принадлежат, несомненно, к числу самых старых источников, дошедших до нашего времени. Две из них – «Книга единобожия» и «Книга обнаружения сомнений в единобожии» – в своих основных положениях совпадают с недавними публикациями. Однако сочинения Ибн Абд аль-Ваххаба, выпущенные уже в нашем веке, подверглись значительному редактированию и чистке или же публиковались на основе других вариантов этих же работ.

Дополнительные сведения о ваххабитском движении и первом государстве Саудидов, а также материалы для проверки известных фактов можно почерпнуть у хиджазца Ахмеда ибн Зайни Дахлана, йеменца Мухаммеда ибн Али аш-Шаукани, оманца Салиля ибн Разика, знаменитого египетского историка Абдуррахмана аль-Джабарти, бахрейнца Мухаммеда ан-Набхани, басринца Османа ибн Санада, багдадца Ибрагима аль-Хайдари аль-Багдади.

После Ибн Бишра хронику недждийских событий продолжал Ибрагим ибн Иса, родившийся в Шакре в 1853/54 г. Его работа «Жемчужное ожерелье событий, которые произошли в Неджде» заканчивается 1885/86 г., но написана или завершена во время правления основателя современной Саудовской Аравии, Абд аль-Азиза (Ибн Сауда), которого он восхваляет во вступлении. Она осталась недоступной автору данной работы, но он воспользовался другим вариантом его хроники – «История некоторых событий, происшедших в Неджде».

Более поздняя летопись – «Символ счастья и славы в том, что хорошо продумано об истории Хиджаза и Неджда» – принадлежит Абдуррахману ибн Насыру. Она доведена до середины 30-х гг. XX в. Этой хроникой автор пользовался в изложении английского востоковеда Г. Филби и ряда арабских историков.

Важный источник – летопись Дари ибн Фухайда ибн Рашида, которая хороша тем, что выражает шаммарскую точку зрения на события в Неджде во второй половине XIX – начале XX в. «История королей Ааль Саудов» конца XIX – начала XX в. написана Саудом ибн Хизлюлем, представителем клана Ааль Сунайянов – боковой ветви Саудидов.

Несколько рукописных хроник начали вводиться в научный оборот за последние годы. Одной из них, принадлежащей перу аль-Бассама, автор воспользовался при подготовке материалов, посвященных истории образования современной Саудовской Аравии (первая треть XX в.).

Сочинения Мухаммеда ибн Абд аль-Ваххаба и его последователей.

Они составляют группу источников, существенно важных для изучения идеологии ваххабизма. Они дошли до наших дней в многочисленных списках, часть которых хранится в западноевропейских библиотеках и музеях. Работы, в которых выражено кредо ваххабизма, – «Книга единобожия» (самая ранняя из всех, написана в 30-х гг. XVIII в.), «Книга обнаружения сомнений в единобожии», «Книга смертных грехов», «Вопросы джахилийи, о которых спорили посланник Аллаха и люди джахилийи», «Краткое изложение жития посланника» – упоминаются еще Ибн Ганнамом, или Ибн Бишром, или и тем и другим. Другие сочинения вероучителя, в числе которых – «Назидание извлекающему пользу из нечестивости покинувшего единобожие», «Принцип веры», «Достоинство ислама», «Совет мусульманам на основе преданий о печати пророков», «Три принципа и их доказательства», многочисленные «Послания», включены К. Броккельманом в библиографию его «Истории арабской литературы».

Произведения Ибн Абд аль-Ваххаба изданы сейчас по ранним спискам, относящимся к концу XVIII – первой половине XIX столетия, хотя, видимо, отредактированным позднее. Данные об учении ваххабитов, собранные европейскими востоковедами, в целом соответствуют догмам, изложенным в этих источниках.

Сын вероучителя, Абдаллах, также известен как автор богословских работ. Одна из них, «Послание», впервые была опубликована в английском переводе с арабской рукописи в 1874 г. в «Журнале Азиатского общества Бенгалии» (т. 43, ч. 1, с. 68–82) (там автор ошибочно назван внуком вероучителя), а затем в ваххабитском сборнике «Суннитский дар и недждийская ваххабитская диковинка», появившемся в 1923/24 г. «Послание» ценно тем, что не загружено цитатами из преданий и комментаторов и четко выражает некоторые догматические установки ваххабизма.

Много писал на богословские темы внук вероучителя Абдуррахман ибн Хасан. Его книга «Открытие славного» представляет собой обширнейший комментарий к «Книге единобожия» Ибн Абд аль-Ваххаба. Соответствует общим установкам ваххабизма и «Послание» одного из недждийских богословов, выходца из знатной семьи Ааль Муаммаров – Ахмеда ибн Насыра ибн Османа.

Антиваххабитская литература.

Найти ее сейчас значительно труднее. Помимо указанных работ Ибн Зайни Дахлана и Ибн Разика стоит упомянуть две рукописи по догматическим вопросам, хранящиеся в Тюбингенской библиотеке в Германии. Это – «Послание с возражениями Ибн Абд аль-Ваххабу», написанное Мухаммедом ибн Афаликом аль-Ханбали, и «Стародавние вопросы в ответе ваххабитам» Ибн ас-Сувайди.

Информация европейцев, посетивших Аравию и сопредельные страны в XVIII–XIX вв.

Первые сообщения о ваххабитах принес в Европу более двухсот лет назад датский путешественник К. Нибур.

Французский энциклопедист и путешественник К.-Ф. Вольней не был в Аравии, но в 70-х гг. XVIII в. он посетил Сирию и Палестину. Его заметки об арабах-бедуинах, составленные на основе наблюдений за племенем вахидат, кочевавшим недалеко от Газы, и рассказов о племенах внутренней Аравии, отличаются меткостью наблюдений и суждений.

Наполеоновский агент испанец Бадия-и-Леблих, путешествовавший под именем Али-бея, посетил в 1807 г. Хиджаз и Мекку.

Выдающееся место среди путешественников занимает И. Буркхардт. Швейцарец по происхождению, британский подданный, он был движим неукротимой страстью к путешествиям, и Хиджаз, где он побывал в 1814–1815 гг., представлял собой лишь этап в его странствиях. Он собрал обширнейшие сведения об Аравии и жизни арабов на основе личных бесед с хиджазцами и недждийцами. И. Буркхардт изучал не только историю ваххабитов, их идеологию и структуру первого государства Саудидов, но и общественные отношения и право как бедуинов, так и оседлых, интересовался формами семьи, собственности, налоговой системой. Большая культура путешественника и широта кругозора, соединенные с научной добросовестностью, позволили ему написать книги, без которых наши знания об Аравии XVIII–XIX вв. были бы гораздо более скудными. Ко многим достоинствам И. Буркхардта следует добавить увлекательный стиль, который избавляет читателя от утомительной скуки многих путевых заметок европейцев.

В 1819 г. английский офицер Дж. Сэдлиер пересек Аравийский полуостров от Эль-Катифа до Янбо.

Об Аравии сообщали европейцы, посещавшие и сопредельные страны. На первое место из написанных ими работ следует поставить «Историю ваххабитов», выпущенную в 1810 г. Л. Корансезом, французским консулом в Халебе (Алеппо). В составе группы ученых он принимал участие в экспедиции Наполеона в Египет, затем в течение восьми лет жил в Халебе. Его книга содержит немало информации о политической истории государства Саудидов, его структуре, идеологии. «История ваххабитов» Л. Корансеза, впрочем, не свободна от неточностей и легковесных суждений.

Французский артиллерист на службе багдадского паши, Ж. Раймон, собирал свои материалы в Ираке и изложил их в донесении во французское министерство иностранных дел.

Лишь спустя несколько десятилетий после возвращения из арабских стран опубликовал свои воспоминания политический агент Ост-Индской компании в Басре (с 1784 г.), а затем в Багдаде, X. Бриджез.

В русскую печать информация о ваххабитах проникала в основном через западноевропейские каналы. Самое раннее из обнаруженных сообщений (после публикации «Путешествия» К.-Ф. Вольнея) появилось в 1803 г. в «Вестнике Европы»: «Аравии назначено быть колыбелью азиатских революций. Новый тамошний пророк Абдул Вегаб имеет уже… многочисленное войско и приближается к Мекке». Позднее на страницах «Журнала различных предметов словесности» (1805 г.) и «Вестника Европы» (1819 г.) публиковались статьи, освещавшие события в Аравии.

Европейские путешественники XIX в., посетившие Аравийский полуостров после Дж. Сэдлиера, дают богатый и первоклассный материал для выяснения его общественно-политической жизни. Добавляя, подтверждая или опровергая И. Буркхардта, К.-Ф. Вольнея, К. Нибура и арабских летописцев, они помогают изучить аравийское общество XVIII, XIX, начала XX в.

В 1830-х гг. английский офицер Д. Уэлстед побывал в Омане и объехал аравийское побережье; примерно в это же время француз Морис Тамизье посетил Хиджаз и Асир; в 40-х гг. финский ученый Г. Валлин путешествовал по Хиджазу и Северной Аравии; англичанин Р. Бэртон в 1850-х гг. побывал в Хиджазе и Сирийской пустыне. В 1854 г. Мекку посетил француз Шарль Дидье. Член ордена иезуитов и французский агент У. Пэлгрев в 1862–1863 гг. проник в Центральный Неджд, посетил столицу возрожденного ваххабитского государства Эр-Рияд, а также Касим и Эль-Хасу Неоднократно подвергался сомнениям сам факт путешествия У. Пэлгрева из-за многих неточностей, допущенных им, но сейчас признано, что оно действительно имело место.

Поездка в Эр-Рияд английского резидента в Бушире Л. Нелли относится к 1864 г. Примерно в это же время в Северном Неджде побывал итальянец К. Гуармани.

Английский археолог и писатель Ч. Доути путешествовал по Северному Неджду и Хиджазу в 1876–1878 гг. Его сочинение считается в английской литературе образцом путевых заметок. Сведения Ч. Доути чрезвычайно содержательны.

Из других путешественников следует отметить француза Шарля Юбера, побывавшего в Северном Неджде и Хиджазе в 1878, 1883–1884 гг. и убитого там; англичан, супругов Блант, посетивших Сирийскую пустыню и Джебель-Шаммар в 1878–1879, 1881 гг.; русских коннозаводчиков С.А. Строганова и А.Г. Щербатова с женой, совершивших поездки в Сирийскую пустыню в 1888 и 1890 гг.; русского офицера Давлетшина, который был в Хиджазе в конце 90-х гг. XIX в.

Из важных работ об аравийских бедуинах отметим трехтомный труд М. фон Оппенгейма, германского арабиста и разведчика, который путешествовал по Сирийской пустыне в 90-х гг. XIX века.

Европейские исследователи Аравии первой половины XX в.

Среди всех имен особняком стоят Г. Филби и X. Диксон. Оба провели в Аравии большую часть жизни и изучали ее в географическом, социальном, этнографическом отношениях. Г. Филби, офицер англо-индийской службы, с 1917 г. находился при английском экспедиционном корпусе в Ираке, в том же году стал британским политическим агентом при Ибн Сауде. В начале 20-х гг. его назначили британским политическим комиссаром в Трансиорданию. В 1925 г. он оставил службу и поселился в Саудовской Аравии; через несколько лет он принял ислам. Одно время Филби занимался продажей фордовских автомобилей. Он же был одним из посредников при заключении соглашения о предоставлении концессии «Стандард ойл оф Калифорниа», положившей начало могущественной АРАМКО, самому крупному в мире производителю нефти. Г. Филби исследовал ряд районов Саудовской Аравии, в том числе пустыню Руб-эль-Хали, и оставил многочисленные описания своих путешествий.

Диапазон поездок X. Диксона более ограничен. В 20-30-е гг. XX в. он был британским политическим агентом в княжествах Восточной Аравии, посещал центральные районы полуострова. Его две книги, «Арабы пустыни» и «Кувейт и его соседи», содержат важные, иногда единственные в своем роде описания жизни, хозяйственной деятельности, социальной структуры бедуинских племен, а также ряд важных сведений об истории Саудовской Аравии и Кувейта.

Особое место занимает англичанин Т. Лоуренс, бывший офицером связи при шерифе Мекки во время восстания арабов Хиджаза против турок. После первой мировой войны британской пропаганде нужны были герои, и одним из них она сделала Лоуренса. Его сочинения, написанные с несомненным литературным талантом, умножили его славу. Но это, скорее, не книги об Аравии и арабском восстании против турок, а сочинения Лоуренса о его собственном месте в этом восстании, причем не подлинном, а таком, каким он его видел через призму своего болезненного самолюбия. Научное значение его сочинений невелико.

Чешский ученый А. Мусил с конца 90-х гг. XIX в. по 1917 г. много путешествовал по Северной Аравии и сопредельным странам. В годы Первой мировой войны выполнял задания австро-венгерского генштаба в Джебель-Шаммаре. Опубликовал ряд работ, в том числе этнографического характера.

Укажем также на исследование А. Жоссана, посвященное бедуинам Северной Аравии, и на труды Р. Монтаня.

Свои записи оставили британский натуралист Д. Каррузерз, работавший в 1909 г. в Северо-Западной Аравии и Большом Нефуде, датчанин Б. Раунке-ар, посетивший в 1912 г. Неджд, немец К. Разван, работавший в 1911–1914 гг. и в начале 20-х гг. в Сирийской пустыне, англичане С. Бэтлер, Дж. Личмен, Р. Чизмен. Ряд сочинений написала Г. Белл, английская разведчица и крупная арабистка. Б. Томасу принадлежат описание поездок в Северную Аравию в 1920-е гг. и исследования Центральной и Южной Аравии.

Другие авторы этого периода позволяют лучше ориентироваться в социально-экономической и политической обстановке Аравии 1930-1940-х гг. Среди них американский путешественник У. Сибрук, голландский консул в Джидде ван дер Мелен, будущий командующий Арабским легионом в Трансиордании и плодовитый писатель на арабскую тему Дж. Глабб.

Ряд книг, в которых изредка приводятся малоизвестные и новые факты об аравийском обществе, принадлежат перу европейцев и американцев, посетивших Аравию в 1930-1950-е гг., – К. Наллино, Дж. де Гори, А. Зишке, Дж. Хайраллаху, Ф. Бальзану, Г. Армстронгу, Д. Хауэрсу, Э. Раттеру, Ф. Томише, К. Твитчеллу, А. Фальку, М. Чини, Р. Сэнджеру, П. Харрисону. Их информация позволяет отчетливее судить о переменах в аравийском обществе в XX в., а также лучше изучить общественные институты, известные здесь на протяжении столетий и сохранившиеся почти до наших дней.

Подробные сведения о европейских исследователях Аравии можно найти в книгах А. Цеме, А. Ралли, С. Цвемера, Д. Хогарта, В.В. Бартольда, Р. Кирнана, Ж. Пирен.

Документы и публикации англо-индийской администрации.

Эта важная группа источников и литературы лишь в последние полтора-два десятилетия XX в. начала включаться в научный оборот. Среди них выделяется сборник соглашений между Индией и сопредельными странами, составленный К. Эйтчисоном в конце XIX в., впервые опубликованный в 1892 г. в Калькутте. Второе, дополненное издание этого сборника вышло в Дели в 1933 г.

Чиновник англо-индийской администрации Дж. Лоример в 1908–1915 гг. издал капитальный труд «Хроника событий в Персидском заливе, Омане и Центральной Аравии» объемом в несколько тысяч крупноформатных страниц. Его сочинение долгое время предназначалось для служебного пользования, и ученые других стран смогли познакомиться с ним лишь после второй мировой войны. Оно ценно тем, что представляет взгляд англо-индийской администрации на положение дел в странах бассейна Персидского залива и сумму информации, которой оно обладало об этом регионе с XVIII до начала XX в. Недостаток работы Дж. Лоримера – редкие ссылки на источники. Часто непонятно, почерпнул ли он те или иные сведения из известных работ Буркхардта, Корансеза, Манжена, Бриджеза и других или из донесений британских агентов.

В этом смысле ценны публикации Дж. Салданы, посвященные бассейну Персидского залива XIX – начала XX в. и сделанные на основе англо-индийских архивных материалов. Но они остались недоступны автору данной работы, и ими можно было пользоваться лишь по обширным ссылкам Р. Уайндера в его «Истории Саудовской Аравии в XIX в.».

Официальные саудовские публикации.

Важная саудовская статистика, в том числе по составу саудовского общества, публиковалась в «Статистическом ежегоднике». Представляют интерес сборники саудовских документов и заявлений.

Саудовско-британский конфликт в конце 40-50-х гг. из-за группы оазисов Эль-Бурайми привел к появлению трехтомной «Памятной записки правительства Саудовской Аравии» и двухтомной «Памятной записки» британского правительства. Саудовская публикация ставила своей задачей доказать принадлежность спорной территории Саудовской Аравии, но вместе с тем содержала ряд новых материалов о налоговой системе и племенах.

Источники XX в. на арабском языке, написанные участниками событий.

В их числе появился один, сопоставимый по значению для изучения общества Саудовской Аравии XX в. с «Символом славы в истории Неджда» и «Блеском метеора» для XVIII – первой половины XIX в. Речь идет о четырехтомнике Хайр ад-Дина аз-Зирикли «Аравийский полуостров в эпоху Абд аль-Азиза». Этот труд – безудержная апологетика основателя Саудовской Аравии, клана Саудидов и в целом саудовского режима. Вместе с тем он представляет собой богатое собрание фактических сведений самого различного свойства о стране – от ее истории до организации армии, от судебной и правовой системы до этнографии, от экономики до анекдотических подробностей быта при королевском дворе. Аз-Зирикли, долгое время служивший в министерстве иностранных дел, включил в свою книгу ряд ценных документов из архива саудовского дипломатического ведомства. В числе недостатков его труда – очень частое отсутствие ссылок на источники. Перу аз-Зирикли принадлежат и другие работы.

Египтянин Хафиз Вахба, проведший полсотни лет на службе у саудовских королей, оставил записки, которые пополняют наши знания об эволюции саудовского общества. Он был доверенным лицом Ибн Сауда на дипломатических переговорах, занимал важные административные посты в Хиджазе после его завоевания, возглавлял департамент просвещения, был саудовским послом в Лондоне. X. Вахба сообщает о хозяйственной деятельности и социальной организации оседлых и кочевников Вентральной Аравии до появления нефтяной промышленности, о религиозно-политическом движении ихванов.

Сириец Фуад Хамза, также находившийся на службе у саудовских королей, написал несколько книг, содержащих, в частности, информацию социально-политического и экономического характера о Саудовской Аравии «до-нефтяной эпохи».

Литература саудовской оппозиции, в том числе крайне левой, немногочисленна (например, работы Насира ас-Саида). Но она ценна тем, что раскрывает установки организаций, борющихся против саудовского режима.

Арабские исследования 30-90-х гг. XX в.

Вместе с сотнями легковесных сочинений, практически не имеющих научной ценности, есть образцы более серьезных трудов. Среди них – исследование социально-экономических сдвигов в недждийской провинции Касим, проведенное в середине 60-х гг. саудовцем Абдуррахманом аш-Шарифом. Лига арабских государств в 1965 г. выпустила сборник о кочевниках в арабских странах, в частности в Саудовской Аравии.

Обширное толкование кодекса о труде дал Наззар аль-Кияли. Арабский автор (видимо, египтянин) Мухаммед Садик исследовал эволюцию саудовского административного аппарата.

Арабская литература по истории Саудовской Аравии построена главным образом на аравийских хрониках, она мало использует европейские источники и литературу. Арабские авторы ограничиваются, как правило, лишь изложением исторических событий, не вникая в их политическое содержание, не говоря уже о социальном. Это относится даже к лучшим из них – Махмуду Шукри аль-Алюси, Амину ар-Рейхани, Ахмеду Али, Амину Саиду, Саляху ад-Дин аль-Мухтару, Ахмеду Абд аль-Гафуру Аттару, Мухаммеду Абдаллаху Мады, Рагибу Харразу, Муниру аль-Аджляни. Особое внимание ваххабитскому учению уделяют Абдаллах аль-Касими, Ахмед Амин, Мухаммед Хамид аль-Факи, Аббас Махмуд аль-Аккад, а также один из деятелей мусульманской реформации в Египте – Мухаммед Рашид Рида. Мухаммед аль-Ахсаи посвятил свое исследование Восточной Аравии. Выяснению процесса формирования Саудовской Аравии помогают книги Мухаммеда аль-Мадани и Хусейна Насыфа.

Несколько более высоким уровнем отличается книга хиджазца Абд альХамида аль-Хатыба «Справедливый имам», рассказывающая об эпохе Абд аль-Азиза и содержащая ряд малоизвестных или неизвестных исторических фактов. Она написана бывшим противником Саудидов, одним из организаторов Хиджазской либеральной партии. Ее руководители через некоторое время после разгрома их движения были амнистированы Ибн Саудом и кооптированы его режимом.

Идеологии и литературе общества Саудовской Аравии в XX в. посвящены книги Абдаллаха Абд аль-Джаббара и Фахда аль-Марика.

Арабский юрист Субхи аль-Мухаммасани подробно разбирает правовую систему Саудовской Аравии.

Некоторые новые материалы из египетских и других архивов для истории первого государства Саудидов привлек Абдуррахим Абдуррахман Абдурра-хим, а второго государства Саудидов – Абд аль-Фаттах Абу Алия.

Полемические сочинения в защиту ваххабизма, написанные Сулейманом ибн Сахманом, содержат помимо ваххабитской догматики выдержки из работ противников этого учения.

Работы западноевропейских и американских исследователей, написанные в «нефтяную эпоху».

В начале 1950-х гг. полевое изучение оазисов Эль-Хасы провел по заданию администрации АРАМКО Ф. Вайдэл; он собрал ряд новых сведений о хозяйственной и общественной жизни их обитателей.

Этнографическое и социально-экономическое полевое исследование поселений в вади Фатима в Хиджазе, между Меккой и Джиддой, осуществила в конце 1960-х гг. японка Мотоко Катакура. Оно ценно описанием оседлых поселений, их связей с кочевыми племенами, традиционных общественных связей, внедрения товарно-денежных отношений.

Американец У. Ру, глава информационной службы посольства США в Эр-Рияде, провел анализ системы образования в Саудовской Аравии и ее воздействия на общество. Он собрал интересные факты, хотя его методология – объединение в один «класс» людей по критерию полученного образования – не может считаться достаточно полной.

Ряд солидных американских работ по Саудовской Аравии, которые формально не могут быть включены в число источников, фактически являются ими. Это сборник «Аравия Ибн Сауда», написанный сотрудниками АРАМКО Лебкихером, Ренцем и Стейнеке, изданный в 1952 г.; сборник «Саудовская Аравия: население, общество, культура» Дж. Липского и ряда других авторов, появившийся в 1959 г.; два издания американского Департамента труда «Законы о труде и практика в Саудовской Аравии»; полузакрытый американский «Региональный справочник по Саудовской Аравии», который выдержал несколько постоянно обновляющихся изданий.

Эти книги написаны на основе материалов, собранных непосредственно в Саудовской Аравии, в том числе полевых этнографических, антропологических, социальных, экономических исследований. Авторы «Регионального справочника», например, использовали отчеты и исследования американской разведки, посольства США, ряда департаментов АРАМКО. Они имели доступ к архивам и некоторым статистическим выкладкам саудовских ведомств. Эти книги предназначены в первую очередь для лиц, непосредственно связанных с Саудовской Аравией, – бизнесменов, инженеров, дипломатов, журналистов. Поэтому они насыщены фактами и цифрами, содержат объективные оценки. Однако их общая слабость, как и почти всей американской литературы по Саудовской Аравии, – апологетический характер в подходе к американской политике и деятельности АРАМКО. Их оценки саудовского режима в высшей степени осторожны и напоминают скорее расшаркивание, чем научный анализ. Но из этой литературы можно почерпнуть сведения о характере поземельных отношений и землепользования, изменениях в сельском хозяйстве, особенностях формирования рабочего класса и буржуазии, социальных сдвигах в саудовском обществе, перестройке механизма власти, развитии правовой системы.

Р. Кнауэрхейз написал ценный труд по саудовской экономике середины 1970-х гг. Он приводит много цифр и фактов, полученных непосредственно из саудовских источников.

Среди работ, которые носят больше политический или, скорее, публицистический характер, но содержат тем не менее важные детали о положении в Саудовской Аравии, следует упомянуть «Аравию без султанов» англичанина Ф. Холлидея и две книги, написанные совместно французами Ж.-Л. Сулье и Л. Шампенуа. К серьезной журнальной публицистике относятся статьи П. Бонанфана. Имеются работы по экономике Саудовской Аравии, авторы которых, опираясь на богатый фактический материал, используют современные методы экономико-статистических исследований. Среди них книги Р. Луни, Ф. аль-Фарси.

Из западных авторов, писавших по нефтяным проблемам Ближнего и Среднего Востока, выделяются С. Лонгригг, Б. Швадран, Ш. Клебанофф, Ф. Рухани, Ж.-М. Шевалье, Ш.Р. Али, авторы справочника АРАМКО, специальных справочных изданий по ОПЕК и ОАПЕК.

Ряд интересных исследований посвящен современным социально-экономическим проблемам Саудовской Аравии; в частности, это работы Дж. Биркса и К. Синклера по миграции населения, книги Дж. Картера, Ибрахима, коллективная работа «Государство, общество и экономика Саудовской Аравии» под редакцией Т. Ниблока.

Правовую систему Саудовской Аравии разбирает Г. Баруди. Большое внимание социально-политическим проблемам, в том числе структуре власти, праву, уделяют И. Хобдей, А. Келидар, Д. Лонг, авторы сборника «Королевство Саудовская Аравия», вышедшего в Лондоне.

В 80-90-е гг. в Западной Европе и США наблюдалось резкое повышение интереса к Саудовской Аравии. Охватить в предисловии все опубликованное просто невозможно. Упомянем лишь работы американца Надава Сафрана и англичанина С.К. Абуриша, вызвавшие отрицательную реакцию официального Эр-Рияда.

Западная и русская дореволюционная литература по истории Аравии.

Она отличается в основном описательством, игнорированием социальной стороны событий и поверхностными замечаниями об их политических мотивах. Большинство европейских востоковедов отказываются признавать какое-либо развитие аравийского общества вплоть до XX в. Не выделяется из этого ряда и сочинение А. Крымского.

Единственной европейской работой, охватывающей довольно подробно всю саудовскую историю, была «Саудовская Аравия» упоминавшегося уже Г. Филби, вышедшая в 1955 г. и представлявшая собой расширенное повторение его более ранней книги «Аравия», появившейся в 1930 г. Он построил изложение событий целиком на аравийских хрониках от Ибн Ганнама до Ибн Хизлюля и был первым из европейцев, сделавшим это. Но Г. Филби избегает пользоваться европейскими источниками по истории Аравии, минимальное внимание уделяет эволюции социально-политической структуры и экономики. Ему невозможно приписать добродетель объективности и непредвзятого изложения исторических фактов. Г. Филби был увлечен личностью Ибн Сауда и идеализировал деятельность дома Саудидов. Но историк, занимающийся Саудовской Аравией, не имеет права игнорировать ни его книги путешествий, ни исторические сочинения, так как они написаны европейцем, близко знакомым с конкретной аравийской жизнью и поэтому способным обратить внимание на такие нюансы, содержащиеся, например, в аравийских летописях, мимо которых могли бы пройти академические исследователи.

Арабские хроники использованы также чешским исследователем А. Мусилом.

Из опубликованных американских работ по отдельным периодам аравийской истории выделяются уже упомянутая «История Саудовской Аравии в XIX в.» Р. Уайндера и «Рождение Саудовской Аравии» Г. Троллера, посвященная первым двум десятилетиям XX в. Обе книги основаны на многочисленных и разнообразных источниках. Но они ограничиваются в основном изложением политических событий.

Некоторые европейские востоковеды, например венгерский ученый И. Гольдциер, в общих чертах верно воссоздали догматически-богословскую сторону ваххабизма и отметили специфические черты ваххабитского культа. Подробное изложение ваххабитской догматики можно найти в статье Марголиуса, опубликованной в первом издании четырехтомной «Энциклопедии ислама». Ряд важных работ, посвященных Ибн Таймийе, предшественнику ваххабитов, и воздействию его учения на идеологию правящего класса в саудовском обществе, написал французский востоковед А. Ляу. Он же – автор статьи о Мухаммеде ибн Абд аль-Ваххабе в новом издании «Энциклопедии ислама».

В конце 1970-х – начале 1990-х гг. опубликован ряд работ, посвященных активизации религиозных движений на Востоке, в которых уделяется внимание исламу в Саудовской Аравии. Среди них исследование Е. Мортимера, многочисленные публикации в различных сборниках и периодических изданиях.

Советская/российская литература по Аравии.

Первым к теме ваххабизма и истории государства Саудидов обратился М. Томара. Ему же принадлежит честь постановки вопроса о социальных корнях ваххабизма. Однако выводы его в настоящее время устарели.

Ряд работ по Аравии, ее социально-политическому строю, этнографии написан А.И. Першицем. Итоги многолетних исследований он суммировал в превосходной книге «Хозяйство и общественно-политический строй Северной Аравии в XIX – первой трети XX в.», которая послужила основой при подготовке первой главы настоящей работы. Эта книга насыщена большим количеством систематизированных фактов, взятых у большинства европейских путешественников по Аравии, в ней сделан анализ аравийского общества. Монография А.И. Першица позволила лучше ориентироваться в группе европейских нарративных источников. Часть цитат из них дана в его переводе. Однако некоторые положения А.И. Першица не бесспорны. Его взгляды претерпели определенную эволюцию, что нашло отражение в его статье «Некоторые особенности классообразования и раннеклассовых отношений у кочевников-скотоводов», появившейся позднее.

М.В. Чураков пересказывает в своей работе «Историю современного Неджда» Амина ар-Рейхани (в которой события вплоть до середины XIX в. описаны по Ибн Бишру), выбирая места, интересные для изучения этнографии и общественных отношений Центральной Аравии.

Труды Н.А. Иванова об арабских племенах Северной Африки, по истории Марокко и об арабо-османском обществе и И.М. Смилянской о Передней Азии XVIII–XIX вв. предоставляют в распоряжение исследователя Аравии важные социально-исторические параллели.

Н.И. Прошиным была выпущена монография «Саудовская Аравия». Ее историческая часть представляет интерес описанием событий 40-х – начала 60-х гг. XX в. Довольно подробно изложено восстание ихванов в 20-е гг. XX века. Первым в нашей литературе Н.И. Прошин предпринял попытку проанализировать генезис саудовского капитализма, появление и развитие в стране капиталистических отношений, формирование рабочего класса.

Серьезные книги о Саудовской Аравии были выпущены В.В. Озолингом. Они посвящены прежде всего экономике страны, но вместе с тем содержат добротный материал о ее обществе, об эволюции социально-экономических институтов и структур. Экономический анализ В.В. Озолинга использован в главе о социально-политической структуре Саудовской Аравии «нефтяной эпохи».

Работа о внешней политике Саудовской Аравии, в основном 60-70-х гг., написана Л.В. Вальковой. Ей же принадлежит монография «Саудовская Аравия. Нефть, ислам и политика».

Две монографии и ряд статей, посвященных преимущественно вопросам социально-экономического развития Саудовской Аравии и ее отношениям со странами Запада, написаны А.И. Яковлевым. Он же в соавторстве с В.В. Машиным выпустил книгу о месте Персидского залива в политике США и стран Западной Европы. Проблемы внешней политики Саудовской Аравии затрагиваются также в работах Р.В. Борисова, Л.И. Медведко, Е.М. Примакова, Р.М. Турсунова, в коллективном труде «Внешняя политика стран Ближнего и Среднего Востока».

Богатый фактический материал содержится в справочнике «Саудовская Аравия», изданном в 1980 г.

Книга Г.Л. Бондаревского, посвященная бассейну Персидского залива на рубеже XIX–XX вв., проливает свет на некоторые проблемы аравийской истории тех лет. По книге М.С. Лазарева «Крушение турецкого господства на Арабском Востоке» можно проследить ход первой мировой войны в Аравии.

Уяснению некоторых правовых вопросов служат материалы по саудовскому государственному устройству, опубликованные в сборнике «Конституции государств Ближнего и Среднего Востока», хотя перевод ряда текстов нуждается в уточнении. Институт монархий на Арабском Востоке исследовал С.А. Каминский. Л.Р. Сюкияйнен в серии статей и обобщающей монографии «Мусульманское право» разработал вопросы, увязанные с фикхом и шариатом в саудовской правовой системе.

В 1980-х – начале 1990-х гг. появились работы, в которых в той или иной мере рассматриваются вопросы ислама в Саудовской Аравии. Среди них – коллективные труды «Ислам в современной политике стран Востока» и «Исламский фактор в международных отношениях в Азии», энциклопедический словарь «Ислам», а также монографические исследования А.В. Кудрявцева, Д.Б. Малышевой, Г.В. Милославского, Р.М. Шариповой. Проблемам разграничения континентального шельфа в Персидском заливе посвящено исследование В.Я. Шестопалова.

Работы о Саудовской Аравии выпущены И.И. Беляевым, В.Л. Бодянским и М.С. Лазаревым, О.Г. Герасимовым. В ряде советских журналов появились статьи, в которых затрагиваются различные аспекты общественной жизни и политики Саудовской Аравии.

Российские авторы много внимания уделяли проблемам нефти, воздействию нефтяной промышленности на общество стран Ближнего Востока, в том числе Саудовской Аравии. В первую очередь назовем работы PH. Ан-дреасяна, Б.В. Рачкова, А.А. Максимова, И.Л. Пиотровской, А.Е. Примакова.

Нелишне упомянуть специальные библиографические работы по Аравии Э. Макроу, Г. Хейуорт-Дюна, Дж. Стивенса и Р. Кинга, саудовцев Абдаллаха Салима аль-Кахтани и Яхьи Махмуда Саати, справочник, изданный в Вашингтоне в 1951 г., список работ по Аравийскому полуострову, хранящийся в Национальной библиотеке в Каире, «Избранную библиографию о короле Фейсале». Подробный перечень работ, посвященных времени короля Абд альАзиза Ааль Сауда, опубликован в 1994 г. эр-риядским исследователем Фахдом ас-Саммари. Более 4 тыс. работ на русском, арабском и европейских языках содержит «Библиография Саудовской Аравии» А.М. Васильева. В определенной мере ее дополняет «Библиография стран Южной и Восточной Аравии» А.В. Швакова. Одна из наиболее полных библиографий составлена Хансом-Юргеном Филиппом. К сожалению, он включил в свои два тома лишь издания на западноевропейских языках. Всего же число чисто библиографических работ, посвященных Саудовской Аравии, намного превысило сотню.

Новейшая библиография.

Новое издание книги потребовало не только добавления трех глав, охватывающих последние 30–40 лет саудовской истории, но и прикосновения (отнюдь не полную обработку) ко многим новейшим публикациям о Саудовской Аравии.

Сошлюсь на фундированный труд «Историография в Саудовской Аравии» И.М. Детермана, охватывающий лишь литературу и источники, которые появились в самом королевстве. Он называет традицию летописцев Ибн Ганнама и Ибн Бишра «династической историографией», выделяя в ней несколько авторов, в частности многотомное сочинение Абдаллаха аль-Усаймина, профессора Университета короля Сауда. Главная мысль аль-Усаймина, ставшая основой «официальной» историографии, заключалась в том, что стимулом создания Саудовской Аравии была не борьба с джахилийей, а стремление к объединению страны. Труды аль-Усаймина стали основой школьных и вузовских учебников по истории королевства. В них в частности отвергались национализм, светскость, сектантство, трайбализм, не говоря о социализме, коммунизме, западной демократии, вообще западных ценностях, которые «несли ответственность» за разъединение, разрушение мусульманского саудовского общества.

Кое-кто из интеллектуалов или местных историков искал альтернативную точку зрения на «династическую историю». В ходе своих посещений Саудовской Аравии автор убедился, что запрет его книги на арабском языке на ввоз в Саудовскую Аравию лишь добавил ей популярности.

Развитие образования, появление собственных историков в разных провинциях королевства создали платформу для изучения отдельных районов или регионов с несуннитскими меньшинствами – Восточной провинции, Асира, Наджрана, Джебель-Шаммара, не говоря о Хиджазе с его святыми городами Меккой и Мединой. Одновременно с ростом образования и появлением университетов стало развиваться изучение экономики, социальной структуры, художественной литературы, различных этносов. Только в Национальной библиотеке имени короля Фахда уже хранятся сочинения нескольких десятков тысяч саудовских авторов. Все это – без учета оппозиционных изданий в арабских странах и на Западе. В 60-90-е гг. прошлого века и в начале нынешнего столетия саудовские диссиденты разных толков и устремлений, открытых или скрытых оппозиционеров публиковались в Ираке, Ливане, Египте, а затем многие из них – в Лондоне.

Такой объем информации предполагает не просто расширение истории королевства на 100–120 страниц, что предпринял автор данного труда, но создание многотомной саудовской исторической энциклопедии с участием многих десятков, а точнее, сотен авторов – представителей различных направлений гуманитарных наук.

Поэтому на данном этапе автор сознательно сузил свою задачу: основные идеи и содержание прежней книги были дополнены тремя главами, посвященными в основном эволюции власти, саудовского общества, его экономики, а также внешней политике королевства.

Из англоязычных историографов, безусловно, выделяется профессор Королевского колледжа в Лондоне Мадави аль-Рашид. Она была внучкой последнего независимого правителя эмирата Джебель-Шаммара. Ее детство и юность прошли в Саудовской Аравии, затем в Ливане, а впоследствии – учеба и работа в Лондоне. Она создавала параллельную с «династическим» подходом свою собственную интерпретацию саудовской истории. Хотя она была лишена саудовского гражданства, ее вряд ли можно назвать просто «оппозиционером». В своих многочисленных трудах она объективистски и спокойно изучает факты в поисках определения лучшего с ее точки зрения пути эволюции своей родины, включая положение женщин.

Нельзя игнорировать американского автора Дж. А. Кешишьяна, который оставил исследования как эволюции самой структуры власти Саудидов, «племени Ааль Саудов», так и политической истории королевства и ряда монархий Персидского залива.

Отметим из англоязычных авторов Д. Хайро («Холодная война в исламском мире…»). Неожиданно откровенной оказалась книга чиновника американской администрации Б. Ридела «Короли и президенты. Саудовская Аравия и США со времен Ф.Д. Рузвельта». Публикаций, посвященных терроризму, – легион. Например, «Кровавый след: история войны „Аль-Каиды“ против династии Аль-Саудов» (Т. Смол и Дж. Хачер). Интересные факты, но именно факты в форме захватывающего детектива, изложил американский автор Я. Трофимов, посвятивший свою работу восстанию в Мекке в 1979 г.

Среди публикаций по теме безопасности Саудовской Аравии заслуживают внимания А.Н. Кордесман и Н. Обайд.

Взаимоотношения между «ваххабитской корпорацией» и властью, эволюцию самой системы ваххабизма, появление крайних экстремистов можно найти в серьезных трудах Б. Хайкела, Т. Хеггхаммера, С. Лякруа (переводы с французского), Н. Мулина, Д. Комминса, Д. Холдена, и Дж. Ричарда. Все они используют арабоязычные источники.

Существенным дополнением к информации, полученной из СМИ и Интернета для последней главы данного издания, стала книга Дэвида Ранделла, который провел в Саудовской Аравии 15 лет, и совместный труд Брэдли Хоупа и Джастина Шека.

Из современных российских авторов выделяется К.П. Дударев («Саудовская Аравия. XXI век на родине ислама: от „всемирной бензоколонки“ к „лаборатории инноваций и совершенства“»). Автор – журналист-арабист, провел примерно 10 лет в Саудовской Аравии в качестве строителя-предпринимателя и оставил уникальную книгу наблюдений, в которой объединены советы «как делать бизнес в Саудовской Аравии» с оценкой политической системы, отношений власти и ваххабизма, психологических, этнографических особенностей населения, политической эволюции страны. Эту книгу можно считать источником наравне с прежними сочинениями европейских путешественников XIX – начала XX вв.

Другой автор, Г.Г. Косач, специализировался по Ближнему Востоку в целом, исламу и российскому мусульманству Он оставил несколько книг, посвященных эволюции политической жизни королевства за последние десятилетия, внешней политики страны, позиции в израильско-палестинском противостоянии, российско-саудовским отношениям. Все его работы основаны на арабских источниках и излагают, как правило, официальные подходы к событиям, не затрагивая, впрочем, борьбы вокруг некоторых аспектов саудовской политики.

О советско-саудовских отношениях в 20-30-е гг. XX столетия писали В.В. Наумкин и О.Б. Озеров. Автор этих строк отдельную книгу, вышедшую на русском, английском и арабском, посвятил королю Саудовской Аравии Фейсалу.

Автор использует в русском тексте некий облегченный вариант написания арабских имен и терминов. Так, президент Джамаль Абд ан-Насир именуется Гамаль Абдель Насер – то есть под именем, существующем в СМИ и даже в научной литературе. Слово «ибн» (сын) в именах в ряде случаев становится «бен» или «бин» (например, Бен Ладен).

Общепринятые до 90-х гг. прошлого века даже в научной литературе названия, например, племен или городов/оазисов (атайба – племя, Анайза – город) были даны по прежним изданиям книги, хотя сейчас это племя именуется утайба, а город Унайза.

Автор выражает глубокую благодарность Раису Республики Татарстан, Председателю Группы стратегического видения «Россия – исламский мир» Р.Н. Минниханову и Заместителю Председателя Комитета Совета Федерации по международным делам, Чрезвычайному и Полномочному Послу, доктору политических наук Ф.М. Мухаметшину за важные советы, касающиеся российско-саудовских отношений и внешней политики Королевства.

Часть I

Глава I
Аравия накануне появления ваххабизма. хозяйство, общество, политика

Государство Саудидов возникло в Аравии в XVIII в. на основе движения мусульманских реформаторов – ваххабитов. Естественно, что ключ к пониманию ваххабитской идеологии, причин создания, развития, гибели и возрождения государства, которое сегодня именуется Саудовской Аравией, может дать прежде всего изучение аравийского общества.

Заранее оговариваемся, что наше внимание сосредоточивается на центральных, северных и восточных областях полуострова – Неджде и Эль-Хасе. Йемен и Оман остаются за пределами нашего исследования не только потому, что они сохранили самостоятельное от Саудовской Аравии существование, но прежде всего в силу ясно выраженных особенностей (географических, исторических, этнических, религиозных), которые дают основание рассматривать их жителей как отдельные народы со своей судьбой. Святыни ислама Мекка и Медина были слишком заманчивой добычей для всех ближневосточных империй, чтобы Хиджаз, где они расположены, сохранил независимость. Его общественно-политическое и хозяйственное устройство было примерно таким же, как Неджда, который практически не знал иностранного владычества, но положение провинции Омейядского, или Аббасидского, или Фатимидского халифата, или Османской империи, а также хадж и связанная с ним торговля и другая хозяйственная деятельность паломников делали Хиджаз отличным от соседей. Поэтому, говоря об «аравийском обществе», мы будем иметь в виду главным образом Неджд, колыбель ваххабизма и государства Саудидов, и прилегающие к нему районы к северу и востоку.

Два песчаных моря: на севере – Большой Нефуд, на юге – Руб-эль-Хали – примерно определяют южную и северную границы Неджда. С запада на восток Неджд простирается от гор Хиджаза до побережья Персидского залива. Общий наклон территории идет с запада на восток. Климат отличают правильные колебания температуры – очень большая, но сухая жара летом и довольно сильный холод зимой. Часто бывают годы совсем без дождей. Но когда идут дожди – это не всегда благословение: бурные сели, проносящиеся по долинам – вади, иногда приносят катастрофы. Самая известная долина, вади Эр-Румма, начинается в Хиджазе, к северо-востоку от Хайбара, идет на восток примерно 360 км, поворачивает на северо-восток, пропадает в песках и затем появляется под новым названием, Эль-Батин, и кончается около Басры в Ираке примерно в тысяче километров от своего «истока». Другие известные вади – Ханифа, Эд-Давасир, а также Наджран. В вади подпочвенные воды подходят наиболее близко к поверхности, и там может быть жизнь. Как раз в вади Ханифа и появилось несколько больших оазисов, которые стали колыбелью ваххабизма и династии Саудидов.

В вади Эр-Румма находятся главные города провинции Касим – Бурайда и Анайза.

Неджд разделен на районы с плохо определенными границами. Однако эти районы сложились исторически и имели некоторое географическое единство. Самые важные из них – центральные: Арид, который пересекается вади Ханифа, Махмаль, Судайр и Вашм. В Ариде расположена столица государства – Эр-Рияд. На юге главные районы – Эль-Хардж, известный своими глубокими колодцами и небольшими озерами, Эль-Афладж, в котором сохранились древние подземные оросительные каналы, вади Эд-Давасир и, наконец, Наджран. На севере находятся районы Касим и Джебель-Шаммар. В Касиме города-соперники Бурайда и Анайза расположены на пути из Басры в Медину, поэтому они всегда были важными торговыми центрами. Джебель-Шаммар находится южнее Большого Нефуда. Это самая северная часть Неджда.

Материалы XVIII столетия донесли до нас изолированные фрагменты общественной жизни Аравии. Лишь более поздняя информация позволяет хотя бы в общих чертах восстановить всю картину. Замедленность развития производительных сил, многовековая устойчивость социальных структур дают возможность как бы проецировать общественные отношения Аравии XIX или начала XX в. на более ранние эпохи.

Жизнь подавляющего большинства населения Неджда, Эль-Хасы, а также Хиджаза была в основном связана с двумя видами хозяйственной деятельности – поливным земледелием в оазисах и кочевым скотоводством.

Поливное земледелие.

Засушливый субтропический климат на большей части полуострова определяет необходимость искусственного орошения для земледелия. Более или менее обильные подземные воды пробиваются на поверхность лишь в восточных районах Аравии. В большинстве других областей орошение возможно при помощи колодцев; реже используются собранные дождевые воды или селевые потоки. Источники воды иногда отстоят друг от друга на десятки и даже сотни километров. Но в Неджде, где водоносные слои подходят близко к поверхности земли, и в Эль-Хасе можно наблюдать сравнительно большое сосредоточение оазисов.

Создание колодцев требовало значительных труда и средств; примитивные водоподъемные механизмы приводились в движение верблюдами, мулами или ослами. Все это, естественно, ограничивало площадь орошаемого земледелия и объем сельскохозяйственного производства. Из обычного колодца глубиной около 10 м при помощи водоподъемника орошали примерно 1 феддан – две пятых гектара¹.

Главной сельскохозяйственной культурой северных и центральных областей Аравии была финиковая пальма. Ее плоды употребляли в пищу в разных видах, и они были единственным жизненно важным земледельческим продуктом, который в благоприятные годы как-то удовлетворял потребности оседлого и кочевого населения. Финиковая пальма требовала постоянного тщательного ухода и начинала плодоносить в полную силу лишь лет через 15 после посадки.

На втором после фиников месте стояли зерновые – ячмень, просо, пшеница, овес. Известно, что из Неджда в отдельные годы вывозили некоторое количество зерновых в Хиджаз. Кое-где выращивали рис и хлопчатник. Там, где было много воды, выращивали овощи и фрукты. Своими огородами и садами славился, например, Эт-Таиф.

На поливных участках получали относительно высокие урожаи, но общий объем продукции был незначителен из-за ограниченной площади обрабатываемых земель, недостатка удобрений, примитивной агротехники. Постоянные засухи, о катастрофических последствиях которых сообщают и аравийские летописцы, и европейские путешественники, означали невозможность гарантировать устойчивые урожаи даже на поливных землях. В период продолжительной засухи некоторые колодцы пересыхали полностью. Тогда гибли посевы, сокращалась площадь обрабатываемых земель и высыхали даже финиковые пальмы; жители голодали, умирали или массами покидали насиженные места. Когда вновь выпадали дожди, и колодцы и водоемы наполнялись водой, крестьяне возобновляли посевы, начинали ухаживать за уцелевшими финиковыми пальмами. Но некоторые оазисы исчезали навсегда, поглощенные пустыней.

Не только засуха, но и редкие проливные дожди могли быть врагами земледельцев. Случалось, что мощные сели сносили верхний слой почвы вместе с посевами, разрушали жилища, уничтожая плоды многолетнего труда. Часто саранча пожирала все растущее и оставляла людей без средств к существованию. Продуктов питания у населения оазисов зачастую не хватало до нового урожая. Жители Табука, например, весной утоляли голод почти исключительно дикорастущими травами, «съедая их сырыми или варенными в воде без чего-либо более существенного в добавление»².

Эпидемии холеры и чумы нередко опустошали целые селения.

Узость производственной базы, враждебные земледельцу природные факторы (речь пока не идет о социальных), примитивная агротехника, изолированность оазисов – все это приводило к крайне замедленному развитию хозяйства. Возможность регулярного расширенного воспроизводства была незначительной, и оно часто прерывалось попятным движением.

Оазисное земледелие отличалось дроблением хозяйственных усилий, деятельностью небольших групп крестьян или отдельных семей. Крупных ирригационных сооружений и больших массивов обрабатываемых поливных земель, которые навязывали бы централизованную организацию общества, в средневековой Аравии не существовало. Разобщенность оазисов не требовала объединения земледельцев под централизованным руководством для совместной хозяйственной деятельности.

Кочевое и полукочевое скотоводство.

Скотоводческое хозяйство аравийских кочевников разделялось на два типа.

«Настоящими» бедуинами считались кочевники, которые по преимуществу или исключительно занимались разведением верблюдов, «едва ли не самых универсальных из всех животных»³. Верблюжье молоко, свежее или кислое, сыр и масло шли в пищу; зачастую долгие недели бедуин мог жить только на молоке и молочных продуктах. В особых случаях животное закалывали и ели его мясо и жир. Из шерсти верблюда изготовляли ткани, шкура использовалась для различных поделок, навоз шел на топливо, моча – для мытья и медицинских целей. Необычайно неприхотливый, выносливый, верблюд служил незаменимым транспортным средством при переходах через безводные местности. «Верблюд для пустыни столь важное животное, что если бы он исчез, то вместе с ним исчезло бы все ее население»⁴, – справедливо замечал К.-Ф. Вольней.

Однако широко известное изречение австрийского востоковеда А. Шпренгера: «Бедуин – паразит верблюда» – не более чем острота. Труд кочевников-верблюдоводов был тяжелым и требовал навыков и умения. Они должны были хорошо знать и использовать пастбища, перегонять верблюдов, лечить их, доить верблюдиц, стричь шерсть. Молодняк приучали выполнять различную работу, ходить под седлом или вьюком. Бедуины рыли и поддерживали в пустыне колодцы. Протяженность перекочевок верблюдоводов достигала нескольких тысяч километров.

Жизнь была полна лишений. В редкие снежные зимы молодняк погибал, скот голодал, верблюдицы переставали давать молоко. Лишения и опасности подстерегали бедуина и сухим летом, когда даже скудные запасы фиников и зерна кончались и малоимущие бедуины питались дикорастущими съедобными корнями и плодами, а многие гибли от недоедания. Около летних стоянок бедуинов обычно расположены кладбища⁵.

Знаменитые арабские лошади – предмет гордости владельцев и зависти неимущих – использовались лишь для военных целей и парадных выездов. В долгих перекочевках для лошади всегда везли запас воды или поили ее верблюжьим молоком. Небогатый бедуин отрывал воду и молоко от своей семьи, чтобы поддержать это благородное животное.

Тех скотоводов, кто преимущественно или исключительно занимался разведением овец и коз, чаще всего называли «шавия». Возможности перехода по безводной местности у них были ограниченны, поэтому они кочевали лишь на расстояние нескольких сот километров; близ пастбищ обязательно должны были находиться источники воды.

Сравнительно небольшие расстояния перекочевок в местах с постоянными водными источниками позволяли овцеводам заниматься земледелием. Они прерывали кочевание в месяцы земледельческих работ, чтобы ухаживать за рощами финиковых пальм или за полями зерновых. Для части овцеводов земледельческий труд становился главным.

Описание такого рода сочетания земледельческого и кочевого скотоводческого хозяйства в Северном Неджде можно найти у Г. Валлина: «Вследствие тесных и близких уз, связывающих два подразделения шаммаров, мы находим, что сельчане в определенной степени еще цепляются за обычаи и нравы кочевой жизни, в то время как бедуины обращаются к занятиям, которые обычно считаются для них неподобающими. Большое число первых весной кочует со своими лошадьми и стадами овец в пустыне, где они некоторое время живут в шатрах, как номады, а многие бедуинские семьи владеют рощами пальм и полями зерновых… которые они обрабатывают сами»⁶.

И. Буркхардт сообщал, что одно из подразделений хиджазского племени харб «владеет несколькими водопоями, расположенными в плодородной местности, где они сеют рожь и ячмень. Но они живут в шатрах и большую часть года проводят в пустыне»⁷.

Между кочевниками-верблюдоводами, полукочевниками-овцеводами и оседлыми непреодолимых границ в смысле хозяйственной деятельности, как правило, не было. Многие бедуины-верблюдоводы начинали заниматься разведением овец; часть кочевников оседала на землю. Одновременно происходил встречный процесс номадизации. Скользящее равновесие между кочевниками и оседлыми определялось природно-историческими условиями Аравии и не могло выйти за определенные рамки. Избыточное кочевое население мигрировало на север. Если оно оседало там, то по большей части навсегда порывало со своим бедуинским прошлым. Недаром говорили, что «Ирак – могила арабских племен»⁸. В известной степени это относится и к Сирии. Поэтому в пределах самой Аравии оседание и номадизация уравновешивали ДРУ^Г Друга.

Деление на бедуинов-верблюдоводов и полукочевников-овцеводов могло совпадать с делением на племена. Иногда часть одного племени занималась верблюдоводством, другая часть – разведением овец и коз, а третья – оседлым земледелием.

Кочевое хозяйство в еще большей степени, чем оседлое, зависело от выпадения осадков. При обильных дождях степи и пустыни покрывались сочной травой, стада тучнели, кочевники процветали. Засухи, зимние холода, эпизоотии приводили к массовому падежу скота, голоду и вымиранию бедуинов. Возможности расширенного воспроизводства, получения прибавочного продукта были в кочевом скотоводстве еще меньшими, чем в оазисе.

Ремесло и торговля.

Домашнее ремесло оседлых крестьян удовлетворяло их весьма ограниченные потребности. Из пальмовых листьев плели корзины, мешки, циновки, из пальмового волокна – веревки и упряжь, стволы деревьев шли для изготовления сельскохозяйственного инвентаря, применялись для строительства жилищ. Производили примитивные гончарные изделия, шерстяные и хлопчатобумажные ткани.

В то же время значительная часть продукции менее развитого ремесленного производства бедуинов (грубые шерстяные ткани, кожаные изделия) не оставалась полностью в кочевье, а попадала на рынок.

В крупных оазисах получило некоторое развитие профессиональное ремесло. Среди ремесленников (суннаа) были оружейники, кузнецы, медники, лудильщики, ювелиры, столяры и плотники, мастера по различным деревянным поделкам, строители, штукатуры, специалисты по изготовлению колес для водоподъемных сооружений, сапожники, швеи и златошвеи, портные, изготовители мраморных ступок для кофе, плетельщики циновок⁹. Наиболее многочисленную прослойку ремесленников составляли металлисты и оружейники. В узком смысле именно их называли «суннаа». Оружейники, впрочем, больше чинили привозное оружие, чем делали его сами. Сложилась известная специализация производства по отдельным районам, но ее контуры до XVIII в. определить трудно. Известно, например, что в «Неджде производили хлопчатобумажные ткани, которые служили для изготовления одежды жителей и для обмена с племенами на шерсть и скот»¹⁰. В некоторых районах получило развитие изготовление шерстяных тканей, пошив из них плащей аба (ими особенно славилась Эль-Хаса), полотнищ для шатров.

Каких-либо крупных мастерских в Аравии не встречалось. В редких случаях ремесленники создавали подобие цеховых организаций.

Часть ремесленников кочевала вместе с бедуинскими племенами. Они подковывали лошадей, чинили оружие и утварь, некоторые из них лечили скот. Кочевые суннаа и сами занимались скотоводством.

В Аравии трудно было найти город в прямом смысле слова, для большинства жителей которого сельское хозяйство не было бы главным источником существования¹¹. Мекка представляла собой яркое исключение. Понятия «город» и «крупный оазис» в Аравии в большинстве случаев совпадали. Столицу будущего государства Саудидов – Эд-Диръию образовали несколько близко стоявших селений.

Ремесло не определяло хозяйственную жизнь аравийских городов-оазисов. Их важная роль в аравийском обществе была связана с интенсивным торговым обменом, вызванным глубоким разделением труда между земледельцами и кочевниками-скотоводами.

У кочевников хозяйство носило гораздо менее самообеспечивающий характер, чем у земледельцев. Хотя некоторые бедуины часто были вынуждены питаться в основном верблюжьим молоком, в своей массе они не могли обойтись без продуктов земледелия – фиников и зерна; они нуждались также в предметах ремесленного изготовления. И. Буркхардт так определял расходы богатого кочевника: четыре верблюжьи ноши пшеницы – 200 пиастров, ячмень для кобылы – 100 пиастров, одежда – 200 пиастров, кофе, табак, сладости, баранина – 200 пиастров. В сумме все это было равно 35–40 ф. ст.¹² Отсутствие в этом списке фиников, видимо, вызвано тем, что состоятельные бедуины могли их получать не путем товарного обмена, а в виде дани с подвластных земледельцев. Рядовые бедуины, очевидно, тоже приобретали многие из перечисленных И. Буркхардтом товаров, хотя и в меньшем количестве.

Летом бедуины стекались к крупным оазисам и торговым центрам, предлагая скот, шерсть, масло, сыр для обмена на финики, зерно, ткани, циновки, подковы, оружие, порох и пули, медикаменты, кофе, табак. Часть торговли совершалась путем натурального обмена. Однако постоянное упоминание аравийскими летописцами цен в денежном выражении на самые различные товары свидетельствует о развитом денежном обращении в Аравии той эпохи. Летнее движение кочевников к торговым центрам, называемое «мусабила», и для них, и для оседлых считалось «величайшим событием года»¹³. Именно на летние ярмарки падала основная часть товарообмена между кочевниками и оседлыми.

Бедуины торговали не только в близлежащих оазисах. Диапазон их торговых связей был несравненно шире и выходил за пределы полуострова. Верблюды в те годы являлись основной статьей аравийского экспорта и пользовались большим спросом. Эти животные служили транспортным средством не только для населения Аравии, но и для жителей других стран Ближнего Востока. Из Аравии вывозили также шерсть, масло, шкуры, породистых лошадей. Внешняя торговля в еще большей мере, чем внутренняя, способствовала развитию товарно-денежных отношений на полуострове.

В Северную и Центральную Аравию, но особенно в Хиджаз, поступали египетский и индийский рис, египетские и йеменские пшеница и ячмень. Ввозили также кофе из Йемена, пряности из Индии, сухофрукты из Сирии, сахар из Египта, оружие, железо, медь, свинец для пуль и серу для изготовления пороха¹⁴. Конкуренция развитых ремесленных центров Ближнего и Среднего Востока препятствовала прогрессу местного, аравийского ремесла.

«Куфии в Неджд поступают из Ирака, Эль-Хасы, Эль-Катифа, – сообщал автор хроники «Блеск метеора», – плащи аба – из Эль-Хасы и Ирака. Богатые женщины одеваются в индийский шелк, и стоимость одного платья -20 риалов или больше. Шелка разноцветные – красные, желтые и зеленые. Женщины в Неджде чрезмерно любят драгоценности, даже бедные покупают себе какие-нибудь золотые украшения, а мужчины украшают серебром сабли, ружья и пики»¹⁵.

«В числе занятий жителей Неджда, – продолжал летописец, – торговля. Многие из них – торговцы, которые путешествуют в земли Рума (Передняя Азия и Анатолия. – А. В.) и разные концы Аравийского полуострова. Но они не едут со своими собственными товарами из Неджда в страны румов, однако несут с собою деньги и привозят из Халеба и Дамаска шелк, а также медь, в зависимости от условий, железо, свинец. Продают они чистопородных лошадей. На них большой спрос в землях румов. Также они продают много верблюдов в Халебе и Дамаске. Мне говорили некоторые из людей: я видел торговцев из Неджда, особенно из Касима, они продают финики из своих областей в Дамаске – в Сирии; может быть, они ездят даже в Египет, однако они покупают только оружие и кораллы. Они торгуют и с другими арабскими странами. Они едут туда с деньгами. Из Йемена они привозят много кофе и стироксовую смолу, и благовония… Я знаю, что у торговцев из жителей Неджда нет особых складов для продажи и купли, но все вещи, которыми они торгуют, они держат у себя дома. А у тех, кто продает понемногу, есть лавки… Нет у них крытого базара, как у иранцев. И нет тесноты, как у них. Но у них есть открытый рынок, без крыши. Дорога через рынок очень широкая, по ней могут проходить груженые караваны. Я также знаю, что некоторые товары из Индии, подобные сахару, кардамону и гвоздике, корице, перцу и куркуме, пользуются спросом у жителей Неджда. Большую часть этого привозят из портов Йемена. Кое-что привозят из портов побережья Омана. Много приходит к ним из портов Эль-Катифа и Бахрейна… У недждийцев есть обычай – они могут уезжать со своей родины на двадцать лет и больше, даже в Китай. Многие из недждийских торговцев живут в Халебе и Дамаске, есть и в Египте…

Оседлые жители Неджда много возделывают полей, сажают деревья и пальмы и заботятся о них. У оседлых жителей есть мелкий рогатый скот, коровы, верблюды. Может быть, и немного, но они используют скот для получения молока, мяса и для передвижения.

Что касается бедуинов Неджда, то они живут в палатках из козьей шерсти. У них нет ничего, кроме скота. Кто-то из них занимается торговлей лишь тогда, когда случается засуха. Они прибывают в города и деревни вместе со своими семьями. Некоторые кочевники-арабы путешествуют с женой, или с сестрой, или матерью, или дочерью, куда хотят, в поисках пищи, и продают они кое-что из жира, шерсти, животных, потому что они говорят: взгляд женщины в этом деле сильнее. Они не любят заниматься чем-либо из домашних дел без того, чтобы этого не хотели их женщины»¹⁶.

Бедуины поставляли скот и погонщиков для торговых перевозок в Аравии и участвовали в составлении караванов за ее пределами. В Северной Аравии имелись объединения верблюдоторговцев и погонщиков верблюдов, которые причисляли себя к племени укайль. Они осели в различных частях Неджда, но некоторые жили также в Ираке. В конце XVIII в. только они имели право составлять, вести и охранять караваны, пересекавшие Сирийскую пустыню¹⁷.

Торговцы наживали крупные состояния. Правда, купеческим домам Неджда было далеко до хиджазских оптовиков. В Джидде капиталы торговцев кофе и индийскими товарами достигали десятков тысяч, а то и сотен тысяч фунтов стерлингов. Но купцы Центральной Аравии на вывозе верблюдов и лошадей и ввозе продовольствия и ремесленных изделий получали солидные барыши.

Исключительное значение для Аравии в целом, а особенно для Хиджаза, имело ежегодное паломничество мусульман в Мекку и Медину. Главные караванные пути паломников шли через Северный Хиджаз из Египта и Сирии. Через северные районы Неджда с отклонением в разные годы на север или на юг пролегал путь ирано-иракского хаджа, хотя он и уступал первым двум по значению. Четвертый путь шел от портов Персидского залива и из Омана через Центральный Неджд и Хиджаз, пятый – из Йемена. Хадж сочетался с торговлей, и паломники везли разнообразные товары. Перевозка паломников обеспечивала многим бедуинам средства к существованию.

Элементы патриархально-родовых отношений в оазисах.

Большая часть оседлых жителей Аравии относила себя к тем или иным родовым группам, считалась выходцами из определенного племени. Оседлые и кочевые соплеменники поддерживали тесные связи, которые могли сохраняться на протяжении многих поколений. Иногда в одних и тех же оазисах выходцы из разных племен жили в отдельных кварталах.

Потомственные феллахи и горожане возводили свою генеалогию к древнеарабским племенам.

Несколько больших и малых семей составляли объединение, называвшееся «хамуля» или «джамаа». «Джамаа, – писал Ч. Доути, – это естественный союз хозяйств, члены которых состоят в близком родстве и считаются имеющими одного и того же джадда, т. е. праотца. Они объединены под властью старейшины, главы всего дома, наследующего власть родоначальника. Только в этих родственных союзах и подразделениях возможны корпоративная жизнь и безопасность в безвластной, опустошенной стране. Присоединившиеся чужаки считаются союзниками своих друзей. Вольноотпущенники становятся клиентами господствующего дома… Все они – „племянники“ данной джамаа. Джамаа в оазисах – братства, члены которых населяют несколько кварталов. Когда ссорятся горожане из разных братств, их старейшины стараются помирить их, хотя в больших самоуправляющихся оазисах, подобных Анайзе, горожане обращаются со своими спорами к заседающему в маджлисе эмиру… Пока ваххабитская власть не установила гражданского благоденствия, жители большинства поселений внутренней Аравии постоянно враждовали – джамаа против джамаа, сук (базар. – А. В.) против сука»¹⁸. Человеку, жившему вне такого объединения, безродному одиночке, приходилось тяжело, за его спиной не стоял коллектив, обязанный защитить его от посягательств на его жизнь и собственность.

Особенно крепкими родственными связями отличались эмирские и шейхские семьи. Это придавало им больший вес и влияние. Их также часто объединяла общая собственность на землю и получаемые доходы.

«Оседлое население, за исключением той его части, которая совсем недавно перешла к оседлости и еще не полностью порвала прежние связи, совершенно не знало родоплеменной организации, – отмечает А.И. Першиц. – Реально сохранялись лишь большая семья и сравнительно небольшая группа родственников, представлявшая собой ту пережиточно-родовую ячейку, которая в нашей этнографической литературе часто называется патронимией»¹⁹. Мы можем принять эту характеристику, лишь отвергнув категорическое «совершенно не знало». Факты даже последней четверти XX в., не говоря о более ранних временах, показывают, сколь живуча родо-племенная организация среди оседлых Аравии и вообще всей Передней Азии. Поэтому правильнее было бы говорить о значительном ослаблении или, скорее, изменении родоплеменной организации у земледельцев.

Большая семья сообща владела земельной и иной собственностью, вела нераздельное хозяйство под началом отца. После смерти отца происходил раздел имущества. Преимущественные права на наследство имел старший сын.

В некоторых районах Аравии сохранялись различные формы общинной собственности на землю отдельных родов. Там, где орошение производилось из крупных водных источников, сельские жители совместно владели и пользовались водой. Иногда в общинной собственности оседлых были пастбища. Если жители оазисов не имели собственных пастбищ, они вынуждены были пасти свой скот на землях, принадлежавших кочевым племенам²⁰.

Обычаи патриархально-родовой взаимопомощи в некоторой степени существовали в среде оседлого населения. Земледельцы коллективно содержали пастухов и сторожей своего скота, почитали обычаи гостеприимства, хотя особым хлебосольством и не славились. Сохранялись традиции соседской взаимопомощи. Бывало, что собственники полей не убирали упавших колосьев, оставляя их беднякам. Иногда беднякам выделяли несжатый участок поля или несколько пальм с плодами²¹. Однако не эти патриархально-родовые связи определяли социальные отношения в оазисах.

Социальное деление в оазисах.

В земледельческом обществе Аравии XVIII в. в результате длительного и сложного процесса часть земли попадала во владение знати, как бедуинской, так и давно осевшей в оазисах. Правитель оазиса Аяйна, например, в первой половине XVIII в. имел собственность в Эль-Хасе и получал с нее доходы²². Участки пальмовых насаждений, садов и полей могли принадлежать и богословам, как показывает пример основателя ваххабизма Мухаммеда ибн Абд аль-Ваххаба²³. Но ни у аравийских летописцев, ни у европейских путешественников мы не находим указаний на то, что крупная земельная собственность была преобладающей или господствующей в Неджде, Хиджазе или Эль-Хасе. У. Пэлгрев примерно в середине XIX в. отмечал, что земля «редко находилась в руках крупных землевладельцев, подобных индийским заминдарам и крупным английским фермерам»²⁴.

Мелкие земледельцы, опутанные долгами, могли потерять собственность на землю, которая переходила к богатым ростовщикам и купцам. «Они и их доля земли, – писал Ч. Доути о крестьянах, – пожираются (едва ли меньше, чем в Египте и Сирии) богатыми заимодавцами, в течение долгого времени опутывающими их кабальными ростовщическими долгами»²⁵. Это явление, видимо, было распространено и накануне возникновения движения ваххабитов в XVIII в., и, возможно, поэтому те с такой настойчивостью осуждали ростовщические проценты.

Землевладельцы сдавали крестьянам участки в аренду на различных условиях. Основным путем получения ренты была издольщина, размеры которой определялись обычаем.

Захват в частное владение больших и малых источников воды позволял их хозяевам продавать воду и тем самым взимать поборы в свою пользу с орошаемой земли. Многие крестьяне, не имея рабочего скота, не могли самостоятельно пользоваться общественными колодцами или источниками, обрабатывать землю и вынуждены были арендовать скот.

Большие доходы приносили знати различные поборы, налагаемые на население. Известно, например, что в середине XVIII в. эмир, обладая политической властью, собирал с местных жителей какой-то налог²⁶. «Пошлины» за прохождение торговых караванов также обогащали прежде всего аристократию. Сильные оседлые правители могли существенно пополнять свою казну во время удачных военных набегов (газу) на соседние оазисы, кочевые или полукочевые племена. Для многих представителей знати газу становился главным источником дохода.

Способы обогащения правящей аристократии оазисов можно видеть на примере мекканского шерифа. Наибольшие доходы ему приносили таможенные сборы в Джидде. Он участвовал в прибыльной транзитной торговле, которая велась через этот город, владел морскими судами, продавал продовольствие паломникам. Он облагал тяжелыми подушными поборами персидских хаджи и получал подношения от богатых паломников-суннитов. Ему доставалась также часть денег, посылаемых из Стамбула в Мекку в качестве дара султана жителям священного города. В казну шерифа стекались доходы от земельной собственности в Эт-Таифе и других оазисах, а также от принадлежавших ему домов. По мнению И. Буркхардта, доход мекканского шерифа достигал 350 тыс. ф. ст.²⁷ Конечно, правитель Мекки находился в Аравии на особом положении, но и другие эмиры имели некоторые из перечисленных статей дохода, хотя и в меньшем объеме.

В Аравии не получили развития формы прямого прикрепления крестьянина к земле. К. Нибур отмечал: «Крестьянин, недовольный своим сеньором, волен его покинуть и поселиться в другом месте»²⁸. Но невозможность обойтись без покровительства могущественного человека или клана в условиях отсутствия безопасности приводила к возникновению личной зависимости крестьянина от правителя оазиса, хотя она была очень слабой.

В аравийских оазисах в интересующий нас период, несомненно, существовали классовые отношения, которые, очевидно, сложились за много столетий до XVIII в. Однако, характеризуя их как «феодальные», мы должны сделать существенную оговорку. Социальная структура земледельческого населения Аравии, в общем-то отсталой периферии Ближнего Востока, повторяла в примитивном виде основные элементы общественного устройства более развитых стран этого района. Поэтому, употребляя в дальнейшем термин «феодализм» для характеристики аравийского общества, мы будем подразумевать, что это был феодализм, характерный для стран Ближнего Востока, арабо-османского общества средних веков, существенно отличный от западноевропейского или восточноевропейского феодализма.

Патриархально-родовые отношения внутри кочевых племен.

Хроника «Блеск метеора» оставила нам перечень кочевых объединений Центральной, Восточной, Северной и Западной Аравии в XVIII – начале XIX в.²⁹, чего мы не находим в ваххабитских летописях того периода. Самым крупным из арабских племен (мы назвали бы его конфедерацией племен) автор «Блеска метеора» считал аназа, разделенных на три группы; в каждой из них было примерно 60 тыс. мужчин, под которыми анонимный летописец подразумевал бедуинов, способных носить оружие. (Ф. Манжен упоминал, что соотношение воинов и женщин, детей, немощных, стариков составляло один к трем³⁰, что позволяет определить общее число аназа примерно в полмиллиона человек.) Аназа славились искусством верховой езды. Традиции взаимопомощи и солидарности были у них сильнее, чем у других племен. Когда во время засухи часть подразделений аназа перекочевывала из Неджда в полупустыни Сирии, им помогали жившие там соплеменники.

Анонимный летописец сообщал, что большая часть аназа подчинилась Саудидам без войны. Это – многозначительный факт. Видимо, централизаторские, объединительные усилия диръийских эмиров отвечали интересам племени, распространившегося по значительной части Аравии.

Шаммары, обосновавшиеся в Северном Неджде и считавшие своими предками кахтанов из объединения тай, могли выставить 20 тыс. воинов. Хиджазское племя харб имело 30 тыс. вооруженных мужчин из числа кочевников и оседлых.

Недждийское племя мутайр, славившееся своими воинами и боевым духом, имело 14 тыс. бойцов; племя атайба, расселенное в Неджде и Хиджазе, – 40 тыс.; бакум – 4 тыс.; племя субай, особо преданное Саудидам, – 12 тыс.; сухуль – 10 тыс.

На юге Неджда в могущественном племени кахтан было 50 тыс. воинов, и его никто не смел трогать. Кахтаиы присоединились к Саудидам на условии поддержки Эд-Диръией их набегов на Тихаму, Горный Йемен и Хадрамаут.

Аджмаиы могли собрать 5 тыс. бойцов. Это племя, в XVIII в. откочевав из района Наджрана на север, видимо, разрослось и укрепилось. В последней трети XIX в. оно выставляло в Восточной Аравии на поле боя многие тысячи воинов.

Бану мурра, или ааль мурра, жившие на кромке Руб-эль-Хали, насчитывали до 2 тыс. бедуинов «или больше», замечал автор «Блеска метеора». Суровые условия их жизни поражали даже аравийского летописца, и он не преминул отметить, что бану мурра могли питаться одним молоком верблюдиц и пить солоноватую воду.

Наконец, бану халид, хозяева Восточной Аравии в середине XVIII в. и соперники Диръийского эмирата в период его возвышения, насчитывали 30 тыс. воинов.

Не вызывает сомнения, что все эти цифры очень приблизительны. Летописец не уделил внимания ни «неблагородным» племенам, ни рабам и вольноотпущенникам, ни ремесленникам – суннаа, о которых речь пойдет ниже. Но перечисление племен дает хотя бы условную статистическую картину кочевого общества Аравии того времени (без Йемена и Омана). Общее число воинов-бедуинов достигало почти 400 тыс., что позволяет определить численность кочевников Аравии примерно в 1,2 – 1,5 млн.

Общие черты социальной структуры аравийских кочевников достаточно хорошо изучены, и мы ограничимся здесь ее кратким описанием.

Низшей ячейкой племени была семья. Иногда группа из трех-четырех семей, связанных между собой узами близкого кровного родства, владела «более или менее нераздельным имуществом»³¹. Но это явление встречалось редко. Сами потребности кочевого хозяйства, уход за скотом и его выпас не делали необходимым в условиях Аравии объединение больших коллективов людей для совместного труда.

Несколько семей близких или дальних родственников, помнивших или знавших общего предка, составляли небольшую родовую группу.

Широкая родовая группа охватывала семьи, объединенные отдаленным родством. Самое распространенное ее название – ашира. Ее члены были связаны строгими обязательствами и правами взаимопомощи и взаимоответственности. Во главе аширы стоял старейшина – шейх, иногда военачальник – акыд. Род также имел знатока и толкователя обычного права. У каждой аширы были собственное имя, тамга, военный клич, нередко родовое кладбище. Род мог принимать в свой состав и чужаков.

Далее шло подплемя – группа родов, связанных вымышленными генеалогическими или фактическими родственными отношениями, а также политическим или военным союзом.

Следующей ступенькой общественной структуры кочевников было племя, которое чаще всего называлось «кабила» («кабиля»). Оно имело свою территорию, некоторые диалектальные особенности в языке, специфические черты быта, культуры, верований, свою тамгу и военный клич. Соплеменники считали себя родственниками, происходящими от одного предка. Во главе племени стоял шейх, имелись также акыд и несколько знатоков обычного права – арифов.

Группировки племен формировались по этническому (родственному) признаку и по политическим соображениям. Отношения между родственными племенами регулировались нормами обычного права – урфа³².

Внутри кочевых племен сохранялись реальные явления, свойственные патриархально-родовому обществу. К ним прежде всего относится коллективная собственность племен на пастбищные территории (дира). Границы земель, принадлежавших племени, были строго определены. «Каждое из таких племен присваивает себе какую-либо территорию, которая образует его владение, – писал К.-Ф. Вольней. – В этом отношении отличаются они от земледельческих народов тем только, что их земли должны быть гораздо более обширными, чтобы на весь год обеспечить кормом их стада. Каждое из этих племен образует один или несколько лагерей, разбросанных по местности. Они постепенно меняют места стоянок на этой территории, по мере того как стада поедают весь корм вокруг лагерей»³³. Эта информация подтверждается позднейшими путешественниками.

Значительная часть степных колодцев и водоемов также принадлежала бедуинским племенам. «Большинство колодцев в глубине пустыни и особенно в Неджде, – сообщал И. Буркхардт, – является исключительной собственностью какого-либо племени или отдельных лиц, предки которых выкопали колодец… Когда в пустыне иссякнут дождевые воды, племя разбивает шатры подле собственного колодца; никаким другим бедуинам не позволяют поить здесь своих верблюдов»³⁴.

Родоплеменные подразделения могли быть коллективными собственниками обрабатываемых земель в оазисах³⁵. Бедуины сдавали их в аренду африканским вольноотпущенникам или арабским феллахам, забирая определенную долю урожая и распределяя ее среди отдельных семей³⁶. В общественной собственности племен находилась большая часть жеребцов-производителей, но кобылы всегда считались частной собственностью³⁷. Есть сообщения об общественных стадах верблюдов у отдельных племен.

В среде кочевников существовали многие элементы патриархально-родовой взаимопомощи в хозяйственных делах, например при стрижке овец, которая сопровождалась угощением. Сородичи также оказывали помощь друг другу во время семейных событий – свадьбы, обрезания.

Бедуины славились гостеприимством. Пренебрежение его обычаями считалось страшным позором. «Если чужестранец или даже неприятель прикоснется к палатке бедуина, то его личность становится, так сказать, неприкосновенной, – сообщал К.-Ф. Вольней. – Было бы подлостью, несмываемым позором даже удовлетворить справедливую месть в ущерб гостеприимству. Если бедуин согласился разделить с гостем хлеб и соль, ничто в мире не может заставить его предать гостя»³⁸. Но так как вовсе не каждый мог длительное время содержать гостя, его выручали сородичи. Они также приходили на помощь, если гость лишался какой-либо части или всего имущества и хозяин был обязан возместить потери. Огромное значение имела материальная помощь сородичей в случае падежа скота в результате засух и болезней, потери имущества при грабительских набегах. Утраченную собственность возмещали скотом, деньгами, утварью или лагерным снаряжением. Попавшим в беду семьям помогали сородичи, а родовым объединениям – соплеменники или союзные племена. Как писал Ч. Доути, кто бы ни был ограблен, это считалось «общей бедой всего племени; никто из лишившихся скота не должен оставаться неимущим, и правящий шейх обязывает всех соплеменников в течение одного-двух дней возместить пострадавшим весь утраченный ими скот»³⁹.

Стоит заметить, однако, что даже при крепких узах родоплеменной солидарности полностью покрыть убытки чаще всего было невозможно. Так, если племя лишалось значительной части скота после военного разгрома, то обычай возмещения потерь практически переставал действовать. Бедняки в таких случаях были обречены на голодную смерть. То же самое происходило при страшных засухах или во время эпидемий. Теряли при этом в той или иной мере все члены племени, и часто они уже просто не могли помочь особо пострадавшим. Обычай восполнения потерь не был фикцией, но его ограничивали рамки реальных возможностей.

Отношения между различными родо-племенными подразделениями регулировались прежде всего с помощью важнейшего института обычного права – кровной мести (cap)⁴⁰. «Интересы общей безопасности издавна ввели у арабов закон, который требует, чтобы кровь любого убитого была отомщена кровью убийцы, – писал К.-Ф. Вольней. – Это называется у них cap, или отплата; она возлагается на ближайшего родственника убитого. Честь его перед всеми арабами настолько задета, что если он пренебрежет своей обязанностью мести, то навеки будет обесчещен. Вследствие этого он выжидает удобный случай, чтобы отомстить. И если его враг умирает от какой-либо другой причины, то он не считает себя ни в какой мере удовлетворенным и его месть переходит на ближайшего родственника убийцы. Эта ненависть передается по наследству от отца к детям и прекращается лишь с исчезновением одного из родов, если только семьи не договорятся пожертвовать виновным или заплатить выкуп за кровь деньгами или скотом»⁴¹.

Среди бедуинов обычай кровной мести охватывал, как правило, родственников до пятой степени родства. Часто вся группа сородичей, на которую распространялась кровная месть, покидала свое племя и искала пристанища у могущественного шейха чужого племени. Затем они пытались договориться об уплате выкупа. Если убитый не принадлежал к аристократии, то его родственники соглашались на выкуп. В разных районах и племенах размеры выкупа были различны, но значительны. В выплате участвовали все родственники убийцы. Шейхская же верхушка за смерть сородича требовала уплаты кровью⁴².

Весь род помогал выкупать из плена своих членов⁴³. Состоятельные бедуины в случае нужды помогали беднейшим. Они же делали своим менее обеспеченным сородичам подарки продуктами, тканями, скотом, устраивали угощения. Таким образом они завоевывали себе популярность. Прослыть скупым было позором для представителя знати. Зато щедрость причислялась к самым высоким добродетелям⁴⁴.

Бедуины не знали никаких регулярных налогов. «Платить налог – это всегда унижение»⁴⁵, – считали они. Отсутствие налогов внутри племен – важнейшее доказательство стойкости патриархально-родовых отношений.

Тем не менее даже наблюдатели, восхищенные солидарностью и взаимопомощью кочевников, обнаруживали в бедуинском племени явления, далекие от патриархально-родовой идиллии.

Элементы неравенства внутри кочевых племен.

В конце 1784 г. К.-Ф. Вольней посетил шейха племени, кочевавшего в районе Газы. Сравнение благосостояния этого представителя кочевой аристократии, хотя и небогатого по европейским масштабам, с достатком рядового кочевника говорит о многом.

Шейх «почитался самым могущественным во всей округе, мне же показалось, что его расходы не превышали расходов богатого откупщика. Его движимое имущество, состоявшее из одежды, ковров, оружия, лошадей и верблюдов, можно оценить не более чем в 50 тыс. ливров. Следует заметить, что сюда входят четыре чистокровные кобылы стоимостью 6 тыс. ливров и каждый верблюд по 10 луидоров. Поэтому, если речь идет о бедуинах, не следует применять наши обычные понятия к словам „государь“ или „сеньор“. Вернее будет их сравнить с состоятельными откупщиками из горных районов, на которых они похожи в простоте одежды, а также в домашней жизни и нравах. Шейх, который командует отрядом из 50 конников, не гнушается оседлывать и взнуздывать свою лошадь, дает ей ячменя и рубленой соломы. В палатке жена готовит кофе, замешивает сама тесто и варит мясо. Дочери и родственницы стирают белье и, закрыв лицо, ходят с кувшином на голове черпать воду из водоема. Это выглядит в точности так, как описано Гомером или „Книгой Бытия⁴⁶ в истории Авраама…

Простота или, если хотите, бедность бедуинов соразмерны условиям жизни их вождей. Вся собственность семьи состоит в имуществе, перечень которого я даю почти полностью: несколько верблюдов и верблюдиц, коз, несколько кур, кобылица со сбруей, палатка, копье длиной 13 футов, кривая сабля, ржавое ружье, трубка, переносная мельница, котел, кожаное ведро, сковородка для обжаривания кофе, циновка, кое-какая одежда, плащ из черной шерсти, наконец, вместо всех драгоценностей – несколько стеклянных и серебряных колец, которые женщина носит на ногах или на руках. Если все это есть, то семья богата. То, чего нет у бедняка, и то, чего он больше всего желает, – это кобыла»⁴⁶.

В описании К.-Ф. Вольнея политический мыслитель берет верх над этнографом. Но хотя путешественник и идеализировал простоту жизни бедуинского шейха, отличие имущественного положения шейха даже от бедуина, имеющего лошадь, чрезвычайно велико. Бедный же кочевник жил несравненно хуже.

«Я заметил, – писал Вольней, – что шейхи, то есть богатые люди, и их слуги были вообще большего роста и большей упитанности, чем простой народ… Объяснить это можно лишь их пищей, которая более обильна у первой группы, чем у второй. Можно даже сказать, что простой бедуин всегда живет в нужде и постоянно голодает… Дневная пища большей части из них весит не более шести унций, в племенах Неджда и Хиджаза умеренность в пище доходит до крайности. Шесть или семь фиников, смоченных в растопленном масле, немного свежего или кислого молока составляют дневной рацион бедуина. Он считает себя счастливым, если может присоединить к тому несколько щепоток муки грубого помола или немного риса. Мясо едят лишь по самым большим праздникам; лишь на свадьбу или похороны они режут козленка. Только богатые шейхи и военачальники могут бить молодых верблюдов, есть рис, приготовленный с мясом. Из-за всегдашнего недостатка вечно голодный простолюдин не брезгует самой дрянной пищей – саранчой, крысами, ящерицами, змеями…»⁴⁷ Если саранча у бедуинов действительно была лакомством, то «крыс, ящериц и змей» мы оставим на совести французского путешественника.

Имущественное неравенство в кочевых племенах проявлялось заметнее всего в собственности на скот. Если бедняки племени аназа в начале XIX в. владели едва десятком верблюдов, то у более состоятельных стада насчитывали до полусотни голов, а семейства шейхской верхушки имели по нескольку сот верблюдов⁴⁸. У самых богатых и могущественных шейхов было до нескольких тысяч верблюдов.

Регулируя сезонные перекочевки, участвуя в распределении пастбищ, племенная верхушка приобретала преимущественные права на распоряжение землей, хотя произвол знати и был ограничен племенными обычаями. Стада, принадлежавшие шейхам, получали лучшие пастбища. С древних времен существовали даже заповедники (хима) для шейхского скота. Часть водных источников также становилась собственностью кочевой знати, которая за их пользование рядовыми кочевниками получала определенное вознаграждение.

Из института родовой взаимопомощи возникала эксплуатация кочевников при передаче им на выпас скота. Первоначально передача скота выглядела как временная ссуда нескольких животных обедневшему сородичу⁴⁹. Это явление было распространено у аравийских кочевников и позволяло крупным скотовладельцам сохранять и приумножать свои стада.

Следующей ступенью эксплуатации была передача скота на началах издольщины малоимущим или неимущим беднякам, при которой владельцы получали часть приплода и животноводческие продукты⁵⁰.

Передача овец на выпас была еще более распространенным явлением. Верблюдоводы не могли забирать мелкий рогатый скот в продолжительные перекочевки и оставляли его на выпас овцеводам, принадлежавшим к другим родам или чужим племенам. В этом случае эксплуатация была откровеннее и не столь замаскирована патриархально-родовыми формами. Если семьи кочевой знати не справлялись с уходом за своими стадами верблюдов, то использовались рабы или представители других племен, но лишь редко – соплеменники.

Поборы на издержки гостеприимства становились одним из способов эксплуатации бедуинов со стороны знати. «Когда приходят гости, – сообщал И. Буркхардт, – и для них нужно зарезать ягненка, арабы обычно приносят для этого одного к шатру шейха. В некоторых кочевьях арабы не допускают, чтобы их шейху приходилось резать своего ягненка, и по очереди снабжают мясом его шатер»⁵¹. Ввиду того что шейх «должен очень часто принимать гостей, он берет то там, то здесь верблюда или овцу, которых ему охотно дают, потому что дающий нередко сам ест у него после гостей», – так объясняли А. Мусилу механику этих поборов даже в начале нашего столетия⁵².

Племя помогало шейху приобрести лошадь. Когда его стадо редело в результате грабительского набега, его убытки старались возмещать полностью. В подобных же обстоятельствах рядовому бедуину восполняли лишь часть потерь, писал И. Буркхардт⁵³.

Шейхи и знатоки обычного права в племенах получали вознаграждение за разбор судебных дел.

Рядовые бедуины иногда оказывались в личной зависимости от представителей знати. Этому способствовал развитой институт самоотдачи бедуинов под покровительство могущественного шейха своего или чужого племени (дахаля). Вокруг такого шейха собирались «небольшие семьи, которые, не будучи достаточно сильными для самостоятельной жизни, нуждались в защите и союзе»⁵⁴.

Более развитой формой зависимости была опека (висая), при которой бедняки за определенную мзду просили защиты у шейха. Широко распространена была самоотдача под покровительство целыми группами. Например, лица, опасавшиеся кровной мести, стремились получить защиту у знати чужого племени. За это бедуины должны были нести некоторые обязанности, в том числе экономические. Личная свобода таких лиц была несколько ограниченна⁵⁵.

Об ослаблении патриархально-родовых уз свидетельствует и тот факт, что внутри рода должник должен был уплатить кредитору сам, в этом ему никто не помогал в отличие от практики взаимопомощи и выплаты долга кредитору со стороны.

Возникает вопрос: зашло ли разложение патриархально-родовых отношений внутри кочевых племен настолько далеко, что эти отношения уже превратились в «классовые»? – если использовать ортодоксальный марксистский термин. Ответить на этот вопрос помогает определение характера собственности на пастбищные земли и колодцы.

«Земельная собственность, – писал К. Маркс, – предполагает монополию известных лиц распоряжаться определенными участками земли как исключительными, только им подчиненными сферами их личной воли»⁵⁶. Даже применительно к западноевропейскому обществу XIX в. Марксова аксиома слишком категорична. Что же касается аравийского общества, то сразу возникают вопросы: обладали ли шейх какого-либо племени или аристократическая группа правом распоряжаться пастбищами как «исключительными, только им подчиненными сферами их личной воли», даже учитывая, что в средневековье формы собственности не были безусловными? Можно ли в таком случае говорить о собственности одного шейха или группы знати на участки пастбищных территорий? Означало ли это, что они могли, например, продать племенные пастбища чужестранцам? Сдать их в аренду и забрать все доходы в личное пользование? Поменять на другой участок, например в оазисе, а главное – лишить своих соплеменников права пользоваться пастбищами? В условиях Аравии до XX в. такие действия были невозможны или представляли собой неизвестные нам исключения. Право племенной верхушки распоряжаться пастбищами было ограничено хотя бы ее принадлежностью к своему племени, т. е. она пользовалась общинной территорией постольку, поскольку ее представители являлись соплеменниками, хотя и знатными, хотя и привилегированными, хотя и богатыми. Это, естественно, ограничивало их право распоряжения землей и возможности феодального метода ведения хозяйства, феодальной эксплуатации внутри племени⁵⁷.

В отдельно взятых кочевых племенах XVIII–XIX вв. можно наблюдать тенденцию к феодальным отношениям, но не их господство. В Саудовской Аравии ликвидация общинной собственности племен на пастбища не завершена и поныне. И прав Н.П. Прошин, который разложение патриархальнородовых отношений внутри бедуинских племен относит только к XX в.⁵⁸

Многочисленные факты свидетельствуют, что доходы аристократии, которые она получала в своем племени, были незначительны и в ряде случаев не покрывали ее расходов, связанных с традициями патриархально-родовой солидарности и взаимопомощи. Внутри бедуинских племен, во всяком случае в XVIII–XIX столетиях, преобладали патриархально-родовые отношения, основанные на общинной собственности на пастбища и источники воды, на крепких кровнородственных связях, на традициях взаимопомощи и солидарности. Процесс усиления эксплуатации простых бедуинов знатью, основанный на имущественном неравенстве, происходил, но он не достиг еще стадии раскола кочевых племен на классы.

Причины этого, как представляется, лежат как в слабом развитии производительных сил кочевого хозяйства и в мизерной норме и массе прибавочного продукта, так и в устойчивой социальной психологии свободолюбивых бедуинов.

Сохранение в бедуинских племенах значительной или даже преобладающей прослойки «средних» бедуинов или бедняков, ведущих самостоятельное хозяйство, также служит веским доказательством отсутствия здесь сложившихся эксплуататорских отношений. Европейские путешественники не упоминают об эксплуатируемых соплеменниках внутри кочевых племен. Это предполагает, что большинство бедуинов владели собственным скотом и пасли его на общественных пастбищах.

Однако, оценивая характер социальных отношений в кочевых племенах, не стоит рассматривать их изолированно от аравийского общества в целом, так как подобный подход искажает реальную картину. И бедуины, и полукочевники, и оседлые жители Аравии представляли собой единый, взаимосвязанный социальный организм.

Грабительский набег (газу).

Бедуины при отсутствии сильной централизованной власти постоянно совершали грабительские набеги. Объектом грабежа чаще всего был скот, но также и лагерное снаряжение, утварь, оружие, одежда, рабы⁵⁹; у купцов отбирали товары, у оседлых жителей – земледельческие продукты и утварь. Существовало различие между газу и настоящей войной из-за пастбищ и колодцев. Но эти два вида военных действий постоянно переплетались.

«Арабские племена находятся в состоянии почти непрерывной войны друг против друга, – писал И. Буркхардт, – и редко случается, чтобы какое-либо племя наслаждалось моментом общего мира со всеми своими соседями. Однако война между двумя племенами редко продолжается долго, легко заключается мир, но его нарушают по малейшему поводу. Способ ведения войны – партизанский, генеральные сражения редки: захватить противника врасплох в результате внезапного нападения, ограбить его лагерь – главная цель обеих враждующих партий. Вот почему их войны обычно бескровны. Врага атакуют обычно превосходящим числом, и он уступает без боя. Ужасные последствия кровной мести предупреждают многие кровавые конфликты»⁶⁰.

О бедуинских газу сообщал и К.-Ф. Вольней: «Будучи больше грабителем, чем воином, араб не стремится пролить кровь; он нападает только для того, чтобы ограбить; и если ему оказывают сопротивление, он считает, что небольшая добыча не стоит риска быть убитым. Нужно пролить его кровь, чтобы его озлобить; но тогда он столь же упорен в мести, сколь был осторожен, избегая опасности. Арабов часто упрекали за склонность к грабежу, но, не желая ее оправдывать, не обращали внимания на то, что стремление к грабежу направлено лишь против чужестранца, которого арабы считают врагом; поэтому подобное стремление основано на публичном праве большинства народов»⁶¹.

Газу считался самым благородным занятием, и мечта о грабеже постоянно горячила бедуинов. Участие в грабительских экспедициях было добровольным, но на практике воины, особенно молодые, просто не могли от них отказаться. Уклонение от газу создавало опасность прослыть трусом и потерять уважение сородичей и соплеменников. «Уверяют, – писал К. Нибур, – что молодой человек не может жениться, пока не совершит несколько подвигов»⁶². Имена удачливых грабителей передавались из уст в уста и воспевались поэтами. Даже в XX в. авторы перечисляют прославленных героев бедуинского «молодечества» – фирусийи.

В результате беднейший бедуин одним удачным набегом мог поправить свое положение или даже стать зажиточным. Газу, несомненно, был одной из причин сохранения прослойки самостоятельных кочевников.

Грабительские набеги обогащали племенную верхушку. Именно ей шла большая или лучшая часть добычи⁶³. Во главе отрядов, совершавших набег, становились или шейхи, или акыды. Даже если шейх не участвовал в набеге, ему «отчисляли» его долю. Не случайно добыча от газу неизменно фигурирует в числе важнейших доходов бедуинской знати.

Постоянные грабежи и набеги, естественно, наносили ущерб хозяйству, производительным силам. Бывало, что газу не обходились без кровопролития и приводили к жестоким, истребительным войнам, в которых погибали или вымирали целые роды и племена. «Иногда слабое племя возвышается и распространяет свое влияние, между тем как другое племя, когда-то могущественное, приходит в упадок или даже уничтожается»⁶⁴, – отмечал К.-Ф. Вольней. Подобные же наблюдения делал, спустя более чем сто лет, А. Жоссан: «Племя может исчезнуть из страны многими способами. Прежде всего, путем переселения вследствие больших ссор или постоянного голода в районе… Другую, более частую причину уничтожения этих племен нужно искать в постоянных войнах и набегах. Достаточно одного несчастливого дня, чтобы уничтожить целое племя; мужчины остаются на поле битвы, а женщины рассеиваются в соседних племенах или… погибают от голода»⁶⁵. Некогда сильные племена могли приходить в упадок, терять людей, скот, пастбища, подчиняться другим племенам, иногда сливаться с ними.

Однако не было ли какой-либо закономерности в победах и поражениях отдельных племен?

Военные силы различных племен и их подразделений часто зависели от характера их хозяйственных занятий, а не только от доблести бойцов, таланта и мужества руководителей. Именно верблюдоводы, т. е. «настоящие» кочевники, обладали наибольшей военной мощью. Верблюды позволяли передвигаться по безводным пустыням быстро и на большие расстояния, концентрировать силы и наносить внезапные удары, а в случае неудачи уходить от преследования в пустыню – убежище, недоступное противникам. Верблюдоводы совершали самые удачные газу, чаще становились победителями в крупных сражениях и были соперниками только друг другу. Именно племена или подразделения верблюдоводов в результате газу оказывались в выигрыше, а полукочевники-овцеводы проигрывали. В открытом поле по большей части пасовали перед «настоящими» бедуинами и оседлые. Безопасность их торговых связей, скота, который выпасали в степи или полупустыне, пашен или пальмовых рощ, не защищенных стенами, зависела от отношений с бедуинами.

Сильные племена бедуинов-верблюдоводов навязывали выплату дани более слабым племенам, главным образом овцеводам, и оседлому населению. Газу служил одним из методов принуждения к даннической, а иногда и вассальной зависимости.

Дань (хува).

С древних времен выплата полукочевым и оседлым населением дани бедуинам облекалась в патриархальную оболочку, принимала видимость вознаграждения за защиту и покровительство. Поэтому дань получила название «братство», «побратимство» – «хува» (хава, хувва, ухувва). «Дань обычно выплачивается шейху или какому-либо почтенному члену племени, – писал И. Буркхардт. – Как только селение и какой-либо араб договорятся о хуве, последний немедленно требует часть обусловленной на год суммы, из которой покупает кое-какие припасы и делит их между своими друзьями, чтобы они были свидетелями договора, съев часть хувы»⁶⁶.

Дань шла не только протектору плательщиков хувы – «главному шейху, по и почти каждому влиятельному лицу в различных кланах»⁶⁷, – сообщал Г. Валлин. Значительная часть хувы оседала в руках племенной верхушки, но тем не менее какая-то доля доставалась и рядовым сородичам. Оседлые и полукочевники могли платить дань и нескольким бедуинским племенам сразу, а те, в свою очередь, собирали ее с различных оазисов и овцеводческих племен⁶⁸. Иногда полукочевники – плательщики хувы сами собирали дань с более слабых племен или оазисов.

Все это создавало сложные формы зависимости, но суть дела – перекачка значительной части прибавочного, а иногда и части необходимого продукта от оседлых и полукочевников могущественным объединениям бедуинов – не менялась. Хува приносила кочевой знати и всем бедуинам большие доходы. За право собирать ее сражались племена бедуинов, при этом гибли и данники. Сбросить гнет «побратимов» можно было лишь в результате вооруженного сопротивления, а оно не часто приводило к победе⁶⁹.

Даннические отношения иногда переходили в вассальные, и тогда подчиненные племена участвовали в военных набегах своих сюзеренов, т. е. вносили «дань кровью». Шейх-вассал оказывал внешние знаки почтения шейху-сюзерену. Зависимость некоторых племен достигала такой степени, что Х. Диксон, например, называл племя рашаид «крепостными» племени мутайр, а племя авазим – «слугами» аджманов⁷⁰. Правда, это – информация XX в., но, видимо, подобные отношения существовали и раньше.

Бедуины облагали пошлинами, также именуемыми «хува», караваны торговцев и паломников. Ибн Бишр для обозначения этих поборов употребляет слово того же корня – «ихават»⁷¹, которое встречается еще у Ибн Халдуна. Особенно обогащалась знать племен, контролировавших главные пути паломников, в частности в Северном Хиджазе.

За право прохода османских караванов с паломниками в Мекку Порта в XVIII–XIX вв. должна была выплачивать кочевникам крупные суммы. И. Буркхардт оценивал их на начало XIX в. в 50–60 тыс. ф. ст. в год⁷². В 1756 г. дамасский паша задержал выплату денег и даже казнил шейхов кочевников, явившихся за положенной суммой. Но через два года объединившиеся бедуинские племена разгромили охрану паломников, разграбили караван и вновь принудили турецкие власти к выплате этой пошлины⁷³.

Определенную обычаем плату кочевая знать получала также за «покровительство» бродячим ремесленникам и торговцам⁷⁴.

«Низшие» племена.

Среди других плательщиков дани могущественным бедуинским племенам были так называемые низшие племена Аравии – сулубба (слейб), хитайм, шарарат и их ответвления. Вследствие особого исторического развития они оказались разбиты на ряд родовых подразделений, почти не имевших собственной территории, рассеянных по всему полуострову небольшими группами, что определяло их слабость. По большей части они кочевали на чужой территории вместе с хозяевами земли. И. Буркхардт писал: «Среди бесчисленных племен, населяющих пустыни Аравии, нет ни одного, которое было бы более рассеяно и чаще встречалось бы во всех частях этой страны, чем хитайм. В Сирии, в Нижнем и Верхнем Египте, в Неджде и Месопотамии можно встретить лагерь этого племени. Возможно, именно за такую склонность к рассеянию их уважают меньше, чем какое-либо иное племя… Почти повсюду они должны платить дань соседним племенам за разрешение пасти свой скот»⁷⁵.

У сулуббов основным транспортным средством был осел, а не верблюд.

Как правило, скотоводство не могло прокормить этих парий Аравии, и они занимались презираемой в аравийском обществе деятельностью – некоторыми ремеслами, становились профессиональными музыкантами, танцорами, знахарями. В качестве таковых они нанимались в услужение к знати⁷⁶. Сулуббы за вознаграждение предсказывали погоду, сообщали о наилучших пастбищах⁷⁷.

Члены «низших» племен становились для бедуинов объектами беспощадного вымогательства. Ч. Доути приводил пример, когда «несколько аназов явились в оазис, ведя за собой по улице жалкого обнаженного человека с веревкой на шее. Это был хитайми. Бедуины в бешенстве кричали, обвиняя его, что он задержал выплату хувы – десять риалов! И они привели его, чтобы посмотреть, найдется ли кто-нибудь в Хайбаре, как он обещал им, кто бы заплатил за него; если нет – они выволокут его из города и убьют»⁷⁸. Один этот факт показывает, какая глубокая пропасть лежала между свободным бедуином и членом «низшего» племени.

Рабы и вольноотпущенники.

В Аравии на протяжении веков сохранялся рабовладельческий уклад⁷⁹. Рабов (абдов) доставляли на полуостров по большей части из Восточной и Центральной Африки. Их захватывали и закупали специальные экспедиции работорговцев или продавали паломники, стремившиеся покрыть расходы на посещение «святых городов». Торговля рабами сосредоточивалась преимущественно в Мекке, но велась и в других городах, в частности в Хуфуфе и Маскате. В Аравию поступало, видимо, несколько тысяч рабов в год. В исключительных случаях в рабов обращали и арабов. Дети невольников (мувалиды) иногда сохраняли то же общественное положение, что и родители.

Больше всего рабов было сосредоточено в центре работорговли – Хиджазе, где каждая более или менее состоятельная семья стремилась приобрести невольников. За пределами Хиджаза рабов имели только богатые семьи. «В Аравии мы нередко встречали негров, – писал У. Пэлгрев, – в Джауфе, Джебель-Шаммаре, Касиме и Судайре. Но мы видели их только в роли рабов и редко в других домах, кроме самых богатых»⁸⁰. По свидетельству путешественников, численность африканцев и мулатов в Южном Неджде была больше и они составляли в отдельных оазисах большинство жителей. «В Эр-Рияде негров множество, в Манфухе и Сильмийе еще больше, они часто встречаются в Эль-Хардже, вади Эд-Давасир и их окрестностях»⁸¹.

Рабами владела и кочевая знать. «Каждый могущественный шейх, – сообщал И. Буркхардт об аназа, – ежегодно приобретает пять-шесть рабов и нескольких рабынь…»⁸² Подобное положение было и в других бедуинских племенах.

Рабы выполняли самые тяжелые и грязные работы. В кочевом племени они пасли скот, доставляли воду, ставили и снимали шатры, собирали топливо. Рабский труд использовался также в земледелии и ремесле, но очень ограниченно. Основная сфера его применения – домашнее хозяйство, где рабы были слугами, стражниками и домоправителями.

Нужно отметить некоторые существенные особенности положения рабов в Аравии. Рабство здесь носило патриархальный характер. Этим и объясняется в общем мягкое обращение с рабами. Невольники, особенно мувалиды, становились как бы неравноправными членами семьи хозяина. Иногда они могли даже наследовать имущество хозяина. Рабыни, главным образом в среде городской знати, использовались как наложницы. Их дети обычно становились свободными, так же как и они сами после смерти хозяина. Будучи бесправными и униженными в социальном плане, в экономическом отношении рабы могли жить лучше полуголодных кочевников или крестьян. Им доставалась часть доходов знати.

Многие рабы получали свободу, становясь вольноотпущенниками, которых также называли абдами. Это относилось не только к наложницам и их детям. Численность «наследственных» рабов была незначительной.

В бедуинских племенах процесс освобождения невольников шел более интенсивно, чем у оседлых. По истечении определенного времени бедуины всегда отпускали рабов на волю и женили на женщинах того же цвета кожи, писал И. Буркхардт. «Аназа никогда не сожительствуют со своими рабынями, но через несколько лет службы предоставляют им свободу и выдают замуж за рабов или их потомков, оставшихся в племени»⁸³.

Вольноотпущенники занимались мелкой торговлей и ремеслом, нанимались слугами в богатые дома.

В условиях Аравии освобождение рабов имело и другой смысл. Одному из аназийских шейхов, например, «принадлежало свыше пятидесяти семейств людей, которые когда-то были его рабами и своим состоянием полностью обязаны щедрости этого шейха. Он не вправе теперь получать с них ежегодную дань, так как они считаются свободными арабами, но он берет их дочерей в жены своим новым рабам и вольноотпущенникам, а когда во время войны эти чернокожие захватывают значительную добычу, шейх вправе забрать у них хорошего верблюда, в чем они никогда ему не отказывают»⁸⁴. Некоторые вольноотпущенники объединялись по формально-родовому признаку, но эти роды стояли ниже объединений чистокровных арабов. Вольноотпущенники сохраняли и имущественную, и личную зависимость от бедуинской верхушки.

Основная масса вольноотпущенников занималась земледелием. Они были лишены земли, поэтому становились арендаторами-издольщиками, чаще всего у оседлой и кочевой знати (иногда и целых кочевых племен). Эксплуатировали вольноотпущенников-арендаторов нещадно, и, по словам Г. Валлина, «они редко достигали богатства и благосостояния»⁸⁵. Сохранялась также значительная личная зависимость вольноотпущенников-арендаторов от бывших рабовладельцев. Кроме того, в ряде случаев, прежде чем уйти от хозяина, вольноотпущенник должен был вернуть имущество, которое он получил при освобождении⁸⁶, что часто оказывалось невозможным. Вольноотпущенники-арендаторы не только платили рейту, но и оказывались в какой-то мере прикрепленными к земле. Поэтому их статус ближе подходил к положению крепостных, чем статус других групп населения Аравии.

Доходы от земельных владений, обрабатываемых вольноотпущенниками, служили для бедуинской верхушки одним из важнейших внешних (внеплеменных) источников дохода.

Роль внешних источников дохода в кочевом племени.

Если внутри кочевого племени между аристократией и рядовыми бедуинами преобладали отношения, не ставшие классовыми, то вне племени бедуинская знать выступала как социальная группа эксплуататоров. Доля в газу, дань с оседлых, полукочевников, «низших» племен, ремесленников, торговцев и паломников, рента с поливных земель, сдаваемых в аренду, приносили ей львиную долю дохода⁸⁷. Со своих соплеменников бедуинская знать, как уже отмечалось, могла получать лишь незначительный прибавочный продукт их труда. Но земледелие обеспечивало более высокую производительность и позволяло в большей степени эксплуатировать крестьян. Кроме того, вне племени аристократия могла позволить себе забирать в виде дани не только прибавочный, но и часть необходимого продукта, обрекая на лишения и голод данников. Газу также можно считать методом эксплуатации, но только хищнической, варварской эксплуатации, которая порой приводила к смерти ограбленных.

Внешние доходы, поступавшие в племя, обогащали верхушку, усиливая имущественное расслоение. Но часть этих доходов доставалась и простым соплеменникам, что способствовало сохранению прослойки самостоятельных бедуинов и сглаживало неравенство.

Двойственный характер племенной аристократии как более богатых и знатных соплеменников и как эксплуататоров населения, жившего вне их племени, определял специфику политической власти у кочевников и в аравийском обществе в целом.

Организация и характер власти в кочевом племени.

Шейх внутри племени был в первую очередь патриархальным старейшиной коллектива и распорядителем хозяйственной деятельности. Он руководил основными перекочевками племени, распределением пастбищ и колодцев, выбирал место и определял время разбивания лагеря. Шейх мог быть судьей или арбитром в возникавших внутри племени спорах, недоразумениях и тяжбах в вопросах семьи, брака, быта, надзирал за соблюдением племенных обычаев, особенно связанных с кровной местью, следил за возвращением украденного имущества. Он представлял племя в сношениях с внешним миром и от имени племени принимал почетных гостей. Шейх мог быть военным предводителем, мог объявлять войну и заключать мир⁸⁸.

Важнейшие решения шейх принимал после консультаций с представителями племенной знати или племенным советом – маджлисом⁸⁹, важным элементом демократической организации патриархально-родового общества. По сообщению Ч. Доути, «здесь говорит, кто хочет, здесь раздается голос последнего соплеменника, ибо он – соплеменник»⁹⁰. Шейх не мог объявить войну или заключить мир без предварительного совещания с наиболее авторитетными членами племени; если он хотел разбить лагерь, то должен был узнать их мнение. При этом в расчет принимались голоса главным образом знатных⁹¹.

Маджлис также являлся «советом старейшин и общественным судом, – писал английский путешественник, – сюда соплеменники в любое время приносят для разбирательства свои дела… Шейх советуется с другими шейхами, старейшинами и самыми значительными лицами. Приговор выносится беспристрастный и всегда без каких-либо взяток. Приговор является окончательным»⁹². Судебным разбирательством занимались, кроме того, и знатоки обычного права – арифы. В случае, если соплеменник, проигравший дело и приговоренный к имущественному штрафу, не соглашался с решением, он был вынужден покинуть племя.

Военно-демократический характер племенной организации проявлялся и в разделении в ряде случаев власти в роде и племени на «гражданскую» (шейха) и «военную», представленную акыдом. «Каждое племя, – писал И. Буркхардт, – имеет помимо шейха еще и акыда, и редко случается, чтобы обе должности объединялись в одном лице. Мне по крайней мере такие примеры неизвестны, хотя некоторые арабы и рассказывают, что они видели шейха, который среди арабов района Басры был одновременно и акыдом… Если шейх участвует в походе, то он наравне с прочими повинуется приказам акыда, полномочия которого кончаются только тогда, когда воины возвращаются домой. Тогда шейх вновь вступает в свою должность»⁹³. Сообщения аравийских летописцев и позднейшие сведения говорят, что совпадение власти шейха и акыда было куда более частым явлением, чем считал И. Буркхардт. Акыдом мог становиться сын шейха или его родственник. Шейхские и акыдские семьи нередко состояли в родстве.

Глава племени, как правило, не имел внешних атрибутов власти и не придерживался особого церемониала в обращении с соплеменниками. Простые бедуины вели себя с ним как равные.

В случае смерти или физической немощи шейха вместо него выбирали нового. К числу необходимых для главы племени качеств относились щедрость, мужество, ум и благоразумие, богатство (скот и земля). Он должен был иметь многочисленных сторонников в лице родственников и слуг⁹⁴. Вот что писал о шейхе кочевого племени К.-Ф. Вольней: «В самом деле, именно на главного шейха каждого племени возлагается обязанность содержать приходящих и уходящих; именно он принимает союзников и всякого, кто прибыл по делам. Рядом с его палаткой стоит большой шатер, который служит приютом для всех чужестранцев и приезжающих. Именно здесь происходят частые собрания шейхов и знатных особ для выбора стоянок или свертывания лагеря, по вопросам войны, мира, распрей с турецкими губернаторами или деревнями, для разбора тяжб и споров частных лиц. Всех этих людей, сменяющих друг друга, нужно угощать кофе, печенным в золе хлебом, рисом и иногда жареной козлятиной или верблюжатиной – одним словом, нужно быть гостеприимным хозяином. Быть щедрым тем более важно, что эта щедрость касается предметов первой необходимости. От этого зависят влияние и могущество: изголодавшийся араб перед всеми достоинствами ставит такую щедрость, которая обеспечивает его пищей. И этот предрассудок не без основания, ибо опыт показал, что скупые шейхи никогда не были благородными людьми»⁹⁵.

В принципе шейхом мог стать любой бедуин, но уже по перечисленным требованиям, предъявляемым к претенденту на это место, можно судить, что беднякам путь к власти в племени был закрыт. В большинстве случаев титулатура шейха на протяжении десятилетий, а то и столетий оставалась за одной и той же аристократической семьей. «Ни один простой член данного племени, ни иноплеменник, хотя бы он даже превосходил всех богатством и способностями, не может стать главой аширы номадов»⁹⁶, – утверждал Ч. Доути. Благородное происхождение было важнейшей предпосылкой для выдвижения в племени.

Часто власть передавалась от отца к сыну, но в случае отсутствия у претендента необходимых данных она доставалась другому представителю знати. Так же дело обстояло с акыдом. Шейх и акыд соперничали в племени, иногда акыды захватывали и пост гражданского вождя. Внутри правящей племенной верхушки нередко шла жестокая и беспощадная борьба за власть, сопровождавшаяся интригами, убийствами, расколами племен. Личные достоинства претендента были, так сказать, идеалом. Они отнюдь не всегда определяли исход этой борьбы.

К правящей знати принадлежали также знатоки обычного права в племени⁹⁷.

Сосредоточение важнейших общественных постов в кочевом племени в руках аристократической верхушки свидетельствовало о том, что власть теряла свои патриархальные черты. Но были ли у шейха также атрибуты классовой власти? Иными словами, не наполнялись ли его внешне патриархальные функции иным содержанием? В определенной степени – да. Несомненно, шейх служил прежде всего интересам бедуинской верхушки. Знати с его помощью доставались и лучшие пастбища, и лучшие водопои, и большая доля военной добычи. Для навязывания своей воли шейх не только использовал щедрость и личный авторитет, но и опирался на силу многочисленной родни и сторонников, на свою дружину, состоявшую из рабов и вольноотпущенников. Однако, как представляется, несмотря на явные тенденции превращения власти шейхской верхушки внутри племен во власть феодального типа, таковой в тот период она еще не стала⁹⁸.

Для прояснения этой проблемы уместно определить, был ли в руках кочевой верхушки особый аппарат, стоявший над обществом.

«Образ правления этого общества – одновременно республиканский, аристократический и даже деспотический, не будучи точно ни одним из них, – писал К.-Ф. Вольней. – Он республиканский потому, что народ в этом обществе имеет главное влияние во всех делах и ничего не делается без согласия большинства. Он аристократический потому, что семьи шейхов обладают рядом преимуществ, которые повсюду дает сила. Наконец, он деспотический потому, что власть главного шейха безгранична и почти абсолютна. Когда шейх – человек с характером, он может пользоваться своей властью вплоть до злоупотребления; однако даже этому злоупотреблению есть довольно узкие границы. В самом деле, если шейх допустит какую-либо большую несправедливость, если, например, он убьет араба, ему будет почти невозможно избежать наказания: злоба оскорбленного ни во что поставит его титул; он подвергнется возмездию, а если не заплатит за пролитую кровь, будет неминуемо убит. Это будет сделано с легкостью, принимая во внимание его простую частную жизнь в лагере.

Если же он обременяет подданных своей суровостью, они его покидают и переходят в другое племя. Родственники пользуются его ошибками, чтобы его сместить и занять его место. Он не может использовать против них иностранное войско. Его подданные слишком легко общаются друг с другом, чтобы он мог их разделить и создать свою собственную значительную группировку. К тому же как подкупить эту группировку, если он не получает с племени никаких налогов, если большая часть его подданных вынуждена довольствоваться лишь самым необходимым и если его собственность и так довольно незначительна и уже отягощена большими расходами?»⁹⁹

По наблюдениям И. Буркхардта, «у шейха нет действительной власти над членами своего племени; он может, однако, с помощью личных качеств приобрести широкое влияние. Он не может приказывать, но может советовать… Если между двумя соплеменниками возникает спор, шейх постарается урегулировать дело; но если кто-либо из спорящих окажется не удовлетворенным его советом, шейх не может настаивать на послушании. Самый могущественный вождь аназов не смеет наложить легчайшее наказание на беднейшего члена своего племени, не подвергаясь риску кровного мщения этого человека и его родственников. Единственное наказание, известное в племени, – имущественный штраф…»¹⁰⁰

Другие европейские исследователи Аравии того периода сообщали подобные же сведения.

Аппарат раннего государства у кочевников только зарождался. Его атрибуты – армия, полиция, тюрьма, административная машина, классовый суд – в племени практически отсутствовали. Личной дружине шейха, состоявшей из абдов, противостояла гораздо более мощная военно-демократическая организация племени. Случаи известного нам применения насилия внутри племен относятся к началу XX в., хотя, конечно, они могли происходить и раньше¹⁰¹.

При существовавшей тогда структуре аравийского общества кочевая верхушка объективно не была заинтересована в том, чтобы сломать родоплеменную организацию и заменить ее какой-либо разновидностью государственной машины. Лишь опираясь на военную мощь племени, на племенную организацию, на родо-племенную солидарность, бедуинская знать осуществляла свое господство над группами населения, находившимися вне племени¹⁰².

Феодальный характер власти в оазисах.

Двойственный характер власти бедуинской знати подметила английская путешественница Э. Блант.

«Города, – писала она, – ставят себя под покровительство главного бедуинского шейха района, который, получая ежегодную дань, обеспечивает безопасность горожан за пределами городских стен, позволяя им беспрепятственно путешествовать так далеко, как простирается его власть, а она, если речь идет о могущественном племени, распространяется на многие сотни миль и охватывает многие города. Тогда говорят, что города „принадлежат⁶⁶такому-то и такому-то племени, и бедуинский шейх становится их сюзереном или главным протектором…

Затем идет дальнейшее развитие. Бедуинский шейх, разбогатев на дани с дюжины городов, строит себе замок близ одного из них и проводит в нем летние месяцы. Затем благодаря своему престижу (ибо бедуинская кровь все еще считается самой чистой) и опираясь на господство в пустыне, быстро становится практическим правителем города и из протектора горожан превращается в их суверена. Тогда они дают ему титул эмира или князя, и, оставаясь шейхом бедуинов, он становится королем всех городов, которые платят ему дань (курсив мой. – А. В.).

С другой стороны, в городе бедуинского князя, хотя он и может быть деспотом, еще в большой мере обуздывает общественное мнение… Эмир, хотя и безответственный в индивидуальных действиях, хорошо знает, что не может безнаказанно нарушать традиционный неписаный закон Аравии»¹⁰³.

Процесс превращения кочевой знати в господствующий класс оседлого населения в Аравии происходил постоянно. При этом можно было наблюдать разнообразные формы взаимоотношений аристократии с племенем и оседлым населением, различный образ жизни и различное поведение в быту. Могущественные шейхи племен или конфедераций племен могли устанавливать контроль над оазисами или группой оазисов. Но при этом бывало, что племенная верхушка сохраняла бедуинский образ жизни и оставалась по преимуществу кочевыми шейхами. Примером этого служат представители аристократического рода Ааль Хумайд из племени бану халид, которые в XVII–XVIII вв. контролировали богатую земледельческую провинцию Эль-Хасу, но, подобно первым Омейядам, предпочитали не покидать бедуинского кочевья. Это отнюдь не мешало им держать гарнизоны в ключевых оазисах. Так же вело себя в XIX в. аристократическое семейство Ааль Шаалян, вожди племени руала, кочевавшего к югу от Сирии.

После захвата власти в оазисах выходцы из кочевой знати отрывались от своих племен и превращались в оседлых феодальных правителей. При этом их эксплуататорские устремления по отношению к «своему» земледельческому населению сталкивались с интересами бедуинов как сборщиков дани. Став частью оседлой знати, бывшие бедуинские шейхи защищали свои владения и доходы от покушений со стороны кочевников. Таковы по происхождению и эмиры Эд-Диръии – Саудиды, и правители Хаиля – Рашидиды.

Наконец, могущественный оседлый правитель в союзе с некоторыми кочевыми племенами или самостоятельно совершал набеги на соседних кочевников, грабил их, иногда принуждал к выплате дани. Так действовали в пору своего могущества Саудиды и Рашидиды, в рамках же государства Саудидов – аль-Мудайфи, правитель Эт-Таифа и вождь некоторых хиджазских бедуинских племен, а также эмир Асира Абу Нукта. То же самое в принципе можно сказать и о шерифах Мекки.

Власть в оазисе не всегда сосредоточивалась в одних руках. Иногда земледельцы, выходцы из разных племен, враждовали друг с другом, не подчинялись единому правителю, а имели своих шейхов или эмиров.

Правители аравийских оазисов именовались по-разному. Наиболее часто встречаются титулы «эмир» или «шейх», но также «сахиб», «вали», «кабир», «сейид». При этом никакого сколько-нибудь четкого разграничения в употреблении этих титулов ни у аравийских летописцев, ни у европейских путешественников найти невозможно.

Власть оседлого эмира существенно отличалась от власти кочевого шейха. Правителю в оазисе не противостояла военно-демократическая организация племени. Земледельцы с их ослабевшими родо-племенными связями находились в несравненно большей зависимости от своей знати, чем бедуины. Неудивительно поэтому, что аравийские летописцы называют жителей оазисов «райя» – «подданные», «стадо», «быдло». Эмир-феодал опирался, с одной стороны, на оазисную аристократию, со многими представителями которой он находился в родстве, с другой – на собственную дружину из рабов, вольноотпущенников, наемных солдат. Судебная система в оазисах строилась, как правило, на основе мусульманского права – шариата. Суд вершил не только лично правитель, но и судья – кади, имевший юридически-богословскую подготовку

Организацию политической власти оседлых феодалов в Аравии XVIII в. можно наблюдать на примере Мекки. Правда, она отличалась от оазисов-городов полуострова, в частности в Центральной Аравии; об этом свидетельствовали исключительное положение Мекки как священного города всех мусульман, обширная торговля через Джидду и сравнительно большой приток богатств в руки шерифа, а также особая аристократичность рода шерифов, считавших себя потомками пророка.

Правитель Мекки получал власть с согласия наиболее влиятельных шерифских семей и с формальной санкции османского султана. Мекканское войско состояло из нескольких сот абдов и наемных солдат. Обладая большими средствами, шериф в случае нужды мог увеличить его численность. Чиновниками шерифа были, как правило, рабы. Из их числа он назначал своего наместника (называемого «вазиром») в Джидду и таможенного чиновника. Шериф всегда стремился заручиться расположением соседних с Меккой кочевых племен. Своих детей шерифы отдавали на воспитание бедуинам. Среди них будущие воины или правители вырастали крепкими, выносливыми, энергичными, а главное – приобретали друзей и союзников для будущей борьбы за влияние и власть¹⁰⁴.

Политическое устройство эмирата Джебель-Шаммар, описанное путешественниками в середине и второй половине XIX столетия, вполне могло повторять некоторые черты организации власти в мелких оазисах-государствах Центральной Аравии XVIII в. Хаильские эмиры управляли государством с помощью родственников, но главным образом с помощью рабов и вольноотпущенников, которые пользовались большим, чем родственники, доверием правителя. При этом Рашидиды, так же как и мекканские шерифы, опирались на дружину из абдов и наемников. Верхушка невольников, так называемые раджаиль аш-шуюх (мужи главного шейха), получала важнейшие посты во дворце и должности чиновников в формировавшемся государственном аппарате. Они же были наместниками в оазисах. Важнейшие судебные и некоторые гражданские дела разбирались на эмирском маджлисе, который заседал публично. В нем участвовали представители хаильской аристократии и высшие богословы. Роль полиции в эмирате Рашидидов выполняла та же гвардия правителя. В Хайле была тюрьма. В качестве наказания за преступления конфисковали имущество, избивали палками, отсекали руку¹⁰⁵.

Однако государственность в других оазисах была развита меньше. Ч. Доути, посетивший Анайзу, крупный торговый центр в Касиме, не обнаружил там даже тюрьмы¹⁰⁶.

Легко заметить, что опорой феодальной власти в оазисах была гвардия абдов. Полностью зависимая от хозяина, не связанная с местным населением, она служила верным орудием политического господства. При этом абды – воины, полицейские, чиновники, наместники – занимали привилегированное положение, получали большие доходы, превращались практически в часть правящего класса, хотя и в особую часть с урезанными правами. Приобретая в ряде случаев большой вес и влияние, эта прослойка рабов претендовала порой на высшую власть и захватывала ее. Так обстояло дело, например, в Эр-Рияде в первой половине XVIII в., а также в Мекке в конце 80-х гг. того же столетия¹⁰⁷. Влияние дружины рабов в какой-то мере сказывалось и на бедуинских шейхах. Возможность превращения абдов в правящий класс Аравии в ходе исторического развития не стала реальностью. Но как далеко могли зайти в обществе подобные тенденции, свидетельствуют и тюркская гвардия Аббасидов, и мамлюки Египта.

Черты кастовости в аравийском обществе.

Многоплановая структура аравийского общества еще более усложнялась элементами кастового деления и связанными с ними обычаями и предрассудками. В своей основе эти элементы определялись хозяйственной деятельностью, родо-племенными отношениями, социальным делением, особенностями психологического склада.

В Аравии именно бедуинов-верблюдоводов считали благороднейшими представителями рода человеческого. Сами они были твердо убеждены в своем превосходстве над оседлым и полуоседлым населением. Единственным достойным себя занятием бедуины считали газу, разведение верблюдов, караванный извоз и иногда торговлю. В бедуинских племенах «голубой крови» пастухи-овцеводы занимали приниженное положение и уважением не пользовались. Превращение кочевника-верблюдовода в овцевода или земледельца настолько умаляло его «благородство», что он с трудом мог вернуться в лоно настоящих бедуинов¹⁰⁸. Претензии на особое благородство бедуины обосновывали генеалогиями, корни которых уходили в глубь столетий. Специалисты по составлению генеалогий в Аравии всегда были обеспечены работой¹⁰⁹.

Следующими на ступеньке кастовой лестницы стояли овцеводы, которые свысока глядели на оседлых. За ними шли земледельцы, если они не имели возможности возвести свою генеалогию к благородным предкам. Кастовое неравенство этих групп населения закреплялось отсутствием между ними устойчивых брачных связей. Беднейший бедуин редко соглашался выдать свою дочь замуж за состоятельного феллаха.

Над тремя прослойками аравийского населения, имевшими различную степень «голубизны» крови, возвышалась знать. Она считала себя настолько же выше рядовых кочевников, насколько те превосходили «благородством» земледельцев. «Дома главных шейхов племени, – отмечал А.И. Першиц, – в противоположность всем остальным соплеменникам, считавшим себя потомками единого предка, зачастую претендовали на отличные от общеплеменных „благородные⁴⁶ генеалогии… Кровь членов шейхских фамилий либо (обычно у бедуинов) вообще не имела цены, либо (чаще у полукочевников) стоила дороже крови простого соплеменника. Ломая предписанные обычным правом нормы родовой и племенной эндогамии, шейхи отдавали своих дочерей шейхам чужих племен и сами женились только на дочерях шейхов, причем брачный выкуп, принятый в шейхской среде, значительно превышал обычный»¹¹⁰. Племенную верхушку Ч. Доути назвал «аристократией по крови и происхождению (общему предку)»¹¹¹. Такого же мнения придерживался и К.-Ф. Вольней: «В каждое племя входит одна или несколько главных семей, члены которых носят титулы шейхов, или сеньоров. Эти семьи представляют собой то же, что и римские патриции, и европейские дворяне»¹¹².

Свое происхождение от бедуинской аристократии подчеркивали и оседлые феодалы. В ряде случаев они стремились сохранять бедуинский образ жизни и поддерживали родственные отношения с кочевой знатью.

«Низшие» племена (сулубба, хитайм, шарарат) были париями, отверженными аравийского общества. Назвать кого-либо другого их племенным именем значило нанести ему тяжелое оскорбление. Члены «низших» племен должны были проявлять знаки почтения к «благородным» арабам. Те, в чьих жилах текла «благородная кровь», никогда не вступали в брак с «низшими»¹¹³. О происхождении этих племен рассказывали позорящие их легенды. Это не мешало юношам из знатных фамилий, пользуясь большой свободой нравов в «низших» племенах, заводить там любовниц. Примерами подобного рода полна устная бедуинская поэзия¹¹⁴.

В современной науке одни исследователи полагают, что некоторые из «низших» племен, в частности сулубба, – доарабского или даже досемитского происхождения¹¹⁵. Другие считают, что они появились на полуострове позже арабов¹¹⁶.

Ремесленников (суннаа) презирали в еще большей мере, чем «низшие» племена. Занятие профессиональным ремеслом, особенно ткачеством, было самым последним делом для араба. Слово «ремесленник» было оскорбительным. С суннаа часто гнушались вступать в брачные отношения даже члены «низших» племен. Некоторые ремесленники (в частности, кузнецы) образовали обособленную касту, рассеянную по всему полуострову, и считали себя членами одного племени¹¹⁷. Ремесленники из числа вольноотпущенников и иностранцев не входили в их организацию.

На самой низкой ступени общественной лестницы находились абды – рабы и вольноотпущенники. Только они вступали в брак с представителями «низших» племен и ремесленниками, и не исключено, что этническое своеобразие и «низших», и суннаа вызвано именно этим обстоятельством.

Деление аравийского общества на кастовые группы часто не совпадало с делением на имущих и неимущих. В каждой из «отверженных» прослоек населения – у «низших» племен, суннаа, абдов – была своя элита. Ее богатства иногда превышали состояния не только рядовых бедуинов, но и представителей кочевой аристократии. Рабы (чиновники крупнейших феодалов) иногда возносились над многими представителями оседлой или кочевой знати. Однако беднейший бедуин смотрел свысока на влиятельного наместника – абда и ни при каких обстоятельствах не выдавал за него дочь.

Аравийское общество в развитии.

В Аравии XVIII–XIX вв., безусловно, существовали многие элементы классового общества. Но классовые границы в нем пролегали ломаными линиями: не только между имущими и неимущими, знатью и подданными, но и между бедуинами-верблюдоводами и полукочевым и оседлым населением, между «благородными» и «низшими» племенами, между свободнорожденными и рабами. В ряде случаев эти границы затушевывались патриархальнородовыми отношениями и элементами кастовых различий.

Отмечая сложный характер взаимоотношений различных групп населения, переплетение классовых, патриархально-родовых и кастовых отношений, А.И. Першиц тем не менее пришел к выводу, что «основными классами североаравийского общества были класс феодалов и класс феодально-зависимых крестьян. К первому из них наряду с крупными оседлыми землевладельцами и кочевыми шейхами принадлежали различные категории средних и мелких эксплуататоров феодального типа – городские купцы, ростовщики, раскрестьянившиеся деревенские богатеи; ко второму – феодально-зависимые феллахи, кочевники, африканские вольноотпущенники»¹¹⁸. При всех оговорках подобное определение в принципе ставит на одну доску и бедуина «благородного» племени – соучастника эксплуататорской деятельности своего шейха, и полукрепостного вольноотпущенника, и презираемого ремесленника, а шейха поселения абдов – даже выше рядовых кочевников аназа, мутайр или харб. С таким выводом трудно согласиться. Впоследствии А.И. Першиц отошел от этой категорической оценки, констатировав: «За века раннеклассового развития… кочевые общества в отличие от оседлого некочевого населения так и не были полностью феодализированы»¹¹⁹.

Можно ли считать, что рассмотренный общественный строй сложился в Аравии лишь в XVIII в.? Очевидно, нет. Правда, проблема определения хронологических рамок его существования требует особого изучения. Но, например, отдельные сведения европейцев об аравийской жизни в Средние века не противоречат позднейшей информации. Сообщения Ибн Халдуна о североафриканском обществе XIV в. в зоне пустынь и полупустынь, у которого так много сходных черт с аравийским, подкрепляют подобную точку зрения¹²⁰.

Такие черты общественной системы Аравии XVII–XIX вв., как химы, дахаля, замена кровной мести выкупом, гвардия рабов в Мекке, были известны еще в Аравии времен зарождения ислама¹²¹, хотя не исключено, что за много столетий содержание некоторых институтов приобрело в той или иной степени классовый оттенок. Бедняки-«салуки» доисламской поэзии живо перекликаются с неимущими бедуинами XVIII–XIX вв., а представителей племенной знати в VI–VII вв. называли «обладателями сотен (верблюдов)»¹²². Учитывая, что за прошедшие с тех пор столетия вплоть до XX в. не было отмечено никаких революционных сдвигов в развитии производительных сил Аравии, допустимо полагать, что подобная общественная система с теми или иными модификациями сохранялась продолжительное время.

Факторы децентрализации и объединения.

Со времен Мухаммеда и до появления ваххабизма Аравия не знала единой власти, стабильности, мира. На протяжении веков она по большей части была раздроблена на мелкие и мельчайшие оазисы-государства или их объединения, кочевые племена или их конфедерации. Экономическая разобщенность отдельных оазисов и племен, этих самостоятельных хозяйственных единиц, и размеры пустынного полуострова, где островки человеческой жизни были порой разделены сотнями километров, действовали как факторы децентрализации. Объединению также препятствовали племенные и местнические различия аравийского населения, диалектальные особенности языка, пестрота и противоречивость религиозных верований и представлений.

Племенная и оазисная знать была заинтересована в расширении границ своей власти с целью увеличения источников обогащения. Устремления каждой из отдельно взятых племенных и оазисных группировок знати сталкивались с подобными же тенденциями соседей. Во взаимной борьбе истощались силы. Но бывало, что та или иная группировка знати, опиравшаяся на военную мощь бедуинов или оседлых и возглавлявшаяся талантливым вождем, широко распространяла свое господство. В результате образовывались государства на сравнительно обширной территории. Главной побудительной силой объединения была совместная экспансия, которая обеспечивала военную добычу. Существовали обширные районы, где центробежные силы феодальноплеменной анархии перемежались с центростремительными силами объединения. Это – Хиджаз, Неджд, Эль-Хаса, Йемен, Оман.

На территории крупных государственных объединений в результате установления безопасности и притока богатств извне могло идти развитие производительных сил несколько ускоренными темпами. Но затем наступательный порыв иссякал, внутренняя борьба и соперничество подтачивали прочность власти, знать усиливала эксплуатацию подвластного населения, создавая предпосылки внутреннего недовольства, центробежные силы брали верх, и государства распадались. Этот процесс мог резко ускориться в случае каких-либо стихийных бедствий и эпидемий.

Можно считать поэтому, что в раздробленной Аравии на протяжении веков существовали потенциальные силы объединения, а в любом из образующихся централизованных государств начинали действовать мощные силы распада.

Первое государство Саудидов в Аравии не было исключением. Оно, однако, достигло могущества и расширения, невиданного со времен зарождения ислама, а эпоха наложила печать на его характер и предопределила его судьбу.

Османская империя и Аравия. Ослабление иностранного влияния на полуостров к середине XVIII в.

Мусульманские империи, возникавшие и распадавшиеся на Ближнем и Среднем Востоке, прямо или косвенно оказывали воздействие на Аравию. С XVI в. постоянным фактором аравийской политики стали турки. Вскоре после захвата ими Египта наступила очередь Хиджаза, а затем Иомена, Эль-Хасы и других районов Аравии. В Джидду, морские ворота Мекки, Порта назначала своего пашу. Небольшие турецкие гарнизоны временами находились в Мекке, Медине, Джидде и некоторых других пунктах. Из Стамбула в Мекку и Медину посылали отдельных чиновников. Все же власть турок в Хиджазе была, скорее, номинальной, и местные правители, как правило, пользовались широкой автономией во внутренних делах.

В Мекке удерживали власть соперничавшие кланы шерифов, которые посылали паше Египта и султану деньги и дорогие подарки. Но Мекка была особым городом, жившим за счет паломничества и благотворительных пожертвований мусульманского мира. Могущественные султаны и благочестивые мусульмане жертвовали на ремонт и содержание Каабы и мечетей, на создание каналов. Часть этих денег оседала в городе и нередко попадала в казну шерифов. Мекка была важной, но слишком отдаленной провинцией для турок, чтобы они смогли удержать ее под прямым господством, и потому они предпочитали сохранять в ней местных правителей. Для политических интриг Порты всегда были наготове шерифские семьи, жившие в Стамбуле¹²³.

На рубеже XVI–XVII вв., в период смут и волнений, охвативших Османскую империю, Центральная и Восточная Аравия обрела фактически независимость от турок, хотя наместники Багдада и Басры вплоть до конца XVII в. продолжали оказывать влияние на ход событий в Эль-Хасе и Неджде.

К началу XVIII в., после поражения под Веной в 1683 г., Османская империя вступила в полосу заката. Хотя на востоке в первые десятилетия XVIII в. турки смогли одержать верх над персами, это не меняло общего положения. Османская империя еще владела обширными территориями в Европе, Азии и Африке, где были сосредоточены огромные природные богатства и людские ресурсы. Однако основа турецкого могущества – военно-феодальная система – неумолимо разрушалась. Падала боевая мощь янычар, которые обзаводились семьями, занимались ремеслами, торговлей. Былая дисциплина солдат и чиновников Османской империи сменилась распущенностью и коррупцией.

В результате военных поражений отпал важнейший источник доходов правящего класса – военное ограбление побежденных. Тем с большей беспощадностью турецкие паши и чиновники грабили трудовое население империи, прежде всего крестьян. Разорение сельского хозяйства, основы экономики Османской империи, шло быстрыми темпами. Непосильные, хищнические поборы и налоги, выколачиваемые через откупную систему, подрывали основу даже простого воспроизводства. Деревни пустели. Под «мертвыми» землями находилась значительная часть земельного фонда империи. Грабежи, вымогательства разоряли и городское население¹²⁴.

Ни жизнь, ни собственность в Османской империи не были гарантированы. Султан, провинциальные правители и более мелкие феодалы и чиновники часто казнили людей только для того, чтобы затем конфисковать их имущество. Лишь богословы пользовались личной безопасностью и неприкосновенностью собственности. Чтобы избежать конфискации, разоряющиеся ленники и мелкие собственники передавали в вакфы свои угодья и дома и пользовались ими на правах аренды.

Провинции Османской империи приобретали все большую самостоятельность, оказывались во власти полунезависимых хищных группировок. Неудивительно, что в этих условиях Порта теряла реальную власть и над аравийскими территориями.

Мекканские шерифы вели себя все более самостоятельно и все меньше считались с турками. Титул джиддинского паши султаны давали лицам, которые чаще всего не появлялись в Хиджазе. Все большую долю доходов от джиддинской таможни забирали себе мекканские шерифы. Кочевые племена господствовали и на путях паломников. Устойчивость позиций Порты в Хиджазе в те годы определялась не ее военным могуществом, а, скорее, заинтересованностью хиджазской знати и всего населения в доходах от паломников, главным образом из Османской империи, и в богатых подарках турецких султанов¹²⁵. Что касается Йемена, то вскоре после турецкого завоевания, в первой половине XVII в., он добился и формальной, и фактической независимости.

В 70-х гг. XVII в. некий Баррак, шейх одного из подразделений племени бану халид, объединил все племя, изгнал небольшие турецкие отряды из оазисов Эль-Хасы и оградил Восточную Аравию даже от призрачного турецкого контроля¹²⁶. Бану халид начали совершать эпизодические набеги в сторону Ирака.

Уменьшение иностранного вмешательства в дела Аравии проявилось и в постепенном ослаблении позиций Португалии на побережье Персидского залива. В середине XVII в. португальцы были изгнаны из Омана, который они захватили в XVI в. Что касается англичан и французов, то их попытки колониальной экспансии в Аравии относятся больше ко второй половине XVIII в. Вторжения персов в прибрежные города Восточной Аравии в начале XVIII в. производились лишь спорадически и не привели к их прочному закреплению в этом районе полуострова.

Ко времени появления ваххабизма Аравия на несколько десятилетий в значительной мере оказалась предоставленной самой себе.

Неджд, Хиджаз и Эль-Хаса в первой половине XVIII в.

Центральная Аравия в XVII – начале XVIII в. подверглась нашествиям восточных и западных соседей, хотя это не исключало отдельных успешных рейдов недждийских кочевых племен на оазисы и племена Хиджаза и Эль-Хасы. Хиджазцы нападали почти на все провинции Неджда, в первую очередь на Касим, а также на кочевников Центральной Аравии – аназа, мутайр, зафир. Некоторые центральноаравийские племена и оазисы платили дань правителям Мекки. Ибн Бишр называет отдельных лиц из правящей аристократии Хиджаза шерифами Неджда¹²⁷. По мнению Г. Филби, это служит доказательством стремления мекканских шерифов обосновать свои притязания на внутренние области Аравии¹²⁸.

В начале XVIII в. экономическое положение Хиджаза ухудшилось.

В результате страшного голода Мекка обезлюдела¹²⁹. Борьба за власть, внутренние неурядицы в ней усилились настолько, что рейды во внутренние районы Аравии стали хиджазцам не по силам. Последние крупные походы на Неджд были предприняты в середине 20-х гг. XVIII в.¹³⁰ Затем на несколько десятилетий вмешательство хиджазцев в дела Центральной Аравии прекратилось.

Шейх бану халид Баррак после установления господства над Восточной Аравией начал набеги на бедуинов, кочевавших между Эль-Хасой и Недждом, а затем и на Неджд. Его наследники продолжали экспансию. Набегам хасцев подвергались Эль-Хардж, Судайр, Садик, Арид. Бану халид и присоединенные к ним племена Эль-Хасы стали могущественными участниками в борьбе за влияние в Неджде, за долю в грабеже его населения. Иногда они вступали в союз с некоторыми центральноаравийскими оазисами, городами, кочевыми племенами.

В 1722/23 г. умер вождь бану халид Саадун ибн Арайар¹³¹. Среди племенной верхушки началась междоусобная борьба, которая, хотя и не привела к распаду объединения, значительно ослабила его.

Крупных объединений, которые бы играли роль доминирующей силы, в Неджде не было. Отдельные оазисы и племена бедуинов сохраняли самостоятельность. Даже оазисы-города Аяйна, Эд-Диръия, Эр-Рияд, которым суждено было сыграть важную роль в борьбе за гегемонию в Неджде, вряд ли поднимались над средним уровнем. Их преимущество заключалось в том, что все они были расположены в районе Арида, центральной провинции Неджда, где скрещивались торговые пути. Но одного лишь выгодного географического положения было мало, чтобы именно они могли стать центром всенедждийского, а тем более всеаравийского объединения. У них были соперники в Касиме, Эль-Хардже, Джебель-Шаммаре.

Вряд ли можно согласиться с Г. Филби, утверждавшим, что уже в начале XVIII в. Эд-Диръия была одним из претендентов на господство не только в Неджде, но и во всей Аравии¹³². В Неджде «не было сильного вождя, который бы обуздывал угнетателя и помогал угнетенному, – писал автор „Блеска метеора“. – Но каждый из эмиров был независимым правителем в своем селении… А бедуины в то время были рассеянными племенами. В племенах правительством был шейх… В одном племени были мелкие шейхи, которые могли противоречить крупным шейхам… Жители городов из населения Неджда постоянно воевали друг с другом»¹³³.

Положение в центральной части Неджда в первые десятилетия XVIII в. характеризовалось равновесием сил между основными противниками. Эд-Диръия только-только выходила из периода внутренней неустойчивости, смут и борьбы за власть внутри правящей знати. Убийства и предательства следовали одно за другим, пока, наконец, во втором десятилетии эмиром оазиса не стал Сауд ибн Мухаммед ибн Микрин, основатель династии Саудидов. Некоторые Саудиды считают себя выходцами из племени бануханифа. Другие возводят свою генеалогию к самому многочисленному и могущественному племени Центральной и Северной Аравии – аназа¹³⁴.

Правление Сауда было недолгим. В июне 1725 г. он умер¹³⁵, и после его смерти верховенство в оазисе отчаянно оспаривали несколько соперников. Их борьба сопровождалась взаимным предательством и убийствами. Наконец место Сауда занял его двоюродный брат Зайд¹³⁶.

Правители Аяйны в те годы были заняты войной с соседями – Манфухой и Садиком, а также с окрестными племенами бедуинов. Военные действия не выходили за рамки рейдов местного значения. В 1725/26 г. Аяйну опустошила эпидемия холеры¹³⁷. Удар, постигший ее, оказался настолько тяжелым, что она на многие годы отказалась от борьбы за преобладание в Центральном Неджде.

Этим воспользовался Зайд, который в следующем году выступил против обезлюдевшего оазиса. Эмир Аяйны Мухаммед ибн Муаммар выразил готовность подчиниться ему, но, заманив диръийцев к себе в дом, убил Зайда. Мухаммеду ибн Сауду с группой воинов удалось спастись. Он и стал эмиром Эд-Диръии¹³⁸.

В конце 30-х – начале 40-х гг. власть в Эр-Рияде захватил смелый и энергичный Даххам ибн Даввас, который в течение десятилетий оставался самым упорным и беспощадным противником Эд-Диръии. Вот как описывал историю его возвышения Ибн Ганнам: «Его отец был раисом (правителем. – А. В.) в Манфухе, который овладел оазисом, а затем злодейски убил некоторых его жителей из числа земледельцев. Он правил в оазисе некоторое время. После его смерти начал править его сын Мухаммед. Против него восстал Замиль иби Фарис, его двоюродный брат, а с ним некоторые жители Манфухи; они убили его и изгнали его братьев. Среди изгнанных был Даххам, а также его братья. Они поселились в Эр-Рияде.

Правителем этого оазиса был Зайд ибн Муса Абу Зура. Его убил без какой-либо причины его безумный племянник, который поднялся на крышу дома, где спал эмир, и ударил его кинжалом. Затем появился один из рабов Зайда по прозванию Хамис, убил племянника эмира и завладел Эр-Риядом. Дети Зайда в то время были малолетними, и Хамис утверждал, что будет править от их имени, пока они не станут способными управлять. Хамис правил в Эр-Рияде три года, потом бежал из него в страхе перед жителями оазиса за свои дела. Затем напал на Хамиса человек из жителей Манфухи, отца которого он убил во время своего правления в Эр-Рияде, и убил его.

Оставался Эр-Рияд некоторое время без правителя. Даххам ибн Даввас, когда Хамис завладел Эр-Риядом, стал его слугой. Когда же после бегства Хамиса Эр-Рияд остался без правителя, Даххам стал его раисом. Сын Зайда Абу Зура был сыном сестры Даххама, и Даххам утверждал, что будет его наибом (заместителем. – А. В.) пока мальчик не вырастет, а затем он откажется от власти. [Однако] потом Даххам выслал сына Зайда из Эр-Рияда.

Даххама возненавидели жители Эр-Рияда и пожелали его убить или сместить. Они собрались и осадили его замок. Но они были простым народом и сборищем, не было у них предводителя. Даххам послал своего брата Мишляба на коне к эмиру Эд-Диръии Мухаммеду ибн Сауду с просьбой помочь ему и победить этих райя (подданных. – А. В.)…

Ибн Сауд оказал ему самую лучшую помощь: он послал Мишари ибн Сауда, своего брата, с воинами, и они пришли, и вышел из замка Даххам с теми воинами, и убили они из жителей Эр-Рияда троих или четверых, а остальные бежали.

После этого укрепилось его владение над оазисом и стал он раисом и вали. Мишари оставался у него несколько месяцев и не ожидал, что Даххам проявит такую подлость и злобу… Возросли его распутство и неслыханные злодеяния, и увеличилась его злоба на подданных, и много претерпели они от него. И его страшные дела напоминают… фараонский суд. Он разгневался однажды на женщину и приказал зашить ей рот. Он разгневался на одного мужчину, приказал отрезать кусок мяса от его бедра и сказал: „Нужно съесть его постепенно“. Выхода не было, и мужчина, которого пытали, обещал съесть это мясо, предварительно поджарив его. Но не помог ему в этом Дах-хам, и [несчастный] съел мясо. Или еще: разгневался он однажды на заключенного. Сказали, что он освободился от цепей с помощью зубов, и приказал Даххам железной палкой выбить ему зубы. Разгневался он на другого человека и приказал отрезать ему язык, и сделали это его ааван (помощники. – А. В.И примеров подобных дел много»¹³⁹.

Отрывок из Ибн Ганнама о возвышении Даххама ибн Давваса, как и материалы о развитии событий в Эд-Диръии и Аяйне, повествует о борьбе за власть, жестокой междоусобице, взаимных разорительных набегах и грабежах, которые стали нормой политической жизни в Неджде в первой половине XVIII в. Неустойчивости правления способствовала неопределенность прав наследования, нередко против детей умершего правителя поднимались его братья и племянники. Только расшатанностью системы правления в оазисах в тот период можно объяснить захват власти в Эр-Рияде рабом.

Произвол и тирания оазисной знати достигали крайних форм. Эксплуатация принимала хищнический характер. Так, Ибн Ганнам сообщал о восстании доведенного до точки кипения населения против Даххама. А посылку Ибн Саудом брата на помощь Даххаму можно считать проявлением своего рода солидарности. Возрождение ваххабитами старой мусульманской нормы, запрещавшей лихвеные проценты, видимо, было реакцией на жестокий гнет ростовщиков.

В XVIII в. экономическое положение стран Ближнего и Среднего Востока, в частности Аравии, ухудшилось. Экономический упадок Османской империи в XVIII в., разрушение производительных сил, сокращение торговли временами приводили к уменьшению закупок главного транспортного средства – верблюдов. Падала транзитная торговля с Индией через Хиджаз¹⁴⁰. Междоусобная борьба в Османской империи, разорение населения сокращали паломничество. Все это больно било по аравийским бедуинам.

Можно полагать, что разорительные турецко-персидские войны начала XVIII в. оказались губительными для ирано-иракского хаджа, что отозвалось на доходах населения Неджда. В таких обстоятельствах бедуины, очевидно, усилили грабеж местного оседлого населения и редких караванов, чтобы компенсировать потерю доходов от паломников. Недаром ваххабиты с такой страстью будут следить впоследствии за безопасностью на дорогах.

И политическая устойчивость, и прекращение грабежа, и безопасность торговых связей могли быть достигнуты только в условиях централизованного государства. Обеспечить массовую поддержку такому государству могла политика ослабления гнета, от которого страдала основная масса населения. Но чтобы при этом не пострадали интересы знати, нужно было найти для нее внешние источники обогащения, то есть военную добычу. В это время в Неджде зародилось мощное религиозное движение, на основе которого образовалось крупное централизованное государство.

Глава II
Мухаммед ибн Абд аль-Ваххаб и его учение

Жизнь основателя ваххабизма до начала политической деятельности.

«Назад тому около полувека, как секта сия (то есть ваххабиты. – А. В.) была основана арапским шеком по имени Магомет. По утверждениям ваабиев, он происходил от Абдель Вааба, сына Солиманова. Древнее есть предание между ими, что оный Солиман, бедный арап малого негдийского поколения, видел некогда во сне, что пламя, выходящее из тела его, распространилось далеко по полям, истребляя в проходе своем палатки в степях и жилища в городах. Солиман, устрашенный сим сновидением, требовал истолкования от шеков своего поколения, которые почли его щастливым предзнаменованием. Объявили ему, что сын его будет основателем новой веры, к которой обратятся степные арапы, а ими жители городов будут покорены. Этот сон действительно сбылся не в особе Абдель Вааба, сына Солиманова, но внука его шека Магомета»¹, – писал русский «Журнал различных предметов словесности». Приведенная легенда хорошо передает аромат той эпохи, хотя проза исторических фактов снимает с журнального сообщения плащ мистики.

Основатель религиозного и общественно-политического течения в Аравии, названного ваххабизмом, родился в Аяйне в 1703/04 г. в семье богослова². Его отец, Абд аль-Ваххаб ибн Сулейман, мусульманский судья (кади), был первым учителем своего сына. Его брат, Сулейман ибн Абд аль-Ваххаб, рассказывал летописцу Ибн Ганнаму, что в детстве будущий основатель нового мусульманского течения проявил большие способности и выучил Коран, не достигнув десяти лет. Мальчик познакомился с толкованием Корана (тафсиром) и преданиями о жизни пророка (хадисами). В 12 лет Мухаммед уже достиг зрелости, и Абд аль-Ваххаб женил его.

После женитьбы будущий вероучитель с разрешения отца совершил паломничество в Мекку. В последующие годы он два месяца провел в Медине и вернулся домой. Много путешествовал по «соседним странам», побывал несколько раз в Хиджазе и Басре, затем жил в Эль-Хасе³.

В Медине его учителем был некий Абдаллах ибн Ибрагим ибн Сайф, один из знатных людей оазиса Эль-Маджмаа в Судайре. Вероучитель рассказывал впоследствии: «Спросил меня однажды шейх: „Хочешь, я покажу тебе оружие, которое приготовил для него (Эль-Маджмаа. – А. В.)“ Я сказал: „Да“. Он ввел меня в дом, в котором было много книг. И сказал он: „Вот что мы приготовили для него“»⁴. Ибн Абд аль-Ваххаб давал понять тем самым, что его мединский учитель готовил какое-то «идеологическое оружие» для борьбы с распространенными в его оазисе верованиями.

Когда Ибн Абд аль-Ваххаб находился в Басре, он обратился с призывом вернуться к нормам «истинного единобожия» в исламе. Он «проповедовал свое учение знати и другим людям, но был изгнан»⁵. По пути из Басры в Эз-Зубайр он едва не погиб от жажды, но был спасен одним из жителей Эз-Зубайра⁶.

Ибн Абд аль-Ваххаб затем жил некоторое время в Эль-Хасе у богослова Абдаллаха ибн Абд аль-Латыфа. Вероучитель намеревался совершить путешествие в Сирию, но у него не хватило денег, и тогда он направился в Хураймалу, оазис в Неджде. В 1726/27 г. сюда переселился его отец Абд аль-Ваххаб из-за ссоры с новым правителем Аяйны, захватившим власть после смерти прежнего эмира – покровителя богослова⁷. В Хураймале вероучитель с новой энергией стал проповедовать свои идеи и даже спорил с отцом. Он провел в оазисе несколько лет. В этот период им была написана «Книга единобожия». «Дело шейха, – писал Ибн Ганнам, – прославилось по всему Ариду – в Аяйне, Эд-Диръии, Манфухе… Люди разделились на его врагов и друзей…»⁸

В 1740/41 г. умер Абд аль-Ваххаб, и Мухаммед, видимо, стал кади вместо отца. Хураймала в то время была поделена между двумя подразделениями одного племени, возможно независимыми друг от друга. Проповеди вероучителя вызвали недовольство части жителей оазиса. «В Хураймале жили абды, принадлежавшие одному из подразделений. Они были известны своим развратом. Ибн Абд аль-Ваххаб захотел обратить их в истинную религию. И решили тогда абды убить шейха»⁹, – пишет Ибн Бишр. Проповедник случайно спасся и был вынужден бежать в Аяйну¹⁰.

Европейские востоковеды писали о путешествиях Ибн Абд аль-Ваххаба в Багдад, некоторые города Ирана, Дамаск. Эти сведения нашли отражение и в таком солидном издании, как «Энциклопедия ислама». В 1933 г. известный востоковед Д. Марголиус в статье «Ваххабизм», основываясь на хронике «Блеск метеора», также изложил эту версию.

Д. Марголиус утверждал, что вероучитель прожил в Басре четыре года. В течение пяти лет он находился в Багдаде, где женился на богатой женщине. Она умерла, оставив ему 2 тыс. динаров. Год он пробыл в Курдистане, два года – в Хамадане, после чего отправился в Исфахан. Это случилось в начале правления Надир-шаха, то есть в 1736 г. Там в течение четырех лет будущий проповедник изучал аристотелевскую философию и суфизм и даже преподавал суфизм. Затем Ибн Абд аль-Ваххаб отправился в Кум, где якобы стал приверженцем школы Ибн Ханбала. Побывав в Куме, он вернулся в Аяйну¹¹. Д. Марголиуса повторил один из потомков Ибн Абд аль-Ваххаба в книге, изданной в 1954 г.¹²

Как сообщается в «Блеске метеора», вероучитель отправился в путешествие 37 лет от роду (по лунному календарю). Он провел примерно шесть лет в Басре, пять лет в Багдаде, около года в Курдистане, два года в Хамадане (Иран). В начале правления Надир-шаха он перебрался в Исфахан, где пробыл семь лет, жил в Куме и других городах, полгода – в Халебе (Сирия), год – в Дамаске, некоторое время – в Иерусалиме, два года – в Каире; затем добрался до Мекки, возвратился в Неджд, полтора-два года провел в Йамаме, в 1150 г. х. (1737/38 г.) обосновался в Аяйне. Умер он, по сообщению «Блеска метеора», в 1212 г. х. (1797/98 г.). Анонимный летописец утверждает, что Ибн Абд аль-Ваххаб постоянно менял свое имя: в Басре он был Абдаллахом, в Багдаде – Ахмедом, в Курдистане – Мухаммедом, в Хамадане – Юсуфом¹³. Простое арифметическое сложение показывает, что, согласно «Блеску метеора», в Исфахане, Куме, Халебе, Дамаске, Иерусалиме, Каире вероучитель должен был провести по крайней мере 11–12 лет. Это переносит его возвращение в Неджд на конец 40-х гг., что противоречит дате, приведенной в хронике двумя строчками ниже. Д. Марголиус просто «причесал» летопись, полную неточностей и ошибок.

Ваххабитские летописцы и Ф. Манжен возвращение Ибн Абд аль-Ваххаба в Неджд относят к 30-м гг. Их сведения подтверждает и хиджазский историк XIX в. Ибн Зайни Дахлан. Он пишет, что Ибн Абд аль-Ваххаб начал свою проповедь в Неджде в 1730/31 г.¹⁴

Летописи ваххабитов стали известны большинству европейских востоковедов уже после выхода в свет «Энциклопедии ислама». В ее новом издании статья А. Ляу, посвященная вероучителю, основана на хрониках Ибн Ганнама и Ибн Бишра¹⁵.

Утверждение, будто Ибн Абд аль-Ваххаб стал ханбалитом во время путешествий, да еще в одном из центров шиизма – Куме, не выдерживает критики хотя бы потому, что большинство богословов оазисов Неджда, в том числе предки Ибн Абд аль-Ваххаба, были ханбалитами. Кроме того, в его сочинениях нет следов ни знакомства с Аристотелем, ни изучения суфизма.

Автор рукописи «Блеск метеора» был настроен враждебно к ваххабитам. Поэтому можно предположить, что даже если он и был современником Ибн Абд аль-Ваххаба, то не находился в его непосредственном окружении и получал сведения о его жизни из вторых рук.

Однако сообщения недждийских летописцев о пребывании вероучителя в Нижнем Ираке и Восточной Аравии действительно очень скупы. Не исключено, что энергичный и пытливый молодой богослов мог добраться с караванами и до Багдада, и до ближайших городов Ирана, и до Сирии. О такой возможности пишет, в частности, скрупулезный историк первого государства Саудидов Мунир аль-Аджляни¹⁶.

В «Блеске метеора» мы читаем, что какое-то время после возвращения в Неджд Ибн аль-Ваххаб провел в Иамаме, где его проповедь вызвала враждебность. Однако у вероучителя было семь-восемь черных рабов, купленных в Мекке, и четверо двоюродных братьев, так что его недоброжелатели предпочли его изгнать, не доводя дело до вооруженного столкновения¹⁷. Но это сообщение другими источниками не подтверждается.

Долгие путешествия Ибн Абд аль-Ваххаба и упорные занятия богословием оказали решающее воздействие на формирование его мировоззрения. У него была возможность познакомиться с культами и верованиями Аравии и соседних стран, определить свое отношение к ним, изучить богословские науки, толкование Корана, хадисы и комментарии к ним и почерпнуть аргументы для создания своего учения. Оно стало выразителем определенной линии в развитии ислама, наложенной на конкретные условия социально-политической и духовной жизни Ближнего и Среднего Востока в целом и Центральной Аравии в частности.

Сунна и бида в истории ислама.

В средние века религия была господствующей формой идеологии. Политические и социальные течения принимали религиозную форму или прикрывались религиозной оболочкой. Поиски новых идеологических форм, новых идеологических одежд для выражения нового общественного содержания – дело сложное, долгое и неблагодарное. Этим, как правило, сопровождались лишь крупнейшие из исторических переворотов. Мелкие социально-политические движения вынуждены были довольствоваться старыми идеологическими одеждами. Чаще всего они использовали ту религию, которая была в наличии. Для истории мусульманских стран это было еще более характерно, чем для истории христианских.

Ислам зародился в хиджазском обществе первой трети VII в. Он отражал, в частности, и примитивное социальное расслоение. Религиозная система арабов, выраженная сначала лишь в Коране, не могла удовлетворить запросы гораздо более развитого общества в странах, завоеванных ими. Появилась потребность придать исламу характер, более соответствующий этому обществу. Поэтому появились многочисленные предания о жизни и деятельности пророка (хадисы), которые определили кодекс поведения и сумму взглядов, основанные якобы на поведении и взглядах пророка, для всех случаев жизни. Этот кодекс получил название «сунна».

Составление преданий было закончено приблизительно к X в., примерно через три столетия после появления ислама.

Число преданий было огромно. Даже в собранном и принятом ортодоксальным исламом виде они содержали массу неясных мест и противоречий. Да и ясные места трактовались по-разному в интересах различных слоев и групп, в соответствии с конкретными условиями места и времени. Впоследствии каждое религиозное течение искало и находило предания, оправдывавшие его установки. В таком же плане использовался и Коран. Поэтому с точки зрения эволюции богословия можно повторить вслед за венгерским исследователем И. Гольдциером: «История религии… это в то же самое время история толкования писания»¹⁸.

В сунне воплощалась закостеневшая традиция. Но с изменением условий жизни должны были меняться обычаи, а вслед за ними и традиции. Приспособление ислама к изменяющейся действительности осуществлялось посредством религиозного освящения новых традиций, доказательством их соответствия сунне. Эта операция проводилась путем согласованного решения богословов (иджма) или через аналогию (кияс).

«Новшество», «нововведение», которое не находило прецедента в правомерных преданиях (хадисах), называлось «бида». «Новшество», пока оно не освящено путем иджма, – это полная противоположность сунне. Оно означает мнение, вещь или действие, которые раньше не были известны или не практиковались. Таким образом, освящение бида и превращение его в хадис было ответом мусульманской религии на изменение общественно-экономической и духовной жизни, реакцией на окружающую действительность, приспособлением к требованиям места и времени.

По вопросу об интерпретации сунны, главным образом по отношению к бида, внутри ортодоксального ислама (суннизма) образовались четыре правоверные школы, или толка (мазхаба). Самым гибким и терпимым в этом плане считался ханифизм, самым жестким – ханбализм, который стоял на позиции полного отказа от бида. Ханбалиты считали, что с точки зрения религиозной практики только то законно, что предписано Кораном и сунной, и только в таком виде, как это предписано. Конечно, ханбализм охватывает широкий круг вопросов внутри ислама, его расхождения с другими правоверными толками затрагивают разные области, но в отрицании бида – его наиболее существенная черта.

Оставаться, однако, на позициях такой непримиримости, начисто отрицать возможность приспособления ислама к требованиям жизни чрезвычайно трудно. Ваххабизм (эта, как мы увидим, крайняя форма ханбализма) будет вынужден одобрить радио, телефон, телевизор, кодекс о труде, социальное страхование. Но отрицательное отношение к бида тем не менее превратило ханбализм в самую негибкую форму ортодоксального ислама, что и привело к его очень незначительному распространению.

Воинствующие ханбалиты оставались маленькой группой перед лицом других школ ортодоксального ислама именно потому, что выступали против них с позиций «сверхортодоксальности». В то же время различные сектантские учения, ереси неоднократно служили теми отдушинами, через которые прорывалось недовольство: сектантская идеология нередко становилась знаменем движения угнетенных.

Одним из «новшеств», вошедших в ислам, был культ святых. Если для усиления идеологического воздействия на верующих вновь присоединенных территорий римляне просто включали в свой пантеон местных богов, то уже христианство пошло по пути создания «районных» святых. Поклонение местным божествам сменилось поклонением христианским праведникам, которое впитало в себя, соответствующим образом трансформировав, прежние культы. По такому же пути пошел и ислам. Культ святых в исламе – в основном местного, доисламского происхождения; но прежних божков или христианских святых заменили исламские проповедники, сподвижники пророка, выдающиеся теологи. Включив в себя эти культы, ислам стал массовой религией, близкой широким социальным группам различных районов.

Распространение культа святых оказалось тесно связанным с деятельностью мистиков ислама – суфиев. Они приписывали святым способность творить чудеса, привлекая к себе массы верующих. Суфии утверждали, что постичь божественную истину можно лишь благодаря интуиции, различными способами доводили себя до состояния экстаза, предавались аскетизму, чтобы добиться «слияния с божеством». Они проявляли, особенно на первых порах, презрение к условностям общества, равнодушие к канонической мусульманской обрядности.

В XI в. аль-Газали, этот Фома Аквинский ортодоксального ислама, ввел в правоверие некоторые элементы суфизма, в частности мистическую любовь к богу. Одновременно он включил в ислам определенные рационалистические идеи богослова X в. аль-Ашари. Так в общих чертах сложилось суннитское правоверие – всеохватывающая система, включающая в себя не только религию и ритуально-культовую сторону, но и философию, право, политические доктрины, бытовую регламентацию, этику.

Одним из представителей крайней тенденции ханбализма был сирийский теолог XIV в. Таки ад-Дин ибн Таймийя. Это одна из любопытнейших и противоречивейших фигур теологической и философской мысли ислама.

В плане богословском он в своих проповедях и сочинениях выступал за изменение существовавшей тогда формы ортодоксального ислама, категорически противопоставляя сунну бида. Он ополчился против всех «новшеств», которые в религиозной теории или практике отходили от первоначального ислама. Ибн Таймийя выступил и против привнесения в ислам философских концепций ашаритов, и против суфиев, а также против культа святых и пророка. Он осудил как не соответствующее исламу паломничество к гробнице пророка в Медине, что уже долгие годы считалось дополнением к паломничеству в Мекку.

Ибн Таймийя отвергал учение тех богословов, которые с помощью иджма придали законность подобным культам. Он брал за основу сунну, и только ее. Находясь на таких крайних позициях, он расходился по некоторым вопросам даже с ханбалитами. Мишенью последователей Ибн Таймийи оказался столп ортодоксального ислама аль-Газали.

Ибн Таймийя в свое время не добился признания, его таскали с одного богословского суда на другой, и он умер в тюрьме в 1328 г., оставив после себя около 500 сочинений. Небольшая группа его последователей, первым и самым выдающимся представителем которой был Ибн аль-Кайим, окружила его имя ореолом святости. «Его влияние чувствовалось впоследствии и воздействовало скрытым образом в течение четырех столетий. Его работы были предметом внимательного изучения и в мусульманских кругах играли роль молчаливой силы, которая время от времени производила взрывы враждебности против бида»¹⁹, – писал И. Гольдциер.

Ислам в Османской империи.

Официальным толком ислама в Османской империи стал ханифизм, самая гибкая из четырех школ, хотя признавались и другие ортодоксальные толки. Окончательное оформление религиозной системы здесь относится к XV–XVI вв. Османский султан присвоил себе титул халифа, т. е. духовного главы всех мусульман, укрепив тем самым свой авторитет.

Богословы (улемы) были одной из самых влиятельных групп населения империи. На них опиралась Порта в делах религиозных, юридических, в области образования и интеллектуальной жизни. Во главе иерархии богословов стоял стамбульский муфтий – шейх-уль-ислам, равный по рангу великому везиру. Вслед за ним шли два кади-аскера, затем другие высшие богословы. Порта пыталась контролировать улемов через систему утверждения местных кади, осуществлявших надзор за юридическими и административными делами, и мухтасибов, следивших за моралью верующих и надзиравших за цеховыми организациями ремесленников и купцов.

Общее разложение Османской империи затронуло и мусульманское духовенство. Коррупция богословов, их жадность и несправедливость вызывали недовольство населения.

В Османской империи XVIII в. с ортодоксальными улемами делили влияние и богатство шейхи суфийских орденов, которые к этому времени отказались от многих своих антисуннитских позиций. Значительно выросло число дервишей. Империя покрылась сетью суфийских дервишеских орденов. С ними были связаны многие цеховые, профессиональные организации, жители отдельных местностей. Например, широко известно о связях дервишеского ордена бекташи с янычарами.

Суфии, как и ранее, придавали исключительное значение поклонению святым, включая в их число пророков от Адама до Мухаммеда и многих знаменитых суфиев. Существовали живые святые. Суннитские богословы поддерживали поклонение святым, и всякий, кто выступал против этого, рисковал оказаться жертвой фанатиков. Суфии пели и играли на музыкальных инструментах. Некоторые из них пили спиртное, курили табак и гашиш, занимались астрологией, магией, предсказанием будущего.

Аравия поддерживала с более развитыми странами Ближнего и Среднего Востока не только экономические и политические отношения, но и широкие связи в области идеологии и культуры. Тем не менее известная изолированность гигантского полуострова, особенности его общественного устройства порождали многие специфические формы духовной жизни.

Верования и культы доваххабитской Аравии.

Распространение ханбализма в оазисах Неджда было феноменальным явлением для мусульманского мира. Ваххабитские летописцы, упоминая о смерти знатных людей своего времени, не забывают и про ханбалитских богословов. Чем же объясняется сохранение этого островка ханбализма?

Центральная Аравия, оторванная в силу ряда обстоятельств от других, более развитых районов Ближнего Востока, не отошла далеко от того уровня довольно примитивного общественного устройства, на котором стоял Хиджаз времен зарождения ислама.

В догматах раннего ислама, выработанных в первые века его существования, было много от идеологического оформления общественных отношений раннеисламского Хиджаза, от освященного хадисами обычного права Мекки и Медины. А так как ханбализм признавал в принципе только ранний ислам, то в целом он соответствовал потребностям центральноаравийского общества XVIII в.

Центральная и Восточная Аравия всегда была пасынком мусульманских империй Ближнего Востока. Она сохраняла самобытность и самостоятельность. Поэтому здесь находили благоприятные условия и различные «еретические» течения, например хариджизм и его ответвление – ибадизм. Долгое время в районе Эль-Хасы существовало сильное государство карматов со своеобразной общественной структурой.

Что касается других районов полуострова, то в Омане большая часть населения принадлежала к секте ибадитов, а в Йемене – к умеренно шиитской секте зейдитов. В восточных и северо-восточных районах полуострова, связанных с Южным Ираком и Ираном, многие арабы исповедовали шиизм. В некоторых районах Йемена и Наджрана жили иудеи²⁰. К. Нибур сообщал, что в Эль-Хасе встречались сабейцы²¹.

В городах и оазисах Хиджаза преобладали мусульмане различных правоверных толков.

Все оттенки ислама в Аравии мирно уживались с культом святых, широко распространенным по всему полуострову, и даже с пережитками идолопоклонства. Ибн Ганнам оставил довольно подробное описание верований аравийских жителей²².

«В те времена (когда появился ваххабизм. – А. В.) большая часть людей погрязла в скверне… – сообщал он. – Они стали предаваться поклонению святым и праведникам и забросили единобожие и религию». Люди приходили к святым или к их могилам и требовали совершить какое-либо доброе дело или избавить их от несчастья. Они обращались с подобными призывами к «живым и мертвым». А многие верили, что камни и деревья смогут «принести пользу или причинить вред… С их умами играл шайтан». В своем неверии «они превысили жителей джахилийи» (доисламской Аравии).

«В оазисах Неджда было много таких дел, и каждый предавался им». В вади Ханифа находилась могила Зайда ибн аль-Хаттаба. К нему обращались с просьбой избавить от бед и горестей. В Эль-Джубайле и в Эд-Диръии поклонялись могилам, где, как утверждали, были похоронены некоторые сподвижники пророка. В селении Фида росла пальма, к которой приходили мужчины и женщины, просили у нее благословения и совершали «гнуснейшие вещи». Сюда стекались женщины, которые не могли выйти замуж; приближаясь к дереву, они говорили: «Хочу мужа прежде всего». Вокруг пальмы совершали шествия, на нее вешали украшения.

Около Эд-Диръии находилась священная пещера, называемая «Пещерой дочери эмира», где оставляли хлеб и мясо. Рассказывали, что однажды несколько нечестивцев хотели обидеть дочь эмира. Но она призвала на помощь Аллаха, и раскрылась перед нею пещера, которая и стала местом поклонения. В Эль-Хардже, недалеко от Эд-Диръии, жил знаменитый святой по имени Тадж. К нему обращались за благословением, просили сотворить добро, отвратить беду; за это ему платили. Святой слыл слепым, но ходил без поводыря. Его побаивались и местные правители.

В Мекке были мавзолей Абу Талиба, могилы Маймуны бинт аль-Харис Умм-аль-муминин, Хадиджи и др. С громкими криками мужчины и женщины обращались к могилам со своими просьбами. То же происходило у могилы Абдаллаха ибн Аббаса в Эт-Таифе.

Считалось, что в Джидде находится могила Евы. Здесь была построена мечеть Ави, куда укрывались банкроты, должники, воры. И даже шериф не мог их там схватить. Так, в 1795/96 г. один купец, задолжавший 70 тыс. риалов, укрылся в мечети и тем самым принудил кредиторов предоставить ему отсрочку.

На могилах святых совершали жертвоприношения.

В Йемене устраивали шествия с плясками, их участники кололи себя ножами. (Возможно, это было нечто вроде шиитской «ашуры».)

Ибн Ганнам слышал о культе святых и за пределами Аравии. В Сирии и Египте примеров было так много, что летописец не стал даже их перечислять. Возмущался он также поклонением мавзолею Али в Ираке. Он пишет, будто, по мнению шиитов, посещение этой мечети лучше 70 паломничеств в Мекку. Ибн Ганнам упоминает о многочисленных мавзолеях и мечетях на могилах святых вокруг Басры, на восточном побережье Аравии, на Бахрейне.

Есть данные, что среди населения Аравии кое-где сохранились даже прорицатели. Ибн Абд аль-Ваххаб их решительно осудил²³.

Ибн Бишр писал: «Причина распространения многобожия в Неджде заключалась в том, что вместе с бедуинами, когда они останавливались в оазисах для сбора плодов, приходили мужчины и женщины, лечившие жителей оазисов, если кто-либо из них заболевал. Оседлые приходили к лечащему из бедуинов и просили у него лекарства от болезни. Им говорили: принесите в таком-то и таком-то месте такую жертву, потом съешьте из нее такую-то часть, а такую-то выбросьте. Не упоминайте имени Аллаха. Может быть, с соизволения Аллаха вы выздоровеете. Это стало повторяться часто. И жителям никто не мог объяснить, что это плохо»²⁴.

Арабы в те времена совершали жертвоприношения духам (джиннам) и просили у них избавления от болезней, сообщал внук вероучителя Абдуррахман ибн Хасан²⁵. «Накануне появления ваххабизма население Джауфа (в Северной Аравии), подобно жителям всего полуострова, впало в полуязычество и поклонялось местному джинну», – писал У. Пэлгрев. И даже более чем через столетие после появления ваххабизма жители Джауфа, по его наблюдениям, «как и большинство их братьев, уже давно сменили мухаммеданизм на местный фетишизм и полусабейское поклонение, на молитвы, обращенные к солнцу, на жертвоприношения мертвым»²⁶.

Бедуины и ислам.

Все исследователи Аравии отмечают, что ислам плохо приживался среди бедуинов. Равнодушное отношение кочевников к его предписаниям отмечал еще К.-Ф. Вольней: «Бедуины, живущие на границах с турками, из политических соображений делают вид, что они – мусульмане, однако они столь мало религиозны и их набожность настолько слаба, что их считают обычно неверными, не имеющими ни закона, ни пророков. Они сами с охотой признаются, что религия Магомета не для них создана. „Ибо, – добавляют они, – как нам выполнять омовение, когда у нас совсем нет воды? Как подавать милостыню, если сами мы не богаты? Для чего нам поститься в рамадан, если мы постимся весь год? И зачем ходить в Мекку, коли Бог – повсюду?“»²⁷

По сообщению И. Буркхардта, до ваххабизма бедуины зачастую вообще не знали ислама²⁸.

У. Пэлгрев утверждал, что «в массах кочевого населения мухаммеданизм на протяжении 12 веков произвел очень мало или никакого эффекта… В то же время окруженные искренними и даже фанатичными последователями ислама и нередко зависимые от них кочевники по временам считали благоразумным… называть себя магометанами»²⁹.

Ориентируясь во время перекочевок по небесным светилам, бедуины создали культ солнца, луны и звезд, писал Р. Монтань³⁰. На основе наблюдений за племенами Северной Аравии У. Пэлгрев пришел к выводу: «Бог для бедуинов – это вождь, живущий главным образом, как кажется, на солнце. С солнцем они в некотором роде его и отождествляют»³¹.

На этом останавливал внимание и финский путешественник по Аравии середины XIX в. Г. Валлин: «Подобно большинству племен, которых не заставляли принять реформированное учение ваххабитской секты в период ее восходящей власти в Аравии, маазе (одно из племен Западной Аравии. – А. В.) в общем совершенно не знают религии, которую исповедуют. И я едва могу вспомнить встречу с каким-либо членом племени, который соблюдал бы какие-либо исламские обряды или имел бы малейшее представление о его (исламе) основных и руководящих догмах. В то же время обратное в известной степени можно сказать о тех бедуинах, которые являются или раньше были ваххабитами»³².

Спустя несколько десятилетий после Г. Валлина офицер российского генштаба Давлетшин замечал: «Религиозностью кочевые арабы совершенно не отличаются и к религии примешивают много своеобразных обычаев и преданий, которые идут совершенно вразрез с учением ислама»³³.

У бедуинов сохранился культ предков. А. Жоссан писал, что кочевники приносили жертвы предку или Аллаху через посредничество предка; с особой помпой это производилось после удачной победы в газу. Руалы не упускали случая заколоть верблюда на могиле своего предка со словами: «Дар и воздаяние мертвецу»³⁴.

С культом предков было связано и наличие «знамени» бедуинов, маркяба, особого сооружения на спине верблюда. Считали, что маркяб служит как бы обиталищем духа предка, поэтому ему приносили жертвы. В него садился погонщик – раб или мальчик, а иногда дочь шейха или красивейшая девушка племени, которая вдохновляла воинов на бой³⁵. Нельзя не вспомнить при этом доисламских жриц, которые, восседая на верблюдах, воодушевляли в сражении бедуинов.

В газу часто участвовали ясновидцы и колдуны, дававшие советы военачальникам³⁶.

Итак, в Аравии накануне появления ваххабизма была широкая гамма цветов и оттенков ислама – от ханбалитов через ортодоксальных суннитов других толков к зейдитам, шиитам и ибадитам; широко распространился культ святых; а рядом, переплетаясь с исламом или подменяя его, существовали до-мусульманские религиозные верования и культы – колдовство, идолопоклонство, поклонение солнцу, анимизм, фетишизм, культ предков. Таковы были духовное наследие, на основании которого складывались взгляды Мухаммеда ибн Абд аль-Ваххаба, и среда, в которой он жил.

Единобожие (таухид) и осуждение культа святых – стержень ваххабитской догматики.

Добросовестное изучение с раннего детства мусульманской теологии, стремление к очищению религии и изменению общественной жизни в соответствии с идеалами ислама, особым образом истолкованными, – таким представляется путь формирования мировоззрения Ибн Абд аль-Ваххаба. Можно предположить, как он объяснял себе неустроенность и безобразие окружающего мира: люди забыли настоящий ислам, отсюда всеобщее падение нравов, за которым следуют политические неурядицы и экономический хаос, упадок и разрушение. Для спасения погрязшего в грехах мира необходимо очистить религию, вернуть ей форму, в которой она существовала в первые три века ислама. Такова субъективная сторона дела. Степень искренности побуждений Ибн Абд аль-Ваххаба можно не принимать во внимание.

Важнейшая идея, которую вынашивал вероучитель во время своих путешествий и занятий богословием, – это единобожие, ось ислама. По его мнению, единобожие – это убеждение в том, что один Аллах – творец данного мира, его господин, дающий ему законы. Из сотворенного им нет ничего и никого, равного ему, способного творить³⁷. Аллах не нуждается ни в чьей помощи, как бы кто-либо ни был близок к нему. Лишь в руках Аллаха способность совершать добро и зло. Нет никого, кто был бы достоин возвеличивания или поклонения, за исключением Аллаха³⁸.

Однако исламский мир, по мнению ваххабитов, отошел от этих принципов единобожия. Люди предаются бида – самому страшному из грехов³⁹. Они наделяют творения Аллаха его способностями и атрибутами. Например, они совершают паломничество к мавзолеям мусульманских святых, дают им обеты, приносят жертвы, просят их о помощи, убежденные, что святые могут сделать добро или причинить зло⁴⁰. Атрибуты Аллаха придаются даже растениям и камням, что не может совмещаться с истинным единобожием⁴¹.

А раз нельзя «давать богу товарища»⁴² или наделять божественными атрибутами его творения, то соответственно должен регламентироваться и культ, в котором также отвергаются все «новшества».

Можно приносить жертвы только Аллаху, утверждали ваххабиты. Нельзя взывать о помощи ни к кому, кроме Аллаха. Нельзя просить заступничества ни у кого, кроме Аллаха⁴³. Ангелы, пророки (посланники Аллаха), праведники, святые не могут быть заступниками перед богом за грехи мусульман⁴⁴. Нельзя давать обет не Аллаху⁴⁵. Нельзя чрезмерно почитать сподвижников пророка и святых. Нельзя строить мечети над могилами. Нельзя чрезмерно ухаживать за могилами и превращать надгробия в идолы. Святым нужно оказывать уважение и почет, но не поклоняться им⁴⁶.

Особое отношение было у ваххабитов к Мухаммеду, пророку и основателю ислама. Они считали его обыкновенным человеком, которого Аллах выбрал для пророческой миссии. Но его нельзя обожествлять, ему не следует поклоняться, у него ничего нельзя просить. Нельзя поклоняться его могиле, однако ее можно посещать без каких-либо просьб. К нему нельзя взывать о помощи. У Мухаммеда нельзя просить никакого заступничества. Однако в Судный день он может выступить заступником перед Аллахом за мусульман. Места, связанные с жизнью Мухаммеда, нельзя делать объектом поклонения⁴⁷.

Все виды поклонения и верований, противоречащие этим установкам, считались «ширком», т. е. многобожием.

Ибн Абд аль-Ваххаб призывал бороться с магией, колдовством, прорицателями⁴⁸, хотя особого акцента на этом не делал. Он осудил и такие языческие пережитки, как заклинания, амулеты, талисманы⁴⁹.

Ислам, по мнению ваххабитов, имел своими источниками только Коран и сунну. Они признавали четырех имамов, основателей правоверных школ суннизма⁵⁰, а также Таки ад-Дина ибн Таймийю и Ибн аль-Кайима (XIV в.), но фактически отвергали теорию и практику богословов, принадлежавших ко всем последующим поколениям. Мнение некоторых путешественников и исследователей, согласно которому те якобы отвергали всю сунну и признавали только Коран, было ошибочным⁵¹.

«Ваххабизм» – название, данное этому движению его противниками или же просто неаравийцами, – устоялось в востоковедческой литературе. Сами себя последователи Ибн Абд аль-Ваххаба именовали «единобожниками» или просто «мусульманами» и никогда – «ваххабитами».

«Очищение ислама».

Свою систему доводов, яростную атаку на культ святых, на «новшества» ваххабиты заимствовали у Ибн Таймийи и Ибн аль-Кайима. Правда, ваххабиты не углублялись в сложные религиозно-философские проблемы, как это делал Ибн Таймийя. Ваххабиты признавали, что по некоторым мелким ритуальным и бытовым вопросам они расходятся с этим богословом⁵². Однако его труды, а также сочинения Ибн аль-Кайима были для них фактически настольными книгами. Мухаммед ибн Абд аль-Ваххаб неоднократно цитирует Ибн Таймийю и Ибн аль-Кайима. Сохранились работы Ибн Таймийи, переписанные рукой вероучителя⁵³. На теологов XIV в. ссылается историк-ваххабит Ибн Ганнам⁵⁴. Абдаллах, сын вероучителя, писал: «Книги’Ибн аль-Кайима и его шейха (то есть Ибн Таймийи. – А. В.) у нас считаются из самых ценных книг, высказывания этих богословов часто используются»⁵⁵.

Внутри ислама ваххабизм возродил линию крайней непримиримости, отвергающей все «новшества», возвратился к Корану и «неповрежденной» сунне.

С точки зрения догматики ваххабиты кажутся ортодоксальными. Такого же мнения придерживаются они сами, а также большинство объективных исследователей, как арабов, так и неарабов, как современников вероучителя, так и представителей последующих поколений.

По сообщению И. Буркхардта, каирские богословы, в целом настроенные против ваххабитов, заявили, что они не могли найти никакой ереси в их учении, а так как это было заявление, сделанное «вопреки собственному желанию», оно может вызвать меньше всего подозрений. После того как многие каирские богословы прочли написанную Ибн Абд аль-Ваххабом книгу, они единодушно заявили, что если таково мнение ваххабитов, то и они сами полностью принадлежат к этой вере⁵⁶.

Догматика ваххабитов вполне правоверна, утверждал алжирский богослов Абу Рас ан-Насыри⁵⁷. Ибн Санад, басрийский летописец, отмечал, что ваххабиты – это ханбалиты прежних дней⁵⁸. По мнению Л. Корансеза, ваххабизм – это мусульманство в его первоначальной чистоте⁵⁹.

В новейшее время подобную точку зрения разделяли арабские исследователи Мухаммед Хамид аль-Факи⁶⁰ и Хафиз Вахба⁶¹. Таха Хусейн писал, что «этот мазхаб» является не чем иным, как «мощным призывом к истинному исламу, очищенному от многобожия и идолопоклонства»⁶².

Однако, как представляется, ваххабиты – это сектанты именно потому, что они выступили против суннизма в той форме, которая тогда господствовала, хотя бы с позиций «очищения» этого суннизма. В своей борьбе против ортодоксальных суннитов (столп которых – аль-Газали) они опирались на Ибн Таймийю. Выступление против распространенных догм с позиций сверхортодоксальности носило столь же сектантский характер, что и попытки разрушить, обновить или изменить некоторые их основы. И лишь в XX в., когда растают или сотрутся наиболее фанатичные проявления ваххабизма, само движение потеряет непримиримую сектантскую форму.

В европейской и арабской литературе было широко распространено определение ваххабитов как «пуритан» или «протестантов ислама». Первым его пустил в оборот Л. Корансез⁶³, за ним последовал И. Буркхардт⁶⁴. Это – сравнение ваххабизма с европейской реформацией по чисто формальному признаку, то есть по внешнему стремлению «очистить» первоначальную, «истинную» религию от последующих наслоений. И только в таком плане можно говорить о внешнем сходстве двух явлений, совершенно различных по общественно-политическому, да и по богословскому содержанию.

Ваххабизм родился в условиях серьезного психологического надлома, неудовлетворенности тогдашним состоянием духовной жизни и был реакцией на духовный кризис аравийского, в частности недждийского, общества, в котором бродили, возможно и неосознанные, стремления к каким-то новым идеалам.

Ибн Абд аль-Ваххаб был не единственным, кто почувствовал потребность в обновлении ислама в Аравии той эпохи. Ведь не случайно же какое-то идеологическое оружие для изменения религии готовил его мединский учитель Абдаллах ибн Ибрагим ибн Сайф. Богослов из Саны, Мухаммед ибн Исмаил (умер в 1768/69 г.), в своих сочинениях выступал в защиту «истинной» религии. Когда он узнал о проповеди Мухаммеда ибн Абд аль-Ваххаба, то написал в его честь хвалебную поэму (касыду)⁶⁵. В Йемене жил богослов Мухаммед аль-Муртада (умер в 1790 г.), осуждавший дервишество⁶⁶. Несколько позднее в Йемене получил известность богослов аш-Шаукани (умер в 1834 г.). В комментариях к сочинениям Ибн Таймийи и в собственных работах он отвергал паломничество к могилам святых, идолопоклонство, считая это многобожием. Возможно, он был связан с недждийским вероучителем⁶⁷.

Не исключено, что эти имена не исчерпывают список «потенциальных ваххабитов» и участников создания учения. Как в предвестии всех более или менее значительных социально-политических поворотов, их идеологическое обоснование уже, так сказать, носилось в воздухе. Зерна ваххабитской пропаганды падали на почву, в той или иной степени подготовленную для восприятия нового учения, и проросли они там, где сложились наиболее благоприятные условия для достижения общественных и политических идей, выдвинутых ваххабизмом.

Ваххабитское учение в значительной мере охватывает область схоластики и догматики. Но в социально-политическом плане оно, бесспорно, имеет оригинальное содержание. И сути дела не меняет, что сочинения Мухаммеда ибн Абд аль-Ваххаба на 90–95 % состоят из цитат богословов первых веков ислама и правоверных преданий.

Социальное содержание учения.

В трудах вероучителя содержатся положения, отражающие интересы феодально-племенной знати и направленные против неимущего населения, а также установки на социальную гармонию, стабильность. Простой народ должен повиноваться власть имущим⁶⁸, утверждает он в соответствии с первоначальным исламом. За мятеж, бунт против эмиров полагаются муки адовы⁶⁹.

В качестве обязательного, а не добровольного требования ваххабизм ввел уплату закята и возвел тем самым в несокрушимый религиозный принцип поступление доходов властям от всех групп населения, в том числе кочевников⁷⁰.

Лица, присоединившиеся к ваххабитам, вовсе не освобождались от обязанностей по отношению к своим хозяевам или заимодавцам. «Клеветой» назвал Абдаллах, сын вероучителя, утверждение врагов ваххабизма, что если «кто-либо присоединится к нам, то он считается свободным от всех обязанностей и даже долгов»⁷¹.

Ваххабизм вместе с тем требовал от эмиров, знати «справедливого» отношения к их подданным. Ваххабиты призывали проявлять заботу о рабах, слугах, наемных работниках⁷². Они льстили чувствам неимущих, прославляя бедность, осуждая алчность, утверждая, что бедному легче попасть в рай⁷³. Ваххабиты преследовали ростовщичество⁷⁴.

В ваххабитском учении проповедовались идеи социальной гармонии: «Каждый из вас – пастух, и каждый отвечает за стадо [подданных]. Имам заботится о подданных; мужчина заботится о своем семействе и стаде; женщина заботится о доме своего мужа, его сыне, его скоте; мальчик должен заботиться об имуществе своего отца и его скоте; слуга заботится об имуществе своего господина и его скоте. Каждый из вас – пастух, и каждый должен заботиться о своем стаде [подданных]»⁷⁵.

Частично этим же целям служила усиленная проповедь братства всех мусульман⁷⁶. В несколько модифицированном виде идея братства будет использована в ихванском движении спустя полторы сотни лет. «Арабы равны арабам, – утверждал Абдаллах ибн Мухаммед ибн Абд аль-Ваххаб, – и противоположная практика, которая распространена в ряде стран, – просто свидетельство гордыни… и является верной причиной большого распутства». Он призывал «запретить и отменить целование рук, распространенное в некоторых городах»⁷⁷, то есть внешнее раболепие одних и высокомерие других.

В учение естественно включался ряд моральных норм, пригодных для всех слоев населения. Ваххабизм учил людей быть добрыми и осмотрительными⁷⁸, твердо выполнять обещания⁷⁹, быть терпеливыми⁸⁰, не лгать, не клеветать, не сплетничать, не быть болтливыми, помогать слепым. Он осуждал скупость, зависть, лжесвидетельство, трусость⁸¹. Ваххабизм регламентировал мельчайшие детали человеческого поведения. Он давал советы, как смеяться, чихать, зевать, обниматься, пожимать руку при встрече, как шутить и т. и.⁸²

Ваххабизм в какой-то мере, безусловно, нес в себе черты, свойственные эгалитаристским народным движениям, направленным против чрезмерного угнетения. Это вовсе не было безразлично крестьянству, главному объекту эксплуатации. Оно всегда принимает сторону проповедников ослабления или «упорядочения» эксплуатации. Поэтому симпатии недждийских крестьян середины XVIII в. в значительной мере принадлежали ваххабитам.

Центр тяжести ваххабитской доктрины все же лежал, скорее, не в социальной, а в политической области.

Фанатизм и священная война.

Всех современных им мусульман, которые не разделяли их учение, ваххабиты считали худшими «многобожниками», чем людей джахилийи, доисламской Аравии⁸³.

Брат основателя секты, Сулейман, который долгое время возглавлял антиваххабитские выступления во многих оазисах Неджда, заметил, что непримиримость – характерная черта ваххабизма. Ибн Зайни Дахлан, хиджазский историк, писал: «Сулейман сказал однажды своему брату Мухаммеду: „Сколько есть столпов ислама, о Мухаммед ибн Абд аль-Ваххаб?“ Тот ответил: „Пять“. Он сказал: „Нет же, ты сделал шесть, а шестой – кто не последовал за тобой, тот не мусульманин. Это для тебя шестой столп ислама“»⁸⁴.

Об этих же крайних взглядах сообщает и Ибн Санад, басринский летописец: «Когда Туайс, черный раб, убил Сувайни (вождя племени мунтафик в низовьях Евфрата. – А. В.), сторонники Сауда хвалили его за убийство не только потому, что были убеждены в неверии Сувайни, они также были убеждены в неверии всех людей на земле, которые не разделяют их убеждений»⁸⁵.

Выступая против господствовавшей в те годы формы ислама, ваххабиты шли гораздо дальше, чем обычные сектанты. Как считал Е.А. Беляев, «согласно твердо установившемуся представлению самих мусульман, последователи всех направлений, течений и сект в исламе считаются мусульманами»⁸⁶. Для ваххабитов же их противники были не мусульманами, а «многобожниками». Они считали неверными (кафирами) всех, кто слышал их призыв, но не присоединился к ним.

Впоследствии ваххабиты даже к евреям и христианам относились мягче, чем к мусульманам-неваххабитам, разрешали им молиться дома и лишь облагали подушным налогом в 4 пиастра⁸⁷. Видимо, последователи Ибн Абд аль-Ваххаба руководствовались принципом, что пророк к «людям писания» предлагал относиться терпимо.

При захвате оазиса или города ваххабиты разрушали надгробия и памятники на могилах святых и праведников, сжигали книги богословов, не согласных с ними⁸⁸. Абдаллах, сын вероучителя, оправдывал эти действия⁸⁹.

Религиозная практика ваххабитов, возможно, отличалась от доктрины Ибн Абд аль-Ваххаба, от его формальных предписаний. Многие богословы обвиняли ваххабитов в неуважении к пророку. Это обвинение яростно отрицают все поздневаххабитские авторы. Но, возможно, что желание развенчать Мухаммеда, отнять у него атрибуты «товарища Аллаха» практически привело к принижению его роли в исламе и проявлению к нему «неуважения».

Широко распространено мнение, будто ваххабиты запретили употреблять кофе⁹⁰. Факты опровергают эти сведения, но не исключено, что какие-то чрезмерно усердные фанатики отказались от этого напитка.

В среде ваххабитов фанатизм принимал крайние, необузданные формы. Убеждение, что их противники – «неверные» и «многобожники», оправдывало жестокость по отношению к ним. Одновременно фанатизм сплачивал и дисциплинировал ваххабитов, воодушевляя их на завоевательные походы против «многобожников». Так создавались предпосылки для объявления священной войны (джихада) всем неваххабитам.

Нужно ли говорить, какие преимущества могло обеспечить ваххабитское учение эмиру, взявшему его на вооружение? Ведь он из обычного предводителя разбойничьего набега (газу) на соседей превращался в борца за «чистоту религии», а его противники становились «слугами дьявола», «идолопоклонниками», «многобожниками». Включив в качестве важнейшего постулата «священную войну» против «многобожников», ваххабизм с самого зарождения стал идеологией военной экспансии, грабительского набега.

Объединительные тенденции.

Ваххабизм был не только знаменем завоевательных войн, но служил идеологическим обоснованием объединительных тенденций в Аравии⁹¹. Выступления против культа святых, разрушение могил праведников, уничтожение священных деревьев – все это означало в условиях Аравии разрушение идеологической, духовной опоры раздробленности. Знать какого-либо оазиса, оставшаяся без собственного святого, теряла претензии на исключительность, а также лишалась доходов от паломничества к своему святому.

Простые люди должны были подчиняться своему, местному правителю, за исключением тех случаев, когда им приказывали «совершить прегрешение»⁹², утверждали ваххабиты. Высшими арбитрами в определении «греха» были борцы за единобожие во главе с Ибн Абд аль-Ваххабом. Любое выступление вассалов против диръийского эмира снимало с их подданных необходимость послушания и разрушало опору власти местных правителей.

В ваххабизме были заложены идеи объединения прежде всего Цеджда, недждийской знати в борьбе с ее традиционным противником – хиджазской аристократией. Ваххабизм запрещал паломничество в Мекку и Медину (за исключением хаджа к Каабе), в частности к мавзолею пророка, что лишило бы хиджазцев значительной доли их доходов. В тех исторических условиях хиджазцы сочувственно относились к официальной форме ислама в Османской империи – основному поставщику паломников. В случае успеха ваххабитов хиджазские богословы опасались утратить авторитет, а вместе с ним привилегии и доходы. Естественно, что улемы «святых» городов, кичившиеся своими богословскими знаниями, не хотели примириться с тем, что какой-то недждиец вздумал учить их истинному исламу.

Из положений и практики ваххабизма вытекало его вполне определенное антисуфийское содержание, точнее, осуждение суфизма в том виде, который получил распространение в Османской империи XVIII в. Правда, учение ваххабитов не содержало открытых выпадов против этого течения в исламе. Абдаллах, сын основателя секты, даже сказал однажды, что он не против суфизма⁹³. Но это высказывание кажется тактической оговоркой. С точки зрения истинного ваххабизма, опирающегося на Коран, сунну и богословов первых трех веков ислама, суфизм – это «новшество», смертный грех. Против суфиев-дервишей, по существу, направлено и осуждение культа святых, и выступление против колдовства и магии. Не следует забывать и то, что одним из важнейших ритуально-бытовых «табу» ваххабизма было запрещение табака и гашиша⁹⁴, четок, музыки, громкого пения, экстатических групповых радений⁹⁵.

Выступая в принципе против «новшеств», доводя до крайности положения ханбализма, ваххабиты отвергали религиозно-правовую школу Османской империи – ханифизм. Можно сказать поэтому, что ваххабиты восставали против той формы ислама, которая существовала в Османской империи.

Запрет табака, шелковых одежд и шумных празднеств не представлял собой просто осуществление на практике отношения к «новшествам». Это была реакция жителей Неджда на образ жизни османской знати. «Ваххабиты с презрением относятся к роскошным одеждам турецких паломников»⁹⁶, – замечал И. Буркхардт. Он писал, что аравийские арабы возмущались продажными судами, произволом в Османской империи, половыми извращениями, открыто практиковавшимися турками, их заносчивостью⁹⁷. Ж. Раймон, французский артиллерист на службе багдадского паши, отмечал, что антитурецкие настроения были широко распространены в Аравии. Один араб сказал ему: «Придет день, когда мы увидим араба, сидящего на троне халифов; мы слишком долго находились под гнетом узурпатора»⁹⁸.

Бунт ваххабитов против отуреченного ислама, как показало развитие событий, далеко вышел за религиозные рамки и приобрел военно-политический характер. Это было столкновение арабской аравийской государственности и Османской империи. Ваххабизм стал знаменем арабского национального движения против турецкого влияния в Аравии.

Воинственная антишиитская направленность ваххабитов содержала в себе также зародыш идеи борьбы против персов как носителей шиитской «ереси», но в ходе дальнейших событий это не проявилось в больших масштабах в военном и политическом плане.

Первые шаги вероучителя в политике.

Когда Ибн Абд аль-Ваххаб переехал в Аяйну в 1740/41 г., он поспешил завоевать расположение тамошнего эмира – Османа ибн Хамада ибн Муаммара. «Я хочу, чтобы ты занялся распространением „Нет божества, кроме Аллаха“ (то есть единобожия. – А. В.), и завладел Недждом и его бедуинами», – сказал он ему, по сообщению летописца. Это предложение устраивало эмира. Вскоре семейства Ибн Абд аль-Ваххаба и правителя Аяйны породнились⁹⁹.

Для практического осуществления догматов ваххабизма они принялись уничтожать местные святилища. Ибн Абд аль-Ваххаб собственноручно срубил дерево, которое в той местности почиталось священным¹⁰⁰.

Затем настала очередь могилы одного из сахаба (сподвижников пророка) – Зайда ибн аль-Хаттаба, похороненного в селении Эль-Джубайль. Это было местное святилище, куда стекались паломники. Жители оазиса хотели бы воспротивиться уничтожению своего святилища, но за проповедником шел Осман с 600 воинами. Надгробие разрушил сам Ибн Абд аль-Ваххаб¹⁰¹.

После этого в оазисе произошел случай, который с восторгом будут описывать последующие проваххабитски настроенные арабские историки. В Аяйне была женщина, которая совершила прелюбодеяние, и Ибн Абд аль-Ваххаб, буквально толкуя шариат, приказал побить ее камнями¹⁰². «Вышли правитель Осман и группа из мусульман и били ее камнями, пока она не умерла. И первый камень бросил упомянутый Осман, – писал Ибн Ганнам. – Ибн Абд аль-Ваххаб приказал омыть ее, завернуть в саван и прочитать молитву»¹⁰³.

Это было уже серьезным событием. Весть о нем разнеслась по окрестностям, якобы приведя в ужас тех, кто, по мнению Ибн Ганнама, отошел от истинного мусульманства¹⁰⁴. Ваххабиты заявляли о намерении проводить в жизнь свои принципы не только путем пропаганды, разрушения памятников, но и с помощью рассчитанной жестокости.

Сообщение об этом убийстве дошло до «правителя Эль-Хасы, Эль-Катифа и окрестных кочевников» Сулеймана ибн Хамада ибн Гурайара аль-Хумай-ди. Аяйна находилась от него в какой-то зависимости. Во всяком случае, через порты Эль-Хасы шла часть ее торговли. Кроме того, в Эль-Хасе у эмира Аяйны были пальмовые рощи и другая собственность, с которых он получал доходы. Сулейман аль-Хумайди приказал Осману убить шейха, а в случае отказа пригрозил отрезать снабжение продовольствием и одеждой и лишить его доходов¹⁰⁵.

Причину действий Сулеймана аль-Хумайди можно объяснить давлением на него местных улемов, недовольных популярностью нового учения, подрывавшего их позиции. Среди населения Эль-Хасы были шииты, резко враждебные ваххабизму. Кроме того, видимо, вождь бану халид опасался растущей мощи ваххабитов, видя в них угрозу своей власти. Однако эмир Аяйны не решился или, быть может, не захотел расправиться с влиятельным вероучителем и выслал его¹⁰⁶. Не исключено, что Осман ибн Муаммар надеялся переждать некоторое время, а затем вернуть неистового богослова.

Ибн Абд аль-Ваххаб обосновался в Эд-Диръии в 1744/45 гг.¹⁰⁷ В этом оазисе у него была группа последователей, среди которых находились два брата местного эмира Мухаммеда ибн Сауда, а также жена эмира. Вероучитель остановился у одного из своих учеников и немедленно установил связи с правителем Эд-Диръии. Братья эмира и его жена способствовали их сближению¹⁰⁸. Мухаммед ибн Сауд, питавший честолюбивые военные планы, был уже знаком с учением известного богослова и оценил возможности ваххабизма.

Желание вероучителя, заинтересованного в военной поддержке, и честолюбивого эмира, нуждавшегося в религиозном знамени, объединить усилия оказалось взаимным, и союз был заключен. Мухаммед ибн Сауд потребовал, чтобы вероучитель не уезжал из Эд-Диръии, и попытался получить его согласие на прежнее налогообложение жителей оазиса. «У меня на жителей Эд-Диръии налог, я его беру во время плодоношения, я боюсь, что ты мне скажешь: „Не бери“», – сказал эмир. Ибн Абд аль-Ваххаб согласился без возражений с первым условием, а второе отверг, пообещав Ибн Сауду, что его добыча в набегах и в священной войне будет гораздо больше этого налога¹⁰⁹.

Этот факт показывает, что диръийский эмир попытался оставить за собой право на поборы со своих подданных, видимо «незаконные» с точки зрения шариата. Но более прозорливый Ибн Абд аль-Ваххаб предложил Мухаммеду ибн Сауду отказаться от этого налога, добиваясь двух целей: сохранить чистоту доктрины и завоевать поддержку местного населения, участь которого немедленно облегчалась. Все это, по его убеждению, должно было окупиться и действительно окупилось огромными военными трофеями.

На этом заканчивается начальный период истории ваххабизма, его, так сказать, утробное развитие. С момента переезда в Эд-Диръию жизнь Ибн Абд аль-Ваххаба уже неотделима от судеб Диръийского эмирата и государства Саудидов.

Глава III
Возвышение первого государства Саудидов (1745–1811)

После переезда вероучителя в Эд-Диръию Осман ибн Муаммар понял, какие возможности он упустил для укрепления своего эмирата, и попытался вернуть Ибн Абд аль-Ваххаба¹. Но основатель секты остался верен союзу с Ибн Саудом. Вслед за Ибн Абд аль-Ваххабом в Эд-Диръию перебралось много его последователей из Аяйны и других оазисов Неджда.

Столица будущего обширного саудидского государства в то время влачила жалкое существование. Ибн Сауд не мог обеспечить ближайших учеников Ибн Абд аль-Ваххаба даже питанием. Вероучитель мог воздействовать лишь силой убеждения².

Своих последователей и приверженцев Ибн Абд аль-Ваххаб знакомил с догмами учения и внушал им идею необходимости священной войны против «неверных»³.

После первых же набегов диръийцев на соседей добыча была распределена «справедливо» в соответствии с ваххабитской доктриной: пятая часть – Ибн Сауду, остальное – воинам: пешему – одну долю, всаднику – две. Приверженность ваххабизму вознаграждалась материально. Если раньше газу был просто лихим набегом, то теперь он превратился в изъятие имущества у «многобожников» и передачу его в руки «истинных мусульман».

Военные действия ваххабитов не отличались от обычной междоусобицы оазисов-государств. Стремительный набег, засада с несколькими десятками воинов, несколько десятков верблюдов или овец, захваченных в случае успеха, срубленные пальмы, разграбленное поле или несколько жилищ – таковы были «достижения» диръийцев в первые годы после приезда к ним Ибн Абд аль-Ваххаба.

Но знамя обновленной религии придавало вес и авторитет диръийскому эмиру, которого недждийские летописцы стали называть имамом. Он считался главой мусульман, т. е. всех примкнувших к ваххабизму, а на молитве стоял впереди верующих.

Установление гегемонии Эр-Диръии в Центральном Неджде.

Неизменными союзниками диръийцев были воины Аяйны во главе с Османом ибн Муаммаром. Первые годы объединенными силами даже командовал эмир Аяйны⁴. Осман ибн Муаммар породнился с Саудидами, выдав дочь замуж за Абд аль-Азиза ибн Мухаммеда. (Их сын Сауд, при котором ваххабиты достигнут зенита могущества, родился в 1748 г.⁵) Однако смертельная вражда между родственниками – явление слишком обычное для Аравии, чтобы можно было удивляться последующему развитию событий. В соперничестве правителей Эд-Диръии и Аяйны решающее значение имела позиция вероучителя, а он не забыл своего изгнания из Аяйны.

Взаимная подозрительность между эмирами Эд-Диръии и Аяйны вскоре привела к открытому столкновению во время осады ваххабитами оазиса Тармиды⁶.

Эмира Аяйны обвиняли в том, что он вступил в тайную переписку с правителем Эль-Хасы Мухаммедом ибн Афаликом и готовил измену. В июне 1750 г., после пятничной молитвы, он был убит ваххабитами – жителями своего оазиса. Правителем стал его родственник Мишари ибн Ибрагим ибн Муаммар, зависимый от Эд-Диръии⁷. Еще через десять лет Аяйна окончательно потеряла независимость. Мухаммед ибн Абд аль-Ваххаб сместил Мишари, поселив его вместе с семьей в Эд-Диръии, а на его место назначил человека, полностью покорного Саудидам. Вероучитель лично прибыл в Аяйну и приказал разрушить семейный замок Ибн Муаммаров⁸.

Через пять лет после заключения союза Ибн Абд аль-Ваххаба с Мухаммедом ибн Саудом власть диръийского эмира еще оспаривалась даже в самых ближайших оазисах. В 1750–1753 гг. эмираты Манфуха, Хураймала, Дурма, бывшие в числе первых союзников ваххабитов, попытались порвать узы зависимости от Эд-Диръии⁹. В Хураймале восстание вдохновил брат вероучителя Сулейман ибн Абд аль-Ваххаб. Он направлял по всему Неджду богословские послания, в которых осуждал учение брата. Под воздействием антиваххабитской пропаганды заволновалась даже Аяйна¹⁰. Однако в 1755 г. Абд аль-Азизу с 800 пехотинцами и 20 конниками удалось взять Хураймалу. Сулейман бежал в Судайр¹¹.

Основным соперником Саудидов оставался Даххам ибн Даввас, эмир Эр-Рияда. Взаимные набеги отрядов из Эд-Диръии и Эр-Рияда проводились почти каждый год. Вместе с Даххамом попеременно выступали жители областей и оазисов Вашма, Судайра, Садика, Хураймалы. Правда, атакующей стороной чаще были ваххабиты. Об этом говорит хотя бы то, что в 1753/54 г. Даххам был вынужден заключить перемирие, которое действовало около двух лет, и заявить о своей преданности обновленному исламу¹². А в 1757/58 г. диръийцы построили перед Эр-Риядом крепость для стеснения его действий¹³.

В конце 50-х гг. на недждийской сцене вновь появились хасцы, во главе которых за несколько лет до этого встал энергичный Арайар ибн Дуджайн. Хасцы привлекли на свою сторону противников Эд-Диръии – Эр-Рияд, Вашм, а также отряды из Судайра, Муниха, Садика, Махмаля. Но набег не принес Арайару успеха, а некоторые его временные недждийские союзники поспешили заявить о верности Эд-Диръии¹⁴.

В начале 60-х гг. ваххабиты успешно нападали на Эль-Хардж, Тармиду, Ушайкир, Судайр и на кочевые племена и проникали даже в глубь территории Эль-Хасы. Даххам ибн Даввас был вынужден подчиниться Эд-Диръии и выплатить большую контрибуцию¹⁵.

В конце 1764 г. вождь племен, кочевавших в районе Наджрана, Хасан Хиббат-улла¹⁶, по просьбе жителей Южного Неджда и кочевников аджман выступил против Эд-Диръии. Войско Абд аль-Азиза было разгромлено наголову, оно потеряло около 500 человек убитыми и 200 пленными. Ибн Абд аль-Ваххаб обратился к воинам со словами утешения, а затем вступил в переговоры с наджранцами. Он проявил большую дипломатическую ловкость, поспешив заключить перемирие на условиях выплаты контрибуции и обмена пленными. Наджранцы ушли, не дождавшись подхода Арайара из Эль-Хасы¹⁷.

Войско Арайара, вооруженное пушками, прибыло под Эд-Диръию в начале 1765 г. К нему присоединились многие недждийцы, в том числе Даххам из Эр-Рияда и Зайд ибн Замиль, эмир Эль-Харджа. Но осада Эд-Диръии кончилась неудачей¹⁸.

В том же году умер Мухаммед ибн Сауд. Его место занял Абд аль-Азиз. Ибн Ганнам и Ибн Бишр отмечали, что Абд аль-Азиз был не только наследником престола, но и имамом мусульман-ваххабитов. По данным Ф. Манжена, жители Эд-Диръии «избрали» его эмиром¹⁹.

После поражения от наджранцев и набега хасцев эмират Саудидов оправился быстро. Его экспансия продолжалась ускоренными темпами, и к концу 60-х гг. ваххабиты полностью покорили Вашм и Судайр, атаковали оазис Эз-Зильфи, расположенный к северо-востоку от богатой недждийской провинции Касим, совершили рейды против кочевников к югу и востоку от Неджда. Некоторые подразделения кочевых племен субай и зафир подчинились ваххабитам. В 1769/70 г. большая часть Касима присягнула на верность обновленной религии и Саудидам²⁰.

В таких условиях положение Эр-Рияда, окруженного со всех сторон вассалами или союзниками ваххабитов, становилось безнадежным. В одной из схваток диръийцы убили двух сыновей Даххама. Боевой дух старого риядского эмира был сломлен. Когда летом 1773 г. ваххабиты подошли к Эр-Рияду, они обнаружили, что город опустел. Риядский эмир вместе с семьей бежал. Его примеру последовала значительная часть жителей, не напрасно опасавшихся мести своих старых противников. Многие из риядцев погибли в пути от жары и жажды, многие пали под мечами ваххабитов²¹.

Борьба за преобладание в Центральном Неджде окончилась. Она длилась примерно четверть века, но по своим масштабам не выходила за рамки междоусобицы. По подсчетам летописцев, возможно несколько преуменьшенным, в ней было убито 4–5 тыс. человек, из них более половины – последователи Даххама. И можно присоединиться к мнению Г. Филби, писавшего: «К тому времени Абд аль-Азиз уже восемь лет находился на троне Эд-Диръии, которая была лишь немногим больше, чем primps inter pares среди многочисленных городов-государств Аравии»²². Но теперь у ваххабитов была прочная база для дальнейшего расширения своего государства.

Власть Саудидов держалась не только на силе оружия. В каждый присоединенный оазис из Эд-Диръии направляли ваххабитских улемов, которые проповедовали «истинное единобожие». Часть населения Неджда начинала видеть в Эд-Диръии не только столицу сильного эмирата, но и духовный центр, а в дирьийских правителях – не только могущественных эмиров, но и борцов за чистоту веры. Нельзя забывать, что улемы и просто сторонники ваххабизма в эмиратах, враждебных Эд-Диръии, разлагали изнутри силы сопротивления, часто раскалывали аристократию, привлекали на свою сторону часть народа и, кроме того, выполняли функцию прямых шпионов Саудидов. Не случайно Даххам разрывал союз с ваххабитами тогда, когда замечал их растущее влияние на своих подданных. Военной мощи ваххабитов, соединенной с религиозным убеждением, он мог противопоставить только свое слабеющее оружие и террор. (Как сообщает арабский летописец, когда Даххам узнал, что один из жителей его оазиса стал ваххабитом, он приказал отрубить ему ногу и руку и в таком виде отвезти в Эд-Диръию. Несчастный вскоре умер²³.)

В целом же, несмотря на все усилия, Саудиды с большим трудом ломали сопротивление независимых эмиров. Силы децентрализации, раздробленности, племенной анархии давали о себе знать, и должно было пройти десять-двенадцать лет после падения Эр-Рияда, чтобы Неджд оказался целиком под властью Эд-Диръии.

Объединение Центральной Аравии.

После присоединения Эр-Рияда главным противником Саудидов в Неджде стал Зайд ибн Замиль – храбрый и ловкий эмир Дилама и всего Эль-Харджа. Он пытался вновь привлечь к участию в борьбе против ваххабитов племена наджранцев. С этой целью он обратился к эмиру Наджрана с просьбой прислать ему на помощь воинов, обещая определенное вознаграждение. Наджранцы пришли, но вместо помощи начали вымогать деньги и грабить жителей Эль-Харджа. Намеченный союз не удался. Зайд ибн Замиль объявил о своем присоединении к ваххабитам. Впрочем, через некоторое время он им изменил²⁴.

Воины бану халид во главе с Арайаром в середине 70-х гг. вторглись из Эль-Хасы в Неджд, захватили Бурайду в Касиме и разграбили ее. Многие правители оазисов Неджда, недовольные властью Саудидов, готовы были поддержать хасцев, но Арайар внезапно умер. В стане бану халид началась борьба за верховенство, из которой победителем вышел Саадун, один из сыновей Арайара, но диръийские эмиры начали подстрекать против него его братьев²⁵.

В течение нескольких последующих лет хасцы почти каждый год появлялись в Неджде. Вместе с бану халид в набегах участвовали кочевники из племен субай и зафир. Ряд оазисов Неджда – Харма, Эль-Маджмаа, Эз-Зильфи и многие другие – то присоединялись к ваххабитам, то отпадали от них и действовали самостоятельно, то объединялись с врагами Эд-Диръии – Саадуном ибн Арайаром и Зайдом ибн Замилем²⁶.

Поведение жителей Иамамы в Эль-Хардже можно считать характерным для того времени. Они направили в Эд-Диръию делегацию во главе со своим эмиром и попросили Абд аль-Азиза считать их его подданными. Диръийский правитель прислал им законоведа (факыха), чтобы тот был кади в оазисе и «направлял на путь истинный» их души. Но едва этот богослов поселился в Иамаме, как жители устроили заговор с целью убить его вместе со всеми сторонниками ваххабизма. Богослов бежал. Абд аль-Азиз вынужден был направить в Иамаму Сауда с войском, чтобы обуздать недовольных и оставить там ваххабитский гарнизон²⁷.

Как велись военные действия в тот период, показывает один любопытный эпизод, приведенный Ф. Манженом. Около Дилама ваххабиты воздвигли крепость для стеснения действий дружины Зайда ибн Замиля. Подходы к ней были трудными, защищали ее отборные ваххабитские солдаты. Чтобы выбить противника из крепости, диламцы под руководством одного перса, жившего в оазисе, соорудили передвижную башню на четырех колесах и облили ее свинцом для защиты от пуль. Поместившиеся в ней воины покатили ее к крепости. Но на подходах к крепости это сооружение застряло²⁸.

Несмотря на оказываемое им сопротивление, государство Саудидов постепенно увеличивало свое влияние и расширяло территорию. После взятия ваххабитами оазиса Эль-Маджмаа прекратилась деятельность активнейшего антиваххабитского проповедника – Сулеймана ибн Абд аль-Ваххаба. Вместе с семьей его переселили в Эд-Диръию, где он оставался до самой смерти²⁹.

Окончательная судьба Касима решилась в начале 80-х гг. Уже несколько лет в этой провинции происходили волнения, междоусобицы, перемежавшиеся выступлениями против Эд-Диръии. Не утихала старая вражда, продолжали действовать прежние привязанности, антипатии и союзы. В 1782 г. в Касим вторгся Саадун ибн Арайар во главе кочевников бану халид, шаммар и зафир с весьма решительным намерением изгнать ваххабитов. К нему присоединился Зайд ибн Замиль с войском. Несколько недель они осаждали Бурайду, оставшуюся верной ваххабитам, но на этот раз безуспешно. Антиваххабитская коалиция распалась, и хасцы покинули Неджд³⁰.

В 1783 г. Зайд ибн Замиль был убит. Во главе Дилама встал его сын Баррак. Однако положение нового эмира было неустойчивым из-за соперничества внутри правящей семьи³¹.

В 1783–1786 гг. Неджд постигла страшная засуха, вызвавшая голод. Положение Эль-Харджа, блокированного ваххабитами, стало отчаянным. В 1785 г. Дилам был взят штурмом. Эмир и некоторые его сторонники были убиты. Весь Эль-Хардж принес присягу верности Саудидам. Правителем Дилама был назначен ваххабитский военачальник Сулейман ибн Уфайсан³².

Примерно в эти же годы Эд-Диръии подчинились Эль-Афладж и Эд-Дава-сир, хотя в последней провинции еще долго продолжались восстания против ваххабитов³³.

Тяжелую руку диръийских правителей почувствовали на себе самые могущественные кочевые племена Аравии. Когда в 1781 г. ваххабиты разгромили кочевников зафир, они забрали у них все имущество, лагерное снаряжение, 17 тыс. овец и коз, 5 тыс. верблюдов, 15 лошадей³⁴. Ваххабиты совершали набеги также на бану мурра, кахтан, субай, бану халид. Они проникли на север и во второй половине 80-х гг. подчинили Джебель-Шаммар³⁵.

Консолидация центральноаравийских земель вокруг Эд-Диръии завершилась. Хотя в отдельных областях происходили выступления против Саудидов, местных эмиров уже нельзя было считать их соперниками. В лучшем случае это были полузависимые вассалы, но чаще – прямые ставленники Эд-Диръии, игравшие роль губернаторов. В конце 80-х гг., например, Сауд посетил Анайзу, один из главных городов Касима, и без всякого сопротивления сместил неугодного ему эмира. Многочисленные представители аристократии Анайзы вместе с прежним эмиром были отправлены в Эд-Диръию заложниками³⁶.

Общее укрепление власти и влияния дома Саудидов привело к тому, что Абд аль-Азиз и Ибн Абд аль-Ваххаб в 1788 г. решились на отважный шаг: они обеспечили Сауду при жизни имама Абд аль-Азиза наследственное право на трон. Вероучитель взял на себя задачу привести к присяге города и провинции государства. Сауд и так был популярен благодаря своему мужеству, военным успехам и участию в решении государственных дел³⁷. Провозглашение Сауда наследником престола укрепляло династию Саудидов, так как обеспечивало более безболезненный переход власти от эмира к его сыну.

Наследование от отца к сыну – обычное дело в Аравии, но вовсе не обязательное. Власть передавалась и по старшинству в роде, и по личным достоинствам родственников. Решающее слово при выборе нового эмира принадлежало верхушке знати. Упорное оправдание ваххабитским летописцем Ибн Ганнамом законности присяги Сауду наводит на мысль, что идея обязательной передачи власти от отца к сыну, возможно, встретила некоторое сопротивление. Но наследование по прямой линии сохранилось вплоть до гибели первого ваххабитского государства.

Опираясь на ресурсы Центральной Аравии, ваххабиты начали успешное продвижение во всех направлениях: на восток и северо-восток – в Эль-Хасу и Нижний Ирак, на запад – в Хиджаз, к границам Сирии. Иногда в один год они совершали несколько крупных походов, иногда чередовали по годам удары, наносимые по различным районам.

Ваххабиты в Восточной Аравии.

Наступление ваххабитов на Эль-Хасу облегчалось внутренними распрями в этой богатой провинции. В 1785/86 г. против Саадуна ибн Арайара созрел заговор среди его ближайших родственников. Для поддержки своих планов они привлекли в качестве союзника шейха мунтафиков Сувайни ибн Абдаллаха. Начались военные действия.

В решающем столкновении Саадун потерпел поражение и бежал. Он обратился в Эд-Диръию с просьбой об убежище, и его приняли с почетом. Есть сведения, что вскоре он умер. Правителем Эль-Хасы на некоторое время стал Дивайхис³⁸.

Давление ваххабитов на Эль-Хасу было на короткое время ослаблено неожиданным налетом шейха мунтафиков Сувайни на Касим в 1786/87 г. Он собрал большое войско с артиллерией; вместе с ним в набеге участвовали некоторые подразделения шаммаров, а также жители Эз-Зубайра. Войско Сувайни разграбило несколько селений Касима, осадило Бурайду, но было отброшено³⁹.

Вернувшись в район кочевий мунтафиков, Сувайни захватил Басру и провозгласил себя ее правителем. По его настоянию делегация знатных жителей Басры была отправлена в Стамбул, чтобы просить у султана фирман на назначение Сувайни губернатором города. Однако это не входило в планы практически независимого от Порты Буюк Сулеймана, правителя Багдада. Осенью 1787 г. он выступил против Сувайни и разгромил его у города Сук-эш-Шуюх; затем он приказал сложить три башни из черепов его убитых воинов. Сувайни бежал, а шейхом мунтафиков стал Хамуд ибн Самир⁴⁰.

В записках аравийских летописцев, относящихся к началу существования ваххабитского государства, постоянно встречаются сообщения о столкновениях войска Саудидов с бедуинами. Но в конце 80-х гг. отмечается все более активное участие бедуинов отдельных племен в походах на стороне ваххабитов. У Ибн Бишра часто встречается фраза: «И в этом году Сауд ибн Абд аль-Азиз с победоносными армиями из оседлых жителей Неджда и его бедуинов направился в [такую-то] сторону». Через несколько лет в этой фразе все чаще бедуины ставятся на первое место, а иногда и упоминаются как самостоятельная сила.

Каждый год ваххабиты совершали рейды в глубь Эль-Хасы, достигая побережья Персидского залива. В 1787/88 г. Сулейман ибн Уфайсан с боями прошел через Катар, затем разграбил несколько оазисов и порт Эль-Укайр в Эль-Хасе⁴¹. Набегам ваххабитов подвергались не только оазисы Восточной Аравии и кочевники бану халид, но также племя мунтафик на севере от Эль-Хасы⁴².

Ваххабиты подавляли сопротивление с большой жестокостью. Ибн Ганнам пишет, что как-то раз, ворвавшись в один из оазисов, они обнаружили «большую часть мужчин этого селения, а число их было триста, в одном из домов и всех убили»⁴³.

Осенью 1788 г. на стороне ваххабитов сражались уже некоторые подразделения племени бану халид. Вождем всех бану халид стал ставленник Эд-Диръии Зайд ибн Арайар. Эль-Хаса в целом, однако, была еще далеко не усмирена⁴⁴. Последующее упорное сопротивление ее жителей, их неоднократные восстания свидетельствовали о том, что антиваххабитские настроения были здесь сильны. Это объясняется, возможно, и наличием сильных шиитских элементов в Эль-Хасе, и тем, что ее знать, привыкнув смотреть на недждийцев как на объект своих нападений, не могла примириться с подчиненной ролью. Не случайно ваххабиты особенно выделяли религиозные цели для оправдания набегов. Ибн Ганнам пишет, что целью похода Сауда было разрушение идолов и мест поклонения дьяволу⁴⁵.

В 1791/92 г. Сауд огнем и мечом прошел по оазисам Восточной Аравии и взял Эль-Катиф. Тем временем Сулейман ибн Уфайсан вновь совершил набег на Катар⁴⁶. Но вскоре вся Эль-Хаса была в пламени восстания. Бану халид сместили ставленника ваххабитов, шейхом стал Баррак ибн Абд аль-Мухсин, который немедленно начал набеги на бедуинов и оазисы, подвластные Саудидам. Но в одном из сражений бану халид были разгромлены, потеряв более тысячи человек. Оазисы Эль-Хасы выразили покорность Сауду. Ваххабиты в течение месяца оставались в этой провинции, разрушая купола над мавзолеями, все места поклонения шиитов. В города и оазисы были посланы ваххабитские улемы⁴⁷.

В разгар покорения Эль-Хасы, в 1792 г., умер основатель ваххабитского движения, вероучитель Мухаммед ибн Абд аль-Ваххаб⁴⁸. Для своего времени, своего общества он был выдающейся фигурой. О нем можно говорить как о человеке большого мужества и сильных страстей. Чтобы бросить вызов всей религиозной системе тогдашней Аравии, встретиться лицом к лицу с разгневанными защитниками старого, нужна была недюжинная смелость. Его жизни грозила опасность, он трижды подвергался изгнанию, но это не сломило его воли. Своим страстным словом Ибн Абд аль-Ваххаб немало способствовал успеху религиозного движения, созданного им, и расширению государства Саудидов. Ибн Бишр пишет, что «вероучитель поднял знамя джихада, хотя до него были лишь бунты и убийства»⁴⁹. Как отмечал Ф. Манжен, «он в высшей степени обладал искусством убеждать и покорял сердца своими выступлениями…»⁵⁰

Автор «Блеска метеора» отмечает еще одну важную деталь: именно Ибн Абд аль-Ваххаб якобы научил жителей Эд-Диръии делать огнестрельное оружие и обращаться с ним⁵¹. Если он сыграл эту роль, несвойственную богослову, то следует предполагать, что его заслуги в укреплении и военных успехах Диръийского эмирата были еще больше, чем можно судить по летописям недждийцев.

Вероучитель был человеком большой жизненной силы. «Он любил женщин и имел двадцать жен, у него было восемнадцать детей»⁵². Впрочем, возможно, что это преувеличение. Пятеро из его сыновей и многочисленные внуки стали известными богословами. В последние годы жизни вероучитель одряхлел и мог выходить на молитву, только опираясь на двух сопровождающих.

Ибн Абд аль-Ваххаб оставил наследникам землю с пальмами, фруктовыми деревьями и полями, которая приносила 50 тыс. захабов в год, а также библиотеку с несколькими сотнями книг. После смерти вероучителя муфтием Эд-Диръии стал его сын Хусейн, который был почти слепым, а затем – другой сын, Али, прославившийся своим женолюбием. Али сменил пятьдесят или шестьдесят жен, пока, наконец, не остановился на четырех⁵³.

Богословский клан, который стал именоваться Ааль аш-Шейх, сохранил вес, влияние и почет в государстве Саудидов до наших дней, но ни один из потомков вероучителя не поднимался до положения «серого кардинала», каким был Ибн Абд аль-Ваххаб в Диръийском эмирате.

Тем временем в Эль-Хасе вновь началось восстание против власти недждийцев. Жители Хуфуфа убили тридцать представителей Эд-Диръии – губернатора, чиновников, ваххабитских улемов, протащили их тела по улицам города и публично изуродовали. Хуфуф поддержали еще несколько оазисов. Ваххабитский ставленник Зайд ибн Арайар, вождь бану халид, изменил сюзерену и принял участие в восстании.

Осенью 1793 г. Сауд с большими силами направился в Эль-Хасу. Бедуины из его войска грабили все на своем пути, убивали без пощады сопротивлявшихся, разоряли пальмовые рощи, забирали урожаи фиников, пасли на полях свой скот. Соперник Зайда ибн Арайара и прежний противник ваххабитов Баррак ибн Абд аль-Мухсин перешел на их сторону. Вся Эль-Хаса выразила им покорность. Баррак ибн Абд аль-Мухсин был назначен эмиром провинции⁵⁴, но весной 1796 г., воспользовавшись тем, что ваххабиты были заняты военными действиями на западе и юго-западе от Неджда, попытался сбросить их власть⁵⁵. Через несколько месяцев Сауд с сильной армией прибыл в Эль-Хасу и вновь подавил восстание⁵⁶.

Вот как описывает покорение Эль-Хасы Ибн Бишр: «Когда пришло утро и после молитвы выступил Сауд, когда они (ваххабиты. – А. В.) уселись на верховых животных и разом выстрелили из ружей, то потемнели небеса, содрогнулась земля, в воздух поднялись клубы дыма, а у многих беременных женщин в Эль-Хасе произошел выкидыш. Тогда к Сауду явились все жители Эль-Хасы, чтобы он казнил их или миловал.

Он приказал им всем явиться к нему, и они явились. Он оставался там несколько месяцев, убивая, кого хотел убить, изгоняя, кого хотел изгнать, заключая в тюрьму, кого желал заточить, забирая имущество, разрушая дома и воздвигая крепости. Он потребовал от них тысячи дирхемов и взял их. И все потому, что они часто не выполняли договор и отвергали мусульман, а враги [мусульман] вовлекали их [в борьбу] против них. Увеличил Сауд число их убийств. И вместе с Наджимом ибн Духайнимом несколько человек хватали на базарах тех, кто беспутничал и отвергал договор… Этого убивали прямо в оазисе, а этого тащили к лагерю и отсекали голову перед палаткой Сауда, пока не истребили они их, за исключением немногих. В этом набеге Сауд завладел несчетными деньгами. Когда он решил покинуть Эль-Хасу, он схватил нескольких знатных из населения Эль-Хасы… отправился с ними в Эд-Диръию и поселил их там. В Эль-Хасе он назначил эмиром упомянутого Наджима, а он – человек из простонародья Эль-Хасы»⁵⁷.

Чтобы выплатить наложенную ваххабитами контрибуцию, жители Эль-Хасы распродавали свое имущество. У них потребовали сдать все оружие⁵⁸.

Так завершилось покорение ваххабитами Восточной Аравии. В зависимость от Саудидов попали владения на материке, принадлежавшие бахрейнской правящей семье Ааль Халифа⁵⁹.

В начале 90-х гг. военные действия к западу от Неджда также были в полном разгаре.

Эмират Саудидов и Хиджаз до 1802 г.

После возникновения ваххабитского движения и начала экспансии эмирата Саудидов между диръийскими правителями и хиджазской знатью долгое время не было военных столкновений. Саудиды были заняты покорением Неджда и Восточной Аравии, а в Мекке шла напряженная внутренняя борьба.

Власть шерифа Мусаида, правившего с 1752 по 1770 г., была непрочной. К концу его правления над Меккой нависла угроза потери широкой автономии, которой она пользовалась в Османской империи. В 1769 г. каирский правитель Али-бей провозгласил независимость Египта от Порты. К своим владениям он присоединил Хиджаз. Но попытка Али-бея создать независимое арабское государство не увенчалась успехом, и Хиджаз освободился от власти египтян⁶⁰.

По сообщениям аравийских летописцев, Саудиды и вероучитель пытались поддерживать с правителями Мекки дружественные отношения и даже питали надежду сделать их приверженцами обновленной религии. Вскоре после переезда вероучителя в Эд-Диръию тридцать ваххабитских богословов прибыли в Мекку, чтобы получить разрешение на паломничество и провести диспут с мекканскими богословами. Хиджазцы, по сообщению Дахлана, сочли учение ваххабитов страшной ересью и безбожием. Шериф велел повсюду распространить в посланиях доказательства еретичности ваххабизма, а «подлых безбожников» заковать в цепи и бросить в тюрьму. Некоторым из них удалось бежать, и они сообщили о происшедшем в Эд-Диръию⁶¹.

В начале 70-х гг. Ибн Абд аль-Ваххаб и Абд аль-Азиз вели переписку с шерифом Мекки и обменивались с ним подарками. Мекку вновь посетил недждийский богослов для изложения принципов ваххабитской доктрины, но, видимо, без успеха⁶². В те годы шерифы временами не препятствовали паломничеству ваххабитов. Когда в 1773 г. правителем Мекки стал Сурур, Абд аль-Азиз послал ему в знак дружбы ценные подарки⁶³.

Видимо, пока интересы недждийцев и хиджазцев прямо не сталкивались и пока хиджазцы опасались вмешательства в свои дела египтян или турок, правители Мекки и Эд-Диръии поддерживали умеренно дружественные отношения. Что касается учения ваххабитов, то хиджазские улемы и аристократия с самого начала отнеслись к нему враждебно.

Правитель Мекки Сурур сумел сломить своеволие шерифских семей и укрепить свои позиции в Хиджазе⁶⁴. Однако в 1788 г., вскоре после смерти Сурура, шерифом Мекки стал молодой Галиб ибн Мусаид, не имевший реальной власти и некоторое время бывший лишь орудием в руках рабов и евнухов прежнего эмира. Они стали притеснять местных жителей, настроив их против себя. Это помогло Галибу вскоре расправиться с непокорными рабами и укрепить свой авторитет. Галиб был храбрым воином и проницательным политиком. Он умел поддерживать хорошие отношения с кочевавшими недалеко от Мекки бедуинскими племенами и, опираясь на них, а также на обновленную гвардию рабов в несколько сот человек, проводить завоевательные набеги⁶⁵.

Первоначальные планы Галиба в отношении Неджда неизвестны. Во всяком случае, после того как он стал эмиром Мекки, он направил Абд аль-Азизу письмо с просьбой прислать богослова для изложения принципов ваххабизма. Вновь был послан один из недждийских улемов. Но его миссия не увенчалась успехом, и Галиб, видимо, лишний раз убедился в несовместимости учения ваххабитов с интересами хиджазцев⁶⁶.

В 1790/91 г. шериф Мекки направил против Неджда десятитысячное войско с 20 пушками под командованием своего брата. Позднее во главе похода стал сам Галиб. Но попытки завладеть укрепленными оазисами Неджда были тщетными, и его союзники – некоторые бедуинские племена – покинули шерифа. С основным ядром войск он вернулся в Мекку. Летом 1791 г. Сауд в районе Джебель-Шаммара нанес сокрушительное поражение союзникам шерифа, участвовавшим в его экспедиции, – кочевникам шаммар и мутайр. Бедуины бежали, оставив ваххабитам богатейшую добычу – около ста тысяч овец и коз и несколько тысяч верблюдов⁶⁷.

Отряды ваххабитов начали совершать набеги на регионы, расположенные между Недждом и Хиджазом, и на оазисы и племена, подвластные шерифу. В мае 1795 г. Сауд уже осаждал Турабу – важный стратегический пункт на подступах к Хиджазу⁶⁸.

Летом того же года в ответ на нападение ваххабитов хиджазцы совершили газу в Неджд. Ободренный успехом набега, Галиб зимой 1795/96 г. снарядил новое войско с пушками для экспедиции в глубь Аравии. Оно было наголову разбито объединенными силами подвластных Эд-Диръии кочевых племен мутайр, субай, сухуль, давасир, аджман и, видимо, некоторыми подразделениями атайба. По утверждению Ибн Ганнама, добыча ваххабитов составила 30 тыс. верблюдов и 200 тыс. овец и коз⁶⁹. Проводя операции против ваххабитов, шерифы должны были все время оглядываться на турок, так как опасались, что их долгое отсутствие в Мекке может явиться стимулом для вмешательства османских пашей в дела Хиджаза.

Тяжелое поражение заставило Галиба пойти на перемирие⁷⁰. Тем не менее уже в следующем году войска шерифа вновь атаковали бедуинов-ваххабитов. Но недждийцы явно имели перевес в силах. Продолжая продвижение на юг, они вышли в Наджран, на северные границы Йемена⁷¹. Видимо, к этому периоду относятся их контакты и с жителями Асира.

Могущественное племя атайба, которое раньше подчинялось мекканским шерифам, в 1797/98 г. присоединилось к Диръийскому эмирату. Бедуины согласились выполнять все положения ваххабизма, платить закят и внести контрибуцию за прежние враждебные действия. По сообщению Ф. Манжена, кочевники с каждой семьи заплатили по 4 риала и с каждого рода – определенное количество оружия, лошадей, верблюдов⁷².

В 1798 г. Галиб, имея в составе своего войска турецких, египетских и магрибинских наемников, несколько раз пытался продвинуться до Эль-Хурмы и Биши. Он был разгромлен, потеряв несколько сот человек; все вооружение, снаряжение, а также большие суммы денег попали в руки ваххабитов. Диръ-ийский эмир установил контроль над Бишей. Мекканский шериф вновь пошел на перемирие и разрешил ваххабитам совершать хадж⁷³. Через два года, как сообщает Ибн Бишр, Сауд с семьей и войском совершил первое паломничество в Мекку, а на следующий год – второе. Там он щедро раздавал подарки и вербовал сторонников⁷⁴. Именно в это время Осман аль-Мудайфи, родственник шерифа, установил с ним связь и предложил свои услуги⁷⁵. В 1800–1801 гг. ваххабитские улемы опять прибыли в Мекку для проведения богословского диспута⁷⁶.

Становилось очевидным, что ваххабиты были близки к полному подчинению Хиджаза.

Неудачные экспедиции багдадского паши в Эль-Хасу.

Одновременно с завоеванием Эль-Хасы, а особенно после ее покорения ваххабитские отряды совершали набеги на районы, расположенные к северу от нее. Их нападениям, в частности, подвергались кочевые племена и селения Нижнего Ирака. Тревожные вести об активности ваххабитов доходили до Багдада и даже до Стамбула. Подталкиваемый Портой, багдадский паша готовился выступить против ваххабитов.

Багдадский пашалык в те годы находился на особом положении в Османской империи. После разорительных турецко-персидских войн, после смут и внутренних междоусобиц власть в Багдаде захватили мамлюки. С 1780 г. здесь правил Буюк Сулейман, грузинский мамлюк бывшего багдадского паши. Стамбул вынужден был утвердить его на этом посту. По мнению С. Лонгригга, «в течение полувека (с 1780 г.) власть грузинского паши, опиравшегося лишь на гражданскую и военную организацию в стране, была властью независимого монарха. Полунаследственная монархия, не турецкая по своему происхождению, приведенная к власти не турецким правительством, теперь настолько прочно укрепилась, что в течение 50 лет султан мог считать Ирак лишь заслуживающим уважения соседом»⁷⁷. Английская Ост-Индская компания поддерживала багдадского пашу против султана.

Фактическая независимость от Стамбула не исключала из жизни Багдадского пашалыка ни постоянной борьбы за власть, ни восстаний отдельных районов, городов или племен. Неподчинение багдадского паши слабеющей Порте еще не означало силы Багдадского пашалыка. Это наглядно продемонстрировали удары, нанесенные ему ваххабитами.

Экспансия Диръийского эмирата в этом районе была нацелена на северо-восток. В том же направлении на протяжении столетий шла общая миграция арабских племен. В частности, известно, что в XVIII в. шаммары проникли далеко в глубь Ирака и даже переселились за Тигр⁷⁸. Во время страшного голода в Центральной Аравии в 60-х гг. жители Неджда переселялись в Эз-Зубайр и дальше на север⁷⁹.

Бедуинские племена, кочевавшие в Нижнем Ираке, поддерживали с городами и селениями Ирака тесные связи. Правители Багдада были заинтересованы в их помощи для обеспечения безопасности торговых путей, селений и городов; они также приобретали у них вьючных и верховых животных. Продолжая тысячелетние традиции правителей Междуречья, багдадские паши с большей или меньшей щедростью одаривали вождей бедуинов и даже вооружали их, чтобы они отражали набеги кочевников из глубинных областей Аравии. Использование мунтафиков и других племен в попытке сокрушить власть ваххабитов в Эль-Хасе находилось в русле этой политики.

Поход против ваххабитов возглавил Сувайни. Бывший вождь мунтафиков, изгнанный после неудачной попытки утвердиться в Басре, долгое время скитался, даже некоторое время жил в качестве почетного гостя в Эд-Диръии. Затем, по одним данным, вновь захватив власть в своем племени, он обратился к Буюк Сулейман-паше с просьбой вооружить его против ваххабитов⁸⁰. По другой же версии, Сувайни убедил багдадского правителя передать ему власть над мунтафиками, обещая совершить экспедицию в Неджд и разгромить ваххабитов, и тогда Буюк Сулейман сместил Хамуда ибн Самира с поста главы племени и назначил на его место Сувайни⁸¹.

В начале 1797 г. Сувайни выступил против ваххабитов. Под его началом были регулярные войска, а также отряды из Басры и Эз-Зубайра. Он располагал и несколькими пушками. Некоторые подразделения племени бану халид во главе с бежавшим из Эль-Хасы Барраком ибн Абд аль-Мухсином присоединились к его походу.

Абд аль-Азиз, понимая опасность ситуации, собрал все свои силы. В Эль-Хасу он направил лучшую кавалерию «с вождями, привыкшими побеждать»⁸². Верным бедуинам он приказал занять территорию кочевий племени бану халид, которое могло присоединиться к Сувайни, и защищать главные колодцы. Вслед за тем в Эль-Хасу было послано самое стойкое войско ваххабитов, состоявшее из оседлых жителей Арида.

В Эль-Хасе начались тяжелые бои между войском Сувайни и ваххабитами, но судьба неожиданно улыбнулась правителю Эд-Диръии. В разгар кампании Сувайни был убит своим черным рабом Туайсом, фанатиком-ваххабитом. Туайса изрубили на месте. Но гибель Сувайни решила исход борьбы. От мутафиков откололись бану халид во главе с Барраком, что внесло сумятицу в войско Сувайни. Поднялась паника, и отряды кочевников и турок начали поспешно отступать на север, бросая оружие и снаряжение. Весь лагерь Сувайни и его артиллерия в июне 1797 г. попали в руки ваххабитов. Преследуя противника, отряды ваххабитов появились в низовьях Евфрата⁸³.

В следующем году ваххабиты проникли в пустыни Сирии, а в Ираке подошли к городам Сук-эш-Шуюк и Самава⁸⁴. Сирия и Ирак, населенные «многобожниками», дразнили воображение жителей Аравии как желанная цель.

В конце 90-х гг. Порта постоянно слала багдадскому паше приказы покончить с ваххабитами. Во главе армии был поставлен Али, кахья Буюк Сулейман-паши. Мнения историков относительно времени иракского похода в Эль-Хасу расходятся. Ибн Бишр и Ф. Манжен сообщали, что войска багдадского правителя вторглись в Эль-Хасу в 1799 г.⁸⁵ X. Бриджез утверждал, что он был свидетелем выступления войска Али из-под Багдада в сентябре 1798 г.⁸⁶Л. Корансез называл 1798 г.⁸⁷ как время проведения кампании. И. Буркхардт дал 1797 г.⁸⁸, Ибн Санад называл 1798/99 г.⁸⁹, Ж. Раймон утверждал, что уже в начале января 1798 г. турецкая армия вторглась в Эль-Хасу⁹⁰.

Для выяснения истинных дат можно оттолкнуться от показаний свидетеля событий, X. Бриджеза, который к моменту выступления армии Али как раз прибыл в Багдад в качестве английского политического агента. Войска из Багдада двигались в низовья Евфрата с тяжелыми обозами, вбирая в себя по пути бедуинское ополчение. Поэтому в Эль-Хасе они могли появиться лишь в конце 1798 – начале 1799 г., что соответствует данным Ибн Бишра, Ибн Санада и Ф. Манжена. И. Буркхардт, очевидно, спутал поход Сувайни с походом Али. В Хиджазе, далеком от театра военных действий в Эль-Хасе, вполне могло произойти такое смещение, особенно спустя полтора десятка лет после событий.

Армия, посланная правителем Багдада, имевшая в своем составе пехоту, кавалерию, а также иррегулярные бедуинские отряды шаммаров, мунтафиков, зафиров, насчитывала более десяти тысяч человек. Население Хуфуфа и других оазисов сдалось на милость Али-кахьи. Ваххабиты, засевшие в крепостях, мужественно отбивали все атаки. Особенно упорно оборонялся Кут. Не помогли ни пушки, ни осадные машины, ни подкопы. Войско вторжения было деморализовано и начало откатываться, преследуемое ваххабитами. Али вступил в переписку с Саудом и заключил с ним перемирие⁹¹. Его неудача была вызвана общим низким моральным состоянием солдат, трудностями переходов по безводной местности, контролируемой ваххабитами. В военном совете Али, по мнению X. Бриджеза, были шпионы Сауда. Кроме того, наступательный порыв ваххабитов еще не иссяк, религиозный фанатизм и дисциплина превратили недждийцев в стойких бойцов. По сообщению Ибн Санада, многие жители Эль-Хасы ушли в Ирак, опасаясь мести Сауда⁹².

В 1799 г. в Багдад прибыл представитель диръийского эмира для утверждения пашой соглашения между Саудом и Али. Х. Бриджез, который присутствовал при встрече диръийского посла с багдадским пашой, оставил ее любопытнейшее описание. Чтобы произвести впечатление на жителей пустыни, во дворце паши была проведена соответствующая подготовка. Посла встречали разряженные и надутые приближенные Буюк Сулеймана. Они приготовились взять посла под руки и представить паше. Но просто одетый ваххабит отстранил встречавших, направился прямо к Буюк Сулейману, наряженному в шелковые одежды, меха и драгоценности, и присел рядом с ним. «О Сулейман, – сказал он, – мир всем, у кого праведные мысли. Абд аль-Азиз послал меня, чтобы передать тебе это письмо и получить от тебя подтверждение соглашения, заключенного между его сыном Саудом и твоим слугой Али. Пусть это будет сделано быстро и в правильной форме. И проклятие Аллаха будет на том, кто ведет себя предательски». «Если ты ищешь наставления, Абд альАзиз обеспечит тебе его», – дерзко добавил он, намекая, что веру Сулеймана ваххабиты считали «многобожием». Он протянул паше договор, написанный на клочке бумаги⁹³.

Было очевидно, что соглашение с багдадским пашой диръийские правители ценят невысоко, и Буюк Сулейман попытался добиться от них более определенных обязательств. Специальный представитель Сулейман-паши отправился в Эд-Диръию для переговоров о Саудом. Он пытался добиться от ваххабитов обязательства не нападать на мусульманские святыни в Нижнем Ираке. Но Сауд рассмеялся и сказал посланцу паши: «Что к западу от Евфрата – то мое, а что к востоку – то я оставляю паше»⁹⁴.

Немало смелости ваххабитам придавали сообщения о вторжении в Египет в 1798 г. французской армии генерала Бонапарта и бессилии Порты перед лицом завоевателя.

В 1801 г. французов в Египте сменили англичане. Аравия оказалась отдаленной периферией главного театра военных действий. Это развязало руки ваххабитам для дальнейшей экспансии.

Разгром Кербелы.

У диръийских правителей созрел замысел захватить Кербелу, где находились ненавистные им святыни шиитов, в особенности мечеть Хусейна, в которой, как считалось, был похоронен внук пророка. Бедуины постоянно торговали с Кербелой и знали ситуацию в городе. Свои замыслы ваххабиты осуществили в марте – апреле 1802 г.⁹⁵

В европейской и отечественной востоковедческой литературе датой разгрома Кербелы принято считать апрель 1801 г. Если обратиться к источникам этих сведений, то обнаруживается, что 1801 г. называли Ж. Руссо⁹⁶, Л. Коранзес⁹⁷, И. Буркхардт⁹⁸ и Ф. Манжен⁹⁹.

Арабская историческая литература, а из европейцев – Г. Филби¹⁰⁰ переносят это событие на год позже – на март – апрель 1802 г. Основанием для этого служит хроника Ибн Бишра. Его дату подтверждают Ибн Санад¹⁰¹и Ж. Раймон¹⁰², «Журнал различных предметов словесности»¹⁰³ и «Вестник Европы»¹⁰⁴. За исключением «Вестника Европы», все эти источники хронологически близки описываемым событиям.

Окончательно решить вопрос в пользу 1802 г. позволяет донесение из Ирака, написанное не позднее лета 1803 г. и попавшее в российское посольство в Стамбуле. Человек, живший в то время в Ираке, сам беседовавший со свидетелями разгрома Кербелы, вряд ли мог ошибиться в дате столь важного события на целый год¹⁰⁵. Между прочим, сравнение текста послания из Ирака с описанием разгрома Кербелы ваххабитами, приведенным шесть лет спустя в книге Ж. Руссо, обнаруживает их почти полную идентичность. Каким образом донесение французского консула в Ираке попало в российское посольство в Стамбуле, сказать трудно. Изменение даты взятия Кербелы ваххабитами в книге Ж. Руссо вызвано, возможно, небрежностью автора или наборщика.

Видимо, первоисточники неверных сведений – Ж. Руссо и Л. Корансез, которые вообще несколько вольно обращались с датами. И. Буркхардт и Ф. Маижен, знакомые уже с их сочинениями, без проверки приняли эту датировку Однако, как писал в предисловии к опубликованному донесению Ж. Раймона французский востоковед Э. Дрио, в своих ранних статьях Л. Корансез дату разгрома Кербелы также относил к 1802 г.¹⁰⁶

«Мы недавно увидели в жуткой участи Имам-Хусейна ужасный пример жестокого фанатизма ваххабитов, – писал европейский резидент в Ираке. – Было известно, что в этом городе скопились невероятные богатства, равных которым, возможно, никогда не было в сокровищнице персидского шаха. Ибо в течение нескольких веков Имам-Хусейну дарили серебро, золото, драгоценные камни, большое количество редкостей… Тамерлан пощадил это место, и все знали, что большая часть богатой добычи, привезенной Надир-шахом из похода в Индию, была передана вместе с его собственными богатствами в Имам-Хусейн и в Имам-Али. И вот эти огромные богатства, которые скопились в первом из них, уже в течение долгого времени возбуждали алчность ваххабитов; они постоянно мечтали о разграблении этого города и были настолько уверены в успехе, что их кредиторы назначали выплату долгов на счастливый день, когда сбудутся их надежды.

Этот день наконец настал – 20 апреля 1802 г. 12 тыс. ваххабитов внезапно напали на Имам-Хусейн; после того как они захватили огромную добычу, подобной которой не приносили самые большие победы, они все предали огню и мечу… Старики, дети, женщины – все гибли от меча этих варваров. Утверждают также, что, если они видели беременную женщину, они вспарывали ей живот и оставляли плод на окровавленном теле матери. Их жестокость не могла насытиться, они не прекращали убийств, и кровь текла рекой… В результате кровавой катастрофы погибло более четырех тысяч человек… Ваххабиты увезли награбленное на более чем четырех тысячах верблюдов¹⁰⁷. Затем, после грабежа и убийств, они разрушили также мавзолей имама и превратили его в клоаку мерзости и крови. Они в особенности повредили минареты и купола, так как считали, что кирпичи, из которых построены эти сооружения, сделаны из золота»¹⁰⁸.

Примерно теми же красками разгром Кербелы описывает Ф. Манжен. Он сообщает, что ваххабиты учинили в городе резню, но пощадили женщин, детей, немощных и стариков. Купол мечети над могилой Хусейна был разрушен. Здесь хранились несметные сокровища, собранные благодаря вкладам богатых персов. Один из служителей мечети, надеясь спасти свою жизнь, якобы обещал показать ваххабитам потаенные клады, но в общей суматохе его убили, и спрятанные сокровища не были найдены. Ваххабитам досталась богатейшая добыча, в частности сабли, усыпанные драгоценными камнями, огромная жемчужина размером с голубиное яйцо. Оружие и жемчужину Сауд взял себе. Были захвачены вазы и лампады из драгоценных металлов, золотые украшения, вделанные в стены, персидские ковры, позолоченная медь с крыши. В руки ваххабитов попали также запасы кашемировых шалей, индийских тканей, 2 тыс. простых сабель, 2,5 тыс. ружей, черные рабы, огромные суммы денег в звонкой монете. Грабеж продолжался восемь часов; вскоре после полудня ваххабиты покинули Кербелу¹⁰⁹.

Ваххабитский летописец Ибн Бишр, сообщая об этом событии, писал: «В этом году Сауд с победоносными армиями и знаменитыми породистыми лошадьми, со всеми оседлыми Неджда и его бедуинами, жителями Джануба, Хиджаза, Тихамы и другими направились к Кербеле… Мусульмане окружили ее и взяли штурмом. Они убили большую часть жителей на рынках и в домах. Они разрушили купол над могилой Хусейна. Они взяли то, что было в мавзолее и что около него. Они взяли покрывало с могилы, украшенное изумрудами, яхонтами и жемчугом. Они взяли все, что нашли в городе из имущества, оружия, одежд, тканей, золота, серебра, ценных книг. Все это невозможно сосчитать. Они оставались там лишь утро, а после полудня уже ушли, забрав все имущество. Из жителей Кербелы было убито примерно 2 тыс. человек»¹¹⁰.

Ваххабиты почти не встретили сопротивления. Это объяснялось тем, что часть жителей-шиитов отправилась в паломничество в Эн-Неджеф. Возможно также, что губернатор Кербелы, фанатичный суннит, не принял достаточных мер для обороны этого шиитского города¹¹¹.

Разгром Кербелы явился серьезнейшим поражением для престарелого и немощного Буюк Сулейман-паши. Султан давно ждал повода сместить независимого пашу. У него и внутри Ирака было достаточно молодых и энергичных противников, для которых победа ваххабитов была желанным предлогом для выступления против Буюк Сулеймана. Положение паши осложнялось тем, что шах Персии Фатх-Али постоянно упрекал его в неспособности обеспечить охрану шиитских святынь и грозил послать в Кербелу персидские войска¹¹². Действительно, через несколько лет после разгрома Кербелы Персия уже воевала с Багдадским пашалыком. Однако в Багдаде, помня о неудачных экспедициях в Эль-Хасу, считали невозможным нанести поражение ваххабитам в глубине Аравии. Основное внимание было уделено укреплению городов и восстановлению Кербелы и мечети Хусейна.

Временный захват ваххабитами Мекки и реакция Порты.

После разгрома Кербелы главным театром военных действий стал Хиджаз. К этому времени Сауд уже дважды совершил хадж с войском и семейством, продемонстрировав военную силу и выяснив на месте обстановку в Хиджазе. К ваххабитам присоединились племена Асира, готовые поддержать наступление на Мекку¹¹³.

Положение Галиба в тот момент было сложным. Его вымогательства и деспотичное правление рождали недовольство в Мекке и других городах. Постоянно растущие пошлины в Джидде лишали его симпатий торговцев. Перевес сил был уже на стороне недждийцев, и шерифы направили запросы в Стамбул, требуя оружия. Но у Высокой Порты в тот момент были более серьезные заботы, чем ваххабитская угроза Мекке. В конце 1798 г. в Мекку был прислан султанский фирман, в котором содержалось требование укрепить города в Хиджазе на случай возможного вторжения французских войск. Стены Джидды были укреплены, а ее население занялось военной подготовкой¹¹⁴.

В 1798 г. английская эскадра адмирала Блэнкета бомбардировала занятый французами Суэц. На обратном пути она подошла к Джидде; англичане потребовали прервать торговлю Хиджаза с Египтом. Шериф на словах принял их требование, но торговля продолжалась. Галиб даже установил связи с французами, однако не препятствовал и посылке отряда аравийских добровольцев, которые сражались против французов в Верхнем Египте¹¹⁵. Несмотря на попытки Галиба увеличить свою гвардию и наемные отряды, его военный потенциал уменьшился вследствие отпадения ряда кочевых племен Хиджаза¹¹⁶. Но особенно тяжелой и болезненной потерей был переход на сторону ваххабитов его родственника и ближайшего помощника Османа аль-Мудай-фи, который немедленно начал собирать вокруг себя бедуинов, бывших ранее сторонниками Галиба¹¹⁷.

Первым нанес удар Галиб, но потерпел неудачу. К аль-Мудайфи подошли бедуины кахтан и атайба и другие ваххабитские племена, а также подкрепления из близлежащих районов Раньи, Биши, Турабы. Он начал энергичное наступление на Хиджаз. В 1802 г. город и оазис Эт-Таиф были взяты почти без боя и подвергнуты беспощадному разграблению. Ваххабиты убили около 200 жителей и разрушили ряд домов. Каждый день в город являлись бедуины и растаскивали все ценное, уничтожая также тысячи книг¹¹⁸.

Встревоженный Галиб попытался получить помощь от Порты. «Тирания и вымогательства шерифа Мекки поощрили победоносных ваххабитов» приблизиться к Мекке. Они «захватили Эт-Таиф… Шериф просит помощи у каирского паши и Порты»¹¹⁹, – доносил российский генеральный консул в Египте Ш. Россетти.

В Стамбуле были еще свежи впечатления о разгроме Кербелы, там всерьез стали опасаться за участь Мекки и попытались принять какие-то меры для противодействия ваххабитам. «Вследствие полученных Портою от мекканского шерифа донесений о приближении сильного корпуса арабов вегаби к Мекке дано в арсенал повеление изготовить немедленно до 20 военных судов, которые отправлены будут Египту. Вооружение оных производится весьма тщательно, но в матросах столь великий недостаток, что, невзирая на большую плату, набор оных чинится принужденно»¹²⁰, – писал российский посол в Стамбуле А. Италинский.

В конце марта 1803 г. он доносил в Петербург: «В настоящих обстоятельствах положения своего Порта почитает опасными ей только умыслы Франции и мятежнические движения нескольких колен арабских, называемых вегаби, простирающихся числом касательно военных между ними людей до 60 тыс. Они в виде имеют завладеть богатствами храмов Меккского и Мединского и предпринимают основать веру единобожия, противную магометанской. Для обращения их к почитанию Алкорана послан к ним отсюда искусный в учении оныя книги улема; между тем принимаются и другие меры; назначено войско, которое должно атаковать их со стороны линии, идущей от Бассоры к Эль-Аришу, между тем как со стороны Геджаза действовать против них будет Мединский шериф»¹²¹.

Однако падение Мекки предотвратить не удалось.

Сауд с главными силами ваххабитов в конце марта 1803 г. направился в Хиджаз. В это время в Мекке находились вооруженные паломники из Сирии, Египта, Магриба, Маската и других стран. Несмотря на просьбы Галиба, они отказались участвовать в военных действиях против ваххабитов. Шериф, оставшись в одиночестве, с немногочисленными верными ему воинами бежал в Джидду и начал спешно укреплять ее. Сауд направил жителям Мекки послание с изложением ваххабитских догматов и с обещанием проявить милость к покорным. Его агенты распространяли слух, что он явился сюда лично с целью не допустить своеволия бедуинов и предотвратить разгром ими священного города.

В апреле 1803 г. ваххабиты, соблюдая порядок, вошли в Мекку¹²². Совершив обряд паломничества, они стали разрушать все мавзолеи и мечети с куполами, воздвигнутые в честь героев раннего ислама. Они сровняли с землей все здания, архитектура которых не соответствовала их догмам. Они обязали жителей Мекки регулярно молиться, не носить шелковых одежд, не курить на людях. Груды трубок были сожжены на площадях, и продажа табака была запрещена. Молитву за султана в мечетях отменили. Губернатором Мекки ваххабиты сделали Абд аль-Муина, брата Галиба. Судьей Мекки вместо турецкого кади был назначен диръийский богослов, который в отличие от своего предшественника, турка, произвел благоприятное впечатление своей справедливостью¹²³.

Европейские востоковеды сообщают о письме, якобы посланном Саудом турецкому султану Селиму III. Содержание его любопытно: «Сауд – Селиму. Я вошел в Мекку на четвертый день мухаррема 1218 г. х. (26 апреля 1803 г. – А. В.). Ее жителям я даровал мир. Я разрушил все объекты идолопоклонства. Я запретил все налоги, кроме тех, которых требует закон. Я подтвердил назначение кади, посланного тобой в соответствии с учением посланника Аллаха. Я хочу, чтобы ты отдал приказ правителям Дамаска и Каира не приближаться к священному городу с махмалем (навьюченным на верблюда богато украшенным паланкином, считавшимся священным. – А. В.) трубами и барабанами. Религии не нужно это. Мир и благословение Аллаха пусть будут с тобой»¹²⁴. Было ли послано подобное письмо, сказать трудно. В арабских источниках ничего не говорится о его существовании.

Известие о взятии Мекки повергло Стамбул в панику и уныние. Потеря Мекки наносила жесточайший удар по престижу султана-халифа, покровителя священных городов. «Я, слуга и покровитель Мекки и Медины, самых благородных из городов, священных мест, куда все народы обращают свои молитвы, а равно священного города Иерусалима, – именовал себя официально султан. – Я, верховный халиф и счастливый монарх бесчисленных царств, провинций и городов, вызывающих зависть повелителей мира и расположенных в Азии, в Европе, на Белом и на Черном морях, в Хиджазе и в Ираке…»¹²⁵ и прочая, и прочая, и прочая.

А. Италинский доносил в Петербург: «Абдул-вегаб овладел Меккою без всякого со стороны обывателей сопротивления и пожаловал в шерифы оного города племянника бывшего шерифа, который при приближении его к Мекке бежал в Джедду». Посол отмечал, что Порта не обратила бы внимания на это, если «вегаб ограничил бы поступок свой в Мекке изгнанием шерифа и постановлением другого». Но «вегаб в качестве реформатора магометанской веры» начал наводить в Мекке свои порядки, что «крайне оскорбляет Порту»¹²⁶.

Дело не ограничилось «оскорблением». «Несогласия, раздирающие внутренности Турецкой империи, разграбление вегабиями Мекки и беспрестанно умножающееся число податей произвели в черни сея столицы общее неудовольствие на правительство», – говорилось в «Записке константинопольских вестей и разглашений»¹²⁷.

Нужно было действовать, но Порта оказалась не в состоянии направить против ваххабитов собственные силы и потому обратилась за помощью в Акку и Багдад.

«Намерение, принятое правительствующею частию министерства, употребить Джезара-пашу против вегабитов получает от непредвиденного обстоятельства… важное подкрепление, – писал А. Италинский. – Порта получила от Джезара-паши депеши, в которых он доносит о завоеваниях Абдул-вега-би, о несуществовании препятствий дальнейшему оных распространению, о приметных расположениях его овладеть Сириею… наконец, изъявляет готовность свою поднять подвиг против оного опасного неприятеля веры и престола, обещает в шесть месяцев одолеть и рассыпать ополчение его и возвратить Порте похищенные им владения; но дает обет сей на условии, чтоб Порта объявила его сераскером экспедиции, независимым во всех действиях его… Последует неминуемо решение воспользоваться предложением Джезара-паши. Визирь, невзирая на ненависть к Джезару, и не отважится и не в состоянии препятствовать воспоследованию такого решения. Абдул-вегаби, поставив важность и могущество свое на степени, на которой будут они непременно, когда покорит себе Дамаск, может предпринять объявить Султана незаконным калифом и восстановить калифат Омийядов, которых род и прежде почитался имеющим исключительное право на преемничество магометанского первосвященства и ныне многими почитается даже в столице сей». Эти обстоятельства, а также невозможность совершить хадж «производят в городе роптание, которое нарочито тревожит Порту, ибо может иметь опасные последствия»¹²⁸.

Паша Багдада доносил Порте, что «он идет в поход искать их в собственной земле их, что поставляет он себе предметом истребить их и что для сего имеет он 5 тыс. конницы, 10 тыс. пехоты и 60 тыс. верблюдов; надеется, что в шесть месяцев экспедиция сия может быть окончена». Он просил у Порты артиллерии, пороху и палаток.

Имея сообщения от правителей Сирии и Ирака, «Порта ласкает себя надеждою быть в скором времени совершенно освобожденной от страха». Однако посол сомневался в способности Багдада нанести удар и верно замечал, что «Джезар думал больше о захвате Дамаска, чем о походе против ваххабитов»¹²⁹.

Все же Порте удалось послать в Хиджаз небольшой турецкий отряд во главе с Шериф-пашой. На этот раз диръийский эмир, войско которого значительно поредело от болезней, не смог закрепиться в Хиджазе¹³⁰.

«Появившиеся болезни в армии Абдельвагаба принудили его снять осаду Джедды, – писал Ш. Россетти. – Шериф-паша соединился с шерифом (Мекки. – А. В.) они пошли к Мекке и заняли ее… Меккский шериф имеет отличное уважение к Шерифу-паше, уступив ему начальство над войсками»¹³¹. Городская цитадель, где засел отряд ваххабитов, некоторое время сопротивлялась, но в июле 1803 г. пала.

«Августа 25 числа, – писал А. Италинский 3/15 сентября, – Порта получила из Медины от Джеддского Шерифа-паши донесения, которые находились в пути 50 дней; оными подтверждаются пришедшие прежде известия как о победе, одержанной над вегабиями у Джедды и у Медины, так и об отступлении их к столичному своему городу Дарие»¹³². Шериф-паша хвастался, что один справится с ваххабитами¹³³.

Новым ударом для ваххабитов была гибель диръийского эмира Абд альАзиза. Осенью 1803 г. он был убит в мечети Турайф в столице неизвестным дервишем, который назвал себя Османом, курдом из селения близ Мосула. Этот дервиш жил при дворе в качестве гостя. Когда во время молитвы Абд аль-Азиз распростерся в первом ряду, этот неизвестный, находившийся в третьем ряду, бросился на имама и ударом кинжала убил его. Затем он ранил брата Абд аль-Азиза – Абдаллаха. В мечети началась суматоха, раненый Абдаллах сумел ударить убийцу саблей, остальные тут же добили его¹³⁴.

По некоторым сообщениям, убийцей имама был шиит, потерявший при налете на Кербелу всю свою семью¹³⁵. Ф. Манжен писал, что в его тюрбан была завернута записка с текстом на персидском языке: «Твой бог, твоя религия возлагают на тебя обязанность убить Абд аль-Азиза. Если тебе удастся ускользнуть, ты будешь щедро вознагражден, если погибнешь – рай откроется перед тобой»¹³⁶. Это убийство напоминает тактику средневековых исмаилитов и легенды, связанные с их деятельностью. Ибн Бишр сомневался в том, что убийство имама было местью за Кербелу, так как убийца – курд, а, как известно, курды – сунниты¹³⁷. Автор «Блеска метеора» утверждал, что агента подослал в Эд-Диръию багдадский паша, щедро заплатив затем его семье¹³⁸. Но все же вопрос о том, кто был убийцей Абд аль-Азиза и каковы были мотивы его поведения, остается в области предположений. У ваххабитов было достаточно озлобленных врагов.

Вскоре после убийства отца Сауд поспешил в Эр-Диръию, жители которой немедленно присягнули ему на верность. Все провинции также признали нового правителя. Сауд направил провинциальным правителям послания, в которых заверял, что будет справедливым, но беспощадно расправится с бунтами и заговорами.

Известие о смерти Абд аль-Азиза вызвало «большое удовлетворение» в Стамбуле. Общее настроение подняла хвастливая депеша Галиба, в которой он сообщал об успехах в войне против ваххабитов и «обещал проникнуть вплоть до их столицы Дерийе и овладеть ею»¹³⁹. На этом, однако, успехи турок в борьбе с эмиратом Саудидов закончились.

Установление контроля над Хиджазом.

Уже в следующем году ваххабиты вновь начали теснить своих противников в Хиджазе. Бои, в которых турки принимали участие вместе с войском шерифа, продолжались весь год.

А. Италинский доносил из Стамбула: «На сих днях Его Величество Султан строжайшее приказание дал Министерству, дабы оно употребило все возможные меры для приведения в безопасность Мекки и Медины. Мекка блокирована арабским коленом, называемым Бедда, кочующим обыкновенно в недельном расстоянии от оных городов; арабы сии – секты вегабитов»¹⁴⁰.

В 1805 г. войско Галиба, насчитывавшее около 10 тыс. человек, выступило против объединения племен, верных ваххабитам, во главе которых стоял асирский эмир Абд аль-Ваххаб Абу Нукта. Шериф потерпел поражение, потеряв несколько сот человек убитыми, в основном из числа турок. Ваххабиты захватили 2500 единиц огнестрельного и другого оружия¹⁴¹. Видимо, бедуины – союзники шерифа покинули Галиба, а отряд турок, входивший в его войско, был полностью разгромлен. Вслед за этим ваххабиты окружили Мекку и воспрепятствовали паломничеству¹⁴². Между турками и шерифом к этому времени вновь разгорелась вражда, и они отказались помогать Галибу.

Зимой 1805/06 г. Сауд решил нанести Галибу окончательный удар. Бедуины во главе с Абд аль-Ваххабом Абу Нуктой, Османом аль-Мудайфи и Салимом ибн Шакбаном (эмиром Биши) блокировали Мекку. Они получили приказ не пропускать сирийский караван паломников. В этот период (с 1804/05 по 1809 г.) Аравия страдала от страшной засухи. Благодаря безопасным караванным путям в Неджд постоянно подвозили продовольствие, что облегчало участь его жителей. Но в блокированной Мекке положение стало невыносимым. Люди ели собак и кожу. Попытка расправиться со сторонниками соглашения успеха не принесла, и Галиб запросил мира. Ваххабитские войска вошли в Мекку в октябре – ноябре 1805 г. и совершили хадж¹⁴³.

Некоторое время Галиб еще надеялся сохранить независимость. Часть турецких и магрибинских солдат, которые пришли с караванами паломников, все же добравшимися до Мекки, осталась в городе. Продолжалось укрепление Джидды. Но вскоре Галиб убедился в тщетности сопротивления ваххабитам и в 1806 г. подчинился им. В этом же году в Мекку прибыла группа ваххабитских улемов во главе с Хамидом ибн Насыром для пропаганды идей обновленного ислама¹⁴⁴.

Лишним толчком к решению Галиба прекратить сопротивление было успешное установление власти ваххабитов к северу от Мекки.

Еще в 1803 г. несколько вождей кочевого племени харб приняли новое учение, к ним были посланы ваххабитские проповедники. Но попытка взять Медину с ходу в 1803 г. не увенчалась успехом. С помощью бедуинов ваххабиты установили контроль над караванными путями, ведущими в Медину. В то время в Медине вся власть сосредоточилась в руках Хасана аль-Каляя, местного аги. Опираясь на отряд из бедуинов и магрибинцев, он творил произвол, нещадно грабил жителей, вымогал деньги у паломников и даже наложил руку на часть сокровищ, хранившихся в мечети над могилой Мухаммеда. Когда ага увидел, что перевес сил на стороне ваххабитов и Медине грозит голод, он сдал им город летом 1805 г.¹⁴⁵, выговорив согласие победителей оставить его губернатором¹⁴⁶.

Одновременно ваххабиты заняли Янбо, находившийся под властью мекканского шерифа.

Через некоторое время после занятия Медины Сауд присвоил драгоценности, остававшиеся в мечети Мухаммеда. Приблизительно на 10 тыс. талеров (риалов) он продал этих драгоценностей Галибу, примерно на такую же сумму взял себе. Размер предыдущего грабежа мечети местным правителем И. Буркхардт оценивает в 40–50 тыс. талеров (риалов)¹⁴⁷.

В Медине ваххабиты ввели со строгостью все принципы своей доктрины. Турецкие чиновники, жившие в городе, были изгнаны. Одну почтенную женщину, которую застали курящей, ваххабиты посадили на осла, повесили ей на шею трубку и с позором провезли по городу¹⁴⁸.

Хиджаз был присоединен к государству Саудидов. Правда, его зависимость от ваххабитов была гораздо меньшей, чем, скажем, некоторых провинций Неджда или Эль-Хасы. Большую самостоятельность сохранил мекканский шериф: ни он, ни его подданные не платили налогов. Однако его доходы от таможенных сборов в Джидде существенно уменьшились, так как он уже не мог брать пошлину с купцов-ваххабитов. Сократились и другие поступления.

«Хотя Хиджаз был завоеван, у шерифа оставалась большая власть, – пишет И. Буркхардт. – Его имя и почетная должность, его личное влияние на многие племена бедуинов, которые еще оказывали сопротивление Сауду, ценные подарки, которые он преподносил Сауду во время посещения последним Мекки, приводили к тому, что ваххабитский вождь смотрел сквозь пальцы на некоторые действия Галиба»¹⁴⁹. В Мекке власть Сауда была сбалансирована влиянием Галиба, а Джидда оставалась в основном под контролем шерифа. В качестве противовеса Галибу губернатором Эт-Таифа был назначен аль-Мудайфи; ему подчинялись некоторые окрестные кочевые племена. Влияние Сауда в Хиджазе постепенно возрастало, а авторитет Галиба падал.

Прекращение хаджа из Османской империи.

С 1807 г. Сауд во главе войск каждый год совершал паломничество в Мекку. Обычно он назначал сбор ваххабитов у Медины, а затем двигался на юг. По дороге к нему присоединялись отряды из Асира, Эт-Таифа, бедуины из пограничных районов между Хиджазом, Недждом и Асиром, воины из различных областей Неджда и Джебель-Шаммара во главе со своими эмирами. Каждый раз Сауд раздавал в Мекке милостыню, обменивался подарками с Галибом, покрывал Каабу драгоценной кисвой¹⁵⁰. Ибн Бишр был свидетелем одного из паломничеств Сауда и оставил его подробное описание¹⁵¹.

Турецкие судьи и другие чиновники, жившие в Мекке и Медине, были высланы Саудом из Хиджаза. Он постоянно укреплял форты Медины, держал в городе сильный гарнизон, меняя его каждый год.

С 1803 г. ваххабиты стали чинить всяческие препятствия для караванов паломников из Османской империи, в частности из Сирии и Египта. С египетским караваном хаджа везли махмаль; в махмаль клали кисву, или копии Корана, или драгоценности. С паломниками из Османской империи шли музыканты, игравшие на тамбуринах, барабанах и других инструментах. Многие паломники везли с собой спиртные напитки. Караваны нередко сопровождали группы проституток. Все это не могло не вызывать у ваххабитов отвращение ввиду полного несоответствия их религиозным и моральным нормам.

Ваххабиты потребовали, чтобы караваны с паломниками являлись в Хиджаз без махмаля и музыкальных инструментов. Одновременно они начали повышать налог на хадж. Уже в 1803 г. каждый сирийский паломник заплатил ваххабитам 8 пиастров за право побывать в Мекке. Вскоре паломники были вынуждены платить по 10 пиастров за человека, 10 – за верховое животное, 7 пиастров за кинталь груза и 100 кошельков (кошелек был равен 500 пиастрам) за проход всего каравана¹⁵². В 1805 г. с сирийского каравана взяли 200 кошельков, но пропустили лишь отдельных паломников¹⁵³.

По сообщению Л. Корансеза, в 1806 г. турки пытались купить право совершать паломничество за огромную сумму – 2 тыс. кошельков (миллион пиастров), но сирийскому каравану все равно не удалось пройти в Мекку¹⁵⁴. С каждым годом вводились все более строгие ограничения.

Чтобы добиться разрешения на хадж, Юсуф, паша Дамаска, сделал вид, что соблюдает чуть ли не все предписания ваххабизма. Он запретил вино и крепкие напитки, потребовал закрывать все базары в Дамаске во время молитвы, ввел унизительные ограничения для евреев и христиан (особую одежду и т. и.), даже запретил брить бороду. Как писал К. Базили, «ваххабиты требовали, и не без причины, чтобы в караване не было ни мальчиков, ни вообще безбородых»¹⁵⁵. В 1807–1808 гг. сирийский караван без оружия, без музыки попытался пробиться в Мекку, но тщетно¹⁵⁶. Массовый хадж из Османской империи практически прекратился.

Распространилось мнение, что ваххабиты вообще против хаджа, что они – безбожники и немусульмане. Впрочем, так считали не все. Египетский историк аль-Джабарти сообщает, что хадж из Египта и Сирии не состоялся якобы «из-за препятствий со стороны Абд аль-Ваххаба, но это не соответствует действительности, так как он… чинит препятствия [только] тем, кто прибывает на манер, противоречащий закону, с новшествами, не дозволенными шариатом, как, например, махмаль в сопровождении цимбал, барабанов и флейт и ношение оружия»¹⁵⁷. Магрибинцам никто не мешал в эти годы совершать хадж¹⁵⁸.

Борьба за Оман и Англия.

Наступление ваххабитов в начале первого десятилетия XIX в. ограничивалось военными действиями в Хиджазе и на северо-востоке полуострова. Они смогли постепенно установить контроль над всем аравийским побережьем Персидского залива, включая Бахрейн, и все глубже проникали в Оман. Жители собственно Омана разделялись на две группы племен: ибадиты аль-хинави и сунниты аль-гафири. Борьба между этими группировками определяла историю Омана на протяжении столетий. Она же облегчила проникновение сюда ваххабитов. Не вдаваясь в подробности, отметим, что в 1792 г. правителем Маската стал Султан – один из сыновей Ахмеда ибн Саида, вождя и имама ибадитов аль-хинави, который изгнал персов из Омана в 1744 г. Но Султан не был признан духовным лидером – имамом, что ослабляло его власть. На оманском побережье Персидского залива с его островами, лагунами и удобными гаванями жили племена, занимавшиеся морской торговлей, пиратством, ловлей жемчуга и рыбы. Они были суннитами и стояли несколько особняком и от аль-хинави, и от аль-гафири¹⁵⁹. В 1801 г. Султан ибн Ахмед организовал экспедицию против Бахрейна. Его жители обратились за помощью в Эд-Диръию. Ваххабиты изгнали маскатцев, нанеся им тяжелые потери, но поставили Бахрейн в зависимость от государства Саудидов¹⁶⁰, хотя вряд ли смогли навязать жителям Бахрейна, в основном шиитам, принципы своего учения.

Несколько ранее Абд аль-Азиз послал в Оман копию сочинений Ибн Абд аль-Ваххаба с требованиями принять ваххабитскую доктрину и подчиниться власти Эд-Диръии. Оманцы, по большей части ибадиты, поняли содержание книги весьма своеобразно. «В этой книге легализовано убийство всех мусульман, которые не согласны с ним (Ибн Абд аль-Ваххабом. – А. В.) захват их собственности, порабощение их детей, женитьба на их женах без развода, полученного от их мужей»¹⁶¹, – писал оманский летописец Ибн Разик. Требование ваххабитов было отвергнуто ибадитами¹⁶². Но аль-гафири стали союзниками диръийского имама.

По данным автора «Блеска метеора», уже в последнем десятилетии XVIII в. ваххабиты во главе с Мутлаком аль-Мутайри и Ибрагимом ибн Уфай-саном начали набеги на Оман, сделав группу оазисов Эль-Бурайми своей опорной базой¹⁶³. Эль-Бурайми был центром караванных дорог, ведущих и к побережью Персидского залива, и к Оманскому заливу, и в горы Джебель-Ахдар.

В 1800/01 г. армия ваххабитов, которую возглавлял один из мамлюков Абд аль-Азиза – Салим аль-Харк, совершила успешный поход в Оман. Сакр, правитель важного в стратегическом отношении порта и города Рас-эль-Хайма, центра племени кавасим, присягнул на верность ваххабитам¹⁶⁴. Под их властью оказались другие мелкие шейхства и эмираты побережья Персидского залива.

Правитель Маската Султан оказался в зависимости от Эд-Диръии. Когда в 1803 г. он отправился в паломничество в Мекку, его родственник Бадр попытался захватить власть, но потерпел неудачу и бежал в саудовскую столицу¹⁶⁵. Пытаясь организовать сопротивление ваххабитам, Султан решил укрепить связи с багдадским пашой, эмиссары которого давно подталкивали его к выступлению против общего противника. В конце 1804 г. он лично отправился с флотом в Басру, жители которой выплачивали правителям Маската какую-то дань якобы в благодарность за помощь в войне против персов в середине XVIII в. На обратном пути в Маскат, во время сражения с флотом из Рас-эль-Хаймы, Султан был убит¹⁶⁶.

Его родственник Бадр, который жил в изгнании в Эд-Диръии, вернулся в Маскат, надеясь утвердиться там с помощью ваххабитских покровителей. Он продержался у власти несколько лет, попытался внедрить ваххабитское учение и культ, но без особого успеха¹⁶⁷.

Сыновья убитого Султана ибн Ахмеда в 1807 г. восстали и сместили Бадра. Новые правители Маската – Салим, а затем его брат Саид – сначала соблюдали покорность Саудидам, но затем отказались платить дань и начали готовиться к военным действиям¹⁶⁸. Сауд послал в Оман группу улемов для разъяснения ваххабитского учения, но снова без успеха¹⁶⁹. Саид обратился за помощью к шаху Персии, и тот прислал несколько тысяч солдат¹⁷⁰. В 1808/09 г. вместе со своими союзниками из Сухара маскатцы начали военные действия против Рас-эль-Хаймы. Однако, потеряв несколько тысяч человек, они заявили о покорности Саудидам¹⁷¹.

Жители оманского побережья Персидского залива, особенно племя кавасим, объединившись под властью Саудидов и прекратив вражду друг с другом, стали серьезной силой. Их флот в несколько сот крупных и мелких кораблей хозяйничал в Персидском заливе. Они облагали пошлинами и грабили суда английской Ост-Индской компании, которые плавали между Бомбеем и Басрой¹⁷². Жители оманского побережья захватили и разграбили торговое судно «Минерва» с грузом на 100 тыс. рупий¹⁷³. (Недждийский летописец ничего не сообщает об этом событии.)

Нелишне напомнить, что западная историография делает акцент на «пиратском характере» жителей аравийского побережья Персидского залива. Но истина все-таки в том, что они кормились прежде всего торговым мореплаванием (не гнушаясь при случае и пиратством) и рассматривали появление английских судов как смертельно опасную конкуренцию.

Экспансия Диръийского эмирата в Омане и на побережье Персидского залива столкнулась с колониальными интересами Великобритании.

В конце XVIII в. Англия окончательно утвердила свое владычество в Индии. Англичане стремились держать Персидский залив открытым для своей торговли и свободным от влияния любой державы, которая могла бы угрожать Индии. Наиболее опасной державой во второй половине XVIII и начале XIX в. для них была Франция, и французское вторжение в Египет в 1798 г. представлялось англичанам проявлением старой угрозы. Франция действительно помышляла о том, чтобы использовать эту страну в качестве трамплина для наступления на Индию. Последовавшее затем поражение французов в Египте не отменило их планов (впрочем, весьма проблематичных) продвижения к Индии, например через Сирию, Ирак и Персидский залив. Вопрос о контроле над дальними подступами к «жемчужине британской короны» становился очень важным.

На рубеже XVIII–XIX вв. британские торговые агенты в странах, примыкавших к Персидскому заливу, один за другим превращались в политических представителей. В 1798 г. Англия заключила договор с правителем Маската, направленный против французов, но положивший начало зависимости Маската от Англии. Через два года в город прибыл английский представитель.

Великобритания пыталась поддерживать дружественные отношения с набиравшим силу государством Саудидов. Фактория Ост-Индской компании, существовавшая в конце XVIII в. в Басре, постоянно посылала подарки Сауду¹⁷⁴. Англичане были заинтересованы в безопасности оживленной торговли между Бомбеем и Басрой, а также в надежности почтового пути, который вел из Индии через Басру в Сирию. Они пытались уговорить ваххабитов не трогать курьеров, которые направлялись с почтой из Басры в Халеб¹⁷⁵.

Однако англичане не останавливались и перед применением военной силы. Так, ваххабитский отряд, подошедший в 1798/99 г. к английской фактории, расположенной на территории нынешнего Эль-Кувейта, отступил под дулами пушек английского военного корабля¹⁷⁶. Чтобы как-то уладить конфликт, в Эд-Диръию прибыл представитель Ост-Индской компании Рейно¹⁷⁷. Он стремился добиться от ваххабитов гарантии британских интересов в Персидском заливе, но не достиг цели. Ваххабиты подходили к Эль-Кувейту и в 1804 г. Англичане попытались в следующем году навязать протекторат семейству Ааль Сабаха, но эмир Кувейта Абдаллах предпочел остаться независимым¹⁷⁸.

В первом десятилетии XIX в. английские корабли открыли прямые военные действия против флота оманских арабов и в 1805 г. провели первую экспедицию против кавасимов¹⁷⁹. Естественными союзниками англичан оказались маскатцы.

Саид ибн Султан в 1809 г. двинулся со своим войском и флотом, который возглавил английский офицер, против Рас-эль-Хаймы. Туда же направилась английская эскадра. Разгромив плохо вооруженный флот оманцев, англичане высадили десант. Они стерли с лица земли город, уничтожили все склады и верфи, устроили избиение местных жителей, чем заслужили похвалу генерал-губернатора Индии¹⁸⁰. Поражение союзников и вассалов Саудидов было чувствительным для Эд-Диръии.

Правители Бахрейна и Эз-Зубары из семьи Ааль Халифа стали проявлять недовольство властью ваххабитов и были вывезены в Эд-Диръию в качестве заложников. Их дети бежали в Маскат и обратились к англичанам с просьбой о помощи. Британские корабли разгромили ваххабитский гарнизон в Эз-Зубаре, а затем и в Манаме. Попытки Эд-Диръии вернуть власть над Бахрейном оказались тщетными, хотя какую-то дань Саудидам бахрейнцы выплачивали¹⁸¹.

После эвакуации англичан из Рас-эль-Хаймы местные жители снова отстроили город. Несмотря на повторный разгром Рас-эль-Хаймы в 1816 г., на следующий год кавасимы смогли собрать довольно значительные морские силы и появились в 70 милях от Бомбея¹⁸². Но это уже события несколько более поздние.

В начале XIX в. англичане стремились установить в этом районе господство на море. Их политика тогда не предусматривала активного вмешательства в дела Аравии. У англичан не хватало на это сил, и призы, которые ожидали их в пустынях Аравии, были слишком малы. Их соперники-французы были вообще удалены с аравийской сцены, хотя, как считает известный турецкий историк Джевдет, Наполеон мог пытаться установить контакт с Саудидами¹⁸³. Но Франция была занята на европейских театрах военных действий, а в 1810 г. французы потеряли остров Маврикий – главную базу своего флота в Индийском океане.

Влияние ваххабитов в Омане достигло пика в начале второго десятилетия XIX в., при саудовском военачальнике Мутлаке аль-Мутайри. Несмотря на английскую поддержку, правитель Маската Саид ибн Султан вынужден был заплатить диръийскому эмиру 40 тыс. риалов¹⁸⁴. Видимо, в это же время ваххабиты проникли дальше на юго-запад, за Маскат, и вторглись в Хадрамаут, где первые диръийские проповедники появились еще в 1803/04 г. Тогда их пропагандистские усилия не увенчались успехом, но на этот раз Хадрамаут заплатил дань Эд-Диръии¹⁸⁵. Но в 1813 г. Мутлак аль-Мутайри был убит во время небольшой стычки. В это же время началось египетское вторжение в Аравию, и ваххабиты стали выводить войска из Омана. Они так и не установили над ним прямого контроля. Отдаленность этой страны, враждебность ибадитов ваххабизму, смерть способного полководца Мутлака, египетское вторжение в Хиджаз и противодействие Великобритании – все эти факторы воспрепятствовали экспансии Диръийского эмирата в Юго-Восточной Аравии.

Продвижение в Асир и Йемен.

На рубеже XVIII–XIX вв. к ваххабитам присоединился Асир. Вслед за ним Эд-Диръии подчинился эмират Абу-Ариш¹⁸⁶. Вряд ли можно считать, что господство ваххабитов в районах к югу от Мекки было полным. Там находились, скорее, неполноправные союзники Саудидов, но не их прямые подданные. Участие асирцев в военных действиях против шерифа Галиба соответствовало их интересам.

Ко времени продвижения ваххабитов в Йемен положение там благоприятствовало их экспансии. Страна была расколота внутренними разногласиями, в ней царила феодально-племенная анархия. Зейдитские имамы утратили власть над прибрежной полосой. Но экспансия в Йемене не принесла полной победы. Поход в 1805/06 г. войска диръийского эмира против Наджрана не завершился решающим успехом, хотя в этом районе и были ваххабитские гарнизоны в некоторых крепостях. Несколько раз в руки ваххабитов попадала Ходейда. Горный Йемен остался практически независимым, хотя в 1808 г. войско Саудидов осаждало Сану¹⁸⁷.

Ваххабиты развернули активную пропагандистскую деятельность в Йемене и почти каждый год посылали туда миссии улемов, но безуспешно. Удержать даже Ходейду на долгое время они не смогли¹⁸⁸. Шафиитское население побережья – Йеменской Тихамы – питало симпатии к учению ваххабитов из-за вражды с зейдитскими имамами Саны. Однако оно не было склонно менять свое фактически независимое положение на подчинение Саудидам.

Хамуд Абу Мисмар, правитель (шериф) Абу-Ариша, власть которого распространялась на часть Йеменской Тихамы, присоединился к ваххабитам и даже, видимо, участвовал в военных действиях против имама Саны¹⁸⁹. Однако его беспокоило возвышение под эгидой ваххабитов его соседа и соперника – Абд аль-Ваххаба Абу Нукты, правителя Асира. Как сообщает Ибн Бишр, Сауд вызвал обоих соперников в Эд-Диръию и попытался их помирить, но это ему не удалось. Чувствуя, что назревает бунт Абу Мисмара, он приказал ему выступить в поход против Саны, но шериф Абу-Ариша отказался.

Получив доказательства неверности строптивого вассала, Сауд начал собирать воинов по всей Аравии, чтобы покончить с ним. Ваххабитское войско насчитывало около 50 тыс. человек, хотя, возможно, эта цифра преувеличена. На стороне Абу Мисмара сражались кочевники из Наджрана и Йемена. В конце 1809 г. произошло сражение, в котором Абу Нукта был убит. Но войско Абу Мисмара потерпело поражение. Сам он бежал и укрепился в своей столице Абу-Арише, взять которую ваххабитам не удалось. Место Абу Нукты по назначению Сауда занял родственник убитого – Тами ибн Шуайб¹⁹⁰.

Набеги на Ирак и Сирию.

Если вновь обратиться к положению на северо-восточных границах государства Саудидов, то на первый взгляд события там развивались благоприятно для ваххабитов.

Едва Буюк Сулейман в августе 1802 г. испустил дух, как у его гроба началась смертельная борьба за политическое наследство, в которой живейшее участие приняли англичане и французы. Его родичу кахье Али удалось расправиться с соперниками и занять место паши. Он удерживал власть примерно пять лет. Пашалык сотрясали внутренние распри, народные восстания, а также непрекращавшиеся выступления курдов. В августе 1807 г. Али был зарезан в мечети. Через некоторое время его место захватил Кючук Сулейман, который оставался на посту паши около трех лет и был занят войной с курдами и ваххабитами до своей гибели в октябре 1810 г. Военные столкновения с персами продолжались во второй половине первого десятилетия XIX в.

В течение нескольких лет, последовавших за разгромом Кербелы, ваххабиты совершали настойчивые набеги на Ирак. В конце 1803 – начале 1804 г. Сауд внезапно напал на мунтафиков, пленил их вождя, разграбил окрестности Басры. Затем его войско осадило Эз-Зубайр. Ваххабиты предложили жителям этого города присоединиться к их учению и капитулировать, но местный губернатор отрубил уши посланнику Сауда и отослал его обратно. Все местные святыни вокруг города были разрушены, включая мавзолеи Хасана и Тальхи. Но сам Эз-Зубайр жители мужественно защищали и отбили атаки ваххабитов¹⁹¹.

В 1804–1805 гг. Сауд разгромил могущественное племя зафир, которое проявило неповиновение¹⁹².

Али-паша по приказу Порты провел военную демонстрацию против ваххабитов, но углубиться в пустыню не решился¹⁹³.

В 1806 г. ваххабиты попытались взять Эн-Неджеф, но неудачно; они были бессильны и под Самавой, и под Эз-Зубайром¹⁹⁴.

В 1808 г. Сауд появился под Кербелой. Однако город был хорошо защищен и оказался неприступным. Сауд повернул на юг, ограбил мунтафиков, прошел в окрестностях Басры и Эз-Зубайра и вернулся в Эд-Диръию, не добившись существенных результатов¹⁹⁵.

Все дальнейшие налеты на Ирак, продолжавшиеся вплоть до 1810 г., ограничивались разграблением незащищенных селений. В конце 1809 г. новый паша Багдада направил против ваххабитов регулярное войско вместе с кочевниками Ирака; это войско несколько углубилось в пустыню, но потерпело поражение от кочевников аназа и зафир¹⁹⁶. Все же ваххабиты, несмотря на внутренние неурядицы в Ираке, не смогли добиться успехов, сравнимых с захватом Кербелы. К концу первого десятилетия их натиск на Ирак ослабел.

Также не принесли решающих побед набеги на Сирию, хотя местные кочевые племена в начале XIX столетия стали платить дань диръийскому эмиру¹⁹⁷. В 1808 г. Сауд направил письмо шейхам Дамаска, Халеба и других городов, требуя принять ваххабитскую доктрину, подчиниться его власти и выплатить дань. Началась паника. Отряды ваххабитов разоряли деревни в окрестностях Халеба. Одновременно они проникли в Палестину. Принимались срочные меры для обороны городов. Однако ваххабиты так и не решились их штурмовать¹⁹⁸.

В 1810 г. Сауд с несколькими тысячами воинов совершил смелый набег на Сирию, разграбив несколько десятков селений и дойдя почти до Дамаска¹⁹⁹. Это был его последний крупный поход в северном направлении.

Диръийский эмират достиг пределов своего расширения. Власть Саудидов распространялась почти на весь Аравийский полуостров, им платили дань даже султан Маската, имам Йемена, правители Хадрамаута. Эмиру Эд-Диръии подчинялись племена в зоне пустынь и полупустынь, подходивших к землям Благодатного полумесяца. Автор «Блеска метеора» число жителей под властью Саудидов определяет следующим образом: в Неджде – 300 тыс., в Хиджазе и Тихаме – 400 тыс., в Йемене – столько же или больше, в Восточном Йемене – 200–300 тыс., в Восточной Аравии – 400 тыс., в племенах, таких, как аназа, кочевавших в пустынях от Медины до Сирии, – примерно 400 тыс., в Омане и на его побережье, включая бедуинов и оседлых, – 200 тыс.²⁰⁰ Таким образом, всего Диръийский эмират насчитывал примерно 2,4 млн жителей. Эта цифра представляется правдоподобной, хотя для Йемена она преуменьшена или же автор сознательно не включил в государство Саудидов всю эту страну.

Глава IV
Общественный и политический строй Даръийского эмирата

Ваххабизм не изменил общественного строя Аравии, хотя в обширном Диръийском эмирате знать четче выделилась из массы населения, а ее раннегосударственная деятельность была несколько упорядочена. Доходы правящей знати в виде военной добычи, дани, конфискованного имущества, налогов, арендной платы выросли, но не отличались по своей сути от того, что было в прежних феодально-племенных объединениях.

Военная добыча и контрибуция.

Походы ваххабитов, освященные знаменем обновляемой религии, ставили перед собой вполне мирские задачи – увеличение богатств диръийских правителей и примкнувшей к ним аравийской (в первую очередь недждийской) знати, а также простых воинов. Захват богатств, получение доходов с покоренных или присоединившихся областей осуществлялись несколькими способами.

Самым простым, но и самым жестоким был набег с целью грабежа – газу. Его проводили в тех случаях, когда жители оазисов или члены кочевых племен отказывались подчиняться диръийским правителям, когда не было возможности закрепиться в каком-либо районе и он находился вне пределов постоянной досягаемости ваххабитов. Иногда газу был начальным способом отчуждения имущества. Но он не был отделен от других способов грабежа во времени, а существовал рядом с ними и, судя по замечаниям аравийских летописцев и европейских путешественников, оставался для знати основным способом приобретения богатств. Перечислив налоги, поступавшие в Эд-Диръию, ваххабитский историк Ибн Бишр писал: «А что привозилось в Эд-Диръию из пятой части добычи (хумс. – А. В.) и военных трофеев, то было в несколько раз больше»¹. На первое место среди доходов диръийского правителя И. Буркхардт также ставит пятую часть добычи².

Первые набеги ваххабитов позволяли захватить несколько десятков голов верблюдов и овец, разграбить поле или финиковую рощу, а в годы наибольшего могущества их добыча исчислялась десятками тысяч голов скота. Как уже отмечалось, в 1796 г., после разгрома войск мекканского шерифа, в руки ваххабитов попало 30 тыс. верблюдов и 200 тыс. овец и коз³, если эти цифры не преувеличены.

Особым разнообразием методы грабежа в то время не отличались. Ибн Ганнам писал, что в 1757/58 г. ваххабиты «разорили поля жителей Манфухи»⁴. В результате успешного набега на подразделения племен кочевников-бедуинов зафир и аназа «мусульмане (то есть ваххабиты. – А. В.) захватили то, что было у них (кочевников. – А. В.) из имущества, утвари, оружия, овец, коз и верблюдов»⁵. После падения Бурайды ваххабиты взяли «все, что в ней было из имущества»⁶.

Ибн Бишр сообщал, что, когда в 1790/91 г. были разгромлены кочевники племен мутайр и шаммар, ваххабитам досталась «богатая добыча – верблюды, овцы и козы, утварь и товары». Вскоре такая же участь постигла и других бедуинов: ваххабиты преследовали их два или три дня, «забирая имущество и убивая людей»⁷. Аравийские хроники пестрят подобными фактами.

Как и в бедуинском газу, ваххабитский грабеж приводил к отчуждению у слабейших племен не только прибавочного продукта, но и в значительной части необходимого, нередко обрекая большую часть ограбленного населения на голодную смерть. Грабили не только рядовых членов кочевых племен или жителей оазисов, но и знать. Но свои потери аристократия нередко возмещала за счет рядовых бедуинов или крестьян. Победители-ваххабиты обычно щадили знатных; они предпочитали устанавливать с ними хорошие отношения. Побежденная знать лишалась прежней самостоятельности, но становилась частью правящего класса государства Саудидов.

Преобладание военной добычи в доходах ваххабитского государства свидетельствует о его военно-экспансионистском характере. Объектами грабежа были те племена, города, оазисы, провинции, которые не входили в его состав или же пытались сбросить власть диръийских эмиров. Войны, набеги, грабежи, непрекращавшаяся экспансия были важнейшими условиями существования государства Саудидов.

Уровень развития производительных сил в Аравии по-прежнему не позволял ваххабитской знати отчуждать продукт труда населения более упорядоченным способом в тех же размерах, что и путем прямого грабежа. Для сохранения доходов правящего класса Диръийский эмират должен был непрерывно расширяться. В случае приостановки экспансии знать, как оседлая, так и в особенности бедуинская, не получала бы с подвластного ей населения тех доходов, к которым она уже привыкла. Тогда исчезли бы побудительные мотивы ее объединения под властью Саудидов. В этом заключалось главное внутреннее противоречие первого государства Саудидов. С момента своего рождения оно несло зародыш собственной гибели.

Следующим источником обогащения была контрибуция – денежная или натуральная дань с племен или оазисов, подчинившихся ваххабитам или присоединившихся к ним. Контрибуция была, как правило, единовременной, но иногда выплата ее растягивалась на несколько лет, и она приобретала форму постоянной дани или налога. При помощи контрибуции, штрафа племена и оазисы откупались от ваххабитов, подтверждали свою приверженность обновленной религии и диръийскому правителю. Словом, это была дань, по своему характеру ничем не отличавшаяся от дани, которую оазисы или слабые племена платили более сильным и в доваххабитский период. Так, в 1787/88 г. на жителей оазисов вади Эд-Давасир, подчинившихся ваххабитам, была наложена контрибуция в 2 тыс. риалов, из них тысячу нужно было выплатить немедленно⁸.

После того как правитель Эль-Хасы Арайар потерпел неудачу в выступлении против ваххабитов, эмир Эд-Диръии готовил расправу со своими союзниками, перешедшими на сторону хасцев. Оазисы Махмаль и Садик обратились к нему с просьбой о помиловании. Прощение было даровано, но в наказание на них была наложена контрибуция «в виде плодов их полей и пальм»⁹.

В 1767/68 г. к ваххабитам присоединились жители Вашма и Судайра. Они «дали присягу на верность религии Аллаха и его посланника, на повиновение и послушание». Они обязались платить Эд-Диръии денежную и натуральную дань¹⁰. Когда в 1784/85 г. жители Эль-Хауты, Эль-Харика, Иамамы, Сильмийи и части Эль-Харджа покорились диръийскому эмиру, он наложил на них дань, «сколько хотел из денег»¹¹.

Некоторые соседние с Меккой кочевые племена почувствовали военную силу ваххабитов и присоединились к ним. На них наложили дань в виде денег, оружия, сбруи и лучших лошадей¹².

Захват земельной собственности.

Информация ваххабитских летописцев об отчуждении земель у крестьян и превращении их в арендаторов скупа и отрывочна.

В 1754/55 г. ваххабиты захватили Хураймалу, и после победы «стали ее пальмы и жилища добычей для мусульман»¹³. То, что здесь имеется в виду разграбление домов, – очевидно. Что же касается пальм, то можно предположить, что речь шла либо об их захвате у бывших собственников, либо о плодах пальм – урожае фиников одного года.

Заняв Эр-Рияд, «Абд аль-Азиз завладел его домами и пальмами, за исключением некоторых»¹⁴. Видимо, жилища риядцев стали собственностью диръийского эмира. Но какую пользу он мог извлечь из этой собственности, если многие жители Эр-Рияда бежали? Мог ли эмир сдавать эти дома в аренду? Скорее всего, диръийский правитель просто распродавал награбленную утварь. Неясно также, как распорядились пальмами. Кто стал за ними ухаживать? Что подразумевает летописец под словами «за исключением некоторых»? Возможно, эти пальмы принадлежали сторонникам ваххабитов из числа жителей Эр-Рияда или же Абд аль-Азиз просто раздал их своим приближенным.

Более конкретные данные сообщаются о пальмовых насаждениях Хармы. Ваххабиты подчинили себе оазис, жители которого согласились передать пальмы в государственную казну – бейт аль-маль¹⁵. Что же до остальных культур, выращивавшихся в междурядьях или на полях, где нет пальм, то о них ничего не известно. (Кстати сказать, эти условия договора не были выполнены. Они показались Абд аль-Азизу слишком легкими, так как жители Хармы были старыми и упорными противниками диръийских правителей. Абд аль-Азиз приказал разрушить стены оазиса, уничтожить часть домов и изгнать некоторых жителей.)

И. Буркхардт, рассказывая о доходах саудидского государства, отмечал, что казна делилась на две части – личную казну имама и государственную. «Самую большую часть своих доходов вождь ваххабитов получает от собственных владений. Он установил за правило, что когда какой-либо из его районов или городов поднимает восстание в первый раз, он грабит его. При вторичном восстании он не только грабит, но и конфискует… все земли жителей в государственную казну. Затем он дарует какую-то часть из них посторонним, но большую часть оставляет в руках бывших владельцев, которые теперь становятся его арендаторами и обязаны платить в зависимости от обстоятельств одну треть или половину урожая. Собственность тех, кто принял наиболее активное участие в восстании, передается другим, а их самих изгоняют или убивают… В настоящее время большая часть земельной собственности в Неджде принадлежит бейт аль-маль, или государственной казне. Вся земельная собственность [провинции] Касим, жители которой постоянно восставали, оставлена им на правах аренды. Многие деревни в Хиджазе и в горах, расположенных в стороне Йемена, также принадлежат государственной казне»¹⁶.

Система получения доходов с покоренного населения в процитированном отрывке выглядит более или менее сформировавшейся, хотя многие моменты и остаются неясными, в частности вопрос о том, поступает ли арендная плата в государственную казну или лично диръийскому правителю. Кого И. Буркхардт подразумевал под «посторонними» – крестьян из покоренных ваххабитами районов, осевших на захваченных землях, или же новых землевладельцев, по отношению к которым прежние хозяева становились арендаторами, – сказать трудно.

Данные европейского путешественника и арабских хроник хотя и дополняют друг друга, все же несколько расходятся. Есть основания в большей степени доверять аравийским авторам. Например, Ибн Бишр имел связи с придворными «финансовыми чиновниками» и лично от них получал сведения. И. Буркхардт ко многим явлениям аравийской жизни подходил, хотя и непроизвольно, с предвзятых позиций европейца.

О земельной собственности, конфискованной в бейт аль-маль, аравийские летописцы говорят крайне редко. Лишь в нескольких случаях они упоминают о существовании в ваххабитском государстве хараджа (поземельного налога), но не уточняют его характер. Если этот харадж равнозначен арендной плате, которую вносили с «государственных» земель, то данные И. Буркхардта в некоторой степени подтверждаются. В таком случае можно было бы говорить о резком перераспределении земельной собственности в государстве Саудидов и совпадении ренты и налога с земель бейт аль-маль.

Когда союзник ваххабитов Хураймалы, Мубарак ибн Адван, начал вести себя строптиво, Ибн Абд аль-Ваххаб и диръийский эмир предложили ему: «Возьми, что хочешь, из пальм Хураймалы и живи у нас (т. е. в Эд-Диръии. – А. В.), а мы тебе будем оказывать почет, уважение и обеспечим твое довольствие». Ибн Адван стал почетным пленником ваххабитов¹⁷. При этом, видимо, подразумевалось, что он сохранял за собой феодальную ренту с пальмовых рощ.

Бремя отчислений в центральную казну в Диръийском эмирате распределялось неравномерно. Больше всего выигрывала недждийская знать, но можно предполагать, что экспансия государства Саудидов, приток награбленных богатств ослабляли, хотя бы временно, эксплуатацию жителей Центральной Аравии в ущерб окраинам эмирата. Взамен они платили «налог кровью», поставляя воинов для походов.

Закят.

Самым значительным новшеством в Диръийском эмирате было введение упорядоченного централизованного налога на все население государства в виде предписанного Кораном закята – налога в пользу бедных, который считается одним из столпов ислама. Религиозные цели – восстановление закята – как нельзя лучше отвечали потребностям и задачам феодального саудидского государства. Ибн Бишр, рассказывая о сборе закята, отмечал, что «истинный ислам» распространился в Неджде. «Из Эд-Диръии посылались сборщики закята и хараджа с плодов, а прежде люди называли их сборщиками податей и десятины»¹⁸.

Недждийский летописец сообщал, что ежегодно из Эд-Диръии отправлялись отряды для сбора закята с бедуинов. Каждый из таких отрядов состоял из семи человек – эмира, писца, «хранителя дафтара» (нечто вроде бухгалтера), сборщика денег от продажи верблюдов, овец и коз, предназначенных для уплаты закята, и трех вооруженных слуг, которые собирали, перегоняли и сторожили скот. Диръийские правители направляли к бедуинам более семидесяти отрядов сборщиков налогов. Имелись также специальные агенты по сбору закята с урожая земледельцев, с мелких и крупных населенных пунктов, чиновники по сбору закята с товаров¹⁹.

«Сборщиков налогов посылают каждый год из Эд-Диръии в различные районы и к племенам, – писал также И. Буркхардт. – Они получают определенную сумму за свой труд и на дорожные расходы»²⁰.

По данным Ибн Бишра, отряды сборщиков закята жили за счет тех, с кого собирали налог²¹. Это открывало возможности для злоупотреблений. Но нет оснований противопоставлять один вид оплаты «финансовых чиновников» другому.

Закят составлял десятую часть урожая с богарных земель, двадцатую – с поливных, два с половиной процента – с капитала купца²². С пяти верблюдов племени аназа брали один талер, с 40 овец – цену одной овцы, с одной лошади – 7 шилл²³, сообщал И. Буркхардт, но можно предположить, что в разных провинциях налоги были неодинаковыми.

Каковы были общие суммы закята, поступавшие в Эд-Диръию, выяснить трудно, хотя Ибн Бишр и приводил некоторые цифровые данные. Он писал: «Вот что сообщил мне Ахмед ибн Мухаммед аль-Мудлиджи: „Я был писцом у сборщиков налога, посланных к аляви (подразделение племени. – А. В.) из племени мутайр во время правления Абд аль-Азиза. Он получил от них закят в один год 11 тысяч риалов⁶⁶²⁴. Сборщики налога во главе с Абдуррахманом ибн Мишари ибн Саудом были посланы к барих из мутайр и собрали с них 12 тыс. риалов. С хитайм взяли 7 тысяч. Закят с мутайр в тот год составил 30 тыс. риалов.

И были аназа из Сирии, и бедуины из Хайбара, и бедуины хувайтат, а также те аназа, что жили в Неджде. К ним посылали много сборщиков налога, и они возвращались с огромными богатствами. Мне рассказал тот, кому я верю: „Однажды… недалеко от Шакры остановились четыре отряда [посланных] к бедуинам Сирии, с каждым отрядом было 10 тысяч риалов“.

Сказал я: „А с бедуинов шаммар и зафир получали закят примерно такой же, как с аназа. И от кахтан и бедуинов харб, атайба, джухайна, от бедуинов Йемена и Омана, ааль мурра и аджман, субай, сухуль и других – несчетное количество“. С них собирали закят на законном основании. С них не брали самое ценное имущество. Исключение составляли те, кто укрывал (от обложения. – А. В.) какую-либо часть из своих верблюдов или овец; тогда с него брали закят и штраф. Абд аль-Азиз рекомендовал своим сборщикам быть богобоязненными и брать закят только по закону, давать дары бедным и больным, охранять их от гнева и изъятия самого ценного имущества»²⁵.

Объем налоговых поступлений в Эд-Диръию при Сауде, сыне Абд альАзиза, очевидно, еще более возрос.

Ибн Бишр отмечал: «Что касается сборщиков налога (Сауда. – А. В.), которых он посылал за закятом с владельцев верблюдов, овец и коз, принадлежавших бедуинам Аравийского полуострова, из тех, кто [живет] за двумя священными городами, в Омане, Йемене, Ираке, Сирии, а также тех, кто [живет] между ними из бедуинов Неджда, то мне о них рассказывал один из знатных людей Сауда, который стал у него писцом. Он сказал: „Каждый год он (Сауд. – А. В.) посылал к этим бедуинам более семидесяти отрядов сборщиков налога, а в каждом отряде семь человек…“

Этот человек сообщил мне, что Сауд посылал агентов к бедуинам газз в [селении] Миер (не идет ли здесь речь о кочевниках Синая или пустыни Негев около Газы? – А. В.) Он также посылал доверенных лиц к бедуинам ям в Наджране, и они собирали со всех закят.

Он сказал: „Пришли сборщики налога, [посланные] к ааль фидан из бедуинов аназа, и они принесли закят, который достигал 40 тыс. риалов, и это помимо довольствия доверенных лиц и 8 породистых лошадей“. Он сказал: “Это самое большое, с чем приходит каждый год отряд из тех сборщиков налога; самое меньшее, что приносит такой отряд, – три тысячи риалов или две с половиной тысячи“. И сказал он:,Дто брал Сауд с Эль-Лухайи в Йемене, то составляло 150 тысяч риалов, а он брал лишь четверть десятины. А из Ходейды – около этого…“

Сказал я:,JJto касается поступивших в Эд-Диръию помимо этого денег (амваль. – А. В.) из Эль-Катифа, Бахрейна, Омана, Йемена, Тихамы, Хиджаза и других стран, закята с плодов, товаров и их стоимости из Неджда, то невозможно сосчитать“»²⁶.

Общей суммы доходов диръийских правителей Ибн Бишр не называл. Возможно, ее не знали и сами эмиры. И. Буркхардт оценивал ежегодные поступления в казну ваххабитов в 1 млн талеров (риалов), а самый удачный год принес 2 млн.²⁷ Однако путешественник не уточнял, включала ли эта цифра военные трофеи, различного рода штрафы или же она относилась только к налогам.

Ежегодные налоговые поступления Сауда в зените его могущества, по данным автора «Блеска метеора», составляли 400 тыс. риалов с кочевников и оседлых жителей Неджда; с кочевников Сирии, Йемена, Тихамы и Омана -500 тыс., с Эль-Хасы – примерно 400 тыс., с Эль-Катифа – 200 тыс., с Бахрейна – 40 тыс., с Йемена (видимо, с оседлых жителей) – 300 тыс., с кочевников Хиджаза и некоторых других областей – 200 тыс., с Рас-эль-Хаймы – 120 тыс. (включая долю грабежа), с оседлых и кочевников Омана – 120 тыс. риалов, не считая расходов на содержание там ваххабитского войска. Добыча от набегов – «неисчислимая». Большие доходы лично Сауд получал в виде подарков от знатных и богатых паломников, земельная собственность в Неджде и Эль-Хасе приносила ему 300 тыс. риалов²⁸. Общая сумма дохода диръийского эмира в виде налогов, по данным автора «Блеска метеора», – около 2 млн риалов – вполне совпадает с сообщением И. Буркхардта.

Когда в казне не хватало денег, диръийский эмир облагал оседлых и племена «добровольным» налогом²⁹. Это – важная деталь, так как она показывает, что правители централизованного государства в Аравии не могли удержаться в рамках предписанного шариатом закята и усиливали налоговую эксплуатацию населения.

В масштабах Аравии сумма, поступавшая саудидским правителям, была огромна. Но ее реальные абсолютные размеры и экономическое содержание можно определить лишь условно. Нужно учесть большие колебания в ценах от сезона к сезону, от района к району. Достаточно сказать, что, по информации Ибн Бишра, ноша (хамль) дров в Эд-Диръии стоила 5–6 риалов, а одна пальма – до 50 риалов³⁰.

Характер государства Саудидов, служившего прежде всего интересам аравийской знати, проявлялся также в виде централизованного распределения собранных богатств. Правда, установить как абсолютные, так и относительные суммы расходов государства по имеющемуся материалу можно лишь приблизительно.

Двор Саудидов.

Средства на содержание двора диръийских эмиров и семьи Ибн Абд аль-Ваххаба составляли одну из главных статей расходов. В личном владении Саудидов скапливались богатства в виде земель в оазисах, скота, драгоценностей и другого имущества. Ибн Бишр писал, что треть налогов, получаемых с провинции Эль-Хасы, уходила на содержание дома Саудидов, семейства Ибн Абд аль-Ваххаба и их окружения³¹.

Семьи арабской знати вообще, как правило, очень многочисленны. Большие средства позволяют представителям аристократии содержать четырех законных жен, предусмотренных Кораном, не считая наложниц. Хорошее питание, несколько лучшие, чем у остального населения, санитарные условия уменьшают смертность детей из состоятельных семей. Семейство Саудидов (эмир, его братья, дети, дяди, двоюродные братья и племянники) было очень многочисленно. И. Буркхардт сообщал о том, что у Сауда было несколько жен и абиссинские наложницы³².

Диръийские эмиры, которые освятили свою власть знаменем ваххабизма, призывающего к простоте и умеренности, сами жили в большой по аравийским масштабам роскоши. Л. Корансез отмечал, что «Сауд познакомился с роскошью, и это не могло не оказать на него влияние. Таков путь всех сект, которые начинают с простоты и ограничений, чтобы привлечь массы, и кончают роскошью для вождей»³³, – добавлял французский историк.

«У Сауда было шесть наложниц-черкешенок, которых купили его агенты в Османской империи за большую цену, – читаем мы в „Блеске метеора“. – Говорят, что за каждую он заплатил 3 тыс. риалов или больше, потому что они были красавицы. У него были также наложницы-абиссинки. Некоторых из них подарил ему шериф Хамуд Абу Мисмар, правитель Абу-Ариша и Йеменской Тихамы, а других подарили ему кавасимы как часть своей добычи… Сауд расширил свой дворец в Эд-Диръии и каждой из жен выделил комнату и служанок… Его жены одевались в богатые индийские шелка, украшенные золотом, и разноцветные одежды, а также шелка из Сирии. Они также приобретали богатые золотые украшения с драгоценными камнями. Он посылал специальных агентов в Иран, чтобы там покупать драгоценности для своих жен и наложниц… Сауд привык к роскошной еде, специальные повара готовили ему вкусные блюда, а также изысканные шербеты»³⁴.

«Сауд любит выставлять напоказ роскошь во всех ее проявлениях, – писал Ж. Раймон. – Все в его дворце наводит на мысль о величии и пышности, ничто не отвергается для украшения дворца. Золото, жемчуг, наиболее дорогие индийские ткани – ничего не жалеют, чтобы сделать его более прекрасным. Утверждают, что плащ Сауда – это выдающееся творение, которое обошлось ему по крайней мере в 60 тыс. пиастров. При виде такой кичливости могли бы сказать, что придворные копируют его и стремятся одеться с таким же блеском, но он их обязывает сохранять простоту»³⁵.

В сообщении Ж. Раймона содержатся преувеличения. Дворцы, перед которыми бледнеет фантазия создателей «Тысячи и одной ночи», будут выстроены саудидскими правителями спустя полтора столетия за счет феодальной ренты от эксплуатации нефтяных богатств. Но и в те далекие времена диръийские правители не отказывали себе в доступной им роскоши. Помимо скота, земель, драгоценных камней, богато украшенного оружия, дворцов-крепостей они владели также породистыми лошадьми – предметом особой гордости аравийской аристократии. Известно, что Сауд ибн Абд аль-Азиз много средств тратил на их содержание. Его табуны породистых лошадей насчитывали до 2,5 тыс. голов³⁶. Из них 600 лошадей предназначались для самых мужественных бедуинов и мамлюков³⁷. У каждого из сыновей Сауда было по 100–150 лошадей, а у Абдаллаха, наследника престола, – 300³⁸. Диръийские правители захватывали лошадей в походах, получали их в виде дани, закята, штрафа, не останавливаясь перед вымогательствами. И. Буркхардт писал: «Арабы жалуются, что, если кто-либо имеет хорошего коня, Сауд найдет какое-либо обвинение в нарушении закона, в неправильном поведении, чтобы оправдать конфискацию коня»³⁹.

Значительные средства тратились на традиционное гостеприимство. Каждый день у Сауда бывало несколько сот гостей⁴⁰. Ежедневно Сауд выделял для гостей 500 саа риса и пшеницы⁴¹ (саа – мера сыпучих тел, равная примерно 4,2 л). За два дня пиршества на свадьбе одного из сыновей Сауда гости съели 140 верблюдов и 1,3 тыс. овец⁴².

Сумму расходов на табуны лошадей и все хозяйство эмира И. Буркхардт определял в 10–12 тыс. ф. ст. в год⁴³.

Многочисленные гости Сауда, как правило, не были бедняками. Редкий бедняк, особенно если он жил не в Неджде, мог оставить свою семью, скот, землю и отправиться в длительное путешествие в Эд-Диръию. По большей части от щедрот правителя кормились состоятельные люди. Да и пищу гостям давали разную: тем, кто познатнее, – мясо, рис; тем, кто победнее, – финики и бургуль (вареную пшеничную крупу)⁴⁴.

Сауд владел многочисленными рабами. «Мужчин-рабов у него было 500, а другой мне говорил – 600, а другой – более тысячи, а также несколько сот рабынь. В конце рамадана Сауд появлялся в окружении 1300 слуг, рабов и сирот, живших во дворце»⁴⁵, – писал Ибн Бишр. По сравнению с массой полуголодного, нищего аравийского населения рабы эмира находились в привилегированном положении. Это была дворцовая гвардия, личная челядь правителя. Некоторые из них достигали высокого положения в государстве. Например, раб аль-Харк возглавлял ваххабитские войска в сражениях⁴⁶. Многие из рабов получали свободу.

Двор Саудидов сохранял, особенно на первых порах, простоту или, выражаясь современным языком, демократизм нравов. Внешнее отделение публичной власти и феодального правителя от массы населения не проявлялось ярко. По внешним признакам диръийский правитель сохранял некоторое сходство с шейхом кочевого племени. Самые простые обращались к нему без церемоний: «О Сауд», «О отец Абдаллаха», «О Усатый» («Абу Шавариб»)⁴⁷. Л. Корансез писал о «простоте и грубости нравов» при дворе диръийского правителя⁴⁸. Сауд был доступен. Любой приезжий мог рассчитывать на его гостеприимство. Правитель лично разбирал жалобы своих подданных. Его суд носил патриархальные черты. И. Буркхардт писал, что Сауд сам иногда избивал лгуна, но потом долго жалел об этом и всегда просил окружающих сдерживать его гнев⁴⁹.

Жители Эд-Диръии часто собирались для занятий богословием, на которые являлись все знатные люди, сыновья Ибн Абд аль-Ваххаба, сыновья и родственники Сауда. Приходил и правитель в окружении свиты из черных рабов, вооруженных дорогими саблями в золоте и серебре. «И он был среди них, как луна в разрыве облаков». Люди поднимались с земли при его приближении, чтобы их не затоптали его рабы, и освобождали ему дорогу. Он приветствовал всех, садился близ Абдаллаха, сына шейха, и тот начинал богословские беседы. Сауд беседовал с улемами и знатью. Потом он шел во дворец и до полудня принимал посетителей, выслушивал их жалобы. Отдохнув некоторое время, Сауд беседовал со своими приближенными и опять занимался богословием. Затем снова принимал посетителей. Рядом с ним сидел писец и записывал его указания. Это продолжалось примерно два часа. Далее правитель диктовал ответы на письма, снова беседовал на религиозные темы, молился вместе с родственниками и знатными людьми.

Сауд постоянно ходил с охраной. Когда он молился в дворцовой мечети, его охраняли двое рабов, когда же выходил на молитву вместе с народом, то его сопровождали шесть рабов с саблями: двое становились перед ним, двое – сзади и двое – за вторым рядом молящихся⁵⁰. Эти меры предосторожности, видимо, были приняты после убийства в мечети его отца, Абд аль-Азиза. Постоянная охрана была естественной мерой безопасности, но она способствовала физическому отделению эмира от массы населения.

Приведенный выше распорядок дня Сауда в общих чертах подтверждал и И. Буркхардт⁵¹.

Летописец отмечал простоту жизни Саудидов, их общедоступность и близость к народу. Из приведенного отрывка Ибн Бишра тем не менее можно сделать вывод, что при дворе Саудидов развивался особый церемониал – внешнее отделение знати от народа, воздействие на простой люд пышностью и великолепием свиты, слуг, особой манерой держаться и т. п.

Ж. Раймон, знакомый с придворной жизнью Эд-Диръии лишь по рассказам очевидцев, сообщал, что Сауд «стремился к блеску и помпе… Если он так выделяется своею роскошью во дворце, он еще более заметен, когда выходит из него; он производит впечатление многочисленной свитой, которая требует почета повсюду, где он проходит»⁵².

Государственные расходы помимо двора эмира.

Одним из способов перераспределения полученных богатств внутри правящего класса были подарки, которые диръийские правители делали своей знати как натурой (породистые лошади, оружие, скот), так и в виде денежного вознаграждения. И. Буркхардт писал, что диръийский правитель дарил кочевым шейхам от 50 до 300 талеров⁵³. Ибн Бишр сообщал, что диръийский правитель «щедро одаривал своих подданных, которые приходили к нему по делам, и эмиров…»⁵⁴.

Дополнительный свет на характер расходов в ваххабитском государстве проливают данные о местных, провинциальных бюджетах. И. Буркхардт довольно подробно останавливается на этом вопросе. Правда, в его замечаниях опять-таки проглядывает подсознательное желание слишком уж упорядочить еще не сложившийся механизм ваххабитского государства.

«Все доходы с бедуинов, за исключением закята, поступают в государственную казну, или бейт аль-маль, – сообщал он. – Каждый город или сколько-нибудь значительная деревня имеет местную казну, куда население платит свою долю. При казне есть писец, или клерк, посланный ваххабитским вождем с приказанием не допускать, чтобы местный шейх совершал какие-либо злоупотребления с деньгами. Шейхам не позволяется ни собирать деньги, ни распоряжаться собранными средствами.

Эти фонды предназначаются для общественных служб и делятся на четыре части. Четвертую часть посылают в центральную казну, в Эд-Диръию. Четвертая часть предназначается для облегчения положения бедняков… Она расходуется на богословов, которые должны наставлять учеников, и судей, на ремонт мечетей, на содержание общественных колодцев… Половина – на бедных солдат, которых снабжают в поход продовольствием, а в случае необходимости – верблюдом, а также на гостей. Деньги, предназначенные для гостей, передаются в руки шейхов, которые содержат что-то вроде постоялых дворов, где все гости могут останавливаться и питаться бесплатно. На эти цели идут также натуральные налоги»⁵⁵.

Приведенный отрывок не дает ответа на многие вопросы. Остается неясным, пополняется ли местная казна за счет части закята или же дополнительных налогов? Участвует ли центральная казна в местных расходах? Далее И. Буркхардт писал, что центр возмещал потери от стихийных бедствий и вражеских набегов⁵⁶. Но было ли это одноразовым примером участия центральной казны в местных расходах или же практиковалось постоянно?

Другое деление местного бюджета на примере Эль-Хасы приводил Ибн Бишр: «А что он (диръийский правитель. – А. В.) получает из бейт аль-маль Эль-Хасы, то делится на три части: треть он предназначает для своих пограничных районов и крепостей и для довольствия их населения и гарнизона, треть – это довольствие для его конницы, его людей, его помощников и для всего, что [нужно] для его дворца, домов его сыновей, домов семьи шейха и других в Эд-Диръии, треть продается за деньги и остается у его доверенных лиц для подарков и денежных перечислений… И после этого получают 80 тыс. риалов для Эд-Диръии»⁵⁷.

Средства на местах, таким образом, распределялись по нескольким основным каналам. Главная часть шла на военные цели – в виде обеспечения неимущих солдат, оплаты провианта и выдачи жалованья гарнизонам, содержания конницы (то есть вооруженной знати). Вторая важнейшая статья расходов – подарки местной знати, которая держала в своих руках ключевые посты в нарождавшейся администрации и распоряжалась частью расходов, несомненно, не без выгоды для себя. Траты на «бедняков» покрывали содержание богословов и судей.

Благотворительность.

Ибн Бишр отмечал, что диръийский эмир Абд аль-Азиз «заботился о больных и бедных. Среди них были такие, кто писал ему письма от себя, своей матери, жены, сына и дочери – от каждого по одному письму. А Абд аль-Азиз выписывал на каждое письмо дар. И такому человеку по этой причине приходит 20 риалов, или больше, или меньше. Когда умирал такой человек из какой-либо области Неджда, то его дети приходили к Абд аль-Азизу или его сыну и просили быть заменой [умершего] родителя. Он их щедро одаривал, а может быть, назначал им жалованье из канцелярии. Каждый год и в любое время он давал населению оазисов и деревень большие милостыни – около тысячи риалов, или больше, или меньше. Он спрашивал о больных и сиротах в Эд-Диръии и в других местах и приказывал одаривать их…

Сообщил мне писец, что Абд аль-Азиза одолела однажды головная боль. Он позвал его к себе и сказал: „Пиши о милостыне для населения [разных] мест“, – и продиктовал ему: „Народу Манфухи – 500 риалов, Аяйны – столько же, Хураймалы – 700, Махмаля – 1100 и всем другим областям Неджда вроде этого“. Сказал писец: „Стоимость [его милостыни] – 90 тысяч риалов“.

Однажды к нему пришло 25 нош риалов. Он проходил мимо них, а они лежали. Он уколол их своей саблей и сказал: „Господь дал мне власть над ними, но не дал им власть надо мной!“ И начал распределять их»⁵⁸.

Ибн Ганнам описывал страшный голод в Неджде в середине 80-х гг. XVIII в., когда цены на продукты питания невиданно поднялись, когда умирали мужчины, женщины, не говоря уж о стариках и детях. Люди падали от истощения во время молитвы. Голод длился несколько лет. Тогда Абд альАзиз начал давать пищу вдовам, сиротам и слабым⁵⁹.

Так государство Саудидов на практике осуществляло одно из самых гениальных изобретений (или, точнее, приобретений) ислама – благотворительность. Служившая верным «пропуском» в рай для дающих, она хотя бы на время предохраняла их на этом свете от проявлений недовольства бедняков, от их восстаний и бунтов. Благотворительность идеологически обезоруживала неимущих, прививала им мысль, что не решительной борьбой, а милостыней богатых и знатных они могут облегчить свою участь, спастись от голода и лишений. Благотворительность Саудидов играла не менее важную политическую роль: за счет окраин материальное благополучие жителей центральных провинций ваххабитского государства несколько улучшалось, что укрепляло их преданность диръийским правителям. Часть сумм на благотворительные цели, несомненно, попадала в руки местной аристократии или же служила ей косвенным образом, снимая необходимость самой жертвовать слишком много на своих бедняков. Преданность местной аристократии и населения центральных областей ваххабизму и Саудидам укреплялась.

Ваххабитские богословы и диръийские правители, возможно, были честными и искренними людьми по моральным нормам тогдашнего аравийского общества и стремились облегчить участь населения. Благотворительность в Диръийском эмирате была в некотором роде также трансформацией прежней патриархально-племенной солидарности перед лицом всяческих бедствий. На эту сторону прежде всего обращают внимание последующие «проваххабитские» авторы.

Если же вернуться к цитируемому выше отрывку Ибн Бишра, то обращает на себя внимание еще одна деталь: сумма в 90 тыс. риалов, выделенная на благотворительные нужды, все-таки очень незначительна по сравнению с богатствами, стекавшимися в диръийскую казну.

Политическая структура государства и организация власти.

Под властью диръийского эмира, освященной ваххабизмом, были объединены силой оружия различные провинции и кочевые племена. Их зависимость от Эд-Диръии была различной.

Ибн Ганнам сообщал, что при присоединении к ваххабитам племена или оазисы давали обязательство Ибн Абд аль-Ваххабу и Ибн Сауду вести священную войну (джихад) против «многобожников» (то есть неваххабитов) и оказывать помощь ваххабитам⁶⁰. Когда жители Хармы и Эль-Маджмаа присоединились к ваххабитам, они послали делегацию к шейху и Абд альАзизу, выражая желание «принять ислам» и выполнять все обязательства, в том числе выплачивать закят, но просили разрешения не принимать участия в джихаде в течение двух лет⁶¹.

Что означали подобные соглашения? Прежде всего это были военные союзы, при которых сторона, присоединившаяся к ваххабитам, обязывалась вести военные действия против неваххабитов. Это главное. Недаром отсрочка на два года от участия в джихаде рассматривалась в порядке исключения.

Союз с ваххабитами обязывал племена и оазисы платить постоянный налог в центральную казну и существенно ограничивал их независимость.

В 1865 г. английский агент Л. Пелли посетил возрожденное после египетского разгрома государство Саудидов с новой столицей – Эр-Риядом. Он отметил различные формы зависимости от Эр-Рияда присоединенных или присоединившихся к ваххабитам племен. С некоторой осторожностью можно допустить, что подобное положение существовало и в первом государстве Саудидов.

Одни племена платили налог, участвовали в военных походах и несли различные повинности. Другие могли пасти скот в Неджде и на его окраинах, но если они подвергались нападению третьих племен, то ваххабиты не вмешивались. Следующую группу составляли племена, обязавшиеся не нападать на племена, подчиненные риядскому эмиру, в обмен на такое же обязательство с их стороны. Наконец, в четвертой группе были племена, не признававшие власти риядского эмира, но платившие ему дань⁶².

Центральная власть добивалась отмены старых, племенных обычаев разрешения споров, стремилась сгладить местные противоречия в рамках единого государства. Ибн Бишр описал, как в присутствии Сауда поссорились вожди двух могущественных племен: Фейсал ибн Ватбан Ааль Давиш – шейх мутайр и аль-Хумайд ибн Абдаллах ибн Захаль – аназский вождь. Эти племена издавна враждовали между собой, и спор их вождей грозил принять характер военного столкновения. Но Сауд поспешил примирить поссорившихся, унять старую вражду и призвал их соблюдать порядок и единство во имя общей цели – джихада⁶³. И. Буркхардт также сообщал, что в ваххабитском государстве межплеменные ссоры разрешались самим диръийским правителем. Он сурово наказывал их зачинщиков⁶⁴.

Саудиды использовали в качестве опоры и союзника присоединившуюся к ним часть местной аристократии. В племенах и оазисах у власти иногда оставались прежние эмиры и шейхи. Но по мере расширения ваххабитского государства и усиления центральной власти Эд-Диръия все чаще стала заменять местных правителей теми представителями соперничавшего с ними рода или семьи, у которых в прежние времена не было надежды подняться наверх. Вновь назначенные шейхи и эмиры, обязанные своим положением ваххабитам, были более послушны Саудидам, чем прежняя аристократия, издавна стоявшая у кормила власти.

Такие назначения осуществлялись различными путями. Например, перед взятием оазиса Ауда в Судайре один ваххабит, принадлежавший к местной знати, попросил Абд аль-Азиза сделать его эмиром оазиса, если он ворвется в него в числе первых. Его просьба была удовлетворена⁶⁵. Завоеватель Бурайды Абдаллах ибн Хасан был назначен эмиром всего Касима⁶⁶. В Дурме местный эмир казнил трех знатных людей и захватил их имущество. Против него восстали жители: они убили эмира и членов его семьи. Ваххабиты, которых они призвали на помощь, предоставили им право выбрать нового правителя по своему усмотрению⁶⁷. Диръийские эмиры назначали на высшие посты и просто чужаков⁶⁸.

«Ваххабиты посчитали необходимым сменить почти всех шейхов в присоединенных племенах. Не оставляя власти в руках семьи шейха, они передавали власть соперничающей знатной семье. Мухаммед Али, заняв Хиджаз, восстановил в правах местных шейхов, создав тем самым оплот против ваххабитов»⁶⁹, – сообщал И. Буркхардт.

В качестве меры обеспечения верности племен и оазисов центральной власти Саудиды прибегали к испытанной практике завоевателей – брали заложников. Иногда после присяги на верность, принесенной каким-либо оазисом или подразделением племени, нескольких представителей знати брали в качестве заложников⁷⁰. Некоторые непокорные шейхи постоянно жили в Эд-Диръии, а на их место направляли людей, послушных центральной власти. Чтобы ослабить боевую мощь и организованность бедуинов, в Эд-Диръии держали также часть военачальников племен (акыдов)⁷¹.

Таким образом, на местах менялся сам характер власти, вместо прежних формально и фактически независимых шейхов и эмиров появились полузависимые вассалы диръийского правителя или же его прямые ставленники.

И. Буркхардт писал: «Крупные бедуинские шейхи… получают от ваххабитского вождя почетный титул эмира эмиров. Власть этих эмиров над арабами очень ограниченна, она ненамного превышает ту власть, которой обладает независимый бедуинский шейх, за исключением того, что он может навязать подчинение закону, заключив в тюрьму нарушившего закон или оштрафовав его за непослушание»⁷².

Именно это «ненамного» и представляет собой важнейшую деталь, отличавшую шейха в саудидском государстве от главы племени доваххабитского времени: укрепление публичной власти (тюрьма, штраф), отделение публичной власти от массы кочевников. Этот процесс проходил на основе военной силы централизованного государства.

Эмиры провинций – вассалы Саудидов – собирали войска, помогали сборщикам налогов. Их власть ограничивалась присланными из центра судьями⁷³.

«Когда Сауд захватывал какой-нибудь оазис, – писал автор „Блеска метеора⁴⁶, – он строил там крепость, рыл вокруг нее ров и помещал в ней гарнизон из 500-1000 человек, которые жили за счет этой местности. Они могли быть жителями этой местности или воинами со стороны. Они должны были быть преданными Эд-Диръии. В крепости они сидели два-три года. Там были припасы и порох. В некоторых из них были пушки. Каждому из воинов платили по 300–400 захабов»⁷⁴. Видимо, здесь речь идет о гарнизонах в самых крупных населенных пунктах. Чему равен захаб, установить не удалось. Если предположить, что он примерно соответствует риалу, то, очевидно, плата предназначалась военачальникам, а не простым воинам.

Ваххабиты назначали муфтия и кади в оазисы, сообщала хроника «Блеск метеора», в мелкие селения – только судью. Вознаграждение им выплачивалось из казны. В каждый оазис посылали сборщиков закята. В некоторых местах было четыре сборщика, а в других – семь. Эти люди были независимы от правителя. Но он помогал им собирать налоги. Также назначался мухтасиб. Он должен был наблюдать за выполнением религиозных обрядов, следить за правильностью ведения торговых сделок, за соблюдением мер и весов, за исполнением судьями своих обязанностей, не допускать взяточничества⁷⁵.

Таким образом, власть на местах была представлена эмиром – командиром гарнизона, а также судьей, муфтием, сборщиками налога и мухтасибом.

Как уже отмечалось, для дальнейшего усиления авторитета центральной власти и дома Саудидов Абд аль-Азиз ибн Сауд и Ибн Абд аль-Ваххаб решились на шаг, который в определенной мере противоречил традициям и обычаям Аравии той эпохи: они заставили всех ваххабитов присягнуть на верность Сауду ибн Абд аль-Азизу как наследнику престола⁷⁶, чтобы укрепить дом Саудидов.

Все важнейшие государственные дела решались эмирами Эд-Диръии после консультаций с Ибн Абд аль-Ваххабом, его детьми и внуками, богословами, знатью племен и оазисов, членами семьи Саудидов.

Ибн Ганнам сообщал, что, когда Сауд возвратился с победой из Эль-Хасы, «он направился к своему отцу, народу и детям и начал совет с отцом и лучшими из подданных»⁷⁷. Еще более определенно об этом говорил Ибн Бишр: «Если для Сауда было важным какое-либо дело и он хотел выяснить мнение [своих приближенных], он посылал за своими знатными людьми из вождей кочевников и узнавал их мнение. А когда он узнавал их мнение и они уходили от него, он посылал за своими знатными людьми и мудрыми людьми из Эд-Диръии и узнавал их мнение. Когда они выходили от него, он посылал за сыновьями шейха и богословами из Эд-Диръии и советовался с ними. И его мнение склонялось к их мнению, и он открывал им, какое у него мнение»⁷⁸.

«Во время войны, – писал И. Буркхардт, – правители и шейхи больших бедуинских племен составляют совет; в мирное время Сауд совещается лишь с диръийскими богословами. Они принадлежат в основном к семье [Ибн] Абд аль-Ваххаба, основателя секты»⁷⁹.

Подробных данных об организации центральной власти в первом саудидском государстве не сохранилось. Неизвестно, был ли при диръийских правителях постоянный совет из верхушки знати. Ваххабитские летописцы говорят о наличии канцелярии (дивана) при эмире, не определяя ее функций. Во всяком случае, какие-то центральные ведомства существовали. Поэтому сообщение Рейно, будто диръийский правитель вершил всеми государственными делами с помощью одного писца⁸⁰, вызывает сомнения.

Через семейство Саудидов аравийская феодально-племенная знать осуществляла свое господство, проводила в жизнь такую политику, которая соответствовала ее интересам в целом, без региональных различий, – грабительские войны, поборы с населения, установление безопасности. И. Буркхардт считал, что ваххабитское правление – это власть «аристократии, во главе которой стоит семья Сауда… На деле он находился под контролем своих губернаторов, людей с большим влиянием в соответствующих провинциях, которые объявили бы себя независимыми, если бы он обращался с ними несправедливо»⁸¹.

Мнение И. Буркхардта можно принять частично, согласившись с фактом взаимозависимости диръийских правителей и знати в целом. Но авторитет и влияние Саудидов держались не только на «справедливом обращении». Они покоились прежде всего на реальной военной силе, на государственном аппарате, на умелом использовании противоречий между местными шейхами и эмирами, на идеологическом влиянии ваххабитской доктрины.

Богословы и судьи.

Мощную поддержку централизаторской политике диръийских правителей оказывали ваххабитские улемы. Уже приводились примеры их постоянного участия в важнейших государственных делах. Непререкаемым авторитетом пользовался основатель учения Ибн Абд аль-Ваххаб. В первые годы его союза с Мухаммедом ибн Саудом он был не только богословом, учителем, судьей. Ибн Абд аль-Ваххаб организовал войско, занимался внутренними делами, переписывался с богословами Аравии, пропагандировал свое учение и призывал соблюдать верность диръийскому эмиру⁸². Он принимал активнейшее участие в создании и руководстве ваххабитским государством. Проповедь вероучителя дисциплинировала ваххабитов, сплачивала их вокруг эмира, разжигала фанатизм. Лишь после совета с ним Абд аль-Азиз распределял военную добычу.

Ибн Абд аль-Ваххаб стремился поддерживать свою репутацию, не забирая себе прямо ни одного дирхема из военной добычи. После взятия Эр-Рияда, главного противника Эд-Диръии в Неджде, Ибн Абд аль-Ваххаб отошел от государственных дел, передал надзор за бейт аль-маль Абд альАзизу и посвятил всего себя делам религии и пропаганды учения⁸³. Потомки шейха писали богословские труды в духе его учения, комментировали его сочинения⁸⁴. Так создавалась школа ваххабитских богословов, уцелевшая и после египетского нашествия и давшая кадры для кратковременного ваххабитского возрождения в середине XIX в.

Ибн Бишр писал, что диръийский правитель «щедро одаривал… судей, богословов, учащихся и знатоков Корана, муэдзинов и имамов мечетей». После завершения учения юноши получали солидные подарки⁸⁵. Ученики сыновей Ибн Абд аль-Ваххаба находились на содержании бейт аль-маль⁸⁶. Расходы на мечети и служителей мусульманского культа, естественно, попадали в графу самых праведных расходов казны. Ф. Манжен сообщал, что в государстве Саудидов «мечети содержатся на часть десятины и на доходы с вакфов, которые им предназначены. Ими управляет администратор, назначенный богословами»⁸⁷. К сожалению, других данных, подтверждающих наличие и распространение вакфного имущества в Аравии, не обнаружено. По сообщению автора «Блеска метеора», Ибн Абд аль-Ваххаб и его семейство имели крупную земельную собственность, а помимо этого получали еще огромные доходы из государственной казны и подношения от вассальных правителей⁸⁸. Во все важнейшие оазисы, города и племена из Эд-Диръии посылались богословы. Их задачей было проводить идеологическую обработку населения, искоренять приверженцев других воззрений, навязывать догматы веры, возбуждать военный энтузиазм и преданность Эд-Диръии. Были открыты школы, в которых богословы преподавали грамоту и чтение Корана. И. Буркхардт писал, что в Эд-Диръии богословы собрали значительные библиотеки.

В них хранилось много исторических трудов. У Сауда также была большая библиотека⁸⁹.

Можно предположить, что строгого разделения функций между служителями культа и судьями не было. В важнейших центрах эти посты занимали потомки Ибн Абд аль-Ваххаба – элита, независимая от местных правителей, получавшая жалованье и подарки от диръийского эмира. Ваххабитские судьи вершили суд, руководствуясь Кораном и сунной⁹⁰, на основе ханбалитской школы. Шариат гораздо успешнее прививался в оазисах.

Что касается бедуинов, то мусульманское право находило мало применения в их среде⁹¹. Ваххабитская судебная система вступила в конфликт с обычным правом (урфом) бедуинов. Есть основания предполагать, что победа была за обычным правом, хотя усиление государственных функций знати в кочевых племенах расширяло возможности использования шариата. Уже в наше время автор этих строк был свидетелем, как вершился суд в районе Мариба в Северном Йемене. Губернатор разбирал межплеменные споры только на основе урфа.

Судебное преследование и наказание преступников в государстве Саудидов также претерпели некоторые изменения. В соответствии с шариатом вору при определенных обстоятельствах отрубали руку или накладывали на него штраф⁹².

Так же как и во времена пророка Мухаммеда, ваххабиты стремились ограничить институт кровной мести, заменив ее выплатой 100 верблюдов или 800 талеров. (И. Буркхардт, приводя эти данные, не уточнял, была ли эта норма общей для всех областей Аравии.) Видимо, Саудидам удалось несколько сузить действие обычаев кровной мести, но не уничтожить их.

Ваххабиты не признавали обычай защиты, покровительства, предоставленного преступнику отдельными членами племен. Судебная власть находилась в руках назначаемых государством кади.

Особенно внимательно судьи следили за нарушением предписаний мусульманского культа. За малейшие отклонения от нормы виновных сурово наказывали⁹³.

Экономика (положительные аспекты централизации).

Впервые за много веков Аравия, в особенности ее центральные районы, приобрела, хотя бы на время, стабильность. Эмиры принимали беспощадные меры для установления безопасности на дорогах, для ограждения внутренней торговли от грабежей, для защиты собственности. Басринский летописец Ибн Санад писал, что чуть ли не одной из основных заповедей ваххабитов было обеспечение безопасности на дорогах⁹⁴. Ибн Бишр сообщал, что «Абд аль-Азиз был суров к тем из кочевников, кто совершал преступление, или разбойничал на дорогах, или воровал что-либо у путника. Если кто-либо поступал так, он забирал его имущество, или часть, или что-либо из имущества в соответствии с его преступлением и строго наказывал его»⁹⁵.

Один иранский паломник, как рассказывал недждийский летописец, остановился недалеко от бедуинов субай. У него украли сумку с мелкими вещами стоимостью 10 пиастров. Потерпевший написал жалобу Абд аль-Азизу. Диръийский правитель приказал вождям племени выслать деньги паломнику, который к тому времени уже вернулся в Иран. Мало того, эмир призвал вождей племени и сказал: «Если вы не назовете мне вора, я закую вас в цепи, посажу в тюрьму и возьму в наказание часть вашего имущества». Вожди обещали вернуть паломнику его имущество в двойном размере. Но Абд альАзиз настоял на отыскании преступника. Вора нашли, продали его имущество (70 верблюдиц), конфисковали выручку в бейт аль-маль, а многие вещи отослали паломнику в Иран.

Уважение к чужой собственности и боязнь наказания за воровство приняли необычайные размеры, писал Ибн Бишр. Однажды несколько бедуинов нашли заблудившихся коз неизвестного хозяина, но не решались заколоть их, хотя были голодны⁹⁶.

Из первого рассказа Ибн Бишра явствует, что диръийские правители ввели систему круговой поруки племен за безопасность на их территории. Об этом же сообщал И. Буркхардт⁹⁷. Ваххабиты ликвидировали также поборы, накладывавшиеся раньше племенами за «охрану», «сопровождение» и проход караванов по своей территории.

Купцы и путешественники «не боятся ни нападения, ни воровства со стороны кого-либо из бедуинов, живущих в этой стране, – писал Ибн Бишр. – С них не берут никаких налогов и сборов, которыми облагаются паломники. Были отменены поборы и налоги на дорогах, проходящих через районы, где живут кочевники, возродившие [ранее] порядки джахилийи. Уезжает всадник в одиночку из Йемена или Тихамы, Хиджаза или Басры, Бахрейна или Омана или из пустынь Сирии и не несет оружия. Его оружие – палка. Он не опасается врагов, тех, кто хотел бы сделать ему плохое⁹⁸… И подданные, и селения во времена Абд аль-Азиза были в безопасности, наслаждаясь благополучной жизнью. И он действительно достоин титула махди своего времени, потому что человек в одиночку путешествует с большими деньгами в любое время, когда захочет, летом или зимою, направо или налево, на восток или на запад, в Неджде, Хиджазе, Йемене, Тихаме и других местах. Он не боится никого, кроме Бога, – ни вора, ни лихого человека»⁹⁹.

Ибн Бишр приводил пример, когда несколько сборщиков налогов возвращались из отдаленных местностей с пятой частью добычи, предназначенной для эмира (хумс), и закятом. На стоянке они прикрепляли дорожные сумки с деньгами к палаткам, а ночью привязывали их к лошадям, не опасаясь воровства.

От установления безопасности и стабильности выигрывало оседлое население, жители оазисов и городов. Прекратились набеги на их пальмовые рощи и поля¹⁰⁰. В условиях централизованного государства кочевники не могли собирать хуву, опираясь на военную силу или угрозу ее применения, создавались предпосылки для ликвидации даннических отношений «побратимства». Трудно сказать, насколько далеко зашли подобные тенденции. Говорить о полном прекращении набегов было бы неверно, но несомненно, что впервые за много веков земледельцы могли трудиться на земле или пасти скот, не опасаясь грабежей.

«Жители всех оазисов Арида, Эль-Харджа, Касима, Вашма, Джануба и других мест в весенние дни оставляли без пастуха в степях и на пастбищах свой скот – верблюдов, породистых лошадей, коров, овец и других животных, – писал Ибн Бишр. – Если животные хотели пить, они приходили к оазисам, затем отправлялись на свои пастбища, пока не кончалась весна и жители не нуждались в них. А может быть, они производили потомство, и люди не знали об этом, пока животные не приходили к ним со своими детенышами. Исключением были породистые лошади. Для них нанимали специально человека, чтобы он их поил и стреножил.

Жители Судайра оставляют весной своих верблюдов, породистых и [простых] лошадей [на пастбищах]; они нанимают одного человека, который их поит, посещает их хозяев, возвращается к животным, а они – на своих местах. Он поправляет их путы и оковы, затем уходит от них. Так же породистые и [простые] лошади жителей Вашма на своих пастбищах… И так же обращаются с ними. То же и лошади Абд аль-Азиза, его сыновей и его родичей на различных пастбищах. Для них нанимают лишь одного человека. Так же поступают все районы…

В Эд-Диръии было пастбище для многочисленных верблюдов. Оно предназначалось для заблудившихся верблюдов, которых находили в одиночку или группами. И кто из бедуинов или оседлых из всех стран полуострова находил, то прибывал с ними в Эд-Диръию, опасаясь, что их обнаружат у него… Абд аль-Азиз приставил к ним одного человека, который следил за ними и нанимал пастухов. Эти верблюды размножались здесь. И любой из кочевников и оседлых, у кого пропали верблюды, приходил сюда. Если он опознавал свою собственность, то приводил двух свидетелей или же свидетеля и давал клятву, потом забирал верблюдов»¹⁰¹.

Реальная жизнь в первом государстве Саудидов была, конечно, далека от той идиллической картины, которую нарисовал Ибн Бишр. Происходили грабежи на дорогах (иначе кого же тогда наказывали диръийские правители?), и нападения на сады и поля оседлых жителей, и частые восстания кочевых племен и оазисов.

Хиджазский историк Ибн Зайни Дахлан описывал грабежи на дорогах в то время, когда ваххабиты постепенно прибирали к рукам контроль над Хиджазом, а Меккой правил послушный им шериф Абд аль-Муин¹⁰².

Мероприятия ваххабитов, направленные на установление безопасности на дорогах, ликвидацию внутренних «таможенных» сборов, защиту собственности, создавали благоприятные возможности для внутриаравийской торговли. Обмен в аравийском обществе, и так развитый, получил дополнительный стимул. Однако речь идет именно о внутренней торговле. Политика ваххабитов в области внешней торговли, которая для отдельных районов Аравии имела первостепенное значение, была разрушительной, как мы убедимся ниже.

На торговле, особенно в голодные годы, когда цены резко возрастали, наживались огромные по аравийским масштабам состояния. «В Неджде торговали главным образом продовольствием, – писал И. Буркхардт (эти данные подтверждал Ф. Манжен¹⁰³. – А. В.). – Племена из глубины пустыни покупают то, в чем нуждаются. А так как часто случаются голодные годы, богатые люди скапливают большое количество зерна. Сауд никогда в это не вмешивался, и в годы нехватки продовольствия он позволял продавать его по назначенной ими цене, как бы это ни было тяжело для бедных. Он говорил, что Мухаммед никогда не запрещал получать с капитала любую возможную прибыль»¹⁰⁴. Впрочем, в соответствии с нормами раннего ислама ваххабиты запретили ростовщичество¹⁰⁵.

Развитие внутриаравийской торговли способствовало процветанию столицы государства – Эд-Диръии. Ибн Бишр посетил ее при жизни Сауда и оставил описание города: «Я увидел в Эд-Диръии большие богатства, множество людей, оружие, украшенное золотом и серебром, равного которому нет, породистых лошадей и оманских верблюдов, богатые одежды и другие признаки процветания, которые не поддаются описанию и подсчету. Я однажды наблюдал за ее сезонной ярмаркой, находясь на холме, расположенном в месте, известном под именем Батый. Это между ее западными домами, называемыми Турайф, в которых живет семейство Саудидов, и восточными строениями, известными под именем Буджайри, а они принадлежат сыновьям шейха. Я видел в одной стороне базар для мужчин, в другой – [базары] золота, серебра, оружия, верблюдов, овец и коз. Идет купля и продажа, берут и дают. И все это простирается, насколько хватает глаз… И лишь слышны слова: „Продал!“ – „Купил!“. На западной и восточной сторонах расположены лавки. В них одежда, оружие, ткани…»¹⁰⁶

Далее он писал: «Могущество этого города, величие его зданий, энергичность его жителей, численность людей и богатств – неописуемы. Не охватывает знающий всего своим знанием. Если бы я отправился считать людей, – а они снуют вперед и назад, – табуны лошадей, и лучших верблюдов оманской породы, и грузы богатств разных родов, которые приходятся на ее жителей и которые привозят им путешественники из их числа, а также жители других стран, то все это не вместилось бы в книгу. Увидел бы я там чудесные чудеса.

Входящий на ее сезонную ярмарку обязательно увидит кого-нибудь из жителей разных стран – из Йемена, Тихамы, Хиджаза, Омана, Бахрейна, из сирийской пустыни и Египта, людей из их главных городов и других [людей] со всего света. Перечислять их всех было бы долго. Этот приходит сюда, этот уходит, а этот навсегда поселяется в ней.

Дома продавались в ней очень редко, и стоимость их была 7 тыс. риалов и 5 тыс. риалов. Низкий [плохой] дом стоил тысячу риалов, и все остальные вроде этого.

Размер месячной арендной платы за одну лавку был 45 риалов, а другие лавки сдавались по риалу в день, а иногда по полриала. Мне говорили, что когда приходит караван из Хадма, то арендная плата за лавку составляет 4 риала в день.

Один человек из местных жителей хотел расширить свой дом и благоустроить его. Он купил пальмы недалеко от своего дома, желая срубить их и использовать… Каждая пальма была по 40 риалов или по 50 риалов…

Дрова и лес были там очень дорогими. Говорили, что стоимость ноши дров достигала 5–6 риалов, а цена локтя толстого дерева – риал…»¹⁰⁷

Эд-Диръия стала крупным торговым центром Аравии. Здесь скрещивались торговые пути всего полуострова. Обильный приток награбленных богатств вызвал искусственный бум, большое скопление людей, дороговизну. В те времена отсутствовали еще необходимые экономические предпосылки для создания столь крупных поселений. Об этом лишний раз свидетельствуют и баснословные цены на дерево, пальмы, топливо. Тем не менее безопасность на дорогах обеспечивала определенное, хотя бы временное, укрепление внутриаравийских экономических связей.

Экономические, политические и идеологические меры для централизации государства привели к явлениям, невиданным в истории Центральной Аравии. Проявились тенденции создания надплеменной общности. Это было столь поразительно, что ваххабитский историк восклицал с восхищением, хотя и явно преувеличивая: «Мужчина сидит с убийцей своего отца и его братом, как с братьями»¹⁰⁸. Пусть в этой ремарке – литературное преувеличение, речь идет о тенденции. Ибн Санад отмечал, что ваххабиты уничтожили взаимные набеги, что все бедуины, несмотря на свои различия, от Хадрамаута до Сирии стали как братья, дети одного человека. В некоторых областях можно было встретить палатку аназов, палатку атайбов, палатку харбов, и они жили мирно¹⁰⁹.

Однако главным инструментом политики централизации, сплочения разрозненных территорий и племен в рамках государства Саудидов оставалось войско. Пока оно было сильным и победоносным, существование Диръийского эмирата было гарантировано.

Войско.

За исключением нескольких сот избранных солдат, которых держали в Эд-Диръии, ни Сауд, ни его отец никогда не имели регулярной армии, писал И. Буркхардт¹¹⁰, но все мужчины от 18 до 60 лет считались военнообязанными¹¹¹. Практически любой физически крепкий бедуин или житель оазиса был воином.

По сообщению И. Буркхардта¹¹², обычно в войско посылали по одному из каждых десяти мужчин. Ибн Санад и другие авторы не называют точной нормы мобилизации.

Собираясь совершить набег, диръийский эмир посылал гонцов к вождям кочевых племен и приказывал им прибыть в такой-то день к такому-то колодцу, писал Ибн Бишр. И никто не опаздывал к назначенному сроку, «ни низкий, ни знатный, ни из бедуинов Хиджаза, ни Ирака, ни Джануба, ни других мест». А если кто-либо опаздывал, то с него брали штраф. Специальные люди, посланные правителем, брали штраф в виде различного имущества, лошадей, верблюдов, били провинившихся и «мучили их разными пытками». И никто не осмеливался сказать им что-либо или заступиться за провинившегося, но «все были покорными и подчинялись»¹¹³.

«Если нужно было собираться на войну, Ибн Сауд созывал различные племена, по столько-то людей от каждого племени или деревни»¹¹⁴, – писал басринский летописец Ибн Санад. Ж. Раймон¹¹⁵, Л. Корансез¹¹⁶, И. Буркхардт¹¹⁷ подтверждали этот факт.

«Когда султан ваххабитов нуждается в войсках, он пишет различным племенам и определяет число воинов, которое они должны послать»¹¹⁸, – сообщал испанский путешественник Бадия-и-Леблих.

А вот данные Ф. Манжена: «Перед тем как начать военную кампанию, Сауд требовал, чтобы провинции предоставили ему необходимый контингент. Эмиры отдавали приказ тем, кто находился под их юрисдикцией. Знатный [нотабль] каждого города и каждой провинции сам вел вооруженных людей в место, которое ему было назначено. Он был их начальником и командовал ими все время, пока длилась война. В каждой провинции формировались отдельные отряды под началом своего эмира, при котором находились два писца и имам. Функция имама заключалась в том, чтобы отправлять молитвы в лагере, в то же время он был посредником в спорах, которые могли возникнуть»¹¹⁹.

Самые большие племена Центральной Аравии – аназа, кахтан, мутайр – подчинялись приказам диръийских правителей, даже если жили далеко от места военных действий¹²⁰. Правда, судя по описаниям набегов, в них в полной мере принимали участие, как правило, лишь соседние племена. Но небольшие подразделения всех прочих племен также в случае необходимости входили в состав ваххабитского войска.

Призыв на войну, таким образом, был обязательным. От него нельзя было уклониться. В этом заключалось существенное отличие ваххабитского ополчения от прежних племенных союзов: тогда бедуины участвовали в газу, когда хотели и с кем хотели.

«Каждый воин нес с собой собственное вооружение, провиант и снаряжение, – писал Ф. Манжен. – Неимущим помогали в экипировке. Богатые снабжали необходимым их семьи. Мужчина, которого эмир назначил к выступлению, мог предоставить воина взамен себя. Его он обеспечивал всем необходимым или же был обязан дать верблюда или лошадь. Пехотинец и всадник на верблюде не получали никакой оплаты. Коннику обеспечивали фураж для лошади и месячное содержание»¹²¹.

По словам Бадия-и-Леблиха, ополченцы «приходят в назначенный день с провизией, вооружением; султан никогда не думает дать им что-нибудь. Такова сила религиозных идей»¹²².

Провизия солдата, по данным И. Буркхардта, состояла из 100 фунтов муки, 50–60 фунтов фиников, 20 фунтов масла, мешка пшеницы или ячменя для верблюда и бурдюка с водой¹²³.

Эти припасы, несомненно, были максимумом того, что брал с собою воин, и их количество менялось в зависимости от срока похода. На это указывал Ибн Санад. По его сведениям, Сауд сам назначал, сколько скота или снаряжения должны были взять с собой воины, выступавшие в поход. Но походы продолжительностью больше месяца он не любил проводить, чтобы самому не снабжать солдат снаряжением и продовольствием. На срок до месяца воины обеспечивали себя всем необходимым самостоятельно, свыше месяца – какую-то долю выплачивал диръийский эмир¹²⁴. Если же ополченцы являлись с плохим снаряжением, ваххабитский правитель отсылал их обратно, а потом наказывал направившие их оазисы или племена.

Собственный запас провианта, взятый с собой воинами, снимал заботу об их пропитании с государственной казны, повышал автономность войска в походе. Но вместе с тем набор воинов и получение провианта для них тяжелым бременем ложились на плечи неимущей части населения. Она не могла, подобно богатым, откупиться от военной службы, лишалась рабочей силы, и никакая помощь не могла заменить потери кормильца. Простые воины, участвовавшие в походах, могли рассчитывать лишь на долю в добыче. Поэтому, как сообщал И. Буркхардт, жители оазисов и кочевники довольно часто уклонялись от участия в походах¹²⁵.

Военная добыча после отчисления пятой части в пользу диръийского правителя должна была делиться между воинами. Было установлено, что всадник, то есть представитель знати, получал две доли пехотинца. На деле, видимо, самую лакомую часть добычи забирала знать. Ж. Раймон отмечал, что при Абд аль-Азизе солдаты жаловались на несправедливый раздел добычи, при котором львиная доля доставалась их военачальникам. Диръийский эмир должен был вмешиваться и восстанавливать справедливость¹²⁶.

И. Буркхардт писал, что из лучших солдат числом в 300 человек составлялась гвардия диръийских правителей – главный резерв на поле боя. Все они были отлично вооружены и содержались за счет эмира¹²⁷. У недждийских летописцев нет данных о такого рода гвардии. Они сообщают лишь о вооруженных рабах. Видимо, в личную дружину эмира входили и вооруженные мамлюки, и вольные.

Когда правитель отправлялся в поход, у его дворца в Эд-Диръии собирались всадники и жители столицы. Выйдя из дворца, он шел молиться в расположенную поблизости мечеть, затем садился на коня и покидал город. Он останавливался между Эд-Диръией и Аяйной, и к нему собирались больные, слабые, нуждающиеся; эмир одаривал их. Таким образом, диръийский правитель совершал богоугодное дело и, заручившись высшей поддержкой, двигался дальше. При помощи благотворительности он стремился завоевать любовь и преданность подданных из пристоличного района.

Эмир направлялся к месту сбора всех ополченцев. После молитвы и совещания с приближенными он отправлялся в путь. За несколько дней до встречи с противником в соответствии с обычной бедуинской тактикой вперед высылались разведчики (уйун). За ночь до сближения с противником запрещалось зажигать костры. Накануне боя правитель вновь собирал воинов и напоминал им о долге перед Аллахом. Убеждение, что сражение будет богоугодным делом, поднимало дух ваххабитов. Перед боем они снова молились.

С детства и до глубокой старости Сауд любил походы и «священную войну». Вместе с ним в походах участвовали богословы из Эд-Диръии и близлежащих оазисов. Вместо себя в столице Сауд оставлял одного из сыновей, чаще всего Абдаллаха¹²⁸. «Сауд внушал ужас своим врагам, и они часто бежали, заслышав о его приближении»¹²⁹. Если он готовил поход на север, то делал вид, что хочет идти на юг, на восток или на запад.

«Во время дневных и ночных походов назначались авангард и арьергард, – сообщал Ф. Манжен. – Войско выступало одной или несколькими колоннами в зависимости от обстоятельств. Эмиры всегда возглавляли людей, находящихся под их юрисдикцией. Конница и верблюжья кавалерия шли во главе и в хвосте колонны. Центр предназначался для артиллерии и пехотинцев, которые сидели по двое на верблюде (об этом писал и Л. Корансез¹³⁰. – А. В.).

В походах ваххабиты питались финиками с верблюжьим молоком. Хлеб и мясо ели редко (по мнению Ж. Раймона, аравийские воины могли до трех суток обходиться без воды и пищи. Ф. Манжен называет срок – двое суток¹³¹. – А. ВД

В бой ваххабиты вступали батальонами (видимо, отдельными отрядами. – А. В.). Пехота оставляла за собой верблюдов, к которым были приставлены слуги¹³². Когда противник приближался или же имел преимущество, верблюды служили укрытием для сражающихся. Каждый батальон состоял из жителей одного района во главе с эмиром и деревенской (оазисной. – А. В.) знатью. Ряды воинов были сдвоены. Когда первый ряд уставал или нес большие потери, его заменял второй. Мертвых выносили с поля боя, чтобы предать земле. Было постыдно не отдать им последний долг. В случае поражения армия отступала без паники. Если же терпел поражение противник, то пехота его не преследовала, но конница и верблюжья кавалерия преследовали на определенную дистанцию»¹³³.

В военном лагере «каждый знал свое место. Командующий находился в центре лагеря. Кавалерия – вокруг его шатра. На некотором расстоянии от лагеря выставляли пехотные и кавалерийские посты. Их сменяли каждые 24 часа. Днем все спали и лишь поднимались для пятикратных молитв. Ночью разговаривали, читали нараспев стихи Корана, рассказывали истории.

Дисциплина у ваххабитов была суровой. Командир, не выполнявший своих обязанностей или подававший повод для жалобы, снимался с поста. Иногда его приговаривали к штрафу. Провинившихся воинов наказывали палками. Если воин совершал серьезный проступок, ему сносили голову. То же самое делали, если он бежал от противника»¹³⁴.

Бадия-и-Леблих также отмечал «поистине спартанскую» дисциплину и «необычайную покорность» ваххабитов¹³⁵.

За исключением последнего положения Ф. Манжена, его данные не вызывают сомнения, хотя, может быть, военные походы ваххабитов и не выглядели так организованно и дисциплинированно, как он их описывал. Что касается смертной казни за бегство от неприятеля, то в этом можно усомниться. Бедуинская тактика ведения военных действий предусматривала бегство как элемент боя, как спасение от превосходящих сил неприятеля. Ничего зазорного в бегстве бедуины и вообще жители Аравии не видели. Ваххабиты вряд ли могли столь решительно сломать прежние обычаи.

Если войску ваххабитов не удавалось сразу захватить какой-либо оазис, то они строили около него крепость и оставляли в ней небольшой гарнизон для стеснения действий неприятеля¹³⁶. В крупных оазисах и городах (в Эль-Хасе, Касиме, Мекке, Медине) диръийские эмиры держали гарнизоны из верных им недждийцев¹³⁷. Об этом имеются сведения во многих аравийских источниках, хотя И. Буркхардт утверждал, будто ваххабиты не держали гарнизонов¹³⁸. «Солдаты из Эд-Диръии имели преимущество перед всеми прочими, – писал Ф. Манжен. – В городах начальники всегда назначались из их числа»¹³⁹.

Л. Корансез сообщал, что тактика ваххабитов – внезапность нападения. Узнав о том, что они обнаружены и их ожидает сопротивление, ваххабиты отступали. Л. Корансез утверждал, что в бою они не соблюдали никакого порядка и участвовали в нем лишь тогда, когда противник был настолько слаб, что не мог или не хотел оказать сопротивление. Они больше интересовались грабежом, чем войной. Малейшее сопротивление их обескураживало. Они быстро бежали, если сталкивались с сопротивлением, долго выжидали удобного момента для атаки¹⁴⁰.

Л. Корансез в целом невысоко ставил ваххабитское войско и в некоторых аспектах был, несомненно, прав. Однако можно предположить, что французский историк специфический порядок боя жителей пустынь принимал за отсутствие порядка и сбрасывал со счетов фанатизм ваххабитов.

На вооружении в аравийском войске были пики, сабли, кинжалы, короткие копья для пехотинцев, щиты, дубинки, фитильные ружья и пистолеты¹⁴¹. Ваххабиты сами делали порох¹⁴². Иногда они носили каски и защитную одежду из кожи¹⁴³. У знатных были кольчуги¹⁴⁴. Воины имели также кинжалы, пристегнутые к поясам, и сумки с патронами¹⁴⁵. Фитильные ружья использовались не часто и не были главным вооружением войска. Ибн Бишр сообщал, что у Сауда имелось 30 больших и столько же малых пушек¹⁴⁶. Большей частью эти пушки были захвачены у противника и почти не находили боевого применения.

Численность войска под знаменами диръийского эмира достигала 50 тыс. человек¹⁴⁷. Европейцы были склонны преувеличивать и называли 100 тыс., 120 тыс. и даже 200 тыс.¹⁴⁸ На полуострове ваххабиты не имели себе равных, но это не означало, что они всегда побеждали.

Предпосылки распада и гибели государства Саудидов.

Задача подчинить весь Аравийский полуостров оказалась для диръийских правителей непосильной. Обширнейшие территории Аравии, плохие пути сообщения через безводные пустыни и горы изолировали друг от друга отдельные области, затрудняли походы и снабжение армии.

И диръийским эмирам просто не хватало энергии и войск, чтобы покорить горные районы Йемена и даже Хиджаза, побережье Маската и Хадрамаута, закрепиться в Тихаме и Наджране. Это создавало постоянную угрозу и источник беспокойства на окраинах государства, вынуждало ваххабитов расходовать силы и средства на военные действия, которые отнюдь не всегда заканчивались примерным наказанием «многобожников» и вознаграждением «единобожников» богатой добычей.

За пределами же Аравийского полуострова и зоны пустынь ваххабитское войско было не в состоянии вести крупные успешные боевые операции. Как уже отмечалось, после Кербелы ни один – даже небольшой – укрепленный город в Сирии или Ираке не попал в руки ваххабитов. Их жестокость и террор порождали не только панику, но и готовность яростно сражаться. Перед укрепленными городами, защищаемыми с мужеством и со знанием военного искусства, войско Саудидов пасовало.

Наступательный порыв ваххабитов носил отпечаток завоевательных войн Средневековья. Трудно предугадать, как сложилась бы судьба их государства, появись они за несколько столетий до XIX в. Однако ход исторического развития не признает никаких «бы». Выйдя за пределы средневековой Аравии, ваххабиты столкнулись с более развитыми частями Османской империи, обогнавшими их в своем развитии на много столетий. В ту пору отдельные провинции Османской империи совершали отчаянные, хотя пока что тщетные, попытки превратиться из «парадного тюрбана» в современное государство. Прежде всего они перенимали европейскую военную технику и военную организацию. В столкновении с армией, обученной и вооруженной по-европейски, ваххабиты проигрывали.

В одной приостановке экспансии уже таилась угроза существованию государства Саудидов. Как отмечалось, участие в победоносном набеге, совместном грабеже было главным, что объединяло знать разрозненных оазисов и племен. Когда же военное расширение Диръийского эмирата, достигнувшего своих естественных границ, замедлилось, а потом практически прекратилось, объединение для аравийской аристократии потеряло многие привлекательные черты. Поступление награбленных богатств уменьшилось. Проводя самостоятельную политику, совершая традиционные набеги на соседей, феодальноплеменная знать могла рассчитывать на получение больших доходов.

Особенно тяжело гнет централизованного государства чувствовали на себе могущественные кочевые племена. Многие бедуины, никогда не знавшие налогов, платили обязательный закят лишь под угрозой суровых репрессий и часто восставали. Бедуины всегда были готовы сбросить ваххабитское ярмо, они признавали ваххабизм лишь внешне, отмечал И. Буркхардт¹⁴⁹. Военная добыча могла как-то компенсировать уплату налогов, потерю доходов от различных видов хувы, но в случае прекращения успешных набегов бремя централизованного государства становилось невыносимым.

Налоговая эксплуатация, поборы и штрафы в некоторых случаях перекрывали преимущества безопасности и стабильности. Тогда целые племена и провинции отказывались платить подати¹⁵⁰. Каждый год Сауд совершал несколько походов не только против неподчинившихся окраин полуострова или провинций Османской империи, но также против бунтовавших племен и областей своего государства.

Внутри государства Саудидов шел процесс дальнейшего углубления имущественных различий. Разбогатевшая на завоевательных войнах центральноаравийская аристократия все больше отдалялась от простых кочевников и крестьян, приобретая вкус к роскоши. Углублялся разрыв между ваххабитской пропагандой, обращенной к народу, и образом жизни знати.

Дальние походы отрывали недждийских крестьян от сельскохозяйственных работ, отнюдь не всегда вознаграждая их военной добычей. Необходимость для части оседлых жителей выплачивать помимо закята арендную плату феодалам (иногда непосредственно семейству Саудидов) или государству создавала основания для недовольства.

Уменьшение заинтересованности знати в существовании централизованного государства после прекращения экспансии, недовольство рядовых бедуинов и кочевой аристократии властью Саудидов, разочарование в диръийских эмирах и ваххабизме крестьян-земледельцев – все это были объективные, независимые от воли правителей предпосылки распада централизованного аравийского государства. Они существовали в потенции и могли проявиться лишь через некоторый, может быть достаточно длительный, промежуток времени. Однако ряд политических и экономических мер, продиктованных диръийским эмирам узким фанатизмом, усугублял трудности их государства и ускорял его разложение.

Для внутренней торговли в Диръийском эмирате сложились благоприятные условия. Однако во внешней торговле положение было противоположным. Непримиримый фанатизм ваххабитов заставил их прервать торговые связи с «многобожниками», которыми были для них все неваххабиты. До 1810 г. была запрещена торговля с Сирией и Ираком¹⁵¹. Если какого-либо купца захватывали на дороге, ведущей к «многобожникам», то конфисковали все товары¹⁵². «Преступлением, которое Сауд должен был наказывать особенно часто, были связи арабов с еретиками, – писал И. Буркхардт. – При введении ваххабитской веры были даны самые ясные приказы, запрещающие все связи между ваххабитами и другими нациями, которые еще не приняли нового учения. Было сказано, что одна лишь сабля может быть использована в споре с ними»¹⁵³. Легко представить себе, какой страшный удар наносился по экономической жизни отдельных областей в случае буквального проведения в жизнь фанатичных распоряжений.

Однако экономические потребности были сильнее волюнтаристских решений, слепого фанатизма. Бадия-и-Леблих справедливо писал: «Время заставит этих людей понять, что Аравия не может существовать без торговых связей и паломников. Необходимость заставит их ослабить эту нетерпимость по отношению к другим нациям»¹⁵⁴.

Торговля Аравии с «многобожниками» сократилась, но продолжалась. В пору крайнего обострения отношений с Египтом, Ираком, Сирией торговля хлебом не прекращалась¹⁵⁵. Сами ваххабиты продавали захваченные драгоценности в Индии¹⁵⁶. Сделав тщетную попытку установить «самоблокаду» Аравии, но оказавшись не в состоянии обойтись без торговли с «многобожниками», диръийские эмиры нанесли ущерб своему авторитету.

Для Хиджаза политика ваххабитов оказалась особенно разрушительной. Самый тяжелый удар был нанесен прекращением доступа большинства паломников из Османской империи. Бедуины перестали получать плату за проход караванов по своей территории и за предоставление вьючных животных. Многочисленные профессиональные нищие, гиды, разнообразные служители мест культа лишились доходов. Священным городам перестали поступать ежегодные дары султана¹⁵⁷. В результате «население Мекки и Медины, – писал аль-Джабарти, – перестало получать то, чем оно существовало: милостыню, съестные припасы и деньги. Взяв жен и детей, они покинули родные места; остались лишь те, для кого эти доходы не служили источником существования. Ушедшее население направилось в Египет и Сирию, а частью – в Стамбул»¹⁵⁸.

Ваххабиты установили порядок и безопасность на дорогах в Хиджазе, и торговцы более не опасались разбойничьих нападений. Торговля между Хиджазом и Недждом осуществлялась беспрепятственно. В период уменьшения потока паломников это помешало росту цен. Когда в течение пяти – шести лет в Аравии свирепствовал голод, вызванный страшной засухой, в Хиджаз все-таки поступало продовольствие из других стран. Но посреднические операции и продажа товаров во время хаджа были главными видами торговли в Хиджазе, а они пострадали больше всего. Сократился транзит товаров через Джидду, так как резко уменьшилось число паломников, для которых и привозились многие товары, а торговцы кофе и индийскими тканями не решались появляться в порту, ибо к ним относились как к «многобожникам». Пришла в упадок торговля с Египтом. Все это почувствовали на себе не только богатые купцы, но и простой люд Джидды, Мекки и других городов, так как и он был связан с торговлей. Многие были разорены. Джидда обезлюдела, в ней стали разрушаться дома¹⁵⁹.

Диръийские правители отменили различные несправедливые поборы и не допускали вымогательств со стороны шерифа Мекки или аги Медины. Зато они ввели в районах, не подчиненных непосредственно шерифу, обязательный закят. Можно представить себе чувства бедуинов или жителей Медины, потерявших доходы от паломников, да еще вынужденных платить налоги. Шерифу Мекки были оставлены его доходы. Но насколько они сократились с уменьшением потока паломников, упадком торговли, запрещением собирать пошлины с купцов-ваххабитов, не говоря уже о том, сколь тягостна для него была потеря политической независимости!

Участие в походах вовсе не прельщало жителей Хиджаза, привыкших добывать себе питание и деньги более легкими способами. Достаточно сказать, что мединцы, владевшие лошадьми, немедленно их продали, чтобы избежать призыва в войско ваххабитов¹⁶⁰.

Строгие, «пуританские» нравы, введенные в Мекке, противоречили обычаям и понятиям ее жителей. Принадлежность к священному городу создавала у мекканцев чувство превосходства над всеми прочими мусульманами, что предоставляло им готовые оправдания для некоторой распущенности. В Мекке до ее захвата ваххабитами существовали целые кварталы проституток, даже плативших налог со своей профессии. Была распространена педерастия. Спиртные напитки продавали чуть ли не у ворот Каабы, и пьянство не было редкостью¹⁶¹. Новые порядки могли вызвать одобрение набожных улемов и искренне верующих, но для большинства жителей были тягостны. Также тягостным было чувство униженности из-за подчинения недждийцам впервые за многие столетия.

Все эти факторы экономического, политического, психологического порядка создавали в Хиджазе обстановку вражды и ненависти к ваххабитам. Их авторитет и власть держались лишь на военной силе.

Достаточно было какого-либо мощного внешнего толчка, чтобы начался процесс распада государства Саудидов и чтобы противоречия, которые медленно изнутри подтачивали его, приобрели разрушительный характер.

Глава V
Разгром ваххабитов египтянами (1811–1818)

Прелюдия египетской экспедиции в Аравию.

Завоевание ваххабитами Мекки и Медины нанесло огромный ущерб престижу турецкого султана Селима III. Халиф правоверных, обладатель титула «служителя обоих священных городов», оказался не в состоянии обеспечить своим подданным выполнение хаджа – одного из пяти столпов ислама.

После свержения Селима III в 1807 г. новый султан, Мустафа IV, бывший игрушкой в руках янычар, стремился во что бы то ни стало вернуть Хиджаз в лоно Османской империи. Попытки толкнуть на активные действия против ваххабитов Багдадский пашалык оказались безнадежными. Занятые внутренними междоусобицами, войной с персами, багдадские паши не могли и не хотели воевать против Диръийского эмирата. Слабые дамасские паши постоянно подвергались нападениям со стороны могущественных пашей Акки, растрачивали силы на междоусобицу и также не имели ни возможностей, ни желания выступить против государства Саудидов. Наконец в Дамаск был назначен Гейдж Юсуф, который сумел подавить янычар, расправиться с сепаратистами в Сирии и укрепить свою власть. Но ввязываться в войну против ваххабитов он не хотел¹.

Единственная реальная возможность разгромить Диръийский эмират заключалась в использовании войск начавшего возвышаться египетского паши.

Когда Мухаммед Али утвердился в Египте и в 1805 г. добился своего назначения каирским пашой, Порта возложила на него задачу отвоевать священные города у ваххабитов. Новый паша, занятый укреплением своей власти, борьбой с соперниками и мамлюками, защитой Египта от англичан, внутренними реформами, в течение нескольких лет не имел сил заниматься аравийскими делами. Но с конца 1809 г. он начал уделять серьезное внимание подготовке экспедиции².

Желание Порты не было ни главной, ни единственной причиной, толкнувшей практически независимого правителя Египта на долгую и дорогостоящую кампанию в Аравию. Отвоевав священные города, Мухаммед Али рассчитывал укрепить свой авторитет во всей Османской империи, завоевать популярность. В планы каирского паши, как в свое время и Али-бея, входило установление контроля над торговлей индийскими товарами и йеменским кофе, которая шла через Джидду, а потом завоевание и самого Йемена. Мухаммед Али намеревался также с помощью благочестивых лозунгов освобождения Мекки и Медины вывести из Египта солдат, которые поставили его у власти, но превращались в слишком опасную силу и стесняли его свободу действий. Наконец, в неофициальных переговорах Порта, видимо, обещала передать Дамасский пашалык одному из его сыновей, если только Мекка и Медина будут освобождены³.

Для постройки судов Мухаммед Али заказал лес, якоря и другие материалы. Их доставили из Турции в Каир, а отсюда перебросили на верблюдах в Суэц. С перевозкой спешили, верблюдов загоняли до смерти, и вся дорога из Каира в Суэц была усеяна трупами животных. В Суэце на строительстве кораблей работало несколько сот рабочих, и к марту 1810 г. было готово два десятка судов⁴.

Затем было построено еще несколько судов. Египтяне превратили красноморский порт Кусай в главную базу снабжения экспедиционных войск и усилили крепости в северной части караванного пути паломников из Египта в Хиджаз, направив в них гарнизоны из наемных магрибинских солдат, а бедуинским племенам раздали подарки⁵.

1 марта 1811 г. правитель Египта устроил в каирской цитадели массовое избиение мамлюков, которое продолжалось затем по всему городу. Опасные соперники Мухаммеда Али в Нижнем Египте были уничтожены.

Война в Европе временно снимала угрозу вторжения какой-либо европейской державы в Египет и благоприятствовала проведению аравийской кампании.

Во главе экспедиции был поставлен молодой храбрый сын каирского правителя, Тусун. Ему было в то время 16–18 лет⁶.

Стремясь заручиться поддержкой мекканского шерифа Галиба, Мухаммед Али начал с ним секретную переписку, и тот обещал свое содействие. Накануне выступления Тусуна в Хиджаз был послан разведчик для связи с Галибом, изучения обстановки на месте и выяснения настроений кочевых племен. Сведения, добытые для Мухаммеда Али, казались утешительными. Население Хиджаза было настроено враждебно к ваххабитам и якобы ожидало «турок» как избавителей. (Мухаммед Али сначала выступал в Аравии как исполнитель воли султана, и его армию население воспринимало как турецкую.) Подобные сведения поступали к египетскому правителю и из других источников, и он решил, что удобное время настало⁷.

Разгром Тусуна в вади Эс-Сафра.

К концу первого десятилетия XIX в. можно было заметить ослабление наступательных действий Диръийского эмирата. После разгрома Кербелы и завоевания Хиджаза на счету ваххабитов не было крупных успехов. Англичане в союзе с маскатцами нанесли ряд тяжелых поражений ваххабитам на суше и на море и позволили Бахрейну выйти из подчинения Эд-Диръии. Постоянные восстания против ваххабитов происходили в Омане. В Ираке ваххабиты остановились в бессилии перед укрепленными городами.

Ослаблению динамизма государства Саудидов способствовали и многолетняя засуха, и голод в Аравии, продолжавшиеся до 1809 г. К ним добавилась эпидемия холеры. В одной Эд-Диръии от холеры умирало каждый день несколько десятков человек⁸.

Власть Саудидов подтачивалась и изнутри из-за разногласий в правящей семье. Недовольные тем содержанием, которое им предоставил отец, дети Сауда – Турки, Насыр и Саад – бежали из дома и с небольшим отрядом двинулись на Оман (в 1810/11 г.) в поисках приключений и добычи. Они собрали вокруг себя значительное войско и проникли далеко за Маскат, на юг и юго-восток полуострова. Взбешенный Сауд приказал отвести ваххабитские отряды из Омана, оставив молодых принцев без поддержки. Сыновья эмира добрались до Эль-Хасы, но не решались показаться в Эд-Диръии, страшась гнева отца. Дело в конце концов кончилось примирением⁹.

Впервые за полстолетия авторитет имама начали оспаривать его родственники. Сауд удалил от себя родных братьев, видимо опасаясь соперничества, и приблизил сводных братьев – сыновей от других жен Абд аль-Азиза. Это вызвало недовольство многих членов королевской семьи; во главе оппозиции стал некий Абдаллах, которого Ж. Раймон и Л. Корансез называли дядей Сауда. Он был, сообщал Л. Корансез, губернатором столицы¹⁰. Когда же после смерти Сауда в 1814 г. престол должен был занять его сын Абдаллах, против него также выступил некий Абдаллах, которого И. Буркхардт называл братом Сауда. Его поддержала часть диръийских улемов¹¹.

Государство Саудидов, однако, сохраняло некоторые свои сильные стороны. Еще не исчерпал себя фанатизм ваххабитов. Правители Эд-Диръии еще могли опираться на стойкие отряды из оседлых жителей Неджда и на некоторые племена бедуинов. Они еще не потеряли репутацию победоносных воинов. Наконец, на стороне ваххабитов в борьбе против внешнего врага была сама суровая природа Аравии.

У египетской армии, состоявшей из турецких, албанских, магрибинских наемников, было неплохое вооружение, включая артиллерию. Многие ее командиры имели опыт войны с французами и англичанами и познакомились с европейской военной тактикой. Дисциплина и моральный дух армии, однако, были в то время невысокими.

В августе 1811 г. часть войск была отправлена в Хиджаз морем с целью захвата Янбо, а кавалерия под командованием Тусуна выступала туда же сухим путем. И. Буркхардт сообщал, что морем было отправлено 1500 солдат,

а с Тусуном шло 800 всадников (Абдуррахим А. Абдуррахим на основе египетских архивов говорит о 3 тыс. всадников, включая бедуинов)¹². В качестве военного советника Тусуна, а фактически командующего отправился один из лучших военачальников Мухаммеда Али – Ахмед-ага, прозванный Бонапартом. При экспедиционном корпусе находился один из богатых египетских купцов – Мухаммед аль-Махруки, лично заинтересованный в красноморской торговле и несколько раз посетивший Мекку. Ему Мухаммед Али предназначил роль политического советника Тусуна. С войсками были направлены также каирские улемы¹³.

Египетский морской десант в октябре того же года занял Янбо. В городе не было ваххабитских войск, а небольшой отряд, подчинявшийся шерифу Мекки, практически не оказал сопротивления¹⁴. «Солдаты разграбили все, что нашли в Янбо из товаров, денег, тканей, кофе, обесчестили женщин и девушек, живших в порту, захватили их в качестве пленниц и торговали ими, продавая друг другу»¹⁵. Такое поведение солдат вряд ли могло вызвать благожелательное отношение к ним местных жителей. Но главная задача первого этапа экспедиции была выполнена – был захвачен важный плацдарм для дальнейших действий против ваххабитов.

В ноябре в Янбо прибыл Тусун со своим отрядом. Ибн Бишр сообщал, что всего в Янбо собралось более 14 тыс. человек¹⁶. Даже если учесть, что И. Буркхардт несколько преуменьшал силы египетских войск, то и тогда несоответствие его цифр данным недждийского летописца будет разительным. Очевидно, по дороге к Тусуну присоединились гарнизоны, ранее посланные Мухаммедом Али в крепости по караванному пути, и некоторые бедуины¹⁷.

Тусун несколько недель оставался в Янбо. Получив подкрепление из Египта, он повел свое войско на Медину.

Сауд был осведомлен о военных приготовлениях Мухаммеда Али через своих шпионов в Каире. Видимо, этим и объяснялись его постоянные заботы об укреплении Медины. Когда же Тусун занял Янбо, Сауд мобилизовал свои лучшие силы и послал их в Хиджаз во главе со своим сыном Абдаллахом. 18 тыс. ваххабитов, включая 600 конников, заняли позиции у вади Эс-Сафра, на полпути между Янбо и Мединой¹⁸.

Решающее сражение произошло в декабре. Армия Тусуна, преследуя бедуинов харб, с которыми египтяне не установили дружеских связей, углубилась в узкий горный проход у вади Эс-Сафра и попала под удар отборного войска ваххабитов, о прибытии которого Тусун не имел ни малейшего представления. Египетская армия, насчитывавшая 8 тыс. человек, обратилась в бегство. Личная храбрость Тусуна не спасла положения, и его войско было наголову разгромлено, потеряв более половины состава. Лишь увлечение ваххабитов грабежом покинутого лагеря спасло египетскую армию от поголовного уничтожения, и жалкие остатки войск Тусуна добрались до Янбо. Но ваххабиты не стали атаковать город. В руках египтян сохранился важнейший плацдарм¹⁹.

Вот как описывал аль-Джабарти поведение солдат войска Тусуна при первых же признаках поражения: «Вдруг солдаты, находившиеся внизу, увидели, что с гор спускаются солдаты, потерпевшие поражение. Все они обратились в бегство, ища спасения, оставив свои палатки, багаж и снаряжение и грабя что полегче из имущества своих начальников. Тот, кто посильнее, захватывал имущество своего ослабевшего товарища, его верховое животное, садился верхом, а может быть, и убивал более слабого, чтобы забрать верховое животное и бежать. Они устремлялись на побережье в Барайк (небольшой порт недалеко от Янбо. – А. В.) к судам, так как некоторое количество их из предосторожности стояло наготове. Их сердца были охвачены ужасом. Так как они отступали в беспорядке, то ни один из них не остался бы в живых, если бы их преследовали. На берегу моря солдаты стали криками звать суда. Когда к ним подходило судно небольшой вместимости, то солдаты, столпившиеся в огромном количестве, спускаясь на него, давили друг друга. Взобравшиеся на судно препятствовали доступу остальных своих сотоварищей, и если те не отставали, то пускали в ход ружья и пули»²⁰.

Аль-Джабарти как представитель аль-азхарской оппозиции Мухаммеду Али находит свои объяснения поражению египетского войска. «Некоторые из военачальников, – писал он, – считающиеся благочестивыми и набожными, говорили мне: Как же нам победить, когда большая часть наших солдат – различных вероисповеданий и имеются среди них такие, которые ни во что не верят и не исповедуют религии. С нами следуют ящики со спиртными напитками, в нашем лагере не слышно азана (призыва на молитву. – А. ВД предписания не выполняются, здесь о них и не вспоминают, понятия не имеют о религиозных обрядах. Враги же наши, как только наступает время призывов муэдзинов, совершают омовение и со смирением и покорностью становятся в ряды со своим единым имамом. Если же время молитвы наступит в момент, когда происходит сражение, то с трепетом все же совершают „молитву боязни“ (сокращенная молитва. – А. В.) – один отряд выступает вперед и ведет бой, а другие, стоящие за ним, совершают молитву. Наши солдаты поражаются этому, так как они никогда не слышали о таком, не говоря уже о том, чтобы видеть это. Ваххабиты выкрикивают из своего лагеря: „Выходите на бой с нами, вы, язычники, вы, бреющие бороды, прославляющие распутство, содомский грех, вы, пьющие вино, забывающие молитвы, занимающиеся ростовщичеством, вы, убийцы, вы, позволяющие себе запретное!“»²¹.

Помимо чисто военных причин – неожиданности удара ваххабитов, плохой позиции египетского войска, пока что высокого боевого духа ваххабитов и никуда не годного морального состояния солдат Тусуна – большую роль сыграла его неспособность в тот момент наладить дружеские связи с местными кочевыми племенами. Войско Тусуна проходило по местности, жители которой были союзниками ваххабитов и пока не решались против них выступить. Отсюда проистекала и неосведомленность египетских военачальников о передвижениях ваххабитских войск, и незнание ими позиций неприятеля.

Оккупация Хиджаза.

Чтобы исправить положение, нужно было подкупить местных бедуинских вождей. Для этого требовались средства; вскоре они были присланы из Египта.

«Продолжающийся вывоз отсюда (из Александрии. – А. В.) съестных припасов, отправляемых в Мальту и Испанию, дает Мухаммеду Али способ поправить состояние своей казны и удобнее делать потребные издержки как для возобновления укреплений сего города… так и для важных приготовлений к походу против Вехаба, – писал российский консул в Египте Ш. Россетти. – Между тем из Турции приходят беспрестанно в Александрию новые войска, которые отправляет он малыми отрядами в Ембо через Суэц. Уверяют, что Вехаб, со своей стороны, принимает деятельные меры, дабы встретить сию новую экспедицию. Между означенным Вехабом и меккским шерифом существует великое неудовольствие…»²² Ш. Россетти доносил также о слухах по поводу надвигавшейся войны между Францией и Россией. Это пока позволяло каирскому паше действовать с меньшей оглядкой на европейские державы.

В Янбо поступили свежие подкрепления и военное снаряжение. Большими подарками Тусун привлек на свою сторону вождей местных кочевников – джухайна и харб – и многих оседлых жителей. Каждому из вождей племен было определено ежемесячное жалованье²³. Недовольство ваххабитами в Хиджазе уже давно достигло стадии ненависти, поэтому такая политика Тусуна начала приносить плоды. Галиб поддерживал переписку с египтянами, хотя внешне проявлял все знаки почтения к Сауду²⁴.

Осенью 1812 г. Тусун с большим войском выступил по направлению к Медине и подошел к ней в октябре, не встретив по пути сопротивления²⁵. Город защищал семитысячный гарнизон ваххабитов. Но, как сообщал Ибн Бишр, многие солдаты были больны. А жители города не имели большого желания сражаться на стороне ваххабитов.

Тусун начал артиллерийский обстрел города, взрывами были проделаны бреши в стенах. Медина капитулировала. Ваххабитский гарнизон укрылся в городской крепости, но через три недели, в ноябре, голод вынудил его покинуть цитадель. Тусун обещал беспрепятственную эвакуацию остатков ваххабитского гарнизона на почетных условиях²⁶. По сообщению Ф. Манжена, египетские солдаты вели себя благородно²⁷, но И. Буркхардт, лучше знакомый с ходом кампании, сообщал, что по дороге солдаты Тусуна убили или ограбили большинство ваххабитов²⁸. В Каир было послано «4 тысячи ушей, отрезанных у ваххабитян, кои уповательно будут отправлены в Константинополь»²⁹. Мединский ага Хасан переметнулся на сторону египтян, но был арестован, выслан в Стамбул и там казнен. На его место губернатором Медины был назначен Томас Кейс, шотландец, захваченный в плен в Египте и принявший ислам³⁰.

Шериф Галиб вел двойную игру. Он был рад поражению ваххабитов и рассчитывал сбросить их гнет с помощью египтян, но слишком большое усиление позиций каирского паши в Хиджазе меньше всего соответствовало его желанию. Идеальным вариантом для Галиба было бы взаимное истощение египетских войск и ваххабитов и возвращение в его руки реальной власти в Хиджазе. Дальнейшее развитие событий заставило его горько разочароваться в своих надеждах.

Пока что он вновь поклялся в верности Сауду, совершившему в конце 1812 г.³¹ последний хадж, и начал готовить сдачу Мекки и Джидды войску каирского паши. В это время недалеко от Мекки стояло лагерем войско Абдаллаха. Но хроника Ибн Бишра и прочие источники не сообщают о какой-либо подготовке ваххабитов к военным действиям. Такая пассивность Сауда и его сына не означала, что они не понимали грозившей им опасности. Только внутренним состоянием ваххабитского государства, неустойчивостью тылов, ненадежностью бедуинов можно было объяснить их бездеятельность.

Небольшой египетский отряд в январе 1813 г. без боя занял Джидду. Абдаллах, опасаясь предательского удара со стороны Галиба, вывел из Мекки ваххабитский гарнизон и отступил со своей армией в Эль-Хурму. Осман аль-Мудайфи с семьей бежал из Эт-Таифа. Мекка и через несколько дней Эт-Таиф попали в руки Тусуна без боя³². Галиб, а вслед за ним хиджазские кочевые племена заявили о верности новым хозяевам.

Египтяне отняли Хиджаз у ваххабитов, несмотря на свое тяжелейшее поражение, практически без серьезных военных усилий. Решающую роль в их успехе сыграли враждебность хиджазцев диръийским эмирам и ваххабизму, золото, щедрой рукой распределявшееся среди кочевой аристократии и всех бедуинов, и, наконец, переход мекканского шерифа на сторону каирского паши.

По случаю взятия священных городов в Каире были устроены пышные празднества с пушечным салютом и фейерверком. Посланник Мухаммеда Али отправился в Стамбул с ключами от Мекки, Медины и Джидды. Российское посольство доносило из Стамбула: «Все члены оттоманского правительства приняли их в мечети Эйюб, а отсюда ключи были перенесены в Сераль к султану. В этот же день трижды прозвучали артиллерийские залпы всех батарей города, флота и пролива в Черное море, чтобы отпраздновать это событие. Празднование продолжалось семь дней»³³. Султан назначил Тусуна трехбунчужным пашой. Мухаммеду Али и шерифу Галибу были отправлены от султана дорогие подарки³⁴.

Следующие месяцы принесли египтянам малоутешительные результаты. Весной и летом 1813 г. ваххабиты совершили успешные набеги на Хиджаз. Сам Сауд появился под Мединой, хотя город взять не смог. Оставшиеся верными ваххабитам асирцы нападали на египетские отряды почти под стенами Мекки и Джидды. Войско ваххабитов вместе с местными жителями отбросило отряды Тусуна, направленные им для захвата важного в стратегическом отношении оазиса Тураба, нанеся большие потери египтянам. Также неудачной была вылазка из-под Медины в сторону Эль-Ханакии.

Египетская экспедиционная армия теряла больше солдат от усталости, жары, непрекращавшихся болезней, вызванных плохой водой и скверным питанием, чем в результате боев. По данным Ф. Манжена, армия каирского паши потеряла за время кампании уже 8 тыс. человек и 25 тыс. верблюдов. Падеж верховых и вьючных животных лишал египтян возможности маневра, дальних походов, своевременного подвоза снаряжения, продовольствия и боеприпасов. Бедуины, которые начали разочаровываться в египетском паше, неохотно сотрудничали с его войсками³⁵.

Осенью 1813 г. военное счастье снова улыбнулось Тусуну. Ваххабитский военачальник Осман аль-Мудайфи совершил налет на Эт-Таиф, но потерпел поражение и бежал. Бедуины атайба схватили его и выдали Галибу³⁶. «Это он (аль-Мудайфи. – А. В.) осадив Эт-Таиф, воевал против него и захватил его, убивал мужчин, насиловал женщин, это он разрушил мавзолей Ибн Аббаса превосходной архитектуры, это он вместе с бедуинами сражался с войсками паши в районе Эс-Сафры и Эль-Джадиды, нанес им поражение, рассеял их. После ареста его доставили в Джидду, где он оставался в темнице у шерифа, который тем самым хотел выслужиться перед турками»³⁷, – писал аль-Джабарти. Аль-Мудайфи отправили в Каир, а затем в Стамбул, где и казнили.

Несмотря на некоторую активизацию действий в Хиджазе, военное положение ваххабитов летом 1813 г. ухудшилось: их армия в Омане была разгромлена, а ее командующий Мутлак убит³⁸.

Политика Мухаммеда Али в Хиджазе.

Правитель Египта понимал, что, несмотря на завоевание Хиджаза, с ваххабитами отнюдь не покончено. Он решил лично направиться в Аравию, изучить на месте обстановку, а заодно совершить хадж. Осенью 1813 г. Мухаммед Али с несколькими тысячами солдат прибыл в Джидду³⁹. Его встретил Галиб. Затем оба они отправились в Мекку. Последовали взаимные клятвенные заверения в дружбе, произнесенные в Каабе. Но между пашой и шерифом назревал серьезный конфликт.

Прежде всего паша постарался захватить все сборы джиддинской таможни, а это лишало Галиба большей части доходов. Затем Мухаммед Али попросил Галиба оказать давление на бедуинов, чтобы те предоставили вьючных животных для египетской армии. Нехватка транспортных средств не позволяла наладить регулярную переброску снаряжения даже между Джиддой и Меккой. Шериф оказывал сопротивление планам паши. Положение правителя Мекки благодаря наличию у него нескольких тысяч вооруженных рабов, наемных солдат и верных хиджазцев, контролю над мекканской цитаделью было достаточно сильным, чтобы не допустить открытых покушений на его власть⁴⁰.

Хитроумный паша, однако, в конце 1813 г. предательски арестовал Галиба якобы по требованию султана. Мухаммед Али заставил шерифа под угрозой потери головы отдать приказ его детям прекратить сопротивление, а затем выслал его вместе со всем семейством в Каир. На его место паша посадил свою марионетку – Яхью ибн Сурура, родственника Галиба, и конфисковал в свою пользу собственность шерифа – наличные деньги, мебель, товары, кофе, пряности – на сумму 250 тыс. ф. ст.

Однако по распоряжению султана Галибу была возвращена часть имущества; он поселился в Салониках, где спустя несколько лет умер⁴¹.

С точки зрения политики дальнего прицела – полного подчинения Хиджаза – Мухаммед Али, несомненно, оказался в выигрыше. Он лишил мекканского шерифа власти и влияния и гарантировал себя от возможного перехода Галиба на сторону ваххабитов. В руки паши попали почти все прежние доходы шерифа, и это помогало финансировать дорогостоящую кампанию. Наконец, он выбивал из рук Порты возможность играть на своих противоречиях с Галибом.

Но непосредственным результатом предательского поведения Мухаммеда Али было негодование жителей Хиджаза, в частности бедуинов, бегство к ваххабитам многих шерифских семей, опасавшихся за свою участь, и их активное участие в войне на стороне ваххабитов. В их числе был храбрый военачальник шериф Раджих. К ваххабитам бежала также часть гвардии Галиба⁴².

В военном плане Мухаммеда Али первое время преследовали неудачи. В конце 1813 – начале 1814 г. его войска потерпели поражение под Турабой и Кунфудой.

Под Турабой ваххабитами командовала женщина по имени Галия, которой египтяне не замедлили приписать колдовские чары. По войску Тусуна с тыла ударили бедуины под командованием Раджиха, и оно было разгромлено⁴³.

Так же плачевно кончилась экспедиция в Кунфуду. Когда город был захвачен морским десантом, солдаты перебили многих беззащитных жителей и отрубили им уши, чтобы отправить в Стамбул в качестве свидетельства своей военной доблести. Как сообщал участник этого десанта Дж. Финати, иногда солдаты отрубали уши у живых, чтобы получить обещанное вознаграждение⁴⁴. Возмущенные поведением египтян местные жители объединились вокруг Тами – эмира Асира. Тами отрезал Кунфуду от колодцев и, истощив силы осажденных, начал штурм. С криками «Спасайся, кто может!» солдаты бросились к кораблям. Многие были убиты, утонули или погибли в пути от жажды⁴⁵.

Мухаммед Али понимал, что, если он не одержит в Аравии решительной победы, его положение в Египте пошатнется, и стал принимать экстренные меры для продолжения кампании. Дополнительными налогами были обложены египетские крестьяне. Новые подкрепления, боеприпасы, снаряжение, продовольствие поступали в Джидду, ставшую главным складом. Прибыло несколько сот конников из числа ливийских бедуинов, преданных паше. Приученные к действиям в условиях пустыни, они явились ценным подспорьем для Мухаммеда Али. Тысячи верблюдов, закупленных пашой в Сирии, а также привезенных ливийскими бедуинами, пополнили его транспорт. Он договорился с имамом Маската о поставках судов для перевозки войск⁴⁶.

Были предприняты шаги для улучшения отношений с местным населением. Паша отменил некоторые особенно обременительные поборы, уменьшил таможенные сборы в Джидде. Он распределял деньги среди нуждающихся, производил ремонт священных памятников Мекки, делал подарки улемам и демонстративно проявлял свою набожность. Он приказал солдатам не заниматься мародерством, платить за взятые продукты. Отношение хиджазского населения к войскам паши изменилось в лучшую сторону⁴⁷.

Но главное заключалось в том, что возобновился хадж. Бедуины получили с сирийского каравана деньги, которые турецкие власти не платили им в течение 10 лет. Наплыв десятков тысяч паломников восстановил процветание жителей хиджазских городов⁴⁸. Поэтому даже монополия на продажу хлеба, установленная Мухаммедом Али, и насильственное введение обесцененных египетских пиастров не могли резко ухудшить их благосостояние⁴⁹.

На руку египетскому правительству сыграла смерть диръийского имама Сауда весной 1814 г.⁵⁰ Таланты Сауда как полководца и государственного деятеля были общепризнанны. Ибн Бишр не жалел слов для его восхваления и рисовал канонизированный во многих преданиях и арабской литературе образ идеального правителя. Его любили подданные, утверждал летописец. Сауд хорошо знал Коран и хадисы благодаря долгому учению у Ибн Абд аль-Ваххаба. Он боролся за ислам и доблестно вел войну (джихад). Он направлял подданным письма, в которых изумлял всех знанием богословия, подтверждал свои мысли изречениями из Корана, хадисов, ссылками на известных богословов. Он призывал не совершать запрещенных дел: прелюбодеяния, распространения сплетен, клеветы, ложных высказываний, ростовщических операций. Он был скромен, делал большие пожертвования, был прост в обращении с близкими. У него был блистательный ум. Он пользовался большой популярно стью⁵¹.

Несколько иным было мнение Ж. Раймона и Л. Корансеза, которые писали: «Сауд унаследовал могущество своего отца, но не его добродетели. Он не такой фанатик, это верно, но он гораздо больший деспот»⁵².

В составе владений Сауда Ибн Бишр называл Эль-Хасу, Эль-Катиф, Бахрейн, Оман, вади Эд-Давасир, Эль-Хардж, Асир, Бишу, Ранью, Эт-Таиф и Хиджаз, Мекку, Медину, Янбо, Джебель-Шаммар и Джауф, Судайр, Касим, Вашм, Махмаль⁵³. Одно это перечисление свидетельствует, что недждийский летописец строго не разграничивал различные районы и города Диръийского эмирата по значению. Поэтому у него рядом оказались и целые провинции, и некрупные города.

Ко времени смерти Сауда весь Хиджаз, Оман, Бахрейн, часть Тихамы были потеряны. Его сыну Абдаллаху досталось разрушавшееся государство. Сломив сопротивление недовольных, он утвердился на троне и начал готовиться к продолжению войны с Мухаммедом Али. Большинство историков отмечали, что Абдаллах был храбрым воином, но по своему политическому чутью, гибкости и другим качествам государственного деятеля стоял ниже отца. Возможно, в этом есть доля истины. История осуждает лиц, терпящих поражение, как бесталанных, хотя зачастую обстоятельства бывают сильнее их.

Победа под Басалем и продвижение египтян в Асир.

Политика Мухаммеда Али в Хиджазе начала приносить кое-какие плоды. Он смог наладить отношения с бедуинами. Сообщение Ибн Бишра, согласно которому Абдаллах несколько раз нападал на хиджазскйе кочевые племена, верные паше, достаточно красноречиво. Диръийский имам вынужден был совершить карательный поход и на подразделение племени мутайр, которое начало проявлять признаки неповиновения⁵⁴. В конце 1814 г. Мухаммед Али смог установить связи с Раджихом и уговорил его вернуться к нему на службу, заплатив шерифу огромную сумму и установив ежемесячное довольствие⁵⁵.

К этому времени в распоряжении паши уже было достаточно сил. И. Буркхардт численность войска Мухаммеда Али оценивал в 5 тыс. человек. Но Мухаммед Али считал, что у него было 20 тыс.⁵⁶ Видимо, истинная цифра лежит где-то посредине.

В конце 1814 – начале 1815 г. ваххабиты сосредоточили у Басаля, недалеко от Турабы, армию, которая, по мнению Ибн Бишра, насчитывала 30 тыс. человек, а по данным И. Буркхардта, – 20 тыс. Более половины состава привел Тами ибн Шуайб из Асира. Во главе объединенных сил встал брат Абдаллаха, Фейсал. В январе 1815 г. произошло сражение, в котором войско Мухаммеда Али в союзе с бедуинами одержало победу. За каждую голову убитого противника Мухаммед Али платил 6 талеров. Паша отпраздновал победу, казнив в Мекке сотни пленных. Потери ваххабитов составили несколько тысяч человек.

Затем войсками паши были взяты Тураба, Ранья, Биша. Египтяне вышли на красноморское побережье и овладели Кунфудой. Асирский вождь Тами был выдан паше, послан в Египет, затем в Стамбул, где его казнили. Во главе бедуинских племен паша повсюду ставил покорных ему людей⁵⁷. В результате решительных действий Мухаммеда Али ваххабиты были разгромлены в Асире и в стратегически важных районах между Хиджазом, Недждом и Асиром.

Из Кунфуды паша направился в Медину. Через несколько месяцев он вернулся в Египет, откуда пришли сообщения о волнениях. Кроме того, после занятия союзниками Парижа и высылки Наполеона на остров Эльба Мухаммед Али опасался нового десанта англичан в Египет или нападения турок⁵⁸.

Вторжение Тусуна в Касим и перемирие с Абдаллахом.

Первая попытка Тусуна проникнуть в Касим не увенчалась успехом. Узнав о появлении Абдаллаха с большим войском, он повернул назад. Но в Касиме уже зрело недовольство властью ваххабитов. Знать Эр-Расса вступила в контакт с Тусуном и обещала ему содействие, если он вторгнется в Касим. Тусун, действуя без промедления, с небольшим войском двинулся к Эр-Рассу и занял город. Здесь он разрушил часть укреплений, обложил население налогами и стал лагерем недалеко от города, обеспечивая снабжение армии продовольствием за счет местного населения. Регулярного снабжения из Медины он не смог наладить.

Pulsuz fraqment bitdi.

История Саудовской Аравии

Алексей Васильев

5,0

4 qiymət

rəy

Fraqment oxumaq

18,62 ₼

Janr və etiketlər

Arxiv materialları

Beynəlxalq maliyyə əlaqələri

Bioqrafiya və memuarlar

Dövlətin tarixi

Dövlətçiliyin formalaşması

Rusiyanın xarici siyasəti

Siyasi jurnalistika

Tarix haqqında məşhur

Tarixi faktlar

Ərəb şərqi

Yaş həddi:

16+

Litresdə buraxılış tarixi:

25 noyabr 2024

Yazılma tarixi:

2024

Həcm:

1215 səh. 10 illustrasiyalar

ISBN:

978-5-02-041097-8

Müəllif hüququ sahibi:

Наука

Yükləmə formatı:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip