Kitabı oxu: «Формула»

…Трава была слишком зелёная и такая густая, что скорее походила на мох, если не принимать во внимание её длину. Практически, она закрывала мои колени. Со стороны я, скорее всего, выглядел ползущим при помощи рук обрубком. В общем, бежать по такой траве было небольшим удовольствием. Собственно говоря, никаким не удовольствием. В сущности, это было крайне изматывающее и практически бесперспективное занятие. Бежать, продираясь через траву, хватающую тебя за коленки можно не слишком долго. И самое главное – так ни от кого не убежишь.

Между тем, именно это я и пытался сделать. Не знаю, что именно гналось за мной – я ни разу не оглянулся,– но двигалось оно не слишком быстро. Возможно, трава мешала ему не меньше, чем мне. Возможно, оно не торопилось, ожидая пока человеческий обрубок, обессилев, нырнет лицом вперед и его можно будет найти по следу. Возможно, ему просто нравился процесс…. Скорее всего, именно так. Не думаю, что меня было так уж трудно догнать. Тем более для такой молчаливой и упорной твари.

Молчаливой…. Я действительно не слышал от неё ни звука с начала погони. И вот – свершилось.

Крик вошел в мои уши, металлическим ветром пронёсся по мозгу и осел на внутренней оболочке глаз. Не леденящий душу, но достаточно неприятный. И наводящий на мысль, что тварь подобралась достаточно близко для атаки.

Тварь? Собственно говоря, я не видел, что это. Это мог быть и ангел. Но весьма озлобленный и, безусловно, опасный.

Ещё один крик. Близко – практически за моей спиной. Я могу бежать и дальше – но разве не интересно напоследок узнать от чего? Всё закончится прямо сейчас – почему бы и не посмотреть? Я разворачиваюсь – теряю равновесие – падаю лицом вниз – натыкаюсь на что-то – открываю глаза – вижу пол своей спальни.

Звонок.

Банальный дверной звонок. Он повторяется еще раз – теперь одиночный. Что за хренова навязчивость в такую… собственно нет, уже больше одиннадцати. Если, конечно, мои настенные часы не остановились вчера – а вчера это могло произойти. Как и позавчера.

Вот сегодня – совсем другое дело.

Открыв один глаз и преодолевая легкий крен при поворотах, я добираюсь до двери. Открываю, не спрашивая, – дурацкая привычка, когда-нибудь я получу за неё по репе.

Но, похоже, всё-таки не на этот раз.

– Здра-авствуйте, Эдуард Сергеевич!

Не мужик – не старец: среднего роста, в бежевой спортивной куртке, но при галстуке подходящего цвета. Седые волосы средней длины, вполне молодые глаза – голубые, хотя и какие-то выцветшие. На серийного убийцу похож не очень, но он знает, как меня зовут – а разве это не самый верный признак?

– Мы знакомы? – слышу я карканье откуда-то изнутри. Обычно, голос у меня звучит получше. Но для этих обстоятельств сойдёт и так.

– Пока нет, – тембр какой-то странный, но неприятным не назовёшь. – Точнее, я вас немного знаю, а вы меня – нет. Но это, как говорится, дело поправимое, не так ли?

– Вербуете в «Аум»? Продаёте лотерейные билеты? – звучит почти узнаваемо, хотя со знакомыми разговаривать пока рано.

– Ни то, ни другое, хотя второе ближе. Впрочем, что же мы тут стоим?

Не знаю, почему, но я отступаю внутрь и даже делаю что-то похожее на приглашающий жест. У меня двухкомнатная квартира; в одной из комнат я сплю, другая служит для всех прочих надобностей. Хотя, об этом можно поговорить и попозже. Сейчас поговорим о кухне, поскольку именно на ней мы и расположились. Говорить будем недолго – кухня находится посередине и довольно просторна для тридцатилетнего дома стандартной планировки. Естественно, из-за того, что предыдущие владельцы соединили её с лоджией. Таким образом, помимо всяких кухонных причиндалов в ней помещаются три табурета и кресло, и в нём как-то сразу очутился гость. Усевшись, он подался вперед и сложил ладони перед собой. Только теперь я заметил у него между ног портфель, довольно потертый, но потёртый как-то благородно, если вы понимаете, о чём я говорю. Я покосился на составленные в угол пустые коньячные бутылки – обычно они отправляются в мусоропровод сразу после моего пробуждения, но сегодня оно ещё не наступило, не так ли?

– Слушаю вас внимательно, – говорю я нейтральным, как мне хочется верить, голосом. Фраза, само собой, идиотская. Но на большее, в данном случае, мои мозги не расщедрились.

– Внимательно, как раз, не стоит, Эдуард Сергеевич, – мой посетитель откинулся назад, но положения рук не изменил. – То есть слишком уж внимательно. Внимание вам потребуется, не побоюсь этого слова, …рассеянное. В данном случае для восприятия так будет лучше. И я даже полагаю, что…

Он быстрым движением открыл свой портфель и поочерёдно извлёк бутылку трёхлетнего «Кизляра» – живую сестру упомянутых, ожидающих когда их понесут в последний путь – запотевшую минералку и лимон. Почему-то уже нарезанный и на пластиковой тарелочке. Составил припас на стол, осмотрел.

– Знаю, лимоном коньяк не закусывают, но… может пригодиться. Я буду говорить необычные вещи. Данный момент я выбрал сознательно – возможно вам будет проще воспринимать, – он сделал короткую паузу, – Вы не спросили моё имя. Можете называть меня, скажем, Александром Петровичем. Но на самом деле, я – Тамсанарп, гномон девятого уровня. И нахожусь здесь для того, чтобы сообщить вам вашу, не побоюсь этого слова, ИФВ.

…Пожалуй, здесь самое время прерваться и немного рассказать о себе и наиболее важных предшествующих событиях. Вообще-то я люблю романы, написанные от первого лица, в которых герой на пятисотой странице оказывается неродившимся мертвецом, но в моём случае это будет ненужной экстравагантностью. Вы поймёте, о чём я. Или уже поняли.

Итак, к тридцати пяти я был уже двенадцать лет как женат, успел обзавестись дочкой, которая родилась на втором году брака и работал в успешном рекламном агентстве. Внесу уточнение – не просто работал, а был одним из компаньонов – что и повлекло за собой печальные последствия, когда наши дела пошли не так.

Служащий всегда может спрыгнуть с едущего под откос поезда. Совладельцу приходится оставаться за штурвалом до тех пор, пока чертов драндулет не развалится. Во всяком случае, если он такой тупой идиот, как я.

Не буду рассказывать подробности – вы всегда можете почитать Драйзера или полсотни других авторов. Хочу только заметить, что люди, в большинстве, ведут себя в жизни гораздо приличней, чем в этих романах. Возможно, человечество за сто лет изменилось к лучшему. Возможно, это я такой везучий парень. Так или иначе, но, в самом неудачном с точки зрения объявлений о приёме на работу, возрасте я оказался без таковой. И без особых на неё перспектив, надо сказать. Я, в сущности, управленец, а не художник-дизайнер. А управленцев в нашем бизнесе можно по пальцам пересчитать – и все они, по совместительству, владельцы. Или наоборот.

К счастью, у меня на руках не осталось семьи – в том смысле, что жена прекрасно управлялась в своей нотариальной конторе (хотя и не была там компаньоном) и в последние годы, по мере того, как мои дела шли всё хуже, стала зарабатывать больше меня. Пожалуй, даже значительно больше. Практически, уже года два дом содержала она. Некоторое время это казалось мне не совсем приличным, но человек обладает удивительным способностями к адаптации. Так что, проблема с семьёй была моральной, а моральные проблемы можно успешно решать – особенно, если вы прожили в браке достаточно лет, чтобы стать просто друзьями.

Итак, я отправился на поиски какой-нибудь службы, и буквально через неделю, нашёл её. Точнее, мне её нашли. Не то чтобы я всю жизнь мечтал о чём-нибудь подобном… Скорее наоборот – именно от этого я в своё время благополучно ускользнул. Как выяснилось, ускользнул временно. А какой смысл пытаться быть разборчивым, если однажды ты уже не разобрался?

– Пожалуй, с Александрами Петровичами и тому подобными я за эти годы уже наговорился. Побеседовать с господином Тамсанарпом, наверно, будет, поинтересней, – я ненавязчиво скрутил пробку и глотнул из горлышка. Что поделать – насмотрелся фильмов про рефлексирующих американских героев. Делаю это только наедине с собой. Или в очень узкой компании. Или в особых случаях. Короче, достаточно часто.

– Вы смогли повторить моё имя? – Мой посетитель жестом выразил одобрение.– Впрочем, понимаю, это профессиональное. Жизнь в мире слов и так далее. …Нет-нет, – он отрицательно помахал рукой. – Это для вас. Мне не подходит. Я как-нибудь объясню.

Что же тебе подходит? Горячая смола? Потроха свежерождённых младенцев? Парное молоко?

– Но вот то, другое слово – не думаю, что смогу повторить его с первого раза.

– В повторении этого слова нет необходимости. Собственно, это и не совсем слово. Аббревиатура. Довольно дурацкий способ искажать речь, на мой взгляд. Впрочем, не буду судить… ИФВ – это Индивидуальная Формула Воплощения. Проще говоря – ваше персональное волшебное слово.

…Сумасшедший – это очевидно. Вроде бы, не очень опасный. Хотя, как насчёт нарезанного лимона? Возможно, у него в портфеле нож. Или он всегда ходит укомплектованным для небольшого пикника?

Тамсанарп сидел, не меняя позы, и смотрел на меня очень внимательно. Явно ожидал продолжения разговора. Я потянулся к бутылке, глотнул. Понял, что делать этого не стоило. В голове ощутимо прояснялось, это факт, – но если продолжать, оптимальный момент можно и проскочить.

– Волшебное слово? Типа «По щучьему велению… лети, лети, лепесток…»?

Гость охотно закивал.

– Совершенно верно. Только в вашем случае это будет «скута-тексуда». Затем следует добавить побуждение. Например, «Хочу, чтобы… ». Или «Да свершится по моей воле… ». Можно просто «Пусть… ». Точность формулировки здесь значения не имеет – главное общий смысл. После этого можно излагать пожелание – кратко и непротиворечиво. Наконец, закрепляете всё сказанное повторением Формулы. И …

– …Скута – это римский легионерский щит, – я сделал вид, что задумался, но слова возникали в голове сами. Память не любит, когда её напрягают. По крайней мере, моя. Если не можешь вспомнить, сделай вид, что это не принципиально, и получишь желаемое – если не мгновенно, так в самом обозримом будущем. Возможно, актуальность будет несколько утрачена. Но, по мне, это лучше, чем лупить себя по голове изнутри.

– Слова «тексуда» я не знаю. Есть слово «тестудо», и оно означает римское построение «черепахой» – с теми самыми щитами.

Выцветшие глаза Тамсанарпа приняли ласковое выражение, он охотно закивал.

– Именно. Но, понимаете ли, в чём дело… Вы пытались вспомнить эти слова не далее, чем неделю назад – и последнее вам не давалось. Трижды вы повторили «скута – тексуда» именно в такой последовательности…

– …Потом я вспомнил…

– …И это замечательно! Это дорогого стоит. Но гораздо дороже стоит, не побоюсь этого слова, ваша ошибка. В хорошем смысле слова, разумеется. Я бы даже сказал – в наилучшем…. Поскольку в этот чудесный момент вы произнесли свою личную формулу – совершенно случайным образом, причём именно нужное количество раз. Нам потребовалось некоторое время, чтобы навести справки – и вот я здесь!

Гость вскинул руки вверх и озарил меня взглядом, полным удовлетворения и радушия.

…Неделю назад я заменял заболевшего историка – этим и объяснялся мой воскресший интерес к временам Древнего Рима. …Кажется, я ничего не сказал о своей новой работе? Что ж, время самое подходящее.

Не то, чтобы я с предубеждением относился к преподавательской деятельности, как таковой… Отданные ей в свое время три года не снятся мне в кошмарных снах. (Два последних года – это, конечно, другая история. Новейшая, так сказать. Но разница не так уж велика. Я, во всяком случае, изменился сильнее).

Существует несколько мифов о средней школе и работе в ней. (Я называю все эти лицеи, гимназии и т.д. средней школой. Извините).

Миф первый – работа в школе неимоверна тяжела. В сущности, да – для тупиц и бездарностей. Любая работа требует профессионализма и некоторого количества способностей. Научиться учить можно. Но далеко не у каждого это получается. Почему-то именно такие экземпляры отправляются прямиком в классы.

Миф второй – дети ужасны и становятся всё ужасней год от года. Это преувеличение. Дети, конечно, меняются, и за ними надо суметь угнаться. Основная проблема в том, что они жутко неполиткорректны. Если вы им не нравитесь, они становятся ужасны. И наоборот. Я, как правило, нравился.

Миф третий – в школе невозможно заработать. На яхту, конечно, нет. Но если работать в нормальной школе при нормальной нагрузке и не гнушаться побочными возможностями (частные уроки – только одна из них), будешь чувствовать себя нормально.

Таким образом, при содействии одного из своих старых институтских приятелей, я оказался в школе. Разумеется, заведение называлось «частный лицей» и считалось среди подобных себе элитным. Тем не менее, чувство дежавю возникло у меня при первом же посещении, а со временем только укрепилось. Я вошел в ту же воду – через пятнадцать лет.

–… Небольшая справка – для лучшего понимания проблемы, так сказать, – гость опять наклонился ко мне – само расположение и участие. – Индивидуальная Формула Воплощения даётся каждому человеку – не спрашивайте, каким образом это происходит, я толком и сам не знаю. У некоторых счастливчиков их почему-то бывает несколько. При этом сила воздействия каждого отдельного индивидуума различна – у вас, например, восьмой уровень. Принимая во внимание, что всего их десять, очень неплохо. Даже, не побоюсь этого слова, превосходно. …Далее – уровень не даётся раз и навсегда – он убывает или прибывает в зависимости от того, насколько правильно вы используете Формулу. Впрочем, об этом мы потом поговорим подробней, это слишком важно. Сейчас же вы просто должны осознать факт своего везения. На самом деле, шансов активировать Формулу у человека на удивление мало. Иногда это попросту какая-то тарабарщина, иногда – нечто на иностранном языке. Десятки миллионов людей живут и умирают, не подозревая о своём скрытом могуществе. Но вот находится счастливчик – и произносит магическое слово. Причём делает это трижды, как и предписано правилами. Тут на сцену выходит один из нас. Мы обучаем, даём советы и предостерегаем от ошибок…. Кстати, не пора ли вам, не побоюсь этого слова, попробовать? Я имею в виду, применить Формулу.

Я машинально глотнул из бутылки, понимая при этом, что в голове по-прежнему становится всё яснее. Верное доброе зелье не уводило меня из реальности. Впрочем, наступила какая-то другая реальность. Возможно, для ухода из неё требовалось что-то позабористей. Так или иначе, я сидел в странной компании и внимательно слушал. Более того, воспринимал происходящее вполне серьёзно. С некоторым отстранённым любопытством, но совершенно без недоверия. Человек со странным именем вполне обыденным голосом говорил невероятные вещи. Может, мне уже удалось сбежать от реальности – причём слишком далеко?

…Бегство от реальности началось у меня по мере накопления проблем на старой службе и успешно продолжилось на новой. В сущности, я потерпел полный крах. В таких случаях люди, вроде бы, вешаются – или начинают лихорадочно искать выход. Со мной не случилось ни того, ни другого. Я тупо плыл по течению. Течение не подводило меня на протяжении всей жизни. …Может быть, и подводило – но я об этом не знал.

Интеллигентный алкоголизм заключается в том, что ты пьёшь постоянно, но надираешься редко и незаметно для окружающих. Конечно, норма у каждого своя и тут легко впасть в заблуждение, но пока мне удавалось соблюдать некую золотую середину. Во всяком случае, сочувственных взглядов я на себе не замечал. И не то чтобы просто не замечал – их не было. При моей теперешней должности такие взгляды недолго оставались бы только взглядами. Конечно, наша директриса Вероника была в курсе – при наших-то специфических отношениях. Но истинную степень моей зависимости она недопонимала. Что не мешало ей составлять очень удобное расписание – все мои уроки начинались ближе к обеду, и утомлённое выражение успевало сойти с лица. Что касается отношений… Вероника – высокая и довольно крепко сбитая крашеная блондинка того неопределённого возраста, когда женщине не то за сорок, не то под пятьдесят. Собственно, почти моего возраста. На работу меня принимала, естественно, она – поэтому повышенный интерес к моей персоне в первое время был вполне объясним. Слово за слово – а там, месяца через два случился какой-то Новый Год…

Затрудняюсь определить, кто кого тогда трахнул, но дело это произошло, затем повторилось и довольно быстро стало нормой. Вероника, в сущности, дамочка вполне в моём вкусе – к тому же без претензий на руку и сердце, поскольку где-то там имеется муж, с которым, правда, похоже, она вовсе и не живёт. Если продолжать, то Веронике вообще нет дела до той части моей личной жизни, в которой она не присутствует. В сущности, это очень удобно – даже удобней, чем трахать своего непосредственного руководителя, уперев его в собственный рабочий стол и заголив ровно необходимую для контакта площадь. При этом Вероничка, в основном, молчит из соображений конспирации, так что мне не всегда бывает просто понять, как обстоят дела. Лишь раз она проявила себя, причём с довольно неожиданной стороны.

Это случилось примерно на десятом сеансе – я не настаиваю на точности; хочу только пояснить, что прошло определённое время. Мы расположились в обычной эконом-позиции: я сзади, Вероничка упирается крепким наманикюренными пальцами в свой начальственный стол… В какой-то промежуточный момент она делает движение ягодицами, соскакивает с моего парня, перехватывает его рукой и вставляет себе в задницу. Естественно, всё происходит бесшумно, и я продолжаю – слегка удивленный, но надеясь, что ошибки не произошло. Не скажу, что я имею что-нибудь против траханья женщины в анус – хотя предпочитаю дать ей в рот. В сущности, традиционное отверстие занимает в моём рейтинге, скорее, последнее место. Если задуматься, в этом нет ничего хорошего – возможно, я скрытый гомосексуалист?

Так или иначе, но мои отношения с начальством именно таковы. Не думаю, чтобы это стало известно – у Вероники профессионально строгий вид и даже мне бывает нелегко представить её в той позе, которую я регулярно наблюдаю воочию. Конечно, наша взаимная симпатия не секрет, но это ведь дело совсем другое. В конце концов, не так уж часто я бываю в директорском кабинете. И на лице у меня при выходе, надеюсь, не написано, что я только что отпердолил хозяйку кабинета в пукальник.

-…Вы хотите сказать – я могу попробовать произнести эту тарабарщину и пожелать… чего угодно?

Вздор, вздор. Заклинания Вуду. Магические формулы языческих жрецов. Молитвы христиан?

– Вы совершенно верно схватываете суть! – Тамсанарп удовлетворённо заёрзал в кресле. – Хотя количество людей, сумевших активировать Формулу, исторически ничтожно, магия слов всегда привлекала человека. Поиски философского камня – это, в сущности, неосознанные, не побоюсь этого слова, поиски Формулы. Проблема в том, что искали некое универсальное знание, в то время как Формула строго индивидуальна. Чужая Формула для вас была бы совершенно бесполезна – ваша бесполезна для всего остального человечества: живущего ныне, умершего, будущего. Прелестно, не правда ли? Отпадает всякая необходимость хранить секрет, передавать его по наследству и так далее…. Но вы не можете пожелать чего угодно!

Гость сделался серьёзен. Возникла пауза. Похоже, он умеет читать мысли? Или я уже сам не понимаю, когда говорю вслух? Впрочем, если он – порождение моего возбуждённого алкоголем воображения, это не так уж и важно…

– Я не порождение вашего воображения. Пожалуйста, будьте серьёзны. Тем более что мы дошли до крайне важного момента.

Тамсанарп поднялся с кресла и уставился на меня сверху вниз. Теперь он казался высоким, как башня – во всяком случае, гораздо выше, чем поначалу. Голос его стал вполне определённым и даже как будто начал отдавать металлом.

– Мы переходим к Принципу Соответствия Реальности. От этого будет зависеть многое – и, в первую очередь, продолжительность срока вашего пользования Формулой, а также рост или угасание ваших способностей. Если коротко, Принцип заключается в том, что использование Формулы не может создавать у окружающих вас людей чувства нереальности происходящего. Они должны иметь возможность дать ему объяснение, исходя из своих обычных представлений об окружающем мире… Я не слишком путано выражаюсь?

– Немного есть, но суть я ухватил, – одновременно я ухватил бутылку.– Хрустальные дворцы за одну ночь, как я понимаю, отпадают?

– Вы совершенно точно поняли! – Гость просиял и стал заметно меньше ростом. Медь в голосе тоже пошла на убыль.

– Миллион долларов я тоже не могу пожелать?

– Можете – находясь в пределах этой комнаты и в одиночестве. Тратить его придется так осторожно, как будто он краденый. Пятьсот лет назад вы могли отъехать на тысячу километров и сказаться богатым купцом из далёких земель. Проверять никто бы не стал – да и каким образом? Сейчас совсем другие времена – вас угораздило жить в век информационных технологий.

– Но могу я, скажем, выиграть в телевикторине?

Тамсанарп одобрительно кивнул.

– Вы ловите на лету. Ваша асоциальная слабость совершенно не идет вам во вред. Полная, не побоюсь этого слова, интеллектуальная адекватность. Небольшие проблемы с памятью – но, в нашем случае, ведь именно это позволило вам набрести на Формулу.

Чёрт, он поёт гимн моему алкоголизму. И при этом совершенно прав. Кстати, я что-то читал об американском парне, который выиграл за жизнь, по крайней мере, полдюжины лотерей. Тоже обналичивает Формулу?

…С женой мы разъехались бесшумно.

Случилось так, что одна из моих тётушек преставилась, оставив совершенно неожиданное завещание по поводу своей жилплощади. Не то, чтобы этой самой тётушке уделялось чересчур много внимания – хоронили её, по правде говоря, именно мы, но так уж вышло. О последней воле покойницы на тот момент, кстати, известно ещё не было. Так или иначе, происшедшее не могло быть понято иначе, чем Знак.

Я вступил во владение тётушкиной квартирой и очень вскоре туда перебрался. Ремонт был минимален, меблировка – тоже. Основными предметами мебели для меня давно стали диван и телевизор. Что касается холостяцкого быта…. К еде я всегда был достаточно равнодушен. В наши дни существует столько пластмассовых продуктов, что умереть с голоду довольно затруднительно. Говорят, они не очень полезны. Даже попросту вредны. Но я, в сущности, не очень боюсь испортить свой желудок.

Совершенно неизвестно, сколько мне – да и всем нам, осталось. Борьба за здоровье слишком занимает умы наших современников. И толкает их на бессмысленные траты, обидные потери времени, и, главное – утрату истинной веры, то есть веры в простёртой над ними руке…. Впрочем, я, кажется, слегка отвлёкся.

Как выяснилось, для уборок существуют специальные фирмы. ( В том числе и с интимом, при этом качество уборки совершенно не страдает). Химчистки и механические прачечные круглосуточно готовы избавить вас от пятен кетчупа и запаха рыбы. Пуговицы я умею пришивать сам – но для этого наверняка тоже есть специалисты.

Мы не стали разводиться официально – практической необходимости в этом пока не было.

– Вероятно, я должен буду как-то заплатить? Бессмертная душа, договор, подписанный кровью?

В ответ на мой вопросительный взгляд Тамсанарп развёл руками и практически заулыбался. Но тут же принял свойственный ему корректный вид.

– Нашими правилами это не предусмотрено. Обретение Формулы – сугубо ваше личное достижение. Или везение – разница, не побоюсь этого слова, не так уж велика. Моя задача – помочь вам осмыслить Её и научить, так сказать, правилам пользования. Кстати, мы отвлеклись. Пора вернуться к нашему эксперименту. Пожалуйста – я хотел бы убедиться, что всё работает. По крайней мере, на данный момент.

Если уж взялся потакать маньяку, то останавливаться нет смысла. Я опустил глаза на свою (его) бутылку и увидел, что она пуста почти наполовину. А что? Желание ничуть не хуже другого. По крайней мере, рациональное и вполне искреннее.

Я сделал, вроде бы, достаточно серьёзный вид. Напряг плечи и выпрямил спину. Закатил глаза.

Проникновенным голосом высказал поведанную мне тарабарщину.

В качестве связки я использовал «Прошу вас, чтобы свершилось…»

Откатил глаза обратно. Вроде бы, так не говорят, но каков синоним?

(Надеюсь, сноска на слово «синоним» не нужна – невзирая на эпоху SMS).

Посмотрел перед собой.

Бутылка была полна.

Или он как-то её подменил? Может, долил. Но не за эти же несчастные секунды. Впрочем, если так, то в моём госте уже хватит материала на статейку в «Необъяснимых фактах».

– Очень практичное пожелание. Экономное, не нарушающее Принципа, и вполне в соответствии с вашими э-э… наклонностями. Отличное начало.

Тамсанарп несколько раз кивнул и снова уставился на меня с выражением крайнего внимания.

– Но вы всё ещё не вполне верите мне – а, значит, и себе. Собственно говоря, себе в первую очередь. Возможно, вам следует побыть одному. Осмыслить происшедшее. С вашего позволения…

Он исчез.

Запаха серы не ощущалось.

Лимон, минералка и коньяк совершенно не пострадали.

Я понял, что, скорее всего, ещё не просыпался. Или это белка?

Нет, первый вариант нравится мне гораздо больше.

…Жизнь может вести вас прямиком в тупик.

Или стремительно возносить всё выше и выше, подобно приливной волне.

Цунами – практически, тоже приливные волны.

Мой случай – это не слишком широкий коридор. Освещённость всё время меняется. По обеим сторонам – соответствующие картины. Света впереди не видно. Вообще говоря, впереди не видно ничего – видно только то, что по сторонам. И в данный момент.

По месту работы я занимаю общественную должность секс-символа. Если кто-нибудь мечтает достичь того же, даю подсказку.

Самый верный способ – не иметь ни с кем отношений, за исключением вербальных. И, от случая к случаю, тактильных. То есть, говоря попросту, легких, изящных зажиманий.

Если вы не очень понимаете, что это такое – советую воздержаться от второй части. В сущности, в юридическом отношении это не опасно. Слухи о широком распространении исков по поводу сексуального домогательства сильно преувеличены. По крайней мере, в этой стране – здесь пока ещё навалом проблем посерьёзней. И потом – если вы станете уворачиваться от соприкосновений с коллегами противоположного пола – не подумают ли о вас то, что из таких действий вполне вытекает?

Один из моих приятелей бросил работу в школе, поскольку проникся мнением, что в глазах общественности это автоматически зачисляет его в предположительные педофилы. По-моему, он чересчур чувствителен.

Семнадцать лет назад, на третий или четвёртый день своей учительской карьеры, я проверял тетрадки. Дело было относительным вечером – то есть, по окончании второй смены. Старшеклассницы, в количестве доброго десятка, пришли со мной знакомиться, – и мы очень мило провели время. То есть, мило поболтали. В сущности, это не совсем моё представление о хорошем проведении времени с вполне годными, по крайней мере, на вид, к употреблению девицами, – но, как я уже сказал…. Наша разница в возрасте составляла от силы семь лет. Не очень помню затронутые темы – во всяком случае, наутро, мой педагогический рейтинг вырос на порядок.

В позапрошлом году ситуация повторилась с пугающей точностью. ( Я имею в виду ощущение дежавю, естественно. В самой ситуации ничего страшного не было).

Некоторые осложнения чуть не возникли позже – но об этом в другой раз.

Итак, никаких отношений.

Я не забыл свою начальницу. Я просто тактично о ней умалчиваю.

Также я пока умалчиваю о нашей школьной медсестре. (Или лицейной)? Но, совершенно очевидно, нашей. Ни у кого не хватило бы самоуверенности назвать её просто своей. Я имею в виду замечательную медсестру Лену по прозвищу «Железные колени». Попозже мы с ней познакомимся.

…Случилось так, что вторично за этот день в себя я пришёл опять лёжа – правда, не в кровати, а на диване. Как ни странно, в голове у меня практически полностью прояснилось.

Видимо, из-за этого идиотского сна.

Время приближалось к трём. Я дотянулся до «листалки» и включил телевизор. (Здоровенный ЖК и кинотеатр были куплены на остатки былого благосостояния – равно как и довольно навороченный компьютер, которым я, правда, не очень-то умею пользоваться. Современному человеку эти причиндалы заменяют мебель, так что торг здесь неуместен и приходится вкладываться по полной).

Сон, впрочем, не такой уж идиотский. Скорее, забавный. И даже, в чём-то, заманчивый. Да что там – крайне заманчивый.

Новости были какие-то скучные. По воскресеньям редко что-нибудь происходит. Оно, в сущности, и понятно – у всех выходной.

Не выключая телик, я поднялся, зашёл в туалет, обстоятельно отлил, и только после этого заглянул на кухню.

Обе бутылки и нарезанный лимон в пластиковой тарелочке находились на своих местах.

Если выбросить из головы давешний сон, то не могу припомнить, откуда взялись эти предметы. Впрочем, открытие скорее приятное – обычно, после бурного уик-энда, скорее, чего-нибудь недосчитываешься. Хотя, какой же он бурный? Вполне стандартный – для меня – уик-энд.

Я открутил пробку, с некоторой опаской понюхал. Нормальный коньяк. Следовало, пожалуй, снять пробу. Вполне положительный результат.

Теперь необходимо закурить и хорошенько задуматься.

Вообще говоря, с запоминанием снов дело у меня обстоит плохо. Скажем так – проснувшись в середине кошмара, я помню его в деталях – но только до следующего пробуждения. Иногда получается видеть сон не только изнутри, но и как бы со стороны. В этом случае можно, до известной степени, управлять событиями, – вот только не знаю, настоящий ли это сон, или разновидность какого-нибудь другого состояния.

Так или иначе, недавние события я помнил необычайно хорошо.

И, главное, – помнил Формулу.

О Принципе, кстати, тоже.

Некоторые осложнения, о которых я упоминал, начались тогда, когда одна из моих старшеклассниц решила, что влюбилась. Не то, чтобы она обрывала мне телефон или караулила в подъезде. Не делала попыток остаться после уроков под предлогом крайней непонятливости. Не заходила, невзначай, на перемене, чтобы с недвусмысленным видом облокотиться на стол.

Эта сучка сочиняла стихи.

И приносила их на рецензию.

Вы можете представить такое испытание? Это же прямо Данте!

Если вдуматься, в наши дни стихи как-то не читают – если это не Вишневский, и если это называть стихами. И, в сущности, вроде бы не пишут – Евтушенко и Вознесенский оставались последними, но мне давненько ничего не попадалось.

Таким образом, критерий оценки оказывается существенно размытым, и было совершенно непонятно, от чего отталкиваться. Не от Пушкина же? Пушкина следует поберечь – это наше всё.

Но в том-то и дело, что наша поэтесса писала четырёхстопным ямбом.

При этом девица была без очков, без русой косы, с пирсингом и мелированием – то есть, вроде бы, совершенно нормальный представитель младого и малознакомого племени.

Стихи у неё получались довольно благозвучные, с одним и тем же героем – много испытавшим и загадочным, благородно печальным и бла-бла-бла. Лирическая героиня реконструировала разные обстоятельства его жизни – безусловно, полной трагичных и героических событий.

Вирши не были так уж безнадёжно плохи. Просто она с ними опоздала – лет этак на сто.

Я отнёс бы их знакомому редактору в местную газету – но беда в том, что герой уж слишком был внешне похож на меня – от масти и проступающей местами седины до ямочки на подбородке. Предположим, поэтическую колонку хоть кто-нибудь читает.… Хотя, о чём я: эту прочли бы все – ещё бы: «Наша Вика!..».

Девицу звали Вика, и очередной опус она выдавала каждые две недели. Приносила и молча опускала на стол. На другой день являлась в учительскую и вопросительно смотрела на меня.

На протяжении года я хвалил их, высказывал отдельные косметические замечания и старался вести себя максимально естественно.

Вы спросите – с чего я взял, будто представляю для неё интерес не только как литературный наставник? Не выдумываю ли я? Не пытаюсь ли попросту потрафить свому самолюбию? В конце концов, девушка вела себя прилично и всё такое…

Я отвечу – вот именно, «всё такое». Её стихи были шифром, и не слишком замысловатым. Будучи единственным читателем, я видел, как нарастает напряжение. Если вы видели хоть одну передачу ВВС о сейсмологах, то поймёте.

Просто удивительно, что вокруг никому ничего не показалось. Как вы понимаете, такого не бывает, особенно в школе. Даже если её назвать лицеем.

Не знаю, в каком направлении устремилась бы ситуация в дальнейшем. Что-то шептало в моё ухо – развязка близится, и последствия мне не понравятся. Слишком уж напряжённой становилась эта тишина.

Всё закончилось совершенно неожиданно и странно.

Где-то за неделю до выпускных экзаменов, Вика вместе с братом и родителями попала в автомобильную аварию. Заурядное боковое столкновение двух легковушек на перекрёстке. Скорости были невысоки, и все отделались ушибами и царапинами. Все, кроме Вики. Удар пришёлся на её сторону, и сломанное ребро практически проткнуло сердце. Смерть наступила мгновенно.

Как шептались потом у нас, эксперты хоть и определили причину, но так и не смогли понять, почему так вышло. Встречный удар был не так уж силён, повреждения автомобилей и травмы пассажиров, соответственно, незначительны. Банальное ДТП, адекватные последствия. Ничто не объясняло, почему именно для Вики оно закончилось так ужасно.

Словно она побывала совсем в другой аварии.

Во всяком случае, конец того учебного года окрасился в печаль.

Стихи я припрятал. Возможно, когда-нибудь их всё же следует обнародовать.

Людям всегда кажется, что у них масса желаний. Но на практике – как, например, в случае с золотой рыбкой – они часто испытывают затруднения в выборе.

Мне нужно было совсем малюсенькое желаньице – чтобы не чувствовать себя идиотом при неблагоприятном исходе и, в то же время, обеспечить достаточную убедительность эксперимента.

И оно упорно не приходило в моё воображение. Возможно, из-за недостатка этого самого воображения. Знаю за собой такой момент. Обычно меня это не беспокоит. Но теперь ситуация выглядела комичной.

А может быть, мне просто не хотелось разбивать хрупкие остатки сна о суровую действительность?

Вы будете смеяться, но я пожелал ещё один коньяк. Не из-за того, о чём здесь уже было сказано. Просто потому, что это уже раз проходило, пусть даже и во сне.

Он появился, едва я закончил бормотать Формулу. Похоже, даже чуть раньше. Эти парни успели изучить мои желания.

Ненавидя себя за тупость и мелочность, я пожелал стакан свежевыжатого сока. Блок «Мальборо» нероссийского производства. Джинсы «Рэнглер» своего размера – в студенчестве мне так и не попались подходящие.

Постепенно кухонный стол оказался погребён под кучей разнообразных предметов, хорошо пахнущих и приятных на ощупь.

Что он там говорил про миллион долларов? Или лучше это будут евро?

Я осмотрел ровные пачки разноцветных фантиков. Потрогал одну из бумажек, повертел ей против света.

Пожелал, чтобы всё это добро, за исключением коньяка (или коньяку?), сока и сигарет убралось к чёртовой… в смысле отсюда.

Пожалуй, теперь мне стоит быть осторожней в выражениях. Никаких конкретных адресов.

Глотнул, закурил. (Надеюсь, я не слишком утомителен в этих повторах. На самом деле, их можно избежать. Просто имейте в виду, что такие действия производятся мной примерно с двадцатиминутным интервалом – если ситуация не вносит корректив).

– Как вижу, тренировка проходит успешно, – Тамсанарп возник между мной и окном, одобрительно кивая и потирая руки. – Всё просто, логично, убедительно. Может быть, слегка, не побоюсь этого слова, однообразно? Впрочем, это не возбраняется, я так, к слову. И вообще, похоже, работать с вами будет сплошным удовольствием.

Итак, я не сплю. Может, и в прошлый раз… впрочем, какое это уже имеет значение?

Парня я сразу узнал – и на этот раз даже обрадовался его появлению.

Что-то я разоткровенничался. В том смысле, что эти воспоминания о службе слишком… как бы сказать? Тенденциозны, что ли? Одним словом, однобоки. Но это легко понять – вспоминаются яркие моменты. То есть – не самые, в сущности, характерные.

У вас может сложиться впечатление, что наш лицей – это просто какой-то вертеп разврата. Ничего подобного. В первую очередь, это учебное заведение – и уровень преподавания у нас совсем неплох. В частности, преподавания гуманитарных наук, где посильный вклад вносит и ваш покорный слуга. Если хотите, я могу привести здесь несколько лучших конспектов…

…Я же сказал – если хотите.

Ежегодно наши выпускники получают медали, поступают в разнообразные ВУЗы и, насколько я знаю, даже их заканчивают. Существует впечатляющая статистика, но опять же – не уверен в том, что здесь для неё подходящее место.

В общем, я остаюсь в русле повествования и поэтому перехожу к медсестре.

Школьные медсёстры моего детства были бесформенными добрыми тётеньками в белых халатах и с неизменным шприцем наизготовку.

Наша Ленка тоже носит белый халат, но при её 178-сантиметровом росте он не слишком бросается в глаза. В глаза бросается всё остальное – прорывающие униформу сиськи, нахальные зелёные зрачки, курчавые волосы, которые меняют цвет и длину практически ежедневно.

Подозреваю, что со шприцем она не слишком хороша. Возможно, я не прав – наши подростки явно желают большего числа вакцинаций. Некоторые, с риском для здоровья, пытались проходить их повторно.

Ленка безусловно хороша в другом – и об этом мне поведал наш физрук Шурик (в миру Александр Михалыч), – поджарый пятидесяти-с-чем-то летний Бельмондо с неизменным судейским свистком на шее.

Михалыч – неоднозначная личность и мой хороший приятель. К нему мы, возможно, ещё вернёмся. Или нет? Во всяком случае, пока скажу, что он не типичный для кинематографа и литературы физрук. Он знает два иностранных языка и читает Шевченко в подлиннике.

В тот вечер, по окончании всех смен, мы играли в баскетбол. То есть, по очереди метали мячи в кольцо на пиво. Пиво было заготовлено заранее. Победитель получал право выпить первым.

Появление Ленки мы, естественно, не пропустили. Но, для приличия, сделали ещё по паре бросков – этакие мачо.

Я практически успел предложить девушке пива, когда Михалыч издал судейскую трель и гаркнул: «Перерыв!». После чего подтолкнул меня к раздевалке.

Физрук есть физрук – я проделал пять метров ускоренным шагом и воткнулся в нашу замечательную медсестру. Пятясь, мы оказались в пахнущей юношеским потом полутьме.

– Надеюсь, главную проблему нам удалось снять. Точнее – вам удалось, и это не может не радовать, – гость опять оказался в кресле. Удобно расположился с чрезвычайно довольным видом. Я готов был просиять ответной улыбкой. Но сдержался.

– Вы всегда находитесь где-то здесь, Александр Петрович?

Если он когда-то и слышал о такой стилистической фигуре, как ирония, то, несомненно, забыл.

– В сущности, да. Да, уважаемый Эдуард Сергеевич.

Нет, похоже, забыл не совсем.

– Понимаете ли, я просто обязан быть рядом с вами. Это моя работа – или призвание, если угодно. Вам, вероятно, приходилось слышать о джиннах?

– Я видел «Аладдина». Они действительно такого странного цвета?

Мне не нравятся камеры наблюдения. И, уж тем более, незнакомцы за спиной в роли этих камер.

Тамсанарп развёл руки в стороны и устремил взгляд в потолок. Глубоко вздохнул. Скрестил руки перед собой и уставился на меня, посадив голову почти на уровень груди.

– К сожалению, вам придётся с этим жить. Некоторое время я именно что буду у вас за спиной – и, поверьте, не из праздного, не побоюсь этого слова, любопытства. В конце концов, что это меняет? Я наблюдаю, поскольку это необходимо. Но я не оцениваю – точнее, оцениваю совсем не в том смысле, как это принято у вас. В сущности, можете считать, что меня нет. Уже нет. Возникнет надобность – зовите…

– Тамсанарп!

…Он неторопливо материализовался – кажется, даже в прежней позе.

– Кто вы?

Не должен ли я обращаться к нему как-то иначе? В смысле, добавлять «сэр», или «товарищ»?

– Я – гномон девятого разряда. С точки зрения распространённых у вас воззрений – сгусток энергии. Могу принимать практически любую форму – я говорю «практически», поскольку в экспериментах пока не было необходимости. Кажется, мой нынешний образ вполне адекватен?

Он подмигнул, или мне показалось?

– На время действия Формулы я буду сопровождать вас. Ненавязчиво, естественно. Но неотступно и постоянно.

– Что такое девятый разряд?

Когда-то я слышал о слесарях седьмого разряда. Дурацкий вопрос, заданный из праздного любопытства.

Тамсанарп, похоже, уловил суть и счёл целесообразным нахмуриться.

– Это не степень посвящения, как вы думаете. Простой порядковый номер. В смысле, девятая планета от окраины вашей системы. Вы привыкли называть её, не побоюсь этого слова, «Земля».

Насколько я помню, в нашей системе всего девять планет. И так называемая «Земля» из них седьмая. Или шестая? И от какого, собственно, края?

Тамсанарп сложил руки на груди и благожелательно ухмыльнулся.

– Вам предстоит существенно расширить свои познания, Эдуард Сергеевич. Перейти, так сказать, на совершенно новый уровень информированности, – будь на то ваша воля, естественно.

– Вы сказали – сгусток энергии. Следовательно, ваш возраст…

Тамсанарп остановил меня, развернув верёд ладони.

–…У гномонов не бывает возраста. Мы просто существуем – можно сказать, вне времени. Я имею в виду – времени, как вы его здесь понимаете.

Сказать, что я взволновался не на шутку – значит не сказать ничего. Передо мной сидела живая отмычка к чёрт знает, каким тайнам. В сущности, как бы не совсем живая. Но доступная зрению и говорящая.

Тамсанарп энергично помотал головой.

– …Я действительно присутствовал в жизни многих людей – большинство из них вам известны, вы человек эрудированный. Но… я не могу говорить о их – это противоречит правилам.

– Правилам? Каким таким правилам?

Гномон пожал плечами. В сущности, можно понять. Особенно мне. Каким-то там правилам. У меня в жизни тоже не более двух правил.

Или лучше сказать – принципов?

Возможно, даже всего один. Никогда не смог бы его сформулировать. Но всегда чувствую, когда ситуация под него подпадает.

Во всяком случае, интервью с тысячелетним свидетелем не состоится.

Очень жаль.

В раздевалке было темновато – но не настолько, чтобы я не увидел, как Ленка становится на колени, одновременно стаскивая с меня спортивные штаны. Остальное я не столько наблюдал, сколько чувствовал. Или, точнее сказать, ощущал?

Никаких предварительных ласк.

Никаких слов о чём бы то ни было.

В общем, то, что нужно.

Сияющий неземной красотой хвост нужен павлину исключительно для брачного периода. Возможно, с годами мой собственный поизносился и наиболее нарядные перья выпали. Или я просто понял, что их стоит приберечь для особого случая? Того самого, который может и не наступить?

Так или иначе, предварительный ритуал в какой-то момент начал казаться мне слишком уж утомительным. Дело тут, конечно, не в возрасте. Дело, видимо, в глубинной природной лени, проросшей сквозь асфальт традиций. Или в чём-нибудь ещё. Объяснений можно придумать массу, но факт остаётся фактом – в какой-то момент я осознал, что токовать мне по-прежнему интересно, но к делу это уже не имеет никакого отношения. И наоборот.

Альтернативы?

Я нашёл целых две. Собственно говоря, не думаю, что вам удастся найти больше, если не вторгаться на территорию Уголовного Кодекса. Вы можете это покупать – или обходиться своими силами. Разница не слишком велика, но экономия во втором случае очевидна. Что самое странное, в отрочестве я и понятия не имел о таком доступном способе самореализации. В моём воспитании что-то было безнадёжно упущено.

За последние десятилетия онанизм (скажем, наконец, это слово) подвергся пересмотру и полной научной реабилитации. Оказывается, от этого не сохнут ни мозги, ни руки. И. вообще, ЭТО, в сущности, полезно.

Желающие могут вырезать соответствующие статьи и прикнопить у себя в сортире – или где ещё там? Перечень источников приводится в приложении (см. стр. 258-314).

Полезно-то полезно, но уж больно скучно…

Оральный секс является несомненной разновидностью рукоблудия, но доставляет гораздо больше удовлетворения. При этом не только физического, но, главным образом интеллектуального, морального и визуального.

Вспомните: женщина стоит на коленях. Желательно одетая, но как бы несколько растрёпанная. Юбка полузадрана, блузка полурасстёгнута, потерянная туфля валяется в стороне, рука елозит по вашему лобку. И эти округлённые губы, эти втянутые щёки, этот подвижный, обволакивающий язык…

Настоящие мастера, правда, встречаются редко – ну, да и пусть себе. Успех и без того почти гарантирован – и, поверьте, секрет не столько в активной стимуляции, сколько в зрительном впечатлении. Мне, правда, приходилось слышать об извращенцах, которые при этом зажмуриваются. (И даже, возможно, по привычке, пытаются представить себе другую женщину?)

…Минут через десять, наша медсестра зачехлила шкурку, облизала губы, поднялась с коленок и удалилась.

По объяснению Михалыча, это тоже было что-то вроде профилактики.

Естественно, я поспешил забить место в графике.

– Что ж, значит, откровенных бесед на исторические темы не будет…

Гномон согласно покивал.

– Но ведь я и сам могу теперь перенестись в прошлое – разве не так? Или это тоже противоречит каким-нибудь правилам?

Тамсанарп сделал уклончивый жест.

– В сущности, нет…. То есть, можете, но не по-настоящему. Вопреки мнению многих ваших учёных, время всё-таки линейно. У вас не получится на самом деле оказаться среди динозавров, поскольку их кости покоятся на десятиметровой глубине. Вы окажетесь в том прошлом, которое себе представляете – не более того. По сути, станете действующим лицом, не побоюсь этого слова, инсценировки. Активно действующим лицом, если пожелаете. Но доступ к истинным событиям прошлого невозможен – главным образом, потому, что они уже произошли. Невозможен не только для вас, а в принципе.

Не скажу, что я был так уж разочарован. Путешествия во времени, на мой вкус, всё же выглядят чем-то надуманным. И этот эффект бабочки… Нарядная инсценировка – вот это по мне. Масса веселья и никакой ответственности.

– А если мне вздумается прожить в этом вашем театре год-другой? Или, скажем, десять?

– Вы имеете в виду, что вас хватятся? Конечно же, это предусмотрено. Вы не исчезнете от бдительного ока соседей и сослуживцев. Ваше место займёт двойник – и будет жить вашей жизнью. Если понадобится, до самой смерти.

– Таким образом, я всё-таки смертен?

– В своём теперешнем воплощении – безусловно. Это определено Принципом. Но ничто не мешает вам воплотиться в другой сущности. Или вечно странствовать в мирах своей фантазии.

Чем дальше, тем интересней. И всё больше мне нравится. Но слово «вечность» звучит как-то уж очень нешуточно.

– Существует ли какой-нибудь регламент? Скажем, не больше десяти использований Формулы в сутки – или что-нибудь в этом роде? Я имею в виду, ограничен ли я в своих действиях?

Тамсанарп пожал плечами с несколько снисходительным видом.

– Я понимаю – все эти истории о волшебниках, потерявших свою силу по причине крайнего перенапряжения…. Однако, это не более чем, не побоюсь этого слова, литература. На самом деле, задействуя Формулу, вы приобщаетесь к совершенно неиссякаемому источнику энергии. При соблюдении Принципа, ваша сила будет только расти. Естественно, при нарушениях она слабеет и может иссякнуть совсем. Примеры общеизвестны – я не могу называть имён, но разве мало в вашей истории случаев таинственного краха весьма заметных людей?

Случаев сколько угодно – что есть, то есть.

Получается, что основной двигатель человечества – Формула. И случайные люди, случайно набредшие на случайное сочетание звуков. При этом узнать что-либо доподлинно невозможно – прошлое закрыто от вторжений.

Офигительно умно придумано.

Кто же тогда этот, так называемый, гномон? Контролёр?

Тамсанарп сделал отрицательный жест. Я совершенно забыл про его телепатические способности. В сущности, это даже удобно – до тех пор, пока мне в голову не лезет ничего дурного.

– Скорее, я советчик, – гномон поднялся с кресла. Сделал шаг в сторону двери. – Моя задача – помогать вам пользоваться Формулой правильно. Нарушения фиксируют другие – и у вас вряд ли будет шанс свести с ними знакомство. В сущности, такие случаи пока не зафиксированы вовсе – но всё когда-нибудь случается в первый раз.

Всё-таки, загадочный тип этот Александр Петрович.

Я остановил его практически возле выхода.

– Не могу понять, почему вы звонили? И почему выходите в дверь, если можете просто… переместиться, или как там?..

Выцветшие голубые глаза сощурились в улыбке.

– А почему бы и нет?

Он помахал рукой.

Дверь закрылась, и я остался наедине со своим свежеприобретённым даром.

…И что вы с ним прикажете делать, собственно говоря?

Неожиданно, я осознал, что желаний у меня всё-таки до обидного мало. Более того – они претворимы в жизнь без применения таинственных способностей. Я привык существовать так, как существую. Или это просто недостаток фантазии?

В любом случае, с чего-то нужно было начинать.

Например, с тотального отрезвления.

Не слишком приятное состояние. И крайне непривычное. Но бегство от реальности завершилось – куда ещё дальше?

Осмотрел себя в зеркале, слегка добавил атлетической фактурности. Не настолько, чтобы менять гардероб, но приятно для глаза. Внутренние органы, на удивление, оказались близки к норме. Хотел облагородить физиономию, но ограничился устранением мешков под глазами.

Не то, чтобы я в восторге от своей внешности. Но какое это теперь имеет значение? Собственно, не имело и раньше. Или, по крайней мере, не мешало.

Подошёл к окну и обнаружил дождь. Прекратил его, сдув облака на положенное расстояние. Пожалуй, мне предстоит пройтись. Вся эта влага абсолютно ни к чему.

Прежний номер телефона – нынешний телефон моей жены – вспомнился так, словно невидимая рука нарисовала его перед глазами. Дело осталось за малым – найти трубку.

Не найдётся ли в доме лишней тарелки супа? Разумеется. Другого ответа я не ожидал. Волшебное слово здесь ни при чём.

Неторопливо оделся – может, пожелать новую рубашку? Нет, скорее подгладить ту, что есть. Вызвал такси. По пути остановился возле киоска и купил карточку какого-то «Русского лото». Недрогнувшей рукой заполнил выигрышную комбинацию. Тираж, вроде бы, завтра?

Как-то неудобно идти в гости с пустыми руками.

Вода в реке была черная и густая, как кисель.

Вода ли? И была ли это река? Насколько я знаю, рекам свойственно куда-нибудь течь. Возможно, просто такое узкое озеро?

Понятия не имею, что заставило меня сунуться в эту гадость. Я не умею плавать – хотя дело не в глубине, так называемая вода едва доходила мне до пояса.

Дело в собаках – вся поверхность была покрыта ими. Мёртвым собаками со вспоротыми животами и стеклянными глазами. Самых различных пород, мастей и размеров.

Другой берег был совсем недалеко – но пробираться к нему становилось всё труднее. Мешала густая вязкая жидкость. Мешали собаки, которых приходилось расталкивать. К тому же, уровень воды повысился, и они теперь плавали вокруг моего лица. Заглядывали в глаза своими потухшими стекляшками. Касались меня кишками, торчащими из вскрытых желудков.

Мало того – несмотря на мои активные телодвижения, берег практически не приближался.

Остаток жизни я проведу, барахтаясь в собачьем бульоне.

Надеюсь, этот остаток не будет слишком продолжительным.

Часа-другого для меня вполне хватит. Хватило бы и нескольких минут – но подсознательно всегда надеешься на прибытие кавалерии.

Звук трубы действительно раздался.

Труба была телефонной.

Ночные (а также утренние) кошмары легко списать на неправильный образ жизни. В частности, на злоупотребление алкоголем. Оказывается, это очередное лукавство.

Я проснулся в абсолютно трезвом состоянии и долго выслушивал попеременные восторги жены и дочки. У меня хватило здравого смысла согласиться на часть выигрыша. Кто я такой, чтобы отказываться, в конце концов?

Не помню, упоминалось ли здесь, что время года у нас лето, а лето, как известно – пора школьных каникул и учительских отпусков. Это избавляет меня от необходимости описывать свои трудовые будни – за исключением по-настоящему стоящих моментов. И даёт возможность поупражняться в обращении со своим новообретённым даром.

Итак…

Собственно говоря, даже не знаю, что выбрать..

Продолжать играть в азартные игры и потихоньку выстроить домик в четыре этажа с подземным гаражом?

Останавливать цунами и международные конфликты?

Вылетать по ночам на «Бэтмобиле» и патрулировать улицы любимого города?

Выясняется, что жизнь совсем не готовит нас к решению таких сложных задач.

Я решил начать с чего-нибудь простого. И вспомнил соседку с одного из верхних этажей. Всего их четырнадцать – в смысле, этажей, таким образом, я нахожусь примерно посередине. Дислокация тех, кто едет в лифте выше, (как, в сущности, и ниже), для меня полная загадка. Мой этаж, почему-то, все запомнили через пару месяцев. Вероятно, я просто недостаточно внимателен.

Итак, соседка – строго одетая дамочка лет тридцати, рыжая, зовут, вроде бы, Дина (я подслушал в лифте). Здороваемся мы регулярно так почему бы ей не зайти – нет, пожалуй, не за солью – например, не ошибиться этажом? Преднамеренно, разумеется – как ещё это можно сделать? Повод вполне безобидный, время подходящее – утро, но бежать на работу ещё рано, поэтому шансы привлечь доброжелательное внимание соседской общественности минимальны.

Как будто, всё продумано? Могущественный и великий гномон нагнал-таки на меня страха своим Принципом Невмешательства…

Минут через десять упомянутая соседка (ни черта не Дина – Зина. В лифте просто ужасная слышимость), – так вот, эта самая Нина уже вовсю исполняла соло на моей дудке. Ещё через четверть часа она удалилась, слегка раскрасневшись от усилий и черкнув на прощание свой телефон.

Интересно, волшебное слово для всего этого было в действительности необходимо?

Несколько последующих дней я изложу пунктирно.

Собственно говоря, даже так излагать, в сущности, нечего.

Представьте себе продолжительный разгул со всеми необходимыми атрибутами – и попытайтесь представить себе, что ваши ресурсы в любой области ничем не ограничены. В дополнение, попытайтесь вообразить, что всё это можно моментально прекратить без малейших отягчающих последствий в виде жестокой абстиненции или необходимости оттирать подозрительного цвета пятна в сортире.

Пару раз ко мне забегал Михалыч, проникся ещё большим уважением к моему modus vidae и, вроде бы, ничего не заподозрил.

Необходимость выходить из дому отпала совершенно – я совершил этот подвиг лишь единожды с целью проведать семью, и едва не стал жертвой каких-то малотрезвых отморозков. Магическое заклинание позволило мне раскидать этих пятерых в течение минуты, но впечатление от прогулки было безнадёжно испорчено.

И вообще, день этак на пятый стало скучно.

Вы не поверите, но, когда ты можешь поиметь любую, случайно встреченную, женщину…

…и любым, случайно пришедшим в голову, способом…

…не думая при этом об ограничениях, накладываемых собственной физиологией…

…в сущности, не только встреченную, но попросту возникшую в воображении…

…если это самое воображение у тебя ещё есть…

…во всяком случае, возможностям нет предела…

…так же, как и желаниям. Или желаниям есть?

В общем, это не то чтобы скучно, но приедается. И ты начинаешь думать об оборотной стороне и бла-бла-бла.

Тамсанарп деликатно позвонил в дверь, но открылась она, тем не менее, самостоятельно, избавив меня от необходимости вставать с дивана.

– Райские гурии, волшебные сады, – пробормотал гость, озирая комнату, совершенно, впрочем, в данный момент, пустую.

Сказано, вроде бы, без иронии, но я счёл нужным переспросить.

– Не одобряете мой способ расходования таинственной энергии великой Формулы?

Гномон девятого разряда энергично затряс головой.

– Отчего же…. В сущности, как правило, сталкиваешься именно с чем-то подобным. По крайней мере, поначалу. К тому же, видите ли, – Принцип совершенно лишён вашей человеческой этической составляющей. Правдоподобие – и ещё раз правдоподобие. Но как раз с этим у вас полный порядок.

Интересно. Возможно, человеку просто не понять нечеловеческую логику, и наоборот. Хотя мне всегда казалось, что логика для всего сущего примерно одинакова.

– Вы хотите сказать, что я могу вызвать тайфун в какой-нибудь тихой прибрежной стране, угробить десяток мирных рыбацких корабликов – и мне за это ничего не будет?

Тамсанарп кивнул.

– Абсолютно ничего – ваша наука толком не умеет предсказывать погодные явления. Принцип будет соблюдён. Гораздо хуже материализация накрытого стола в присутствии десятка изумлённых гостей. Но вы пользуетесь службой доставки и довольно скромны в заказах – очень разумно.

Что я могу ответить? В сущности, я просто равнодушен к еде. Однако, приятно, когда тебя хвалят. В голову приходит другое – с такой жизнью я постепенно становлюсь равнодушным и к женщинам. А интерес к своему полу как-то пока не пробуждается. Всё это не может не беспокоить.

– Беспокоиться решительно не о чем, – Тамсанарп устроился в кресле и развернулся в мою сторону. Конечно, я уже давно сменил лежачее положение на сидячее. Из всех гостей в доме этот был, без преувеличения, самым значительным.

– …Обладание Формулой – это не миссия. Не каждый в состоянии понять суть вопроса до конца, но, в сущности – это просто, не побоюсь этого слова, дар. Подразумевающий возможность потакать своим прихотям – в тех пределах, которые мы с вами уже обозначили, разумеется.

– Получается, я могу стать Джеком-Потрошителем или, путём последовательных козней, начать третью мировую войну?

– Вполне. Но не думаю, что это произойдёт. В сущности, вы довольно сильно привержены человеческой морали – по крайней мере, были до сих пор.

Пожалуй, он прав. Всю предыдущую жизнь что-то мешало мне совершать слишком уж явные гадости. Возможно, теперь, в условиях полной безнаказанности… Нет, тема явно начинает перегреваться.

– Послушайте, мне нужен ваш совет. Предположим, я захочу трахнуть Анжелину Джоли. Или, скажем, Дану Борисову? Как это сделать, не прогневав ниспосланный свыше Принцип?

Тамсанарп посмотрел на меня очень внимательно. Сделал паузу. Похоже, я несколько сбил его с мысли.

– Вы можете задействовать Формулу, находясь в гарантированной изоляции – и получите качественный дубликат, который дематериализуется по выполнении своей задачи. Я хочу сказать – действительно качественный, со всеми свойствами подлинного объекта. Если же у вас есть желание засветиться в бульварных листках…

–…то мне следует претворить в жизнь цепь событий, ведущих к пересечению с реальным объектом в пространстве и времени?

Гномон одобрительно кивнул.

– Именно, не побоюсь этого слова. Но почему вы об этом спросили?

Бесполезно тягаться с чтецом мыслей. В конце концов, он мне не враг.

– Просто так – к тому же, вопрос этот не основной. Мой образ жизни становится несколько однообразным – вам так не кажется?

…Конские копыта с мерным грохотом утаптывали степь. Запах звериного и людского пота забивал и без того полный пыли нос. Железо поблёскивало в тусклом свете солнца, которое ещё не взошло, но уже высветлило дальнюю часть пологого холма с разбросанными по нему соломенными хижинами.

Седло натирало промежность, меч – спину, притороченное справа копьё – голень, болтающиеся слева щит и шлем – бедро.

Я огляделся по сторонам – впереди, сзади и по обе стороны двигались такие же запылённые страдальцы с мрачными и сонными лицами. Всадники сбивались в довольно большие кучи, впереди которых ехали флагоносцы и, судя по цветным попонам и накидкам, командиры. Сзади и справа из пыльного месива торчали копья пехоты, слева угадывались многочисленные повозки с наваленными на них здоровенными деревянными брусьями разных размеров.

Всё это издавало глухой низкий шум, который оттенялся позвякиванием железа о железо и редким конским ржанием.

На значительном отдалении за своей спиной я разглядел с дюжину крытых повозок, над которыми торчали многочисленные штандарты и вымпелы. Вокруг смыкалась плотная масса облачённых в доспехи всадников.

Очевидно, наше начальство.

Я ехал в одной из общих куч.

Света становилось всё больше, и я смог разглядеть на себе тусклую кольчугу и грубые (что чувствовалось и в полумраке) заношенные кожаные штаны.

Я – простой солдат?

Что там говорил по этому поводу наш наставник и покровитель?

«Вы можете управлять инсценировкой – но, на мой вкус, это довольно утомительное занятие. Если вы не любитель игр типа «Total War», советую предоставить событиям развиваться по собственным логическим законам. Конечно, время от времени вы можете вмешиваться – это не запрещено».

…И это время, похоже, наступило с первых же минут.

Когда я догнал передовые отряды, солдаты уже вошли в деревню и рассыпались среди обезлюдевших хижин. (Я бы назвал эти жилища сараями, но не совсем уверен, что правильно представляю, что это такое).

На этот раз на мне был сияющий панцирь, на поверхности которого скалились львы, барсы и ещё какие-то твари, позолоченный шлем с перьями и тяжёлый синий плащ. Меч обзавёлся затейливой резьбой на рукояти. Щит, копьё и прочие причиндалы везли следом – около дюжины менее разукрашенных всадников находились от меня на расстоянии десятка метров. Конь, насколько я могу судить, также претерпел значительные улучшения. Во всяком случае, в смысле нарядности.

Седло, впрочем, натирало по-прежнему.

Я спешился, пренебрегая подставленными руками. Довольно бойко это у меня вышло – никак не могу до конца привыкнуть к внезапному проявлению новых способностей. Надо бы не забыть о том, что я лихой рубака. Возможно, самый лихой во всей этой компании.

Полог хижины был откинут. Сквозь вонючий полумрак я разглядел спину кого-то из наших солдат, который возился на полу, стоя на коленях и приспустив штаны. По обе стороны его задницы торчали широко раскинутые грязные голые ноги. К моему удивлению, поселянка не издавала ни звука и даже заметно не шевелилась. Я полагал, что в таких случаях принято орать и отбиваться.

Присмотревшись, я различил вокруг ещё с полдюжины солдат – в штанах и без; выражения лиц соответствующие. При виде меня они почтительно зашумели, их товарищ вздрогнул, приподнялся и развернулся в мою сторону.

Как вы понимаете, смотрел я вовсе не на него.

Смотрел я на то, что осталось у него за спиной – задранная грязная ночная рубаха с огромным красным пятном на месте головы. Тощие волосатые ноги, поросшие седыми волосами. Сморщенная мошонка между ними.

Солдат неловко поклонился. Вид у него был слегка смущённый.

– Что поделаешь, генерал. Отступая, они перебили всех, кто не мог идти быстро.

«Надеюсь, они их, хотя бы не жрут?»

Кажется, я сказал это вслух. Напряжение рассеялось.

Похоже, всё-таки жрут. Но только потом.

Провожаемый одобрительным хохотом, я вышел наружу.

Ханский шатёр был окружён охраной, которая расступалась по обе стороны моего превосходительства, слегка кланяясь и позвякивая доспехами.

Внутри уже теснились десятка два командиров. Аромат благовоний плавал в пространстве, существуя, впрочем, отдельно от неизбежной в этом мире вони лошадей и человеческого пота.

Мы расселись в круг на ворсистом ковре, лицом к хану. Мамай тяжело опустился на подушки. Выглядел он неважно – голубые глаза практически утонули в опухших щеках, рот кривился гримасой. Впрочем, голос зазвучал достаточно твёрдо:

– Мы находимся в пяти переходах от города. Московский князь движется нам навстречу со всеми силами, которые ему удалось собрать. Завтра наши пути пересекутся.

– Говорят, его армия просто огромна, – в разговор вступил сухой старикашка, по правую руку от хана, потёртая кольчуга была ему явно великовата. – Пятьдесят тысяч человек; может быть больше. Войска прислали все князья; на его стороне даже литовцы, сыновья Ольгерда.

– Уважаемый Менге, вы предлагаете нам вернуться? – голос рядом со мной подал здоровенный детина с наполовину отрубленным ухом. Доспехов на нём не было, за исключением грубой кожаной кирасы.– Их ненамного больше, чем нас. Они вышли нам навстречу – это хороший знак. Штурмовать каменные стены было бы намного сложней.

Военачальники загудели вразнобой. Мамай поёрзал на своей подушке и поднял руку.

– Что скажете вы, генерал Чжу? – он смотрел на меня; по крайней мере, теперь я знаю своё имя. Вообще говоря, короткая автобиография была бы в самый раз. Так же, как и небольшая справка о международном положении. В сущности, расклад мне известен – но кто знает, каков он в этой реальности? Исподтишка изучая собратьев по оружию, я обнаружил, что узкоглазые и желтолицые здесь в явном меньшинстве – вот и первый сюрприз. Преобладали явные и не совсем явные европейцы, а также те, кто могли быть арабами, семитами или ещё кем-нибудь в этом роде. Два славянина с русыми бородами. Один француз или итальянец. Доспехи у всех разные, но никаких тюрбанов и войлочных халатов. Да и сам великий хан не выглядит типичным монголом.

– Войска московского князя разрозненны, – начал я, подбирая выражения. – У них мало опыта. Это нам на руку.

Вот сказал – как отрезал!

– Вообще говоря, всякого отребья хватает и у нас, – генерал с тугой косичкой и жутковатым шрамом на пол-лица сделал паузу и осмотрелся, явно ожидая возражений. Их не последовало.– Я не поручусь за весь этот нанятый сброд – а завтра нам вести его в бой.

– Только не тебе, Бегич – и не генералу Чжу, разумеется, – это опять старец Менге. – Вы-то поведёте свои полки – лучшие в Орде…. И, наверно, единственные? Немудрено, что нам пришлось нанять столько тех, кого ты называешь сбродом – ордынцы прокисли, как перестоявшее кобылье молоко. Мы разучились воевать – молодёжь ныне перенимает порядки покорённых. Тех, кого наши великие деды и прадеды втоптали в пыль и сделали своими подданными!

Мамай поднял руку.

– Уважаемый Менге, не будем сейчас об этом. Все мы знаем, что вы хотите вернуть нас обратно в степи. Но времена изменились. Как оказалось, мир не бесконечен, – мы не можем брести по нему, поколение за поколением. Что касается этой войны, то я не начал её по своей прихоти. Я предлагал князю Дмитрию союз – но он предпочёл подчиниться ничтожному Тимурову выкормышу. Разве нам следовало дождаться, пока они придут за нами?

– Русские князья слишком привыкли получать свою власть от Орды, – вступил один из славян. – Так поступал его отец и отец его отца. Даже желай Дмитрий этого союза, его придворные были бы против – а он слишком слаб и зависим, чтобы спорить. Да и вообще, кому известно его собственное мнение, есть ли оно?.. Предвидение святого старца, нашёптывание знати, – и Дмитрий собрался на войну. Трясясь от ужаса, я полагаю.

Улыбка искривила рот хана в другую сторону, отчего он практически выровнялся.

– Я знаю. Дмитрий – больше ордынский князь, чем я.

По палатке пронёсся гул оживления.

– Они называют меня узурпатором – но боги видят – я больше не могу таскать в своём обозе очередного тупого ублюдка с каплей Чингизовой крови в жилах. Или мне следовать примеру Хромого?

Кто-то согласно кивал, кто-то уставился на ковёр. В любом случае, беседа вышла познавательная. Во всяком случае, для меня ситуация значительно прояснилась.

– Возможно, нам не следует вступать в бой до подхода литовского князя.

Это сказал бородатый тип в выпуклом панцире, похожий на итальянца…. Кстати, что это за язык, на котором мы все так чудесно беседуем? Не забыть спросить моего благодетеля. Впрочем, догадываюсь – специальный язык данной конкретной инсценировки. Небольшое допущение для устранения излишних барьеров, так сказать. В реальной жизни тут бы сидела дюжина переводчиков.

– Не думаю, что Ягайло действительно поможет, – услышал я свой голос. – Всё чего он хочет, это оттяпать кусок послаще – от Москвы, от нас, ещё от кого-нибудь. Он будет выжидать. Вдруг мы изрубим друг друга до последнего человека.

Глаза Мамая сузились – насколько это ещё было возможно. Он медленно развернулся ко мне всем телом.

Неужели я спорол какую-нибудь глупость? Надеюсь, меня не разорвут лошадями – или что они там делали в таких случаях?

Хан хмыкнул.

– Генерал Чжу проницателен, как волхв. Возможно, больше. Я очень надеюсь, что вы ошибаетесь, генерал. Но что-то во мне говорит: он прав.

Пронесло…. Пожалуй, я даже нагрёб очков.

Мамай медленно поднялся на ноги, дав стоявшим по бокам шестёркам подхватить его величество под руки. Практической необходимости в этом я не увидел. Командиры последовали его примеру, обойдясь своими силами. Забряцал металл – наших доспехов и в ханском голосе.

– Мы не будем ждать литовца. Атакуем утром, как только подсохнет почва. Уважаемый генерал Менге, вы примете команду над всей пехотой и займёте центр. Прямо за вами – мужественный капитан Ломпарди. Чжу и Бегич займут фланги и оттянутся назад…. Остальное – когда увидим, как построит свои полки Москва. Призываю на всех вас благословение Тенгри.

Генералы начали расходиться.

– Останьтесь, Чжу. Нам нужно поговорить.

Вот это номер. « А вас, Штирлиц…» – кажется так? И чем там у них закончилось дело?

…Я оказался в офисе своего начальства, с Вероничкой на диване. Не в том смысле – на диване. Мы там сидели. Правда, до или после – сказать затрудняюсь.

– Вы, похоже, и впрямь чувствуете себя в отпуске, Эдуард Сергеевич, – голос у моей директрисы довольно низкий и хрипловатый, но вполне приятный. – Я имею в виду – без звонка ты бы не зашёл?

– Но с чего бы я взял, что ты торчишь в пустой школе?

– Видите ли, Эдуард Сергеевич, летом школы обычно ремонтируют, – а мне совсем не всё равно, как будет выглядеть это заведение в сентябре. Что касается звонка, то… у меня есть новости.

Какого хрена – у меня тоже есть новости! Меня прямо-таки распирает от новостей, но окружающим от этого никакого толку.

Собственно говоря, почему я здесь оказался? Включился какой-нибудь таймер? Или моё желание отсрочить собеседование с ханом оказалось слишком сильным?

Или я бормочу Формулу, сам того не замечая?

– Новости? – я сделал заинтересованный вид. Чего там, я и в самом деле был заинтересован.

– Возможно, ты слышал, что я замужем, – Вероничка закурила одну из своих длинных тонких сигарет. Никогда толком не мог раскурить такую – видимо, лёгкие слабоваты. – В смысле – была замужем. Так вот – я надумала разводиться.

Я, конечно, не поперхнулся дымом. Но, видимо, какой-то избыточный интерес обозначил.

– Разумеется, в наших отношениях это ничего не меняет – если ты не против, – Вероничка внимательно посмотрела на меня сквозь дым. Разумеется, я и не думал, что от меня потребуют предложения руки и сердца. Моя директриса – умная женщина, хотя, если поразмыслить, это делает её слегка чересчур мужественной. – Но есть и другая новость – меня назначают завгороно. Ты пойдёшь со мной или останешься тут директором?

Кажется, моя карьера начинает стремительно идти в гору. Сама собой, без всяких заклинаний.

– Какой вариант больше устроит вас, Вероника Леонидовна? И, собственно, поздравляю!

– Спасибо. Разумеется, первый. Я даже готова прихватить с собой некоторых… особо ценных для вас сотрудников. Так сказать, для пущего комфорта.

Разумеется, она имеет в виду медсестру. И, возможно, ещё… Вероничка, конечно, стерва. Но в моей ситуации это, скорее, приятная деталь.

Несколько дней назад я согласился бы с ходу. Но в последнее время меня что-то опять начали разбирать сомнения насчёт своего педагогического призвания.

И, потом, чем ещё закончится вся эта история с монгольскими оккупантами?

– У меня есть время на размышление?

– Неделя. От силы, две.

Вероника затушила сигарету, подошла к двери, проверила запор. Для вашего сведения, у нас этот ритуал служит эквивалентом предварительных ласк.

Одну новость моя начальница, впрочем, утаила.

На днях она стала весьма обеспеченной женщиной – в результате наследства, оставленного почившей бабушкой.

Нет-нет, старушке я ничего не делал. Просто организовал несколько вкладов, которых не делала она. Нежданные родственники за границей, то, сё…

Работа, что и говорить, топорная. И, пожалуй, не совсем безукоризненная с точки зрения вездесущего Принципа. С другой стороны, всё, вроде бы, довольно убедительно – да и вообще, кто разберёт, что у этих старушек на уме – в смысле, за душой?..

Мамай тяжело опустился на подушку, сразу став обмякшим и усталым. Мы остались вдвоём, если не считать челяди, суетившейся с напитками и фруктами. Вялым движение руки хан отправил слуг за пределы шатра.

Мы помолчали; затем Мамай заговорил – блеклым, тихим голосом без всяких признаков только что гремевшего в нём металла.

– Конечно, вы понимаете, что происходит, генерал, – он посмотрел на меня исподлобья. – Перед нашими доблестными военачальниками я вынужден делать вид, что мы отправились в поход на Москву, – на самом деле, всё совсем наоборот. Это поход Москвы против нас, а мы просто вышли навстречу врагу. Тохтамыш послал своего вассала и союзника Дмитрия покарать самозванца. И послал не только его. Часть монгольских войск, я полагаю, уже прибыла. Часть находится в пути – но наши разведчики не могут их обнаружить. Собственно говоря, они просто не возвращаются.

Я кивнул.

– Сначала мне было непонятно, почему вы опустошаете казну, собирая столько наёмников, но при этом оставляете на месте такие значительные силы собственной орды. Но теперь… Мы должны быть готовы ко второй попытке в случае неудачи?

Глаза хана на мгновение показались внутри узких щелей.

– Именно так. Не могу позволить себе ставить всё на одну битву. Мы можем победить, и даже, скорее всего, победим. Но тогда Верховный Хан придёт сам – и у нас должно найтись, чем его встретить.

Я пожал плечами.

– Нахлебнику Хромого далеко до вас в смысле мудрости. Не говоря уже о военных талантах.

Хан привстал, опираясь на руку. Его голос заметно окреп.

– В области войны мне тоже не равняться, например, с тобой – будем откровенны. Тохтамыш – ничтожество, но он настоящий чингизид, и в этом его важное преимущество. Традиции нелегко покидают людские головы. Возможно, только вместе с головами. Многие из наших были смущены, когда я объявил себя ханом…. Сейчас они делают вид, что всё в порядке, но известно ли мне, о чём они думают втайне и говорят один на один?

Я сделал успокаивающий жест.

– Если мы победим Дмитрия и возьмём Москву, всё эти сомнения не будут иметь никакого значения…

– …По крайней мере, на время, – Мамай придвинулся ко мне и понизил голос. – Говорят, в твоих жилах есть капля Чингизовой крови, генерал?

Хорошенькая новость! Я ещё раз пожалел, что полез в эту историю, не изучив, как следует, автобиографию. Собственно говоря, мне преимущественно хотелось вволю помахать мечом…. Но, как оказалось, здесь тоже много разговаривают – и темы при этом попадаются всё больше какие-то скользкие.

Я пожал плечами с беззаботным видом.

– Капля или полторы, какая от них польза? К тому же, дело тёмное и недоказанное.

Хан придвинулся ещё ближе, его не слишком благовонное дыхание опустилось на моё лицо.

– Капля династической крови стоит дорогого, генерал. Чего бы я ни отдал за такую каплю! …Что касается доказательств, то кому они нужны, если имеется достаточно слухов?

В сущности, он конечно, прав. Но будь я проклят, если понимаю, к чему всё это клонится. Вообще, моё мнение об интеллекте диких кочевников четырнадцатого века за эти часы подверглось сильной трансформации… Конечно, можно допустить, что судьба свела меня с особо продвинутыми представителями своего племени. Или таковы правила нашей инсценировки? Нет, похоже, всё гораздо сложней.

Хан сделал паузу и отодвинулся, по-прежнему не сводя с меня взгляда.

– Не знаю, надолго ли меня хватит, генерал, – медленно произнёс он. – Но у меня есть дочь, как вы знаете. Вы – один из лучших наших генералов, солдаты от вас без ума. Что мешает нам основать новую династию – и вполне законную династию, учитывая эту самую пресловутую каплю крови…

Дочь? Я призвал на помощь Формулу, и перед моим мысленным взором предстало раскосое создание необъятных размеров и неопределённого возраста, разряженное в меха, бусы и какие-то немыслимые золотые украшения. М-да, просто иллюстрация из этнографического справочника. Или Париж стоит мессы? Впрочем, о чём это я – никто не собирается здесь особо задерживаться.

Я поклонился.

– Это большая честь, господин. Но сначала нам нужно выиграть битву…

Мамай отмахнулся.

– Битву… Мы выиграем битву, генерал. Однако, с учётом нашего разговора, постарайтесь завтра не особенно лезть на рожон…

Покидая шатёр, я поклонился ещё раз.

Он ни черта не понимает. Какой во всём этом смысл, если мне не удастся хорошенько отвести душу.

Возле моего шатра дожидался старший адъютант. (Возможно, здесь эта должность называется как-то иначе, но как – я, честное слово, не знаю. Во всяком случае, за мной на почтительном отдалении постоянно топчутся человек десять).

– На удивление, нам удалось поймать за окраиной деревни добрую дюжину поселянок. Они молодые и довольно хороши собой, на вид чистые. Я подумал, вы захотите посмотреть, генерал…

Я сделал рассеянный вид.

– Не сегодня, благодарю…. Возьмите их себе, потом отдайте солдатам. Никто не знает, кому из нас удастся пережить завтрашний день.

Адъютант явно пришёл в восторг от моего великодушия и почтительно растворился.

…Поймать-то вы поймали, но кто их сотворил, как бы громко это не звучало? Отличные кадавры, живые на вид, но не более чувствительные, чем надувные куклы – для этих ребят именно то, что нужно.

Видимо, утреннее происшествие произвело на меня уж слишком неприятное впечатление.

Другой кадавр действовал за меня в повседневной жизни, сам я тоже изредка появлялся, – главным образом, чтобы устроить дела своих не слишком многочисленных знакомых. Было бы недопустимым эгоизмом оставить их наедине с угнетающим бытом – сейчас, при моих новых неограниченных возможностях.

Счастье не в деньгах, уж простите меня за трюизм, но кто его знает, что оно такое, это счастье? Особенно, если речь идёт о посторонних, в сущности, людях?

Я не взял на себя смелость играть в Бога и ограничился той самой материальной стороной дела. Всё-таки, неустроенность души значительно легче переносить, имея за ней приличный банковский счёт. Или кучу наличных под матрацем, что на мой вульгарный вкус даже спокойней.

Способы повышения материального уровня моих знакомцев не отличались особой изобретательностью – в основном, я тупо подкидывал им адекватные суммы наличных в кошельках, кейсах и даже коробках из-под оргтехники. Интуиция меня не подвела – все новоявленные Крёзы молчали в тряпочку и не спешили поведать миру о своей удаче. Что-то в их поведении неуловимо менялось – но, пожалуй, заметить это мог только я – по понятным причинам.

Поначалу такая скрытность слегка задевала. Ну, медсестра Ленка. Ну, некоторые отдалённые родственники, избранные коллеги, институтские однокашники. Но Михалыч? Вероничка?

Всё-таки, жена (в сущности, бывшая, но развода не было, разве не так?) на поверку оказалась самым откровенным и, соответственно, близким мне человеком. В чём, собственно, никто и не сомневался.

Совершая все эти акты безграничного альтруизма, я не подозревал, что навлекаю на себя некие, довольно неприятные, последствия. Не в смысле нарушения Принципа Великого Равновесия – здесь как раз всё обстояло благополучно и ставки мои, как скоро выяснилось, только росли. Опасность медленно, но верно подкрадывалась с совершенно неожиданной стороны.

Впрочем, об этом мы ещё успеем…

Наступил туманный рассвет, и степь зашевелилась.

Многочисленная свита хана выехала на холм и столпилась, рассматривая горизонт. По мне, видно было не так уж много – дымы костров и какие-то перемещения отблёскивающих металлом масс в клубах тумана. Хотел бы я иметь под рукой какую-нибудь штуку вроде инфракрасного бинокля – но об этом, конечно, не стоило и думать. Даже со ссылкой на хитроумных заморских колдунов.

– Впереди он ставит литовцев, – пробормотал старец Менге. – Сразу за ними – главный полк.

Интересно, он воспринимает колебания почвы, или попросту оперирует разведданными?

– В наших генуэзцах я уверен – они стойкие ратники. Но остальные – все эти ясы, касоги, половцы и кто там ещё…

– …Сброд, конечно же, – вступил хан. – Но сброд, привычный к оружию. Грабить и убивать им нравится больше, чем ходить строем. От ордынской конницы они всегда бежали, не вынув меча из ножен. Но сегодня против них войска Дмитрия – в основном, вчерашние землепашцы. Кто окажется твёрже на поле битвы?

– Не я возьмусь предсказать это, господин, – пессимистически настроенный старец вздохнул.

Битва, и впрямь, затевается нешуточная. Похоже, победит тот, чья армия не разбежится первой.

– Возможно, нам с Чжу стоит сразу же обрушиться на их центр? – Бегич развернулся лицом к хану. Конь под ним слегка пританцовывал. – Если удастся опрокинуть их главные силы…

– Ни в коем случае, – в своей основной жизни я слишком большой фан «Храброго сердца». Ничто не заставит меня очертя голову мчаться на частокол выставленных копий. – Атакуем пехоту пехотой. Кавалерией ударим по флангам – когда центр завязнет. Конница Дмитрия – в сущности, дворянское ополчение. Если нам повезёт, она просто сбежит. В любом случае, мы её опрокинем.

Хан благосклонно наклонил голову.

– Что мне не нравится – так это вон тот лесок, – продолжил я. – Атакуя, мы неизбежно развернёмся к нему тылом. Если у Москвы хватит ума спрятать там достаточно большой отряд…

– Мы можем достать его осадными орудиями и расщепить там каждое дерево, – вступил одноухий, имени которого я так пока и не услышал. – Но потребуется несколько часов, чтобы собрать орудия.

– У нас нет этих часов, – Бегич продолжал пританцовывать вместе со своим здоровенным чёрным животным. – Если Тохтамыш послал сюда армию…. Я не хочу даже думать, что может произойти.

– Произойти может что угодно – например, явится наш осторожный союзник Ягайло, – Мамай говорил как бы сам с собой. – Но не подумает ли враг, что мы топчемся в нерешительности? Я не хотел бы их невольно приободрить.

– Не подумает – если мы вышлем парламентёров. Почему бы в последний раз не попытаться склонить московского князя к миру? Это вполне правдоподобно. Я готов ехать.

Мамай и прочие уставились на меня с интересом.

После непродолжительной паузы хан кивнул.

В свои последующие визиты Тамсанарп перестал утруждать себя звонками в дверь. Если я вызывал его, он материализовывался почти мгновенно и зависал в кресле. Именно зависал, в виде узнаваемого, но какого-то мерцающего и практически прозрачного силуэта. Наверно, затраты энергии на точное воссоздание человеческого облика теперь тоже стали неактуальны.

Если инициативу проявлял он, в моей голове возникал некий запрос. В случае согласия, всё происходило так же, как описано выше.

Разумеется, обычно я тут же соглашался. Собственно говоря, не могу припомнить ни единого отказа. Возможно потому, что гномон прекрасно выбирал время, место и ситуацию.

Поэтому, сейчас я был слегка удивлён. Но тут же покинул доблестное генеральское тело и перенёсся в свою квартиру.

– Прошу прощения, момент не самый подходящий, – пробормотал гость. – Хотя, как на это посмотреть. Может, даже к лучшему перевести дух перед таким рискованным предприятием.

Безукоризненная логика! И не столько перевести дух, сколько принять душ. В наших степях этого добра не добудешь, невзирая на звания и титулы. Выпивка, кстати, тоже довольно мерзкая.

– Итак, о деле! – Тамсанарп сделал широкий круговой жест. – Я прибыл с поздравлениями. Вы, не побоюсь этого слова, удостоены девятой степени. Сегодня. Можно сказать, в данный момент.

Приятно конечно, но не очень ясно, какой от этого практический толк. И что, я должен забиться в электрических корчах, как Дункан Маклауд?

– Большое спасибо, – сказал я. (Именно так. Никаких хамских «Благодарю!». Какие блага и кому ты даришь, парень?)

– Я так, понимаю, это большое событие?

Тамсанарп всплеснул призрачными руками.

– Да, и, самое главное – очень редкое. Что же касается достижения очередной степени через полтора месяца после Посвящения – я просто не могу припомнить ничего подобного.

Значит, ничего подобного и не было. Не думаю, что сгустки энергии могут страдать выпадением памяти.

– Да, так будет точнее. Несомненно.

Я осторожно промычал что-то невнятное и тут же был удостоен объяснений.

– Понимаю, вам не очень понятна разница – восьмая степень, девятая. Напоминаю, кстати, что высшей и последней является десятая. Что ж, как бы это попроще…. Возьмём обладателя первой степени. Сопоставим, для пущей ясности, с обычными для вас упражнениями. Пожалуй, он, будет в состоянии уговорить девушку за неделю-другую…. Или произвести за один приём грамм пятьдесят коньяку. В случае же малейшего нарушения Принципа, возможности оставят его мгновенно. Любые. Навсегда. При этом, память, почему-то, останется – что на мой взгляд, совершенно бессмысленно.

Зато весьма гуманно, пожалуй. В общем, я был сильно удивлён открывшейся стороной дела. Прямо-таки, не побоюсь этого слова, потрясён.

– Но мы говорили о вызове тайфунов, о…

Гномон энергично затряс предполагаемой головой.

– Ни о чём подобном при наличии первой… да что там – хоть шестой степени речь идти, естественно, не может.

– Вы об этом и словом не обмолвились…

Он сделал движение, словно пожимая плечами.

– Зачем бы я вдавался в эти малозначительные детали? У вас изначально была очень высокая восьмая степень. Казалось вполне естественным исходить из этого обстоятельства… со всеми вытекающими.

– Но почему – сразу восьмая? За что мне, так сказать, такой подарок?

Тамсанарп сделал паузу.

– Честно говоря, понятия не имею. Наверно, потому, что это именно подарок. Мне больше нравится слово «Дар». Я уже говорил вам – Посвящение, в сущности, невозможно заслужить. Нельзя и прийти к нему логическим путём. Оно находит вас случайно. И ему совершенно всё равно, что вы из себя представляете с точки зрения окружающих, принятой на данный момент общественной морали, – даже свой собственной, и т.д. и т.п.

В общем, наилучшие шансы у безнадежных пропойц, наркоманов и сумасшедших. А также других категорий граждан, которые много и успешно заговариваются.

– Казалось бы, да, – согласился гномон. – Но на практике это почему-то не так…. Впрочем, вам, вероятно, интересно знать, какие новые возможности означает это…ммм…повышение?

Я пожал плечами. Видит Бог, даже те, что у меня уже имеются, используются явно кое-как.

– Всего мы перечислять не будем – по моим наблюдениям, вам довольно хорошо удаётся ориентироваться самостоятельно. Если оставить в стороне тайфуны и цунами…. Вероятно, вы уже осознали, что можете весьма эффективно воздействовать на поведение избираемых вами людей?

Ещё бы, безусловно, осознал.

– …И обратили внимание на то, что, по мере возрастания количества объектов, это воздействие несколько… рассеивается, что ли?

Честно говоря, нет. Не то, чтобы я вообще стремился к расширению поля своей деятельности. Больше трёх дамочек зараз мне просто не осилить, а использовать заклинания в качестве виагры – это всё-таки какой-то перебор.

–…Девятая степень, помимо всего прочего, дает возможность неограниченного воздействия на любое количество объектов, непосредственно попадающих в поле вашего зрения…

Ура! Я могу, наконец, стать поп-звездой. Или проповедником?

– К тому же, в случае не слишком серьёзного нарушения Принципа, вы потеряете всего одну степень – в сущности, окажетесь там же, где и были. И, вроде бы, чувствовали себя вполне комфортно?

Я внутренне собрался, чтобы успеть задать вопрос до того, как он предательски прозвучит в моём мозгу.

– Скажите, господин Тамсанарп…. Если я когда-нибудь дослужусь до высшей степени… я смогу манипулировать всем человечеством?

Гномон сделал длинную паузу. Мне показалось, что его глаза на миг проявились на призрачном лице так же отчетливо, как при первой встрече.

– Мы обсудим этот вопрос, …если вы, не побоюсь этого слова, «дослужитесь»… Кстати, такими темпами это может произойти быстрей, чем мы оба можем предположить.

В сопровождении своей обычной свиты, я подъехал к передовым постам противника. Из тумана неясно выплывал лагерь – такой же пропахший конскими запахами и сдержанно бряцающий железом, как наш. Такие же разномастные солдаты с тем же мрачным выражением на физиономиях, – хотя масть, в целом, как будто несколько светлей. Круглые деревянные щиты, обтянутые кожей, сердцевидные щиты, крашенные киноварью, маленькие шлемы со свисающей кольчужной сеткой, островерхие шишаки, кожаные колеты, цельные панцири, кольчуги, длинные копья, короткие дротики, сабли, прямые мечи, лошади в доспехах, лошади, покрытые попонами, посконные белые рубахи, топоры, – всё это раздвигалось в обе стороны и скрывалось в тумане, по мере нашего продвижения.

Поначалу меня слегка беспокоило отсутствие белого флага или чего-нибудь в этом роде. Тем не менее, никто на нас не нападал. Видимо, в глазах врагов на зачинщиков атаки мы не тянули.

Наконец, дорогу нам загородила группа пеших, одетых более пышно, чем остальные. Мы также спешились.

– Кто такие? – зычно вопросил здоровенный бородатый мужик в богато отделанных доспехах.

Я назвал себя.

Если бы ты знал, мужик…

– Великому князю нет дела до послов изменника Мамая. Убирайтесь восвояси, пока при головах.

Не то, чтобы я совсем не ожидал такого поворота…

Из-за спины грозного мужа, оттирая его плечом, высунулся коротышка – явный монгол с виду. Уставился на меня и расплылся в улыбке, окончательно утопив глаза в коричневых щеках. Мы с вами где-то встречались?

– Великий генерал Чжу! Какая честь видеть вас снова! Даже в этих обстоятельствах… Прошу вас, генерал!

Коротышка решительно раздвинул своих спутников. Те не особо сопротивлялись, но явно недоумевали.

– Генерал Едигей,.. – начал было здоровяк. Монгол мгновенно повернулся к нему и заговорил резким голосом. Улыбка уже не искажала его физиономию.

– Великий князь выслушает генерала. Генерал Чжу – не простой посыльный, которого можно прогнать, не слушая. Генерал Чжу – великий Карающий Меч, победитель князей и царей. Да, да, воевода. Сообщите о приезде генерала великому князю.

Вся компания поспешно ретировалась. Мы остались вдвоём.

Похоже, в наших краях я популярней, чем думал.

Но, возможно, этот льстивый тип просто ждёт подходящего момента, чтобы пырнуть меня в спину?

– Я рад видеть вас, Едигей, сказал я, сердечно, насколько вышло. (Прошу вас, звонок другу – кто такой этот самый Едигей?) – Раз вы здесь, то и армия хана тоже прибыла?

Вы скажете, дешёвый трюк. Но я где-то читал, что средневековые кочевники были крайне бесхитростны.

– Только передовой отряд, – коротышка искренне улыбался, глядя на меня снизу вверх. – Совсем маленький. Не думаю, что остальные успеют ко времени. Так что, сразимся с вами позже, генерал. Конечно, если на то будет ваша воля…

Говорил он это вполоборота, жестом приглашая меня следовать за собой.

Итак, полезной информацией я не разжился – кроме той, что, если меня и пырнут, то, похоже, не в спину.

Бородатый здоровяк, очевидно, никак не мог смириться с моим присутствием.

– Говори, посол, – он сурово насупился. – Время великого князя дорого.

В великокняжеском шатре было многолюдно. При этом князья и придворные стояли плотной толпой и переминались с ноги на ногу, что придавало им нетерпеливый вид и создавало постоянный лязгающий шум.

Сам Великий Князь Московский восседал на низком кресле, устланном ковром. Пожалуй, «восседал» будет сказано слишком громко. Скорее, он притулился боком, сжав руки перед собой и не фиксируя на мне взгляда. Зато стоявший прямо за креслом парень уставился так, что, похоже, временно разучился мигать. Я не мог не заметить, что он удивительно похож на князя – возможно слегка моложе выглядел. Или просто борода у него более редкая и светлая. Эта модная здесь растительность, конечно, придаёт мужественности, но и старит лет на десять. Интересно, как выгляжу я сам? Что-то мне до сих пор не попадалось ничего такого, во что можно посмотреться.

Я отвесил вежливый поклон в княжескую сторону – без уверенности, что это будет замечено. Князь, впрочем, слабо кивнул.

– Мой государь шлёт тебе привет, Великий князь. Он спрашивает: должны ли мы перебить друг друга сегодня, и кто будет радоваться этому больше? Хан Тохтамыш, желающий гибели нашего улуса, или князь Ягайло, ждущий только удобного случая, чтобы разорить твой?

Взгляд Дмитрия на мгновение сконцентрировался на мне, затем перескочил на здоровяка-воеводу.

– Великий каган Тохтамыш – наш государь по праву, – загремел тот. – Он и от Ягайла, в случае нужды, нас оборонит. Твой же хан – самозванец и убийца законных наследников. Не разговаривать с ним будем, а воевать!

Этот кретин изъясняется почти как магистр Йода. И самое главное – князь не изъясняется вовсе. Что ж, моя основная задача – потянуть время. И это уже почти сделано.

– Князь не считал моего господина самозванцем, когда принимал от него ярлык на великое княжение…

Дмитрий поднял руку, словно прося слова. Оказалось, что голос у него довольно приятный, хотя и недостаточно монументальный.

– Тогда многое было неизвестно. Сейчас мы знаем, на чьей нам быть стороне.

Окружающие одобрительно загудели. Парень за креслом продолжал сверлить меня взглядом.

– Хан Тохтамыш – неудачливый полководец и неверный союзник. Ты можешь победить, князь, но всё равно не будешь в безопасности. Объединив свои силы, ты и мой господин могли бы создать новое царство. И отстоять его – от Тохтамыша, даже от Хромого Тимура, если его взгляд обратится на эти земли.

Впервые за всё это время Дмитрий посмотрел на меня почти заинтересованно. И тут заговорил человек-из-за-спины-с-пронзительным-взглядом.

– Великий князь не изменит данному слову. В остальном мы полагаемся на Божью милость. Битва рассудит правых и виноватых. Поторопись, посол, иначе ты можешь не успеть к началу.

Здесь разговаривают все, кроме самого князя. Или таковы обычаи Московского двора?

Я поклонился и направился восвояси. Князь сделал еле заметный прощальный жест. Вероятно, я всё же произвёл на него впечатление.

Едигей следовал за мной, но не проронил ни слова до тех пор, пока мы не проехали неприятельские боевые порядки, оказавшись на нейтральной территории. Здесь он придержал коня; я сделал то же самое. Некоторое время мы молча смотрели в спину моей удалявшейся свите.

– Я всегда восхищался вами, генерал. Но сегодня… вы находитесь не на той стороне. Ваш господин не стоит таких слуг. Я прошу вас… мы можем развернуться прямо сейчас.

– Это было бы слишком просто, не так ли?

– Сегодня вы упомянули Хромца. Но он не придёт в эти слишком отдалённые и бедные земли. Бедные – в сравнении с тем миром, который он считает своим. Возможно, пришлёт пару своих особо оголодавших беков – разграбить окраины.

– Вам прекрасно известно, как он относится к вашему хану…

– …и поэтому я вижу себя на службе Московского князя. Тохтамыш падёт вслед за Мамаем; может быть, наоборот, – но нам-то какая разница, кому служить? Любому государю нужны хорошие мечи. А вы, генерал, лучший из всех, кого я знаю.

Определённо, в этом мире я – крайне значительная фигура. Впрочем, чему удивляться – это же моя инсценировка.

– Именно поэтому я не могу поехать с вами, генерал Едигей. Возможно, мы поговорим об этом позже. Если останемся в живых, разумеется.

– Я постараюсь. Начну с того, что не стану попадаться вам на поле боя, генерал.

Коротышка отсалютовал, развернулся и рысью двинулся обратно. Я остался на месте. Сопровождающие почтительно ожидали в полусотне шагов. Туман практически рассеялся. Обе армии пришли в движение, гул нарастал; в нём сливались конский и человеческий топот, ржание и выкрики, лязг металла и скрип повозок. Пробившиеся лучи солнца осветили бесчисленные знамёна и хоругви, отразились тысячью бликов от доспехов и оружия. Тут и там над клубами пыли поднялись леса копий.

Торжественные приготовления к бойне…

Близкий топот копыт вырвался из общего шума. Я оглянулся. На нас, потрясая копьём, мчался одиночный всадник. Непохоже, что он торопится доставить забытые вещи.

– Сбить его стрелой, генерал?

Я покачал головой и развернулся. Если это вызов, то кому, как не мне его принимать?

…Вообще говоря, не слишком ли ты вошёл в образ, приятель?

На встречных курсах мы сближались быстро; через считанные секунды я разглядел, что противник огромен, как грёбаная гора, а конь под ним – настоящее чудовище. При этом сам я был в облегчённых «посольских» доспехах и, естественно, не имел оружия, кроме меча. Копьё огромного всадника оказалось огромной дубиной, кольчуга была надета на чёрный балахон, вроде рясы.

До столкновения не оставалось и десяти метров – я прикинул, что в последний момент смогу уклониться влево и рубануть его через плечо.

Оскалившись, великан с размаху огрел моего коня дубиной по черепу. Про общество защиты животных он явно слыхом не слыхивал. С коротким ржанием бедное животное рухнуло на передние ноги. Я перелетел через его голову и всем телом впечатался в твёрдую степную почву. Протолкнул пару слов сквозь набитый пылью рот. Перевернулся на бок, высматривая победителя первого раунда.

Громила сделал круг, вопя и размахивая окровавленной дубиной. Перехватил её поудобней и, набирая скорость, двинулся ко мне. Размахнулся. Свесился в седле.

Я продолжал лежать на боку, следя за ним одним глазом и напрягая левую руку.

Никому не советую недооценивать нас, монгольских генералов.

В тот момент, когда дубина, рассекая небо, пошла вниз, я спружинил, вскакивая на ноги. Тот же самый приём, только без лошади. Рубить пришлось снизу вверх, меч прошёл сквозь рёбра, наткнулся на позвоночник и вылетел из рук. От толчка я потерял равновесие и, уже лёжа, проводил оппонента взглядом. Он выронил своё оружие и обвалился на шею лошади; руки болтались, кровь заливала правый бок.

Чудовищный рёв ударил мне в уши с обеих сторон поля. Этакое долби пролоджик четырнадцатого века…. Насколько я понимаю, все здесь бросили свои дела ради нашей потехи.

– Генерал, скорее!

Меня подняли и перебросили через спину лошади. Я не стал спорить и доказывать, что нахожусь в отличной форме. Ну, может быть, не в самой отличной…

Рёв продолжался, к нему добавился стук копий по щитам. Меня стремительно увозили с ринга.

Богом клянусь, все эти люди остались в полной уверенности, что мы поубивали друг друга!

И именно это они станут рассказывать внукам. Поскольку те, кто увидят меня на этом поле ожившим, никогда никому и ничего не смогут рассказать.

– Скажите, уважаемый наставник, – обратился я как-то на днях к Тамсанарпу. – Конечно, идея этих, так называемых, инсценировок безумно привлекательна. Но что, если меня на самом деле убьют?

Гномон пожал плечами.

– На самом деле вас убить невозможно. В конце концов, всё это происходит не на самом деле. И в любом случае, мне не приходилось слышать о каком-либо подобном инциденте.

Он ненадолго задумался.

– Для обеспечения своей безопасности вы можете активировать необходимые навыки и умения, создать стопроцентно эффективную систему защиты, наконец…

– …Предположим, я не стану этого делать. Предположим, такой геймерский подход мне неинтересен, и я хочу настоящего адреналина?

Гномон слегка удивился.

– Насколько я понимаю, вы собираетесь посетить достаточно опасные места и времена. Без соответствующих модификаций… как бы это помягче… ваша прогулка окажется слишком короткой.

– Я же сказал – предположим. Что произойдёт, если до меня каким-то образом доберутся? Я действительно отброшу коньки?

Гномон выглядел нешуточно встревоженным – я сужу по тому, что он не только полностью материализовался, но и воспарил в воздух на добрых полметра.

– Полагаю, вы попросту вернётесь в своё реальное время – и реального себя, соответственно. Но, насколько я помню, никогда и ничего подобного…

Что ни говорите, уверенным в себе он при этом совсем не выглядел.

Мамай расположил свою ставку на холме, позади войск, и картина, которая открывалась сверху, мне сразу не понравилась. Что-то в ней было не так.

На свободном пространстве между армиями уже начали схватываться застрельщики. С обеих сторон их поддерживали криками; степь впитывала в свою иссушённую грудь кровь первых неудачников.

Над отдалённым пригорком появился всадник; крутясь на месте и поднимая коня на дыбы, он просигналил бунчуком. Одноухий закончил свои приготовления – я поспел аккурат к третьему звонку.

Ханский стяг поднялся в ответ. После небольшой паузы воздух содрогнулся, и первые снаряды с низким воем пролетели в сторону дубравы. Насколько я мог видеть, некоторые не долетели и рухнули перед целью, вздымая тучи пыли. Один зацепил край стоящего вблизи отряда и отколол от него дальний угол, словно кусок от торта. Другие попали в точку, валя деревья; где-то в глубине леса вспыхнул огонь. До нас не доносилось ни звука – всё заглушал рёв тысяч глоток.

– Непохоже, что в лесу кто-нибудь есть, – старец Менге щурился, прикрыв рукой глаза от солнца. – Мы зря израсходуем заряды.

– По крайней мере, попугаем их, – мурза Бегич смотрел в том же направлении, – Я тоже ничего не вижу – например, разбегающихся из леса врагов.

– Возможно, они предпочитают храбро умереть на месте, – вступил князь со славянской внешностью.

Всё-таки, со зрением у них тут полный порядок. Причём, абсолютно у каждого. Возможно, стоит подкорректировать своё? Мне порядком надоело с умным видом пялиться в том же направлении, что и остальные, и при этом ровно ни хрена не различать. Это при моей-то общеизвестной крутости!

Всадник в багряном плаще на тяжёлом броненосном коне выехал из вражеских рядов. За ним следовало человек десять с чёрным стягом. От удара копья первый из наших вылетел из седла. Двое других были зарублены. Через несколько минут схватка стала общей – не менее полусотни застрельщиков сцепились в центре поля.

– Князь Дмитрий решил показать своим солдатам пример, – Мамай повернулся в мою сторону. – Жалеете, что оказались от него так далеко, генерал?

Я пожал плечами.

– Если богам будет угодно, мы сегодня ещё встретимся.

Что-то московский князь чересчур боек. Или как раз переговоры являются его слабым местом?

Красный всадник рубил направо и налево – потеряв ещё несколько человек, наши застрельщики рванули под прикрытие своих шеренг. Враги улюлюкали им вслед.

Над остовом выкорчеванного леса дым плясал в паре с огнём. Людей, желающих составить им компанию, мы так и не увидели.

– Начинайте атаку.

Взревели трубы, взметнулись бунчуки и стяги.

С мерным, ритмичным рокотом пехота тронулась вперёд. По центру шли рязанцы и генуэзцы. Разномастная орда наёмников занимала фланги.

Лучники сделали залп через головы и поспешно двинулись назад, уступая место следующим.

Вражеская пехота замедлила шаг, ловя стрелы щитами и телами. Тяжёловооружённые сомкнули ряды. Ополченцы валились десятками, покрывая поле бело-красными рубахами.

– Наш фронт слишком растянут, – я, наконец, осознал причину своего смутного беспокойства. – Кавалерия не сможет атаковать фланги – мы упрёмся в спину своим.

Менге растянул рот в ухмылке.

– К тому времени, генерал… Я думаю, этот сброд или разбежится или будет перебит. Ручаюсь – места для ваших доблестных рубак окажется сколько угодно. Я же надеюсь прорвать центр…

Он дёрнул поводья и тронулся вдогонку пехоте. Кавалерия стояла на месте – всадники в броне и с длинными копьями, всадники в лёгких панцирях, конные лучники на низкорослых лошадках.

Две тяжело дышащих толпы стремительно сближались, ускоряя шаг, переходя на бег, и, наконец, ударились друг о друга с рёвом, лязгом и грохотом ломаемых щитов. Издали происходящее выглядело странно – казалось, время остановилось, и ничто не двигается с места. Переведя взгляд на передний план, я увидел, как колонна за колонной втягиваются в этот стоп-кадр, и осознал – мясорубка работает в полную силу.

Они погибают от мечей или ломают себе кости в давке? В следующий раз имеет смысл подумать о трансляции действа с разных точек. Как выяснилось, полководец видит удивительно мало – толпы неразличимых людей вдали и тучи поднимаемой ими пыли. Дай бог отличить своих от чужих. Впрочем, если разобраться, солдат видит и того меньше – и, главное, совсем недолго.

Я окончательно потерял чувство времени. Спустя несколько часов (или суток?) стало видно, что наш центр заметно продвинулся вперёд, а фланги сильно поредели и подались. Показались бегущие назад люди, за ними с грохотом гналась вражеская кавалерия.

Я посмотрел на хана. Он кивнул, полузакрыв глаза. Мы с Бегичем отсалютовали и разъехались.

Мне показалось, или вдали мелькнул багряный плащ?

Застоявшиеся кони набирали скорость быстро. Дробный гул копыт. Лязг доспехов. Вопли угодивших под копыта пехотинцев. Клич наших лучников, пустивших стрелы.

Вражеская конница замешкалась. Некоторые были убиты, другие явно запалили лошадей при погоне.

Мы врезались в их нестройные ряды и опрокинули врага, не сбавляя скорости. Я не мог оглянуться на то, что оставалось позади, но, видимо, больше всего это могло быть похоже на поле после битвы.

Да, это именно тот плащ, и до него от силы полсотни метров.

Слева уже показалась наша пехота. Мы развернулись вражескому центру в тыл.

Всадник под чёрным стягом оказался прямо передо мной. Не то, чтобы я успел проникнуться к нему какой-то особой ненавистью. Просто интересовался, каков он на самом деле.

К тому же, как ни верти, он главный у врага, то есть – главный враг. Так что, ничего личного.

Наклонившись, я всматривался в окровавленное лицо из-под разрубленного шлема.

Отсутствие носа не слишком способствует установлению личности. Тем не менее, экспертизы, кажется, не потребуется. Это не великий князь.

Парень-с-пронзительным-взглядом?

– Кто этот человек? – я обнаружил себя на земле, подо мной кто-то корчился, отводя подбородком прижатый к горлу меч.

– Не убивайте…. Ради Бога! Это Михайла Бренок, оруженосец князя. Мы сами не знали…. Он был здесь весь день…. Никто не знает, где князь.

Я снова был в седле и смотрел в удалявшиеся спины солдат, которые гнали и убивали врагов.

– Полная победа, мой генерал, – старикашка Менге возник рядом, – обрызганный кровью, но совершенно невозмутимый. – У вас пробит налокотник. Я надеюсь, царапина?

Я кивнул и поочерёдно посмотрел на свои руки. Левая. Вообще говоря, это скорее приличная рубленая рана. Но крови мало, и боль не ощущается. Интересно, будет ли рука ныть перед дождём в реальной жизни?

Топот копыт сзади.

– Генерал Чжу! Генерал Менге!

Мы обернулись одновременно. Запылённый всадник с ханским бунчуком дышал едва ли не тяжелей, чем его лошадь.

– Великий хан срочно зовёт вас в ставку. Мы отступаем. Войско Тохтамыша внезапно появилось и напало на левый фланг. Генуэзцы перебиты. Рязанский князь и мурза Бегич мертвы.

Менге посмотрел на меня и заулыбался. Собственно говоря, это я так понял его гримасу. Кто-нибудь другой мог бы не на шутку перепугаться.

– Пожалуй, я стал стар для того, чтобы быстро бегать, – он кивнул в ту сторону, откуда появились первые отступающие. – Прекрасное место и время, чтобы ставить точку. Что скажете, генерал?

Оказывается, старый хрыч в душе – отъявленный романтик.

Он развернул коня и со скрежетом вытащил меч из ножен. Тронулся с места, перешел на рысь и вскоре скрылся из вида.

Автомобиль бесшумно глотал дорогу.

Конечно, я не смог бы пройти мимо «шелеста шин по шоссе», но тому существовало несколько препятствий.

Во-первых, отсутствие этого самого шелеста. Звука не было, вроде бы, вообще – как и толчков или подбрасываний, что уже тогда могло бы навести меня на подозрения.

Во-вторых, я не слишком силён в автотерминологии и толком не знаю определения слова «шоссе». Во всяком случае, у меня нет уверенности, что так можно называть пространство, по которому я двигался. Главным образом потому, что по сторонам, впереди, или сзади просто не было видно. Мы обгоняли кого-то справа. Слева вдалеке появлялись встречные. Вроде бы, вполне опознаваемые машины – ничего похожего на корабли пришельцев. Некоторые модели я мог даже назвать. Но вот: поворотов, светофоров, бегущих наперерез кошек, пешеходных дорожек, развязок, живописных видов, случайных прохожих, какой-нибудь обочины, дорожного поста, наконец, – ничего подобного не наблюдалось и близко.

…Кажется, я сказал: «мы обгоняли»? Это вышло только из-за того, что моя задница устроилась на пассажирском сиденье, – а значит, здесь должен был находиться кто-то ещё.

Не то чтобы я не мог посмотреть, кто управляет. Просто не сделал этого, что случалось и раньше. Возможно, из-за жары. Солнце действительно припекало нешуточно. Я отпустил стекло и выставил в окно руку. Скорее всего, здесь имелся кондиционер, но как-то нет во мне доверия к этим искусственным друзьям человека. (Смею добавить – к живым и гавкающим оно ещё меньше).

Мы обгоняли какой-то длинный прицеп, когда с него обрушилась железяка, оторвавшая мне кисть. Возможно, и не только кисть – во всяком случае, какая-то часть руки тут же оказалась отделенной от меня добрым километром, и это расстояние начало быстро увеличиваться. Боли я не ощутил – только внутреннюю пульсацию, которая толчками расшвыривала кровь по безупречной обивке салона.

Именно эта обивка – не обломок кости, торчащий среди неопределённого цвета, но быстро краснеющей массы, не своё крайне удивлённое лицо в зеркале заднего вида…

Именно её, проклятую, я наблюдал не меньше минуты, до того, как проснулся, сел на кровати, и, задыхаясь, попытался нащупать в темноте свою руку.

Левую, естественно.

В конце концов, мне это удалось, и только тогда раздался телефонный звонок.

Я не последовал ни за гордым старцем Менге, ни за предусмотрительным ханом. Насколько я знаю историю, его предусмотрительность, в конце концов, стоила немногого. Впрочем, в данной реальности всё могло обернуться иначе…

С отроческих лет я помню тезис о том, что история не знает сослагательного наклонения. Школьные учебники свидетельствовали об этом непреклонно. Со временем до меня дошло, что, дело обстоит совсем наоборот. Однако учебники изменились настолько мало, что я стараюсь не преподавать своим ученикам историю.

…Пожалуй, на этом месте пора остановиться, Это не «Педагогическая поэма». Это, как говорится, совсем другая история. И она продолжается в тот момент, когда я переместился в свой мир.

Итак, он, как обычно встретил меня телефонным звонком.

Император был бледен, пот обтекал его лоб. Кровь быстро пропитывала ворот сюртука.

– Подойдите, Жуан…

Собственно говоря, подходить было уже незачем. Я достаточно опытный врач, чтобы определить летальный исход, находясь в шаге от человека, потерявшего ползатылка.

За холмом, делавшим нас невидимыми, находилось полтора десятка маршалов, плюс свита каждого из них – я думаю, человек триста, в общем – хороший эскадрон. Если бы мы атаковали во всём этом своём золотом шитье на мундирах и кирасах, битва была бы выиграна.

Очередная битва…

Он не хотел побед… Больше не хотел.

Но эта победа могла стать последней – и потому она была совершенно необходима. Ничто другое не смогло бы погнать его в дурацкую кавалерийскую атаку.

Случайная пуля – или это был осколок картечи – и судьба мира изменилась. Или только могла бы?

Гвардейцы продолжали прикрывать нас; падая под огнём, они смыкали ряды – как и предписано уставом. Для них «Устав» значил нечто большее, чем… скажем для меня.

Герцог Невшательский тяжело сполз с коня.

– Жуан?

Я поднялся, постарался посмотреть ему в глаза.

Бертье устало махнул рукой.

– Что теперь, Жуан? Действуем согласно плану, или…

Поднявшись, стоя по колено в грязи, я отсалютовал ему:

– Герцог… маршал…Vive la Emperatour!

Нам редкостно повезло – в этой сутолоке, пальбе, а главное – во всём этом дыму никто ни черта не видел. Позже мы могли сказать, что под императором убили лошадь. Собственно говоря, её убили тоже. И нам поверили.

Тот, кто был нам нужен находился рядом – с тех пор, как дела шли всё хуже, мы постоянно держали его поблизости.

…Моле нашёл именно я – года три назад, если память мне не изменяет. Его сходство с императором сначала показалось мне просто забавным. Потом, когда мы прошли в Фонтенбло мимо восторженно вытянувшихся гвардейцев, я понял, что за этим может таиться нечто большее, чем розыгрыш.

Император высказал своё одобрение. Так всё началось – и за Моле последовали другие.

Нам никого не пришлось уговаривать. Все актёры мечтают сыграть большую роль – независимо от меры своего таланта.

За всё время убрать пришлось двух.

Они переигрывали.

В последнее время я начал привыкать к неожиданным телефонным звонкам – обычно они раздаются вполне своевременно.

Этот, правда, пришёлся некстати – я был угнетающе трезв и продолжал тревожно ощупывать свою конечность. Возможно, моё сиплое «Слушаю…» позвучало не лучшим образом.

Собственно говоря, что у нас на часах? С этой новой жизнью я привык спать и бодрствовать по потребности – а, между прочим, мы продолжаем жить среди людей.

– Аркадий Сергеевич?

Голос, который следует записывать на автоответчики. Но, как известно, такие голоса стоят дорого – а экономия на потребителях закладывается в прибыль. Поэтому мы продолжаем слушать мерзкие голоса в мерзком воспроизведении.

– Да, это я.

Не лучший вариант, но примерно таков мой тембр на протяжении последних пяти-семи лет. Многим, кстати, нравится. Остальных, как будто, хотя бы устраивает.

– Доброе утро… это приёмная Самсонова. Роман Ильич хотел бы встретиться с Вами. Если возможно, сегодня…

Одобряю. Сказать «Вы» – это совсем не то, что написать. Видимо, приёмная у вас солидная, и посетить её стоит. Хотя бы из любопытства.

Знать бы ещё, о ком идёт речь…. В последнее время мой мир сузился настолько, что наибольшим начальником стал директор школы. Собственно, как вы знаете, даже и не он…

Разумеется, я могу с лёгкостью произнести фамилию Президента. Помню полдюжины депутатов Думы – тех, закоренелых, что не дадут о себе забыть. Если поднапрячься, назову фамилии нескольких министров – правда, не факт, что кого-то из них за это время уже не сняли.

Но вот на местом уровне…. Кстати, кто у нас теперь в градоначальниках?..

Какое мне дело? Есть вещи поинтересней.

Например – кто такой Р.И.Самсонов?

Местечко Арси-сюр-Об не заслужило места в истории. Точнее говоря – попросту не получило.

Единственная причина – никто не знает, что там произошло.

Надеюсь, что и не узнает – собственно говоря, даже в этом случае, никто не поверит.

Потому что не захочет верить.

Мы укладывали его в повозку втроём – я, Бертье и Коленкур. Моле с гвардией уже отступал к Парижу.

У нас могли возникнуть сомнения – но дырка в задней части черепа не очень-то оставляла им места. В одежде императора Моле смотрелся совсем неплохо. Уверен, что наиболее упёртые из гвардейцев готовы были за него умереть.

Возможно, даже большая часть из них. Собственно говоря, что ещё они могли сделать в такой ситуации?

Слишком много побед – и слишком долго всё это продолжалось. Я имею в виду, – для тех, кто всё это время оставался жив.

Бертье и герцог Виченцский двинулись в Париж.

Я сел управлять одним из самых удивительных катафалков в истории. Нам салютовали прусские и русские пушки. Процессию составляли мёртвые тела вдоль дороги. Группа служителей церкви и преданных подданных в моём лице должна была произнести прощальные речи.

В то же самое время мертвец мчался в Фонтенбло и выглядел чуть ли не более живым, чем обычно.

– Большое спасибо. Машина будет ожидать Вас через десять минут.

Я машинально взглянул на часы. Десять, так десять. В службах такси про минуты обычно говорят «четыре» или «семь». Видимо, на всякий случай.

Тем не менее, для данной ситуации и этого как-то мало.

Вероятнее всего, мне следовало требовать полчаса, но что-то подсказывало, что такой срок не встретит понимания. Ошибка. Как выяснилось, не первая…

Я произнёс волшебное слово и ровно через десять минут вышел из лифта, благоухая свежевыбритой физиономией и являя миру свой лучший костюм от отечественного производителя.

Скользнул сквозь распахнутую дверь белого «Мерседеса».

Пора выяснить, кто меня домогается – причём делает это так, что я, совершенно машинально, соглашаюсь.

Слава Богу, Интернет для этого мне не нужен. Имеется свой. Без чатов, вирусов и порнографии. Так что даже не знаю, как это правильно назвать.

Итак, Роман Ильич…

Один из заместителей губернатора, человек, в сущности, малозаметный.

Тем не менее, пара поколений поработали над тем, чтобы он назывался именно так. Не «Владим Палыч», не «Михал Борисыч». Даже не «Виталий Сергеич» или «Николай Александрыч». Именно «Роман Ильич» – как пишется, так и слышится. И, особенно важно, говорится. Конечно, «Ильич» в наших краях пока ещё звучит несколько тенденциозно. Но, согласитесь, гораздо менее тенденциозно, чем «Кузьмич».

Ещё раз: итак, Роман Ильич…

Личность довольно малозаметная – так сказать, не публичная. Хотя, в действительности, властью он обладал практически неограниченной – существенные губернаторские решения мимо проходили редко. Может, и никогда.

Маленький кабинет заместителя был лишь одной из пяти дверей в обширной приёмной. За остальными находились офисы референтов. Через них Роман Ильич общался с внешним миром и получал информацию о том, какие из проблем этого мира нуждаются в его внимании. И влиянии.

Само влияние происходило посредством секретного коридора, выходившего прямиком в комнату отдыха губернатора. Существование коридора, впрочем, не совсем доказано. Вроде как он был, но никто его собственными глазами не видел. Возможно, коридор имел место находиться исключительно в стране слухов…. Только вот слухов о Романе Ильиче ходило совсем немного. Можно сказать, не ходило вообще. Большинство обитателей обширной губернаторской резиденции, независимо от ранга, едва знали о его существовании, да не особенно-то и любопытствовали. Он казался слишком незначителен – не появлялся на приёмах; сидел на заседаниях в самом дальнем углу и практически никогда не открывал рта; не выступал с речами от имени администрации на презентациях и открытиях чего-либо; не шествовал по правую руку от хозяина.

Досье закончилось. Более объемистое, чем у Штирлица, но никак не помогающее ответить на главный вопрос – за каким хреном этому серому, или какого он там цвета, кардиналу потребовался я?

Вероятно, мне следовало насторожиться.

Но уж слишком я успел уверовать в свою неуязвимость. Можно даже сказать, безнаказанность.

Будущее показало, что это не так…

Начальственная машина беззвучно забрасывала под себя асфальт. За окном проносилось всё, чему положено там находиться, – но мысли выставить наружу руку или даже просто открыть окно у меня не возникало.

Император никогда не относился к собственной безопасности слишком серьёзно – для человека, проводящего большую часть жизни на биваках, внутри каре преданных гвардейцев, или под огнём на поле битвы это, наверно, естественно.

К тому же он искренне верил в любовь своего народа. До определённого момента так оно и было. Ситуация стала меняться, когда он начал считать своим народом большую часть Европы.

Не будем спорить: основания для этого были. Император возвышался над потомками стареющих династий, словно римский бог. Многие из новых подданных приветствовали его вполне искренне. Но не все…

Разумеется, люди герцога Ровиго не дремали, – большинство заговорщиков удавалось обезвредить заранее, да и возможности их были слишком ограниченны. Что ни говорите, начало девятнадцатого века – отравленные кинжалы, громоздкие однозарядные пистолеты и пороховые бочонки с короткими фитилями, которые нужно поджигать кремнем… Разумеется, всё это вполне может убить – но по эффективности не идёт ни в какое сравнение с теми средствами, что были придуманы за следующие полтораста лет. В конце концов, мы ведём речь о тех временах, когда для выяснения отношений армии выбирали какое-нибудь удобное отдаленное поле, а в города входили под гром оркестров. Впрочем, гражданским и тогда перепадало по полной программе…

Итак, перестраховаться не мешало – а во время Русского похода и всех событий, что за ним последовали, это стало прямо-таки необходимостью. Царь Александр, видите ли, был просто одержим мыслью о том, что в отсутствии императора его маршалы и армии превратятся в стадо овец. (Как выяснилось впоследствии, по крайней мере, насчёт маршалов он был, в общем-то, прав). Количество подсылаемых убийц возросло – к тому же по ночам нам то и дело приходилось отбиваться от партизан и казаков. Вообще, вся эта кампания явно не заладилась – с одной стороны, мы всё время побеждали и даже заняли их вторую столицу, с другой – вынуждены были убраться восвояси, так толком и не поняв, зачем пришли. Между прочим, продолжая одерживать победы на обратном пути.

Именно тогда всё и началось. По крайней мере, стало заметным. Я имею в виду – заметным мне. Слишком долго я был его врачом, и слишком хорошо его знал. Император мог преподносить сюрпризы. Своим подданным – но не тому человеку, который лечил его геморрой.

Я поделился с герцогом Виченцским. Явной реакции с его стороны не последовало – однако программа занятий с нашими дублёрами совершено изменилась.

Раньше Коленкур хотел, чтобы они были похожи на императора.

Теперь мне казалось, что он ищет того, кто может им быть.

Флери был лучшим из троих. К сожалению, именно его постигла участь погибнуть в одну из этих промозглых ночей, когда мы двинулись в обратный путь. По слухам, казаки остались уверены в том, что убили, кого нужно. Но доказательств не оказалось, поскольку тело было затеряно в суматохе ночного боя. Таким образом, вся история стала выглядеть недостоверной, и была оставлена без внимания, а впоследствии и попросту забыта.

Здесь нам повезло. Невезение заключалось в том, что второй кандидат – не могу сейчас вспомнить его имени – имел глупость утонуть при переправе через Березину.

Мы остались с единственным Моле на руках – а у него имелся ряд существенных недостатков.

Вслед за водителем я прошествовал через какой-то, похоже, даже не служебный вход. Охранники здесь выглядели странно – никакого камуфляжа, никаких обшарпанных автоматов, прислонённых к стене. Обычные костюмы, вполне корректные лица. Честно говоря, это настораживало.

Нас пропустили, не спрашивая документов. С лёгким кивком узнавания. Водителя, разумеется. Его лица я, кстати, так и не рассмотрел.

Мы вошли в лифт, была нажата какая-то кнопка – номера этажа я тоже не видел, хотя ничья широкая спина мне его, вроде бы, не закрывала. Фокус такой? В смысле, быстрое движение руки…

Пока всё происходящее меня не слишком напрягало – я находился в достаточно хорошей форме. В смысле, мог дать фору персонажам из гонконгских боевиков. Так или иначе, вокруг не более чем реальная жизнь. В которой люди разучились летать и уворачиваться от пуль. Вроде бы, необходимости в чём-то большем нет. Так-то оно так. Но некое беспокойство уже начало ёрзать льдинкой по позвоночнику.

Мы оказались в просторном помещении. Скромная, вполне стандартная отделка. В смысле – какие-то светлые обои и пять тёмных дверей. Пять, как и обещано.

Секретарша встала из-за лаконичного чёрного стола, который почему-то находился в центре помещения.

Удивительно не то, что на этом столе нет компьютера, и стоит всего один телефон. Я уж не говорю про отсутствие груды папок и отдельно разбросанных бумаг.

Удивительно даже не то, что по-над стенкой отсутствуют стулья или диваны для посетителей.

Удивительна она сама – девица примерно ста восьмидесяти сантиметров роста в чёрной юбке незначительно выше колена, такого же цвета туфлях на шпильке, белой блузе, светлых чулках и с невообразимой красотой на лице. Важная деталь – брюнетка со стрижкой «каре». В общем, практически мой тип женщины – хотя с ростом и небольшой перебор. Совсем небольшой. В сущности, не имеющий принципиального значения.

Вся эта красота двинулась нам навстречу, улыбаясь так, словно к ней зашли Том Круз на пару с Расселом Кроу…. С известием о том, что Домогаров уже на подходе.

– Коленька, спасибо…. Здравствуйте, Эдуард Сергеевич.

Голос не тот, что звонил – но какое значение это может иметь при визуальном, так сказать, контакте?

– Я свободен? – полуспросил водитель и сделал шаг назад, повернувшись ко мне вполоборота. Он тоже улыбался! Нормальное славянское лицо. Не скажу, что я смогу его, при случае, опознать, – но сяду в машину без сомнений.

– Эдуард Сергеевич…

Водитель коротко наклонил голову и удалился. Похоже, у них тут так принято – как пишется, так и говорится.

– Прошу, Эдуард Сергеевич. Роман Ильич Вас ждёт…

Шагая к раскрытой роскошной секретаршей двери, я машинально посмотрел на её коленки. Они жизнерадостно просвечивали сквозь практически невидимые чулки. Вообще говоря, с чего я решил, что это не обычные колготки?.. Никаких покраснений. Похоже, она тут действительно делает работу…

…Или держит в ящике стола специальную подушку?

…Итак, о недостатках Моле.

Во-первых, он изначально был несколько толще императора, и эта досадная полнота прогрессировала.

Во-вторых, он был болен – в наши времена у этой болезни слишком много названий, но тогда её определяли как «желудочные колики».

В-третьих, – и, наверно, это было самой большой проблемой, – Моле всё своё свободное время посвящал изучению военной тактики. Свободного времени у него было достаточно. Герцог Виченцский не считал Моле основным кандидатом, и поэтому экономил на его обучении походке и речи. Таким образом, постепенно он превратился в лучшего среди современников эксперта по сражениям императора. Не считая самого императора, разумеется. Хотя, как знать… Он помнил все географические названия, номера частей и фамилии командиров – как своих, так и чужих. Он знал, практически поминутно, как перемещались эти части, вплоть до батальона. И самое главное – он имел свои идеи на тот случай, если ему казалось, что они могли бы перемещаться более эффективно.

Нам это казалось забавным – не более того.

У Моле был большой плюс.

Его лицо.

При свете дня, или ночью при свечах, я присягнул бы, что передо мной император.

Естественно, видя только голову. Лучше бы отрезанную, – но такие соображения пришли ко мне позже. Значительно позже и, к сожалению, слишком поздно для того, чтобы мы могли что-либо изменить.

В сущности, мы были безумцами, – но в тот момент твёрдо верили в свою правоту.

Император был необходим – этой стране, каких размеров она бы, в конечном счёте, ни оказалась; этому народу; всем этим маршалам…

Только он мог заключить мир, который не выглядел бы поражением.

Только он мог сохранить то, что ещё можно было сохранить, – кто знает, а может быть и гораздо больше.

…Вернёмся к Моле.

С ним была ещё одна проблема. Возможно, самая главная, но что-то мешает мне поставить её под номером один.

Моле был гермафродитом.

Дверь отворилась с солидной беззвучностью, и я оказался в довольно просторном офисе без окон. Лампы дневного света освещали угловой диван и журнальный столик справа, скучно заставленные книжные полки слева и большой стол с парой кресел перед ним по центру. На столе – немодный, хотя и здоровый монитор 4:3, два проводных телефона, несколько папок, раскрытый блокнот. Над столом – портрет губернатора, ручкающегося с президентом. Никаких признаков индивидуальности, никакой помпезности и стерильно, как в операционной.

Собственно, а где хозяин?

Он быстро вышел из-за незамеченной мною двери в дальнем левом углу и размашистыми шагами двинулся навстречу.

Высокий, выше ста девяноста, плотной комплекции. Светлые волосы средней длины, узкое лицо. Челюсть для такого телосложения, пожалуй, слегка легковата. Серые глаза прикрыты очками. Неброский, хорошо сидящий костюм.

В общем, внешность вполне заурядная, что вполне вяжется с нашим досье.

Разве что рост… Что проясняет, зачем ему такая секретарша. Или не проясняет? Я почему-то представлял себе более или менее сморщенного карлика. Вместо этого мы имеем очкарика-баскетболиста – не старше пятидесяти и с достаточно гладкой физиономией.

Вы спросите, почему моё досье было без фотографий? Затрудняюсь сказать. Вероятнее всего, я просто счёл это излишней предусмотрительностью. В конце концов, к чему такому уж особенному мне следовало приготовиться?

Вы скажете, полученное приглашение совсем не выглядело ординарным? Пожалуй. Но со мной в последнее время происходило слишком много неординарных событий. Слишком неординарных – не идущих ни в какое сравнение с этой встречей. К тому же, никакого беспокойства я в тот момент не испытывал. Так, лёгкое любопытство.

– Здравствуйте, Эдуард Сергеевич, – крепкое, но вполне аккуратное рукопожатие. – Прошу, – жест в сторону дивана. – Очень рад, что нашли время.

Ничего не стоит сейчас моё время. В смысле – оно растягивается или ускоряется в соответствии с потребностями.

– Чай, кофе? Коньяк?.. Катенька, – хозяин приоткрыл дверь.

– Стакан минералки, если найдётся… Роман Ильич, – добавил я. Похоже, особой необходимости в церемонии знакомства и обмена визитками не наблюдается.

– Разумеется. «Перье», «Нарзан», «Эвиан»?

Я хотел было сказать: «Новотерская», но передумал и только сделал неопределённый жест, типа «и на том спасибо». Каким образом они различают все эти минералки? В смысле, по вкусу, а не по этикетке.

И вообще – не в баре.

Виденье чистой – или как её там – красоты впорхнуло и установило на журнальном столике крайне нагруженный поднос. Минералка, впрочем, тоже присутствовала – как раз с моей стороны.

Роман Ильич сделал ещё один приглашающий жест, сел напротив, плеснул в два объёмистых бокала. Я глотнул воды.

– Вероятно, Эдуард Сергеевич, вы гадаете, в чём цель моего приглашения…

В сущности, мог бы и не гадать. Но ничего не могу с собой поделать – обожаю сюрпризы. Поэтому, да, гадаю. Точнее, не столько гадаю, сколько жду ответа. С лёгким, необременяющим любопытством.

Хозяин офиса слегка покачал свой бокал. Посмотрел на меня над очками. Очень доброжелательно посмотрел, но я не мог не заметить, что глаза у него совершенно не похожи на глаза людей, постоянно носящих очки.

– Собственно говоря, я хочу предложить вам работу первого референта. Моего, естественно.

– Вы уверены, что это наш император? Я имею в виду – он как-то изменился. Что с ним случилось, Жуан? Что могло с ним случиться?

Ох, я бы рассказал о том, что с ним случилось…

Маршал Ней, герцог Эльхингенский, князь Московский. При мысли о том, что с его императором что-то не так, рыжая шевелюра начинала двигаться под треуголкой. Но не мозги. К сожалению – или к счастью?

– Он очень устал, маршал. Предательство Мармона и Ожеро добили его величество окончательно. Его последние приказы насчёт обороны Парижа… я не думаю, что их можно выполнить. Точнее, выполнить их возможно, но это ничего не изменит. Мы должны искать мира…

Собственно говоря, кто я такой, чтобы давать советы маршалу Франции? Тем не менее, он явно их ждал. И, похоже, действительно нуждался в том, чтобы ему сказали, что делать.

Поначалу всё шло не так уж плохо – герцог Невшательский сумел убедить императрицу покинуть Париж и выехать в Блуа вместе с Итальянским королём. Вы понимаете, насколько нежелательна была её встреча с новым императором. Коленкур вёл переговоры с противником. Похоже, они со многим соглашались. Войск было достаточно – если не для битвы, то для достойной обороны, и это невзирая на измены, которые следовали одна за другой.

Моле отказался подписывать отречение. Я пытался отрезвить его, но дело происходило при слишком большом стечении народа. Он смерил меня взглядом. Не мог же я кричать: « Грёбаный самозванец! Сколько часов ты считаешь себя императором?! Сбился со счёта? Или успел забыть своё собственное имя?»

Условия русского царя изменились. В смысле, стали жёстче. Но нам по-прежнему давали целый остров.

Возможно, нам просто следовало надавать Моле тумаков – но как это сделать? Мы не могли за здорово живёшь наброситься на императора при свите и охране – а один он перестал появляться сразу же. Таким образом, наш кадавр вырвался на свободу – по крайней мере, отчасти. Мы не знали, насколько велика эта часть и не могли его потихоньку пристукнуть, поскольку не имели запасного. Оставалось прибегнуть к общественному мнению.

Ней, Макдональд, Удино, многие другие – Бертье сумел убедить их. Я тоже участвовал по мере возможности – как консультант, естественно.

Император устал. Устал настолько, что это становится для него опасным. А значит, становится опасным для Франции. Его дух по-прежнему могуч, но физическое состояние таково, что ещё одно усилие может стать гибельным. Не только для него, но и для Франции. Для всех нас. Для вас. Для ваших замков и титулов. Конечно, это не главное, Главное – судьба Франции, и сегодня она в ваших руках. Есть только один путь. Уговорите императора. Он вас послушает. Только вас. Уговорите его, господа.

Маршалы принесли отречение.

Моле подписал. Безукоризненно аутентичным императорским росчерком.

Уж не знаю почему – возможно ему стало не по себе от лицезрения такого количества позолоченных эфесов и серьёзных лиц.

Герцог Виченцский улучил-таки момент переброситься с ним парой слов наедине. Как будто, ему удалось объяснить Моле, что он должен вести себя прилично.

Надо отдать ему должное – прощание с гвардией было сыграно блестяще. Я имею в виду – случись что, всё происходило бы именно так.

Кроме меня никто не последовал с ним на Эльбу. Думаю, все слишком устали нести на себе бремя истории. И поняли, что пора озаботиться своим собственным будущим – раз уж всё остальное они смогли устроить наилучшим образом.

– Что скажете, Эдуард Сергеевич?

Удивительное дело – в последнее время я стал востребован, как никогда в жизни. Именно в тот момент, когда меньше всего в этом нуждаюсь.

Я приподнял свой бокал, посмотрел в него, потом на собеседника.

– Мои обязанности?

Роман Ильич обозначил улыбку, слегка растянув углы рта. Кто-то учит их не слишком уж показывать зубы, или у него с ними проблемы? Нет, вряд ли. Может быть, просто врождённая сдержанность.

– Вы не спросили – «мой оклад»?

– Это был бы следующий вопрос…. Впрочем, вполне взаимосвязанные вещи, не так ли?

Хозяин офиса сделал небольшой глоток. Мне бы так. Проклятая привычка – закидывать в себя любое пойло разом и без компромиссов. Никаких сниманий капель языком и неторопливых смакований. Лишь бы с ног валило – и ведь валит. По крайней мере, время от времени.

– Обязанностей не так уж много. Я сказал бы, даже на работу приходить не обязательно. Так, иногда… по моей просьбе. В остальном – выполнение специальных поручений. Точнее сказать, конфиденциальных. Что касается оклада, то, если уж об этом зашла речь…

Роман Ильич сделал ещё один, точно рассчитанный глоток. Посмотрел на меня.

– …Назначьте его сами. Не миллион долларов, естественно – вы же имеете представление о ставках на госслужбе. …Собственно говоря, скорее всего, нет. Ну, это поправимо. Естественно, персональная машина – Николая не отдам, слишком привык, но подберём что-нибудь равноценное. Екатерину – пожалуйста. Не пожалеете. И, как вы сами понимаете…

– …Чем обязан такой чести?

Я решился опрокинуть свой бокал – ровно наполовину. На хозяина это варварство не произвело ровно никакого впечатления.

– Вы талантливый человек, Эдуард Сергеевич. Очень талантливый…

Как-то слишком уж многозначительно он это сказал. Или показалось?

Хозяин офиса поднялся во весь свой рост.

– Впрочем, поедем ко мне. Эта официальная обстановка не способствует…. А нам ещё о многом нужно поговорить.

Поначалу всё шло более или менее гладко.

Естественно, к нам подсылали убийц. Скорее всего, это была работа Талейрана, но не могу исключить и кого-то из коронованных особ. Собственно говоря, не могу исключить никого вообще. Понимаете, слишком многим в случае такого исхода спалось бы спокойней. Конечно, он стал теперь бывшим императором. Но как-то недостаточно бывшим – а мероприятия вроде Нюрнбергского процесса на тот момент ещё не были изобретены.

Одним словом, на нас покушались всё время, которое заняли приготовления и дорога на остров. К счастью, люди им попались достаточно бестолковые и дела своего не сделали. Я бы даже сказал, не сделали ничего более или менее опасного – и это в тот момент, когда мы были максимально уязвимы. Один повертелся пару дней рядом и сбежал при первом подозрительном взгляде. Другой банально ограбил чью-то повозку. Третий… мне даже как-то неудобно об этом говорить, но он покончил с собой, оставив крайне прочувствованную записку. Что-то вроде того, что он не может покрыть себя позором, подняв руку на сами знаете кого, и т.д. …Наверно, были и другие – но об этих мы не узнали вовсе.

Бог ли нас хранил, или продолжала действовать магия, того, кого с нами уже не было, – но ничего особо тревожного за эти дни не произошло.

На острове Моле нашёл себе уйму дел. Месяц за месяцем он строил укрепления, ремонтировал дороги; создал национальную гвардию и Государственный совет.

Судя по слухам, которые добирались до нас из Парижа, кому-то это казалось смешным, но многие – и число их росло – видели в его действиях величие деятельной души. В смысле, величие, которое не может не проявлять себя даже в малом. То есть – величие подлинное.

Вот так-то…

Я понимал, что он просто копирует императора, хотя делает это весьма удачно, а временами и просто блестяще. Только в своём масштабе. Создаёт государство, правит им, командует армией из четырёх сотен гвардейцев, которых ему разрешили взять с собой.

Но постепенно здесь стало появляться что-то ещё. Чересчур высокая степень достоверности, что ли. Какое-то чувство дежавю при звуках его речи и виде жестов. Удивляюсь, почему это не вызвало у меня никакого беспокойства. Я должен был сообразить, что он действительно начинает жить жизнью императора – в конце концов, история этой жизни в течение нескольких последних месяцев пишется им.

Впрочем, чего вы хотите от медика – пусть даже и придворного? В сущности, все мы тогда были просто коновалами, а о психоанализе и слыхом не слыхивали…

С другой стороны, наш спектакль оказался вполне убедительным – возможно, потому, что никого из действительно близких или хорошо знавших Императора людей рядом не оказалось.

Точнее говоря, им не давали оказаться.

Уж не знаю, каких усилий стоило Коленкуру и Бертье удерживать на расстоянии императрицу и, особенно, матушку Летицию. Соблазн ввести их в курс дела был велик – но кто может предсказать реакцию двух любящих женщин?

Во всяком случае, не я.

Между тем, к нам зачастили паломники – и их становилось всё больше, по мере того, как, невеликая и прежде, популярность короля Людовика падала всё ниже.

Они горячо бормотали об унижении Франции и величии недавних дней. Они искренне выказывали преданность и готовность служить. Они называли его своим кумиром.

Всё это были какие-то малозначительные, даже не третьестепенные, лица, но Моле принимал их охотно и слушал с удовольствием.

Какая-то мысль зрела в его голове, и я должен был бы уловить её, но в тот момент всё казалось вполне безобидным.

План герцога Невшательского исполнялся. Мир был получен, – не лучший, но вполне достойный, поскольку желание победителей сокрушить императора оказалось гораздо сильней желания извлечь максимум выгод от победы над Францией. Через несколько лет об изгнаннике начнут забывать, и тогда он сможет окончательно покинуть нас, повергнув народы в глубокую, но сдержанную скорбь.

…Возможно, вы задавали себе вопрос – почему моя роль в этой инсценировке настолько незначительна? Начинаете понимать, в чём дело?

Я ожидал увидеть один из этих безразмерных новодельных особняков с башенками, фронтонами и разноцветными крышами, но дом оказался достаточно неброский. Правда, с каким-то неестественным забором в три с чем-то метра. Возможно, из-за района – самая окраина, по обеим сторонам лес.

Неказистые увесистые ворота открылись сами по себе. Пожилой охранник внутри был одет в потёртую джинсу и совершенно не производил впечатления наёмного убийцы на пенсии. Значит, с высоким уровнем вероятности, именно таковым и являлся.

Дверь выглядела родной сестрой ворот и тоже обладала навыком самооткрывания. Внутри нас встречала точная копия давешней Екатерины – с той разницей, что была мулаткой.

– Эдуард Сергеевич – Дана. Эдуард Сергеевич – наш дорогой гость. Дана – наша хозяйка дома. В смысле – домоправительница.

Хм… Собственно говоря, я как-то и не принял её за законную супругу. На женатого мужчину наш хозяин не очень похож.

Роман Ильич сделал приглашающий жест и стремительно двинулся по просторному холлу.

Высокие, за три с половиной метра потолки, ненавязчиво светлые стены, редкие цветные пятна каких-то пейзажей – не репродукции, но, вроде бы, и не Шишкин. Мы оказались в здоровом зале; по периметру – заставленные до потолка книжные полки, на дальней стенке – ЖК дюймов этак в 65, посередине хаотично разбросанные вокруг низкого полированного стола неброские и уютные с виду диваны и кресла. Что ж, мне нравится. Добротная вневременность, всё лаконично и, так сказать, для жизни. В то же время, судя по TV и внушительным колонкам домашнего кинотеатра – никакого ретроградства. Честно говоря, среди причудливых мебельных конструкций современности я чувствую себя как-то неуютно, а стеклянные журнальные столики и вовсе вгоняют меня в панику.

Хозяин сделал неопределённый жест в центр зала, и сам расположился в одном из кресел. Слегка поёрзал, устраиваясь, закинул ногу за ногу. Я последовал его примеру.

Вероятно, сейчас пассажирам будут предложены прохладительные напитки?

Вот именно. Давешняя мулатка появилась на пороге, двигая перед собой уставленную припасами тележку. Дана… разве это не специальное имя для блондинок?

Роман Ильич проводил домоправительницу взглядом, перевёл его на меня. Широко и озорно улыбнулся. Я чувствовал какое-то напряжение внутри его вальяжности, но не мог понять, насколько оно связано с моей персоной. Возможно, стоит всё же покопаться в его мозгах?

Оказалось, не стоит. В том смысле, что всё прояснилось очень быстро.

– Не подумайте, Даночка – не импортный продукт. Самый что ни на есть отечественный. Результат дружбы народов, так сказать. И очень, очень хорошо… подготовлена. Можно сказать, эксклюзивна, – Роман Ильич взял с тележки плоскую пачку «Данхилла», извлёк сигарету, задумчиво повертел её в пальцах. – Если есть желание, можете оценить на себе. Незабываемое дело, доложу я вам. Чёрная жопа, белые пятки… ну, вы понимаете.

Какого хрена он всё это мне говорит? В конце концов, я не более, чем кандидат на какую-то странную работу. Вот именно, странную. К чему тащить меня домой и на второй минуте предлагать оттрахать свою гувернантку, или кто она там? …С другой стороны, учитывая непонятность самого первого предложения, получается безукоризненная логическая цепочка.

– Ну что ж, перейдём к делу, – хозяин решительно прикурил и как-то весь сдвинулся в мою сторону. – А дело заключается в том, что я знаю, кто вы такой, Эдуард Сергеевич. В смысле, знаю, что вы Посвящённый. Не могу определить, какого уровня, но догадываюсь, что очень высокого. И моё приглашение вызвано именно этим.

Пришёл мой черёд закурить – надеюсь, не слишком нервно.

Не помню, говорил ли я о том, что Моле организовал национальную гвардию. Для местных крестьян это было большим сюрпризом, но вооружённые силы острова условно увеличились до тысячи с чем-то человек. До нас донеслись слухи о планах Талейрана устроить небольшое вторжение с последующей отсылкой того, кого он считал императором, в более отдалённое место. В этой связи были починены укрепления, устроены новые батареи и удвоены караулы. Впрочем, никто на нас так и не напал – возможно, просто не успел в свете дальнейшего развития событий.

Гроза грянула во второй половине марта. Меня вызвали к императору. Так сказать. Когда я вошёл, он был один и расхаживал по комнате. Скажу честно, расхаживал вполне достоверно. Притом, что ещё прибавил в весе за эти месяцы.

– Я принял решение – завтра мы выступаем на Париж. Не надо меня отговаривать – я знаю, что вы попытаетесь, Жуан. Здесь становится опасно. Слишком многие мечтают до нас добраться. Там нас встретит разочарованный Бурбонами народ. Там – ничего не забывшая армия. Это шанс, и мы не можем его упустить.

Насколько я понимаю, говоря «нас» и «мы» он имеет в виду себя?

В этом случае мы по-настоящему попали.

Вероятно, вид у меня был достаточно растерянный. Я безумно жалел о том, что рядом нет никого из сообщников и, следовательно, некому задать этому проходимцу трёпку. С другой стороны, что ни говори, проходимец сильно вырос – я уже почти совершенно не мог отделаться от ощущения, что стою перед императором. Так что, собраться мне стоило значительного труда.

– Ты забыл, кто ты такой, Моле. Ты – не более чем актёришка. Нанятый на одну роль. Не режиссёр, и не автор пьесы.

Голос мой звучал твёрдо, но, в сущности, я уже понимал, что мои слова падают бесполезными трупами, едва сорвавшись с губ.

– Раньше, возможно. Но не теперь. Придите в себя, господин Жуан. И не называйте меня больше так. …Никогда, вам понятно? Или вы хотите, чтобы я приказал вас повесить?

А что? С него станется.

Нам следовало понять, что он небезопасен, когда начались те капризы с отречением. И угрохать его сразу после того, как оно было подписано. Но мы думали, что время ещё не пришло, а у новоявленного императора просто слегка закружилась голова. Его поведение на острове тоже многое могло сказать опытному наблюдателю. Но наблюдателем-то оказался я!

– Зачем вообще вы всё это затеяли? – Моле подошёл ко мне вплотную, глядя снизу вверх.– Почему не дали ему почить на поле боя? Думаете, я не понимаю? Вам нужен был живой император – чтобы торговаться о мире от его имени. Чтобы именно на нём враги могли выместить злость. Я прав, не так ли?

Ну, приблизительно так.

– Не очень представляю, что вы трое выгадали лично. Коленкур отошёл от дел и сидит в своём замке. Вы – на этом милом острове. В то время, как остальные…. Или они тоже участвовали?

Нет, разумеется. В таком заговоре больше трёх лучше не собираться. А может быть, и больше одного. В самом деле, выигрыш наш, на первый взгляд, невелик.

Если думать, что мы преследовали личные цели.

– Ты не поймёшь. Мы сохраняли существующий порядок вещей. Страну, в конце концов. Не себя.

Что за жалкие слова… Оратор из меня и так никудышный, но когда надо поддержать разговор о каких-нибудь высоких идеалах, я окончательно смущаюсь и срываюсь в какое-то блеянье. Между тем, всё чистая правда. Мы устроили эту канитель исключительно с благородными, так сказать, намерениями.

Ха-ха.

– Странная компания беззаветных патриотов – особенно вы здесь не на месте.

Не согласен. Невозможно подменить человека, тем более, такого, без санкции его лечащего врача. Или того, кем придётся его заменить в случае отказа.

– Хорошо, оставим это. Вы добились своего – чем бы оно там ни было. Могу ли теперь и я получить какую-то долю? Я заслужил, разве нет?

Хорошенькая доля! Прямо сказать, долища. И потом, насколько велики его шансы? Тот ещё вопрос.

– У тебя ничего не выйдет. Армия присягнула Людовику. Маршалы не захотят бросить всё и пуститься в эту авантюру.

Моле сделал резкий императорский жест, останавливая меня. Собственно говоря, я и так практически закончил.

– Я чувствую, что могу попытаться! – выкрикнул он и тут же, оглянувшись, перешёл на быстрый шёпот. – Народу успели надоесть Бурбоны, маршалы пойдут за императором, как загипнотизированные – многие, по крайней мере. Вы что, не понимаете, Жуан – я хочу быть настоящим императором Франции – может быть, на время, но настоящим. И вы не сможете меня остановить.

Пожалуй. Ситуация повторяется – даже если я соберусь с духом и наброшусь на него, сюда ворвётся охрана.

– … И потом – что всё это может изменить? Мир, которого вы добивались, подписан. Если мне не повезёт, всё останется, как есть. А если повезёт – я так и так скоро умру, вы знаете об этом лучше многих. Но умру на троне.

– Вы заблуждаетесь.

Что за чёрт, я назвал этого самозванца на «вы»? Это впервые за время нашего знакомства. По всей видимости, завтра начну добавлять «сир». Или уже сегодня?

– Ваша болезнь обременительна, но не так уж опасна. Вы протянете с ней до глубокой старости.

Моле посмотрел на меня с сомнением.

– Что ж, тем лучше. Итак, я вас убедил?

Что мне оставалось делать? Пожать плечами, пожалуй. Читать будущее я не умею. Вообще говоря, умею, конечно, но это совсем другой я.

Моле кивнул.

– Очень хорошо. В другом случае мне пришлось бы вас вздёрнуть – а жаль лишаться такого хорошего врача.

Выпустив дым носом, я уставился на своего собеседника. Он тоже взял небольшую паузу.

– Вы не хотите спросить, как я узнал?

Разумеется, хочу. В беседах с сэнсеем ничто не подготовило меня к возможности такого поворота событий.

– Видите ли, Посвящённым был мой отец. Довольно скромных возможностей, насколько я понимаю, – не вам чета. Однако этого хватило, чтобы построить вполне успешный бизнес и жить безбедно… До определённого момента.

Он задумчиво выпустил дым, плеснул в бокалы коньяк, повертел свой перед носом. На сей раз я не стал церемониться, опрокинул обычным образом и стал ждать продолжения.

– Родительская любовь и всё такое…. В общем, он мне рассказал – а это вроде бы, запрещено какими-то вашими правилами.

Всё так. С соблюдением правил у нас не забалуешь.

– И дал мне способность узнавать других Посвящённых. Даже в общих чертах определять степень их силы.

Чудненькая способность. У меня такой нет и в помине. Хотя, собственно говоря, каких таких трудов стоило бы её выработать?

– Я могу чувствовать это на довольно большом расстоянии. Конечно, всё зависит от той самой силы… Вас, как понимаете, я унюхал за добрую сотню километров.

– Но зачем? – прорезался у меня голос. – И, вообще говоря, многих ли вам удалось… это самое «унюхать»?

Роман Ильич смотрел в бокал, как будто не слыша. Потом поднял глаза на меня.

– Об этом чуть позже, если вы не против…. Итак, папаша поделился со мной и, как я понимаю, очень быстро лишился своих и без того скоромных возможностей, а затем и вообще помер.

Он опять замолчал, глядя в пространство. Пригубил из бокала. Словно за помин души. Оказывается, этот тип может быть очень чувствительным. Даже, сказал бы я, с перебором. Или дело тут вовсе не в покойном отце?

– В тот момент я заканчивал школу – и очень успешно занимался компьютерами. Практически профессионально – особенно учитывая, какой они тогда были диковинкой. Не в игрушки играл, как вы понимаете, а разрабатывал программу…

– … по поиску Формулы?

Чего-чего, а понятливости у меня немерено. Интуиция иногда подводит – это да, иначе я бы лучше подготовился к этому визиту.

– …Именно. Я угрохал на это столько лет, что лучше не вспоминать. Даже сейчас не до конца выбросил эту идею из головы. Но, само собой, ничего не добился.

Хозяин сделал ещё один глоток, я, не дожидаясь приглашения, плеснул в свой бокал, маханул его и закусил длинной затяжкой.

– В какой-то момент меня осенило. Для чего мне эта странноватая способность? Почему отец остановился на ней, а не научил меня, скажем, превращать газеты в денежные знаки? Собственно, необходимости такой не было – я получил отменное наследство и вообще всегда имел хватку в смысле заработать. Но всё же? В конце концов, до меня дошло.

До меня тоже.

Если не можешь чего-то сам – найди того, кто может.

Не иначе, любезный Роман Ильич собирается меня каким-то образом попользовать.

Всё произошло именно так, как он предполагал. Высланные против нас войска носили его на руках. Города высылали навстречу делегации. Многие из маршалов вернулись. Король бежал. Мы вошли в Париж. Народ бился в экстазе.

С герцогом Виченцским мы встретились в тот же день, когда он прибыл в Ставку и вновь принял пост министра иностранных дел. Точнее сказать, в ту же ночь.

– Странное у меня чувство, Жуан, – сказал он, прохаживаясь по гулкому дворцовому залу, совершено пустому в это время суток. Снаружи доносились отголоски восторженных выкриков и отдалённое пение.

– С одной стороны, мы его явно недооценили. Промедлили, не проявили решительности…. С другой… – Коленкур посмотрел куда-то вверх. – Быть может, это новый виток славы для императора. И он стал так чертовски на него похож…

Да, конечно. Можно отговориться любыми государственными интересами, можно даже искренне поверить, что всё дело в них. Но это часть правды. И не самая большая.

– Мы слишком любили его – вот в чём дело. Мы просто не могли дать ему умереть. Так было поначалу. А что теперь? Стать на пути его вновь обретённой жизни?

– Мы легко можем разоблачить его, Ваша Светлость. Масса физических различий и особенно тот, известный вам недостаток… – я остановился, поскольку продолжать оказалось непросто. – Разумеется, сначала придётся его убить. И при этом уцелеть самим.

Коленкур положил руку мне на плечо. Он улыбался, что случалось нечасто.

– Бросьте, Жуан. Мы добровольно впряглись в колесницу его судьбы. Будем тянуть и дальше – пока хватит сил.

Он убрал руку одновременно с улыбкой, сделал шаг назад.

– Конечно, вы слышали, что случилось с бедным герцогом Невшательским?

Слышал, разумеется. Узнав, что император приближается к Парижу, бедолага Бертье не на шутку повредился рассудком. Собственно говоря, не в себе он был уже с самого момента высадки. Его болезненное состояние прогрессировало; в конце концов, в припадке он выбросился из окна своего дома и разбился насмерть. Говорили о нечистой совести – так, или иначе, Бертье, прошедший бок о бок с императором полжизни, пошёл на службу к новому хозяину, пусть и не в первых рядах. Странно, что никому не показалась чрезмерной такая бурная реакция. Переметнулись многие, практически все. Потом кто-то попрятался, но основная часть была тут как тут – каждый со своими, очень похожими объяснениями. Во всяком случае, никто не удумал размозжить себе голову о мостовую.

Мне казалось, я лучше других понимал, в чём дело.

Герцог Виченцский продолжил, глядя прямо на меня и слегка понизив голос:

– …Он совершено не мог принять такого поворота событий. Был просто одержим разоблачением. Я не мог его уговорить – собственно, он не хотел слушать. Что тут можно было поделать…

Боже всемогущий! Один угрожает меня повесить, другой…

Сколько из этих окон до земли, интересно?

Итак, состав заговорщиков изменился, но их осталось трое.

Почему-то многие ошибочно считают это число счастливым.

– Теперь мы подошли к вашему вопросу, – Роман Ильич прикурил новую сигарету. Похоже, разговор давался ему так же непросто. – Всего двух. Всего двух Посвящённых удалось мне найти за это время. Вы – третий. И, насколько я понимаю, многократно превосходящий их, вместе взятых, по силе. Чем не удача? Воистину, Бог троицу любит.

– А как… поживают те, остальные? – осторожно спросил я, не забывая наливать. Всё же французский коньяк – не самое подходящее пойло для нашей жизни. Или за прошедшие десятилетия я просто безнадёжно испортил себе вкус? Так сказать, сжёг вкусовые рецепторы?

– Нормально поживают. Один, правда, почти лишился способностей – на самом деле, не так их было и много…

Любопытно…. Что же ты заставлял его делать? И главное – каким таким образом?

– Всё же мне не совсем понятно, – ушёл я в сторону. – В смысле, каким образом вы вышли на меня с такой точностью. Принимая во внимание отдалённость расстояния и так далее…

– Ах, это…

Роман Ильич несколько расслабился и дружелюбно улыбнулся.

– Само собой, я мог определить ваше местонахождение только в общем. Что-то вроде стрельбы по квадратам – знаете, в артиллерии? Затем началось самое сложное. То есть собственно поиск – и вот это потребовало времени. Должен сказать, вы блестяще маскируетесь…

Ничего подобного. Просто я знаю такие места, где можно вдоволь отвести душу. И никому не придёт в голову там тебя искать.

– …А вот о ваших знакомых этого не скажешь. Понимаете, когда человек начинает тратить деньги, которых ему вроде бы негде взять… я имею в виду, негде взять даже незаконным путём, – это совершенно определённо указывает на присутствие каких-то иррациональных сил.

Чтоб мне сдохнуть со своей филантропией и лёгкими путями её осуществления.

– Поначалу каждого из них принимали за вас. Но, при ближайшем рассмотрении, никто не подходил. Потом сопоставили круг знакомств – тут-то впервые забрезжила ваша кандидатура. От неё выявился ещё один круг – здесь вы действовали изобретательней: наследства, лотереи и всякое такое. В общем, мало помалу, всё сошлось и наступило время нашей встречи.

Волнующей и радостной…. М-да. Похоже, для моей самоуверенности оказалось меньше оснований, чем я предполагал.

– Сумасшедшая работа, – пробормотал я. – Не иначе, вы содержите целое детективное агентство.

– И его тоже, – отмахнулся хозяин. – Что только не может пригодиться в жизни. Послушайте, не пора ли нам обедать?

Я помотал головой. Алкоголь и пища почему-то плохо сосуществуют в моём желудке. Как минимум, я тупею и начинаю засыпать. Конечно, в последнее время могу избегать этого с лёгкостью – но предпочитаю не нарушать созданных десятилетиями закономерностей.

Послушай, тебе не о чем беспокоиться. Ты просто на полчаса забыл, кто ты такой. Стал тем, кем был раньше. Когда-то. Очень давно. Но всё изменилось.

Я кашлянул – в горле саднило от табака.

– Мне всё понятно – кроме одного. Чего вы, вообще говоря, от меня хотите?

Хозяин развёл руками и улыбнулся. Очень искренне. Так, словно услышал долгожданное приятное известие.

– Вашей помощи.

Не выключая улыбки, он наклонился ко мне.

– С детства я верил в свою исключительность. В предназначение. Готовился решать судьбы мира. Ждал своего часа. Как видите, ни черта не дождался. Да, кое-чего я, конечно, добился, – он широко развёл руками. – Для обыкновенного человека – даже, вроде бы, многого. Вы понимаете? Я – обыкновенный человек. Но я не хочу им быть! И – с вашей помощью – не буду.

Итак, судьба свела меня с мегаломаньяком. Возможно, опасным. Да что там – наверняка опасным. Один блеск в глазах на последнем монологе чего стоит. Приходилось мне читать о таких. Вперёд и вперёд – пока не увидим весь этот мир распростёртым у своих ног.

И всё это – с моей помощью?..

Первые недели прошли в эйфории всеобщих восторгов; затем поток возвращенцев начал иссякать и в нём не обнаружилось многих, чьё присутствие было бы особенно желательным. Набор в армию буксовал. Это объясняли понесёнными за последние годы потерями, но всё было сложней. Император считал, что в Русском походе на десяток погибших приходился едва ли один француз – возможно, он преуменьшал, но основу Великой армии действительно составляли не они. Так что, воевать в этой стране ещё было кому – просто число желающих заметно поуменьшилось. Это настораживало. Да что там – прямо скажем, пугало…

Моле приходилось непросто – теперь он был вынужден оставаться императором двадцать четыре часа в сутки. И это при том, что в непосредственной близости появилось немало людей, хорошо его знавших. Он уставал. Он часами пролёживал в ванне, прячась от посторонних взглядов. Он ещё более располнел – это вызывало недоумение. Конечно, никому в голову не могло прийти, что тут происходит на самом деле. Но вид обрюзгшего императора мало способствовал всеобщему воодушевлению.

Ещё худшее впечатление произвела церемония присяги новой Конституции – а на неё собрался поглазеть чуть ли не весь Париж, я уж не говорю о войсках.

Моле подвело его актёрство. Он решил, что пышная карета и расшитая золотом императорская тога произведут нужное впечатление. Ничего подобного – толпа предпочла бы походный сюртук, в котором было одержано столько побед. Солдаты казались озадаченными, а их приветствия – недостаточно восторженными.

Между тем, прошлогодние победители основательно струхнули и уже двигались на нас со всей возможной скоростью. Англичане и пруссаки были совсем рядом – но русские и австрийцы могли прибыть только месяца через полтора, а начинать без них никто бы не стал.

Маршалы склонялись к тому, что эту отсрочку надо использовать для набора и подготовки новых войск, но Моле слишком хорошо изучил стратегию императора.

Разбить врагов по частям. Сначала пруссаков – они ближе всех. Потом, в порядке очерёдности, англичан. Потом двигаться навстречу остальным и разбить их – в той или иной последовательности.

Прекрасный план, вполне в духе императора. Но чтобы претворить его в жизнь, нам нужен был именно Он.

Дальнейшие события хорошо известны и слишком печальны, чтобы в них вдаваться. Историки сломают себе голову над нашей медлительностью и непоследовательностью в те дни. Будут поражаться нашему невезению, когда треть армии под командой Груши заблудилась, гоняясь за Блюхером и не поспела в решающий момент битвы при Ватерлоо – а Блюхер каким-то образом поспел…. Если хотите знать мнение большинства присутствовавших, этот корпус вообще не следовало отделять от главных сил – от себя добавлю, что настоящий император никогда бы так и не сделал.

В нашем случае это произошло. Писатели придумают объяснения (каждый своё), но сойдутся на том, что на императора нашло какое-то загадочное затмение.

Разумеется.

Нашло – и больше никогда не уходило.

Так или иначе, всё закончилось.

Нас ждал ещё один остров – гораздо более отдалённый.

– Скажите, Роман Ильич, – я неторопливо затушил сигарету в пепельнице.

Вообще-то, у меня проблема с этим делом – обычно они не тухнут и продолжают достаточно долго и вонюче тлеть. Но в данный момент торопиться было некуда, даже наоборот, и всё прошло более-менее успешно.

– Скажите, а если я откажусь?

Хозяин дома посмотрел на меня очень внимательно, затем перевёл взгляд куда-то поверх моей головы. Вообще-то, я ожидал более очевидного разочарования. Или он просто так здорово умеет держать себя в руках?

– Но зачем?

Хороший вопрос. И как же на него ответить? Пожать плечами, что ли?

– Вы же ничего не знаете. Моих побуждений. Моих идей. Того, как я вижу будущее, в конце концов.

– Верно. Не вижу. Но могу себе представить. И не сказал бы, что я прихожу в восторг.

Самсонов развернулся в мою сторону, слегка пригнувшись и глядя мне прямо в глаза.

– От чего же вы приходите в восторг? От того, как выглядит этот мир сейчас? Мир, в котором десятая часть человечества борется с ожирением, а девять десятых – с голодом – причём, те и другие безуспешно? Мир, где кучка людей пытаются диктовать остальным, как им жить, – а точнее, как небольно умереть в ближайшем будущем? Мир, упивающийся телесериалами и рекламой никому не нужных и неотличимых друг от друга товаров? Мир, который боится инопланетян и глобального потепления? Мир, тратящий свои ресурсы на клонирование зверюшек и швыряние куда попало космических зондов?.. Вам это нравится, Эдуард Сергеевич?

Нет, не нравится. И особенно мне не нравится мир, в котором с искренним блеском в глазах произносятся такие речи. Словно заученные по сценарию фантастического блокбастера. Я не сплю и не придумываю эту историю. Всё происходит на самом деле. Будем помалкивать и слушать продолжение.

Самсонов встал во весь рост и начал жестикулировать – не слишком впечатляюще, на мой вкус. Голос его также оставался достаточно ровным, никакого металла в нём не появилось.

– В глубине души вы не можете не осознавать – долго оставаться таким этот мир не будет. Он должен переделать себя или погибнуть. Жертвы будут в любом случае, конечно. В первом случае погибнут те, кого не устроит новая модель миропорядка. Поверьте, таких найдется не так уж много – во всепланетном масштабе, разумеется. Во втором – процесс пойдёт бесконтрольно. Умрут миллионы. Может быть, миллиарды. Допускаю, почти все. И при этом, как уже не раз случалось, никто не поймёт, что происходит на самом деле. Всё покроется тоннами лжи и радиоактивного пепла. Возможно, ещё при нашей жизни – во всяком случае, скоро…

Роман Ильич сел. Развёл руками.

– Похоже, я не очень-то вас убедил. Да, оратор из меня неважный. Нет харизмы. Перед большой аудиторией говорю ещё хуже. Заметил давно – ещё в школьно-студенческие годы…. Теперь понимаете, какой удачей стала для меня наша встреча?

Я кивнул. В смысле, это мы ещё посмотрим, но, скорее всего ни хрена подобного. Он понял.

– Послушайте, Эдуард Сергеевич… Вы же ничего не теряете, приняв моё предложение. Напротив, вам будет даже интересно. Ну, посудите сами – на многое ли хватило вашей собственной фантазии? Обеспечить материальное будущее своих друзей? Перетрахать всех встречных баб? Вы даже привычную марку коньяка не изменили…

А ты, дружок, затеял изменить мир…. Что там говорится про бодливую корову, которой Бог рогов не дал?

– Планы у вас грандиозные, Роман Ильич, ничего не скажешь, – я поставил пустой бокал на стол. – Но придётся претворять их в жизнь без меня.

– Это не должно произойти слишком быстро, вы понимаете, – герцог Виченцский устало потёр виски.

Я понимал. Страсти должны утихнуть. Слишком много вопросов появится у врачей, которые будут делать вскрытие – а эти врачи не станут держать язык за зубами. Моле неотличим от императора, когда одет. Если деликатные особенности его физиологии выплывут сейчас на свет божий, кто знает, какой поднимется шум. Другое дело – как-нибудь потом. Тяжелые условия ссылки, болезнь… Объяснения, в сущности, слабоватые, но что-то подсказывало нам, что они будут приняты.

Итак, потребуются годы…

…Как оказалось, почти шесть лет.

Собственно говоря, их могло бы быть и десять. Или даже ещё больше. Климат Святой Елены считался нездоровым, но на Моле это почему-то не слишком действовало. Он продолжал набирать вес, а те дозы мышьяка, что перепадали ему от меня, были рассчитаны на длительное действие.

Возможно, он просто успокоился. Блестящая и лихорадочная суета последних месяцев подрывала силы бывшего актёра – теперешняя жизнь, простая и размеренная, соответствовала ему гораздо больше. Я говорю это к тому, что настоящий император не вынес бы и года подобного существования.

Таким образом, Моле мог протянуть ещё лет пять – и сочинить лишний десяток томов «императорских мемуаров». Я читал их – тогда и потом – кое-что даже правил. По-моему, вполне достойное сочинение. Местами Моле приврал – в тех случаях, когда события складывались не совсем по воле главного героя. Его благоговение перед императором прорвалось тут наружу – не стоит говорить, что тот был беспощаден к своим ошибкам и не склонен искажать факты в поисках доказательств своей гениальности. Ему – да и остальным – их и так хватало.

Выдаёт себя Моле и в другом. Он так и не набрался духу писать в первом лице. Довольно странно звучит, вы не находите: «Наполеон приказал… Он занял позицию…». Историки проведут здесь параллель с мемуарами Цезаря – но кто, чёрт возьми, знает, кем в действительности были написаны мемуары Цезаря?

В общем, время шло, про нас потихоньку стали забывать, и развязка наступила бы своим чередом – почти естественным.

К сожалению, неожиданно ситуация изменилась.

– Очень жаль, – Роман Ильич вздохнул, поднялся с кресла. Прошелся туда-сюда, вздохнул ещё раз.

– Очень жаль, что мне не удалось увлечь вас своей идеей. Как видите, дар убеждения словом у меня так себе…. Придется действовать, как обычно.

– Что вы имеете в виду? – я тоже попытался подняться, но он остановил меня движением руки.

– Если помните, я говорил о том, что мой несчастный отец потратил немало времени на просвещение меня в нюансах действия вашего, так называемого, Принципа. На это ушли остатки его сил, возможно, по этой причине он и умер. Я не мог понять, зачем это было нужно. Потом понял. Для того чтобы управлять такими, как вы. Даже настолько могущественными.

Я уставился на Самсонова, более чем обеспокоенный. Он явно не блефовал. А что, если и не заблуждался?

– Эта комната оснащена скрытыми камерами, которые зафиксировали нашу беседу от начала до конца. В сущности, зафиксировали ваше признание. Принцип это запрещает, не так ли?

Я снова попытался встать, и он опять меня остановил.

– Дослушайте до конца, прошу вас. Естественно, формально нарушения пока не произошло. Мы здесь один на один. Вы можете превратить меня в пыль. Камеры с их записями заодно, – он сделал паузу.– Точнее, только меня. Поскольку ни к камерам, ни к последующему выходу этого шоу в Паутину я не имею никакого отношения. Этим занимаются ваши коллеги – те, что оказались сговорчивее вас. Надо ли мне напомнить, что один Посвящённый не может нанести вред другому? Ни ему, ни, так сказать, его ослу или другому имуществу?..

Напомнить? Да я об этом и понятия не имел. Собственно, возможность набрести на товарища по счастью мне попросту никогда не приходила в голову. Срочно нужен звонок другу. Подать телефон в студию. И вообще, разве колдуны из романов то и дело не вызывают друг друга на волшебные поединки, сопровождаемые массой бесцельных разрушений? Как же насчёт нас – что это за дискриминация такая?

– Итак, вы неизбежно будете раскрыты. Перед самой масштабной аудиторией, какую только можно себе представить. Это серьёзное нарушение Принципа – насколько мне известно, самое серьёзное из всех. Не знаю, что останется от вашего дара – думаю, что немного. Возможно, сможете поднимать предметы – не тяжелей ручки и не выше, чем на десять сантиметров. Возможно, всё окажется ещё хуже. Удовлетворят ли вас мои предсмертные судороги в качестве компенсации? Кстати, они тоже будут показаны, так сказать, он-лайн…

Он прошёлся передо мной, внимательно изучая реакцию. Как видно, она его устроила. Почему бы и нет – я молчал, резких движений не производил, и вид имел крайне задумчивый.

– Как вы понимаете, я сделал кое-какие распоряжения на случай своей смерти. Не думайте, кстати, что я её боюсь. Конечно, без некоторых маленьких радостей будет скучновато… но после того, как мне не удастся использовать такой шанс… Можно сказать, единственный шанс…

Он воздел руки и постоял так несколько секунд в позе весьма посредственной парковой скульптуры. Потом расслабился, уселся и доверительно склонился в мою сторону.

– Так вот, насчёт распоряжений. …Понимаете, с утратой способностей вам будет очень трудно защитить свою семью и близких… Я бы даже сказал, невозможно.

Губернатор острова оказался на редкость тупой и злобной скотиной. По-моему, всё его свободное время уходило на то, чтобы придумывать нам какие-то козни. Причём козни мелкие, вроде поставок несвежего мяса, запрета на конные прогулки или конфискации присланных книг и писем.

Вероятно, настоящего императора такие выпады могли бы уязвить.

Но Моле прожил довольно простую жизнь, так что гурманом не стал. В седле он держался неважно и, соответственно, потребности в выездах не испытывал. Письма от известных только понаслышке людей не были ему особо интересны. Книги он писал сам.

В общем, господин Лоу злобствовал не по адресу. Более того, он добился прямо противоположного результата. Солдаты прониклись к узнику симпатией. Офицеры считали честью посетить его, и долгом – представиться по случаю прибытия или убытия. Ситуация повторялась. Я понял, что эта армия, в конце концов, может стать его армией. Остров наш, правда, находился далековато. Но тут появился этот английский капитан, …назовём его, например, Джонс, и два его товарища, которые якобы причалили сюда по пути в Индию и были бы совсем не прочь подбросить нас. Некоторые офицеры гарнизона готовы были составить императору компанию – со всеми своими солдатами, разумеется.

Моле воодушевился. Высадка в Индии, восторженный приём местного населения, освобождение от колонизаторов-британцев, поход по маршруту Александра Македонского, хотя и в обратном направлении, бунтующая при этом известии Франция, трам-пам-пам… Париж.

Чёрт знает, что за каша заварилась у него в голове.

Мне же всё было ясно. Настал час, ради которого я столько лет промыкался по его ссылкам. Один раз мне не удалось его остановить – но история не может повторяться бесконечно, по пути превращаясь в комедию. Император умрёт спустя семь лет после своей смерти – загадочный и великий, как всегда.

Спустя без малого два века особо пытливые исследователи придумают какой-то удивительный детектив про рвотный камень и хлористую ртуть. Вполне правдоподобный, на самом деле. То есть, угробить человека, подсовывая ему, не спуская глаз с хронометра, всю эту гадость, вроде бы, можно. Во всяком случае, в моих медицинских познаниях ничто не свидетельствует об обратном. Вот только времени на такие сложные манипуляции уже не было.

Я дал ему яд, который хранил у себя последние десять лет – один из моих коллег вывез его с Востока, а состав нам обоим так и остался неизвестен. Собственно, он меня и не интересовал. Я знал, что обнаружить его в организме будет невозможно – ни сразу после смерти, ни через столетие, а смерть наступит в течение сорока восьми часов и толковать её можно будет по-разному. Этого было достаточно.

Паралич мышц наступил мгновенно, смерть пришла через двое суток.

Корабли отплыли без пассажира.

При аутопсии присутствовал целый консилиум, и они сошлись на раке желудка. Я помалкивал – поэтому в мемуарах обо мне забыли.

Разумеется, всех удивило наличие у покойника практически женской груди и почти полное отсутствие мужских детородных органов. Объяснение не было найдено, вследствие чего этот странный факт попал в отчёт и даже кое-какую массовую литературу, но как-то подвис в воздухе.

Я не стал возвращаться во Францию – главным образом, потому, что ещё один заговорщик оставался жив и писал мемуары в своём поместье.

Мемуары мемуарами, но чёрт его знает, что могло взбрести герцогу Виченцскому в голову при известии о моём возвращении.

Собственно говоря, предположить можно.

Именно поэтому я предпочёл устроиться врачом в заморские колонии, где и благополучно затерялся для всех.

– Мне потребуется время. Чтобы. Обдумать. Ваше. Предложение.

Не то чтобы я был в восторге от своего голоса раньше. Но этот оказался наиболее омерзительным. По крайней мере, из тех, что мне приходилось слышать. Моих голосов, я имею в виду.

– Разумеется, – Роман Ильич улыбался. На этот раз – показывая все свои замечательные зубы. Мне приходилось читать, что у некоторых безнадёжно отставших народов это считается признаком агрессии. С безнадёжно опередившими народами всё наоборот.

– Конечно. Могу я предложить вам свое гостеприимство? Или вы предпочитаете размышлять на нейтральной территории?

Насколько много он знает? Собственно говоря, что ещё он знает – из того, что известно, а тем более, пока неизвестно мне?

Надо ли мне убраться отсюда – или достаточно будет переместиться?

– Пожалуй, останусь. Судя по всему, лишняя спальня у вас найдётся.

– И не только, Эдуард Сергеевич.

– Я смею надеяться и на санузел… в пределах досягаемости.

– Не беспокойтесь. Вам помогут его достигнуть… в случае чего.

Похоже, я опьянел. Во всяком случае, ситуация стала казаться проще. Очень тревожный симптом.

Расслабься. Не трезвей. Никаких демонстраций. Грабить или убивать тебя никто не собирается. По крайней мере, в прямом смысле – и не сейчас.

– Дана, проводи гостя. И оставайся с ним.

Внутри этот дом гораздо больше, чем снаружи. Просто какой-то грёбаный подземный гараж.

Какой у нас уровень?

Я падаю на прохладные простыни. Делаю это медленно, …падаю глубже, …ещё глубже.

Что-то горячее и пахучее прижимает меня сверху.

В состоянии алкогольного опьянения член подводит меня крайне редко. Говоря точнее – несколько раз он пытался. Но мне всякий раз удавалось его вразумить.

По крайней мере, до сих пор.

Во рту девушки Даны он превратился в нечто бесформенное. И агрессивно настроенное против принятия какой-либо формы.

Это тоже тревожный симптом?

Или, наоборот, обнадёживающий?

– Итак, что ещё вы от меня скрывали, уважаемый сенсей?

Тамсанарп материализовался в своём полноценном облике, что свидетельствовало о полной серьёзности. Тем не менее, виноватого выражения на его вневременной физиономии не наблюдалось. Не то, чтобы я ожидал увидеть там раскаяние. Скорее, это был готовый ответ, что встревожило меня ещё больше.

– Возможно, вы тоже считаете, что наделили своей милостью не того человека? И наступило время внести коррективы? В том смысле, чтобы добро не пропадало втуне?

Гномон простёр руки вперёд, как будто отстраняясь от такого прискорбного заблуждения.

– Данный ход событий весьма неожидан, признаю…

– Есть ли у меня возможность выпутаться? Например, плюнуть на всё и разворошить-таки это осиное гнездо? Предположим, он просто блефует…

Тамсанарп покачал головой.

– Спеша на встречу с вами, я проанализировал ситуацию. Безусловно, всё обстоит именно известным нам обоим образом.

– Хотите сказать, вы не могли меня предупредить?

Мой собеседник покачал головой ещё раз. С ласковым выражением на лице.

– Вы не совсем понимаете…

– …сказать точнее – совсем не понимаю.

– Возможно. Да, так будет точней, благодарю вас. Я не советчик. Я не более чем вестник. И, разумеется, то, что у вас называют, не побоюсь этого слова, консультант.

– Так консультируйте. Каким, мать его, образом мне выпутаться?

Кажется, его голова скоро начнёт качаться практически безостановочно. Да хрен с ним – пусть оторвётся и скажет что-нибудь полезное, катясь по полу.

– Я ввожу вас в игру и информирую о правилах. Не более того. Игрок – вы.

И это не компьютерная игра, в которой после надписи “GAME OVER” жизнь продолжается своим чередом.

Похоже, я крупно вляпался.

При всех своих недавно обретённых талантах.

Которых, впрочем, пока никто не отнимает.

Я пихнул в бок девушку Дану. Она немедленно сползла головой на мой живот и потянулась ручкой в район промежности.

– Разбуди своего хозяина. И спроси его, с чего мы начинаем. Подожди. После того…

Мне давно следовало бы выбросить этот хренов бумбокс и купить новый. С другой стороны, есть что-то тёплое и даже человеческое в привычке заикаться на CD-дисках, когда на него слишком долго не обращают внимания. Обычно хватает одного тёплого взгляда – реже, потряхивания. Возможно, стоило отнести его в мастерскую – но почему-то я думаю, что это не поможет. Или даже вызовет новые осложнения. Он прямо-таки терпеть не может чужие руки.

Другая его привычка – взрываться с шёпота на крик в режиме FM. Вероятно, вы сталкивались с подобными вещами. Обычно мы склонны грешить на эфирные помехи. Но у меня такое происходит только при исполнении любимых песен.

Ещё одна веская причина держать в спальне такую древнюю машинку, не так ли?

Тем не менее, странно просыпаться глубокой ночью под выпуск новостей…

– …Спасибо, что остаётесь с нами. По крайней мере, ещё какое-то время. Возможно, лучше бы вам было сейчас находиться совсем в другом месте. …Ха-ха-ха.

Это что ещё за хреновина?

Я сел на кровати, оглядываясь на темноту и вслушиваясь в тишину.

Через несколько секунд начал различать контуры предметов. По крайней мере, это не чужое неизвестное место.

Что мешало мне щёлкнуть ночником?

Озарить это пространство светом и убедиться, что мои джинсы и сигареты лежат на тех местах, что я бросил их вчера?

Вы будете смеяться.

Что-то находилось за балконной дверью, и мне совершенно не хотелось его видеть.

Тем более, показывать ему себя.

Рядом с кроватью у меня нет ни одного тяжёлого предмета – за ненадобностью. Если вы замечали, эта самая надобность всегда возникает совершенно неожиданно.

Можно, конечно, спрятаться под одеяло, но я не уверен, что в моём возрасте это так уж помогает.

Балконная дверь распахнулась как раз в тот момент, когда я на неё уставился. Что-то бросилось на меня. Не слишком большое, – на уровне моих коленок, насколько я мог понять, квадратное и, скорее всего, очень зубастое.

При этом, оно молчало.

Понимаете – эта тварь бросилась на меня, не издавая ни звука.

Ничто не готовит нас к таким испытаниям. В любимых фильмах даже акулы, пираньи, или, скажем там, особо злобные черви при нападении издают ужасающие вопли.

Молчаливое нападение – это не только вызов традициям, но и попрание всех канонов жанра.

…Так что, кричать пришлось мне – все эти бесконечные секунды, часы или сутки, на протяжении которых тварь приближалась.

Возможно, имеет смысл закачать другую мелодию для мобильника?

Я имею в виду – специальную мелодию для Веронички. Хотя, что бы это могло быть? «Greensleeves»? Маловероятно. Скорее, «Smoke on the water». В общем, что-нибудь громкое и жизнеутверждающее. Насчёт громкости мобильников у меня особое мнение. В нужный момент ты их не слышишь – и это портит тебе карьеру, или разрушает личную жизнь. В ненужный, когда, например, ты сидишь на премьере в президентской ложе, они вопят, как Шарапова на корте, – и это тоже не улучшает ни твоей карьеры, ни личной жизни. В общем, всё относительно.

– Я тебя разбудила?

Тварь за окном медленно растаяла в сумеречном свете. Сколько же сейчас времени?

Я протиснулся мимо девушки Даны – кстати говоря, она отнюдь не спешила выполнять порученное. Так или иначе, говорить с одной женщиной в присутствии другой я не могу. Никогда не мог. А если мог, то назвать это «говорить» у меня просто не повернётся язык.

– Ты так и не ответил.

– Я… обдумываю.

– Вот как? А мне казалось, дело совсем простое.

Это дело, пожалуй, что и простое. Хотя, не настолько, раз ты звонишь между ночью и утром. Или бессонница замучила?

– У тебя всё в порядке?

Короткая пауза. Но, всё-таки пауза.

– Да, пожалуй. Кто-то звонил только что. И молчал в трубку. Я подумала, может, ты…

Никогда так не поступаю – может пару раз по застенчивой юности. Помню, я добыл телефон соседки из дома напротив и звонил, когда она выходила на балкон. Была раньше такая традиция – обсиживать по вечерам балконы и пялиться во двор. Иногда переговариваясь при этом или просто обмениваясь приветственными взмахами. Эпохой раньше люди собирались на лавочке. В наши дни прячутся за шумозаграждающими пластиковыми окнами. Так вот, соседка спешила в комнату, а я, разумеется, молчал. Но очень уж давно всё это было.

– Нет, не я. Ошиблись номером, скорей всего.

– Да, наверно. Но в тот момент мне показалось, что кто-то просто слушает.

– Ты насмотрелась сериалов. Или начиталась Дина Кунца.

– Скорей всего. Извини, что разбудила. Досыпай.

Слушая короткие гудки, я вдруг понял, что беспокоюсь.

Конечно, мелочь – да вот только много ли места в моей нынешней жизни остаётся для мелочей? Я казался себе человеком, о котором забывают, когда он выходит из комнаты. Получилось, что это не так. Во всяком случае, как ни крути, Вероничка, в известной степени, человек из моего окружения, а значит, дело заслуживает какой-никакой проверки.

Девушка Дана неслышно приоткрыла дверь.

– Вас ждут. Проводить?

Нас было трое в этой полутёмной подземной комнате. Не то чтобы она была мне так уж незнакома, но чувствовал я себя здесь, в очередной раз, препаршиво. Из-за того, что никогда не мог определить глубины её местонахождения. Из-за того, что, в моём представлении, комнаты не бывают сами по себе, а здания, частью которого она, скорее всего, являлась, я не мог представить даже приблизительно. Из-за того, что я, в сущности, не был уверен, та ли эта комната, что и в прошлый раз. Или, тем более, позапрошлый.

В сущности, всё это, наверно, можно было разузнать. Только зачем? На этой службе мне вполне хватало собственных секретов. А также чужих, от которых не удавалось увернуться – в результате, я был набит секретами под завязку. Тайна подземной комнаты (или комнат) могла оставаться исключением. По крайней мере, пока.

Итак, нас было трое – рейхсляйтер Борман, профессор Бергауз, и я.

Я – полковник Отто фон Хайниге, вообще говоря, уже несколько лет как убитый свободолюбивым патриотами страны, название которой я так и не смог – или, точнее, не успел запомнить.

Вру. Просто не хочу его называть.

Через некоторое время я воскрес (нет, «ожил» звучит всё-таки скромней). Сменил внешность, имя и место службы. Технически это было нетрудно – мои родители, к сожалению, давно умерли, сестёр или братьев я не имел. Жениться как-то никогда не приходило мне в голову; знакомые… теперь вряд ли они могли меня узнать. Таким образом, новой жизни ничто не препятствовало. Точнее говоря – об устранении препятствий не надо было думать…

Отказаться от этого предложения было невозможно. Уж слишком неправдоподобно большая работа была проделана теми, кто, в конечном счёте, остановился на моей кандидатуре. А привычка с уважением относиться к свому и, особенно, чужому труду засела во мне с детства. Была, конечно, и ещё одна причина. …Впрочем, нет. Убирать меня в тот момент не имело никакого смысла. Вот потом – совсем другое дело. Тем более – сейчас.

Впрочем, я отвлёкся. Вернуться к своей биографии можно и позже.

– Вы уверены, что… увидели это правильно?

Как обычно, лицо Бормана мало что выражало. Может быть, вежливый интерес к собеседнику. Естественно, не для профессора. Ему смотреть на лица было необязательно.

– Похоже, на этот раз я даже не остался в одиночестве?

Рейхсляйтер перевёл взгляд на меня.

– Именно так, герр профессор. Поэтому нас интересует, возможно ли какое-то отклонение от данной вероятности? Предположим, путём внесения некого непредусмотренного действия?

Профессор помотал коротко стриженой головой.

– Я думал об этом. Я искал – и ничего не нашёл. Мы только видим эти образы, господа. В данном случае, я очень хотел бы ошибиться.

Очень маловероятно. Собственно говоря, совсем невероятно. Мы знакомы почти пять лет, и за это время профессор Бергауз не ошибся ни разу. Иногда следовать его рекомендациям казалось полным безумием – но результат неизменно сходился. Конечно, в особо сложных случаях мы сверялись с другими… специалистами. В нашем распоряжении их было немало; впрочем, это не тот случай, когда количество имеет значение. Даже если профессор оказывался в меньшинстве – а то и в полном одиночестве, прав был он. Изредка его не слушали, что приводило к самым печальным последствиям. В последний раз – к этому неожиданному поражению на Волге.

Зато два года назад никто, кроме профессора и фюрера не считал, что время настало. Само собой, план «Барбаросса» существовал, – но высший генералитет воспринимал его как-то теоретически. Скажем, как некие большие учения. По-моему, многие до последнего момента оставались в уверенности, что вся операция ограничится перемещением флажков на картах.

Надо признать, что со штабной точки зрения, насколько она мне доступна, мы действительно не были готовы. К тому же, разведка сообщала о численном превосходстве русских в авиации и о скоплении у границы каких-то новых непробиваемых танков. …Тем не менее, в назначенный час всё это началось, – и вермахт попёр вперёд по сто километров в день, словно не замечая противника. Танки, самолёты, огромные массы солдат, – всё, о чём предупреждали фюрера, действительно существовало. Но каким-то непостижимым образом, буквально рассыпалось в пыль при нашем приближении.

К сожалению, вскоре ситуация изменилась.

Фюрер торопился закончить дело. Ему внушали, что наши ресурсы вот-вот иссякнут. Он хотел добить врага, пока тот не опомнился.

Профессору в те времена виделись сплошные неприятности. Возможно, правильным решением было бы сделать паузу. Обустроить приобретённые территории. Провести переговоры, возможно, даже заключить перемирие. Демаркировать новые границы, через которые на нашу сторону потянулись бы миллионы жителей.

В конце концов, на черта нам сдалась эта Москва? Тем более, Сибирь?

Особенно если учесть, что они, так или иначе, стали бы нашими через некоторое время?

Тем не менее, получилось то, что получилось.

И если сейчас выйдет то же самое, последствия можно предсказать, не обладая никакими талантами.

– …Хорошо, – может быть, тогда что-то более конкретное? Пригодное для принятия практических решений? Согласитесь: «смертельный огонь с неба» – это как-то слишком по Нострадамусу.

Достаточно бесполезное дело – задавать вопросы, ответы на которые тебе, в сущности, известны. Точнее говоря, ты их каким-то образом предчувствуешь. Рано или поздно это начинает происходить – общение с моей публикой не проходит даром.

– Герр полковник, мне не дано выйти за свои пределы. С вашей помощью я научился разбираться в современном оружии, но… представьте, как мог бы Нострадамус описывать эти новые танки? «Разящие огнём железные колесницы без коней, неуязвимые и никому неизвестные доселе»?

– Это довольно точное описание.

– Но что бы оно могло сказать его современникам?

Борман тронул меня за рукав.

– Пойдёмте, Отто. Благодарю вас, профессор.

Мы обменялись рукопожатиями.

Насколько я помню, никто и никогда не называл меня в присутствии Бергауза полковником.

Девушка Дана уверенно шла по тёмному коридору. Меня она вела за руку. Наверно, со стороны это выглядело ожившей картиной Валледжо.

Беззвучно отпихнула дверь босой ногой, приглашающе подтолкнула.

Роман Ильич сидел в кресле, одетый в обломовский халат, и помешивал в руке бокал. Вид у него был ровно как у человека, разбуженного в самое неподходящее время, но по крайне неотложному делу.

В отличие от меня.

Надеюсь, я выглядел, как рекламный парень, который выныривает из бассейна со стаканом свежевыжатого сока в зубах. В чём-то он прав. Тратим свой дар по мелочам. Собственно говоря, почему тратим? Используем…

Некоторое время мы сидели, посматривая друг на друга и попивая. Девушка Дана пристроилась на нижнем этаже, поглаживая мне коленку.

Интересно – у него что – нет от неё секретов?

Или он собирается расчленить её на пятьдесят восемь кусков сразу по окончании разговора?

– Так нечестно, Роман Ильич. Я уже минут десять ожидаю услышать от вас что-нибудь вроде: «И что?»

Самсонов посмотрел на меня поверх очков.

– И что?

Мыслей он читать не умеет – но перемену в моём настроении уловил. Что ж, вот такой я парень. Люблю выпить и потрахаться. От чего прихожу в совершено благодушное расположение духа.

Плана у меня пока не было – так, какие-то неясные контуры. Зато была довольная улыбка на блудливой физиономии.

Планы я вообще недолюбливаю – предпочитаю плыть по течению. В конце концов, это течение может оказаться твоим. Или не твоим – тогда, по крайней мере, меньше устанешь.

– Вы меня убедили. Или она. …Не знаю, кто больше. Во всяком случае, нам стоит попытаться. В смысле – нам с вами. Хотя и не в том смысле…

Роман Ильич кивнул, улыбнулся куда-то в сторону и вылил в себя содержимое стакана – чем бы оно ни было.

– Не продолжайте, Аркадий Сергеевич… Вы – лингвист, знаю.

– В смысле, могу договориться до…

– …чего угодно.

Самсонов наполнил бокалы, не сводя с меня заинтересованного взгляда.

– Не могу понять. Это ваше опьянение…

– Да, могу его изгнать. В любой момент. Но какой в этом смысл?

Надеюсь, я веселился от души. Для верности, опрокинул ещё.

– Когда мне писать заявление?

Самсонов пожал плечами.

– Завтра… через неделю. Главное, что вы согласны. Сроками нас никто не лимитирует.

– Если можно – дня через два. Я хотел бы хорошо выглядеть. Всё-таки, момент ответственный.

Я погладил девушку Дану по голове. Похоже, этой голове уже ничто не угрожало. Или… ничего? Мы живём в непростые времена – поди пойми, каков этот современный русский язык. В школе меня ловили на этом несколько раз. Не отличницы, что характерно. …Или те просто продавали им свои секреты?

Ни в коем случае не собираюсь плохо отзываться об отличницах. С каждым годом среди них всё меньше очкастых зубрил и всё больше привлекательных отвязанных девчонок. Просто такие уж они продвинутые. Наверно, даже трахаться начинают раньше остальных.

– Аркадий Сергеевич?..

– Если можно, доставьте меня домой.

Разумеется, доставиться я могу и сам. И не только домой. Но почему бы не покататься на такой замечательной машине?

Рейхсляйтер сделал мне знак остановить машину. Мы вышли и молчали, пока не отошли достаточно далеко. Два неприметных гражданских – учителя или, скажем, инженеры – прогуливаются в чистом поле, наслаждаясь погожим летним утром.

Вообще говоря, по мне это выглядит крайне подозрительно – если они не гомики, то наверняка что-нибудь затевают. Но у рейхсляйтера свои представления о том, как вести дела, а начальник здесь всё-таки он.

– Что скажешь, Отто?

Борман не смотрел в мою сторону, но я всё равно начал с того, что пожал плечами.

– Похоже, у нас проблемы, шеф.

– И знаешь, какая из них основная?

Он остановился, пожевал сорванную травинку. Это не помогло. Рейхсляйтер сорвался на крик:

– Я совершено не представляю, как доложить об этом фюреру! По сути, нам только что отчётливо сказали, что поражение неизбежно.

М-да, действительно. Обычно профессор говорил так определённо только о победах, – какими бы фантастическими они не казались. Иногда он допускал варианты. И только сегодня, точнее позавчера, мы получили однозначно отрицательный ответ.

– Фюрер возлагает на операцию «Цитадель» большие надежды. Он полностью уверен в успехе. И я сказал бы – да, для этого есть все основания. Если судить по данным разведки…

– …В данных разведки чего-то не хватает! И это «что-то» погубит фюрера, рейх и нас.

Борман отбросил травинку. Помолчал. Заговорил своим обычным голосом, спокойно и негромко.

– Подведём итоги, Отто. Через два месяца мы будем разбиты. Менее чем через два года рейх рухнет. Профессор Бергауз может быть неправ, но я не стал бы на это полагаться. Полагаться имеет смысл только на себя.

– В любом случае, через эти самые два месяца многое для нас прояснится.

– Ты хочешь сказать, станет очевидным?

Я кивнул.

– Скорее так. И у нас останется примерно два года на то, чтобы принять какие-то меры.

Борман посмотрел на небо, потом на меня.

– А теперь скажите, полковник, – что вы думаете о Новой Швабии?

Похоже, в последнее время мне мало что снится. Может, и вовсе ничего.

Тем более странно было проснуться примерно в пять утра, уже сидя на кровати и с относительно открытыми глазами.

Учитывая время года, за окном было почти светло. Я прошлёпал в ванную, плеснул на физиономию холодной водой и задумался.

Вероничка и таинственные звонки. …Набрать её номер? Скорее всего, меня не пошлют, но выглядеть это будет как-то глупо.

Сходить посмотреть? По сути, ещё глупее, но не так очевидно. Само собой, если никому не попадаться на глаза. И я знаю отличный способ, как это сделать.

Ещё в подъезде мне стало ясно – что-то здесь происходит, и хорошим это никак не назовёшь.

Я материализовался перед дверью, распечатал её ровно настолько, чтобы войти и огляделся. Мне приходилось тут бывать раза два от силы, но улучшенная планировка ещё не делает из трёхкомнатной квартиры лабиринта. Справа слышны какие-то звуки – туда и повернём. На данной стадии дверь положено распахивать пинком.

Вероничка стояла раком поперёк кровати со связанными за спиной руками и задранной до шеи ночнушкой. Вот уж не думал, что она их носит.

Компанию ей составляли четверо – три бритоголовых громилы в одинаковых чёрных костюмах и белых рубашках с расстёгнутым воротом, а также дамочка азиатской внешности в ещё более чёрном кожаном комбинезоне.

Скажите на милость, зачем этим уродам такое маркое и приметное обмундирование? Насмотрелись фильмов с Джейсоном Стэтомом?

Один из громил держал в руках некий снаряд, вроде блендера ( именно его жужжание я услышал раньше) и задумчиво целился им Вероничке в то самое, хорошо мне знакомое место. Другой придерживал её за щиколотки. Третий с интересом смотрел на происходящее. Дамочка не делала вообще ничего – то есть стояла, прислонившись спиной к стене, скрестив руки на груди и занавесив глаза голубоватыми очками.

При моём появлении троица уродов удивлённо повернулась.

Удивляться было отчего. Я забыл упомянуть, что не хожу на редкие в мой жизни подвиги под собственной личиной. Помните, Бэтман и все прочие парни? В моём случае объяснение, конечно, совсем другое – но сути это не меняет. Вот только с фантазией у меня слабовато. Сплошные голливудские штампы – при этом, зачастую, по три в одном. Так что случайных свидетелей можно тут же везти в психушку.

Итак, наши действия?

В сущности, я могу вырубить их ровно тремя движениями. Но есть ли необходимость марать руки?

Думаю, никакой.

Первый из уродов немедленно развернулся и воткнул своё орудие в промежность второму. Тот издал шипящий звук и рухнул навзничь, обеими руками пытаясь затолкнуть обратно хлынувшую во все стороны вперемешку с кусками брюк и мяса кровь. Третий выхватил из кармана что-то вроде карандаша и сунул её первому в глазницу. Пристукнул сверху ладонью. Посмотрел, как тот падает. Наклонился, вытащил предполагаемый карандаш из затылка и бережно спрятал. Подошёл к стене и ударился об неё головой. Медленно начал оседать, царапая воздух пальцами – кровь, набирая силу, заструилась по голому черепу.

Дамочка не двинулась с места.

Только смотрела с любопытством – и мне стало ясно, что с ней ничего не выйдет.

– Классная работа.

Она трижды беззвучно сложила перед собой ладошки.

О Новой Швабии я знал достаточно, хотя сам там никогда не был. Терпеть не могу холодов.

В те времена, когда мне приходилось больше времени проводить на воздухе, я предпочитал тёплые страны. В крайнем случае, жаркие. Не припомню случая, чтобы пот заливал мне глаза при стрельбе, или нож выскальзывал из руки. С моим приятелем Вилли Шульцем такое однажды случилось в Африке. Он попал в плен, не успев вырезать и полказармы английских танкистов. Понятия не имею, что заставило его действовать так сложно – лично я предпочёл бы взорвать всех сукиных детей разом. Так или иначе, дело закончилось плохо – британцы вспомнили свои древние колониальные традиции и пальнули из крупнокалиберного пулемёта, насадив на ствол его задницу. Не знаю, что за удовольствие они от этого получили – но с тех пор мы стреляли им исключительно в гениталии. И в задний проход – если подворачивался случай.

В общем, считаю, что мне повезло – в том смысле, что к началу русской компании я сменил место службы. Берлин зимой – не самый тёплый город в мире, но примерзать глазницей к оптическому прицелу в белорусских лесах пришлось другим парням. Честь им и вечная память.

Итак, Новая Швабия…

Примерно пять лет назад доблестные лётчики люфтваффе застолбили это Антарктическое побережье, сбросив туда несколько тонн вымпелов со свастикой. Напоминает продажу земельных участков на Луне, не так ли? Только на первый взгляд. Поскольку за ними прибыли подводные лодки. Десятки лодок, которые курсировали туда и сюда, перевозя тысячи людей и тонны оборудования. Гросс-адмирал Дениц курировал операцию лично – надо сказать, без особой охоты. Отвлечение таких ресурсов во время войны не казалось морскому волку правильным – по его мнению, субмарины существовали для того, чтобы топить вражеские транспорты. Бог знает, сколько их за эти годы дошло до места только потому, что на пути не оказалось наших лодок. А лодки бороздили совсем другие воды и совсем с другими целями.

Итак, примерно к началу сорок второго Шангри-Ла был возведён. Или, точнее сказать – «низведён»? Поскольку город находился под землёй – компактный и хорошо укреплённый, причём таким оружием, которое существовало только в прототипах. И уже не имело шансов стать массовым. У наших учёных было много любопытных идей, но ресурсов, а потом и времени на их воплощение не хватало. Приходилось выбирать – и выбор был сделан в пользу более привычных танков. В конце концов, для того, чтобы делать танки, заводы и специалисты уже имелись. Наверно, это был правильный выбор. И он чуть было не принёс нам успех. Чуть было… именно так.

Секретность антарктического строительства была такова, что о нём не знали даже первые лица рейха. Борман, Мюллер… может быть десяток человек рангом пониже, включая меня. Разумеется, сами строители и персонал. Но персонал составлялся из тех, кто не имел родственников. Или, наоборот, из семей в полном составе. Возможно, излишняя предосторожность – возвращение назад не предполагалось изначально. Что касается рабочих, то их поставляли концлагеря, так что вопрос о том, что с ними делать после окончания стройки, не стоял вообще.

Самой интересной особенностью проекта было то, что цель его вслух не называлась. Немногие, знавшие о нём здесь, в Берлине, могли думать всё, что угодно. Например, что мы строим плацдарм для проникновения во внутренние области Земли. Думаю, профессор Гербигер, сообщи ему кто об этом, был бы очень доволен. В своё время старый маньяк буквально очаровал фюрера своей идеей полой земли с разумными обитателями внутри – Гитлер ему благоволил, а нам приходилось терпеть. Как-никак, практически официальная концепция. Хотя, быть может, я заблуждаюсь в своём скептицизме? Не верил же я в то самое «летающее крыло» – до тех пор, пока не увидел полёт пробного экземпляра своими глазами. Этот плоский неуязвимый и ошеломляюще быстрый самолёт очень пригодился бы на фронтах, но на его доработку и массовый выпуск банально не хватило времени. Насколько я понимаю, главной проблемой оставалась дальность полёта. Именно поэтому полтора десятка экспериментальных машин пришлось перевозить в разобранном виде. В Антарктиду, разумеется…

– …Думаю, что там очень холодно, рейхсляйтер. Долгая и опасная дорога. …С другой стороны – не только для нас.

Борман рассеянно кивнул.

– Вот именно, Отто, вот именно. К тому же, если мне не соврали, температура под землёй вполне нормальная. Не ниже, чем в фюрербункере. И, к тому же, с вентиляцией.

Фюрер запретил устраивать централизованную вентиляцию в своём берлинском бункере. Кто-то наплёл ему, что вражеские диверсанты смогут распылять по ней ядовитые газы. Слишком замысловато, на мой взгляд. Но что поделаешь – по мере того, как дела шли всё хуже, всеобщая подозрительность росла, как на дрожжах. В конце концов, такая возможность существовала – хотя бы, чисто теоретически.

– Конечно, Аргентина – более приятная страна с точки зрения климата…

Когда Борман начинал говорить сам с собой, мне оставалось только слушать и как бы отсутствовать.

– …но слишком населённая. И может стать ещё более населённой. Причём за счёт десятков тысяч товарищей по партии.

Он повернулся и пошёл к машине. Заметил меня.

– Мы вернёмся к этому, Отто. Через пару месяцев.

Девица стояла, раздвинув ноги в шнурованных ботинках до середины голени, и смотрела на меня так, будто ничего интересней в этом месте не было. Было ещё как – три живописно разбросанных трупа, непостижимое количество крови, попавшей на всё, что можно и нельзя, Вероничка в своей пикантной позе, если вам мало.

– Ты всегда так …одеваться на прогулку?

Блин, совершенно вылетело из головы. Любопытно было бы посмотреть, но зеркало слишком измазано.

– Не волноваться. Я – Чунь Ю, Посвящённая. Шестая степень. Она – просто спать. Даже не видеть страшный сон.

Действительно. На мою новую знакомую не попало ни капли всей этой кровищи. А Вероничка оставалась недвижна и безмолвна, как стоп-кадр. Конечно, действие не заняло пока и минуты – но и за это время можно было как-то выразить своё отношение к тому, что тебе норовят сунуть в очко такую здоровенную штуковину.

Я развоплотился. Посвящённая шестой степени? Ещё одна? Если дело пойдёт такими темпами, скоро мы станем буквально ходить друг по другу.

– Какого хрена?..

Я обвёл комнату рукой. Девица оставалась невозмутима, как и подобает представителю жёлтой расы.

– Я звать тебя таким образом. И посмотреть твои возможности. Очень хорошие. Я восхищаться.

В общем, никаких претензий. Похоже, я должен быть ещё и польщен.

– Думаешь, не смогу тебе врезать по-простому?

Чунь Ю пожала плечами.

– Не знать. Не думать так. Зачем? Может быть, лучше я у тебя отсосать?

Что-то устал я сегодня, дорогая. Непростой выдался денёк.

В любом случае, беседу придётся продолжить, и сделать это в другом месте.

– Помоги мне прибраться.

Через пару минут мы вышли из подъезда и поймали такси. Улицы оставались практически безлюдными. Понятное дело – с момента моего спонтанного пробуждения прошло от силы минут пять. Ехать имело смысл только ко мне. Туда мы и направились. Интересно, мне называть её «Чунь» или «Ю»? И что подумают люди, если придётся звать на улице?

– Дурацкий у тебя акцент.

– Я говорить неправильно? – она удивилась. – Я не заметить. Буду научиться…

Да, с шестой степенью это труда не составит. С другой стороны, зачем?

– В сущности, практически правильно. Только всегда употребляешь глаголы в инфинитиве. Ничего страшного, если разобраться. Даже придаёт некоторый шарм. Опять же, учитывая твою внешность… Короче, переучиваться не обязательно.

Говоря всё это, я ковырялся ключом в замке. Мы вошли. Чунь (или Ю?) осмотрелась по сторонам всё с тем же выражением – полного довольства происходящим и, впридачу, ожидания какого-то приятного сюрприза. Пожалуй, даже целой кучи приятных сюрпризов. Не знаю почему, но я тоже расслабился. Как будто не было всей этой сцены. А, собственно говоря, её ведь и не было. Ничего этого на самом деле не было. Тролли в чёрном вернулись в мир Чунь Юйского воображения, Вероничка досматривает утренний сон.

– Теперь я отсосать? Поговорить будем потом. Это долго.

Очень целеустремлённая девушка. Пожалуй, буду пока называть её полным именем.

– Вы были очень хороши, Густав. Просто великолепны.

– Благодарю вас, герр полковник. Служу фюреру и Германии!

Густав Веллер был двойником Гитлера. Не единственным – но таким, которого можно было не просто выставить на трибуне во время парада. Пока такой необходимости не случилось. Но скоро она возникнет. Даже слишком скоро…

Честно говоря, хотелось бы успеть, пока разница в те восемь лет, на которые он был старше фюрера, не стала слишком заметной.

Я курировал его – так же, как и весь этот шарлатанский зоопарк. (Прошу прощения – профессор Бергауз не в счёт – он проходит у нас по отдельной статье). Если хотите, был своего рода офицером по связи между мирами. Кстати, выбрали меня как раз будущие клиенты. Судя по всему, обнаружили какие-то родственные их брату способности. Через некоторое время я тоже начал что-то за собой замечать.

Думаю, у нас, элитных спецназовцев, это действительно присутствует – иначе трудно объяснить, как мы можем делать свою работу и оставаться живыми и в своём уме. Формально я продолжал числиться за каким-то отделом РСХА, носил чёрную форму, получал новые звания и даже награды, но работал непосредственно на Бормана. Разумеется, ещё и Мюллера – в той мере, насколько рейхсляйтер держал его в курсе дел. Полагаю, эта мера была значительной. В конце концов, во всяких закулисных операциях обходиться без группенфюрера попросту не имело смысла.

…Что касается профессора, то его мрачные видения оправдались с прискорбной неотвратимостью. Под Курском наши неуязвимые «Т-V» и «T-V1» проявили себя именно так, как ожидалось. Русские снаряды отскакивали от брони; десяток-другой им удалось подбить в бок или корму, но ситуации это не меняло. Мы двигались вперёд с такой скоростью, что могло показаться, будто вернулся сорок первый.

Когда налетели тучи неуклюжих русских штурмовиков, никто сразу не понял, что происходит. Прицельное бомбометание с таких самолётов было невозможно. Пушки и пулемёты против нашей брони не годились. В общем, для танков – тем более, таких танков, эти летающие сараи попросту не были опасны.

…Никогда не были – но в тот день они сбросили на нас тысячи – а скорее, десятки тысяч – зажигательных снарядов. Эта гадость сыпалась, как град, неминуемо попадая в цель. Наша армада попросту сгорела дотла. На то, что осталось, со всех сторон навалились «тридцатьчетвёрки», – и, в конце концов, справились…

Разведка не имела об этих адских бомбах никакой информации. Думаю, её вины здесь не было. Похоже, русские и сами ни черта не знали. Во всяком случае, общего замысла. Конечно, кроме тех, (или того?) кто всё это и придумал, – но эти люди оставались вне нашей досягаемости.

Итак, гарантированная победа превратилась в поражение, …да что там поражение – в полный и безоговорочный кошмар.

Все были в шоке, кроме нас с рейхсляйтером. Для нас происшедшее не стало сюрпризом. Мы получили сигнал – и начали действовать.

– Итак, Густав… Я полагаю, вы уже вполне готовы…. Например, к тому, чтобы провести завтра церемонию вручения орденов нашим доблестным героям.

Несколько секунд Веллер молчал, не меняя позы, затем заулыбался. Притом самым идиотским образом. Чёрт, неужели я преувеличил его способности?

– Вам не следует делать таких гримас, Густав.

– Виноват, герр полковник.

– Я хочу, чтобы вы всегда выглядели как фюрер. Даже, по возможности, во сне.

– Понимаю, герр полковник.

– Предположим, через месяц-другой вам придётся проводить военные советы…. Найдёте, что сказать при случае?

На этот раз его лицо не дрогнуло. Молодец. Хотя должен быть удивлён до чёртиков.

– Не уверен, герр полковник. Но разве…

– … Кажется, я сказал, «предположим». Тем не менее, нам придётся над этим поработать.

Я достал из ящика стола портативный магнитофон.

– Прослушайте эти записи. Хорошенько вникните в интонации фюрера. Кое-какие нужные факты я изложу вам позже – придётся много запоминать. Порепетируйте. Если останутся сомнения, скажете.

Веллер собрался было щёлкнуть каблуками, но вовремя передумал. Наш лучший кандидат был в явном затруднении; мне пришлось встать и похлопать его по плечу.

– Надеюсь на вас, Густав. И не называйте меня постоянно «герр полковник». Может случайно вырваться при людях – ведь я тоже иногда бываю у фюрера.

Он кивнул, повернулся и двинулся к выходу, не сбиваясь на строевой шаг.

Пожалуй, может получиться. Почему бы и нет?

Мы лежали на диване валетом – я курил, глядя в потолок, Чунь Ю поглаживала моё бедро пальцами ноги. Очки она, похоже, не снимала никогда, и я уже начал к этому привыкать.

– Теперь мы поговорить?

Я уставился на неё, несколько удивлённый. Девушка разговаривала – при этом рот у неё был явно закрыт. Впервые за последние полчаса, к слову сказать.

– Кто-нибудь нас слышать. Сделать себя говорить молча.

Резонно. Делаю. В свете последних событий вы можете грузить меня чем угодно без боязни показаться параноиком.

Беседа началась.

– Как раз хотел спросить… это что – какой-то специфический ритуал? Вроде пожирания мозга врага?

Она посмотрела на меня удивлённо.

– …Пожирания? Не понимать… Я хотеть ты получить удовольствие. И получать удовольствие сама.

Обожаю эту самую взаимность – но обычно от неё у меня через некоторое время начинают ныть мышцы живота. Не то, чтобы это было такой уж проблемой, – конечно, нет. И всё же, по мне, минет гораздо более комфортен. К сожалению, его нам обычно даруют только в качестве награды за труды. Или снисходительно потакая нашей врождённой слабости и порочности.

Таким образом, если припомнить ещё и девушку Дану, то получится, что в последние сутки у меня проблемы со всем, кроме орального секса. Что ж, хоть какая-то отдушина.

– Как ты меня нашла?

– Это быть нетрудно. Сначала я найти Самсонова. Читать его мысли. Не мочь определить твою степень – он её не знать…

– И тогда ты устроила это… представление?

Ю кивнула. Потянулась всем хорошо сделанным телом.

– Самсонов опасен. И зачем тебе знать мою степень?

– Не опасен – если соблюдать осторожность. Ты не соблюдать. Всё равно, не очень страшно. Я помогать. Иметь план.

– Но зачем я тебе сдался?

– Я хотеть привлечь тебя в наш союз.

Не буду спрашивать, что за союз. Могу себе представить. На кону, видимо, опять мировое господство. Никак не меньше. У меня есть другой вопрос, в данный момент более интересный.

– Кто ты? Откуда?

Ю закатила глаза.

– Это неважно. Никто. Отовсюду. Странствовать по миру. Не уметь по времени, как ты. Мы заняться твоей проблемой скоро. После того, как ещё раз заняться любовью.

Итак, брюшные мышцы отстоять не удалось. А затем мне предстоят неизвестные пока подвиги – с узкоглазой нимфоманкой в качестве напарника. Одним словом, жизнь в этом измерении становится интересней с каждой минутой.

Мюллер стоял, повернувшись к окну и заложив руки за спину. Уходящее солнце просвечивало сквозь редкий пушок волос на его почти лысом черепе, и это придавало группенфюреру почти забавный вид. Дверь открылась, он развернулся навстречу – не так быстро, как могу я, но весьма похвально для генерала. Жестом пресёк мою попытку встать во фрунт. Доброжелательно улыбнулся.

– Здравствуйте, Отто. Бросьте это, мы не на плацу. Прекрасно выглядите, скажу я вам.

– Благодарю вас, герр группенфюрер.

Этого номера в неприметном отеле «Ширер» не существовало. Как впрочем, и двух этажей над ним и трёх снизу, один из них – подземный. Конструкция была пристроена к основному зданию таким образом, что изнутри казалась тупиковым окончанием коридора, а снаружи – частью отеля. Окна выходили на задний двор, поэтому несоответствие между видом изнутри и снаружи никому не бросалось в глаза. Войти можно было с улицы – через дверь, имитирующую чёрный ход, или под землёй – тоннелем, конец которого терялся где-то в недрах рейхсканцелярии. Идеальное место для встреч – достаточно скрытое от посторонних глаз и не такое унылое, как наши офисы.

– Отвыкайте от званий, герр Хайниге, – Мюллер похлопал меня по плечу. – Хотя бы здесь. Скоро всем нам придётся от них отвыкать, не так ли? Сложная задача для настоящего немца, да… Субординация, порядок. Боюсь, многие из нас по-другому просто не смогут. Тогда труды тех, кто корпел над их безукоризненными паспортами, пойдут прахом…

Мюллер прошёлся по комнате. Он-то сможет, конечно. Снимет эту стройнящую его генеральскую форму и затеряется в толпе. Собственно, кто и когда видел его в штатском? Не я.

– Наверно, хорошо, что вы сменили службу, Отто. Опередили в звании своего знаменитого тёзку – и, того гляди, получите генерала. Напоследок, но всё же…

Мюллер остановился напротив меня, улыбаясь.

– С другой стороны, теперь ваш бывший коллега и сослуживец – номер один. Герой нации. Мечта половины женщин рейха. …Но ведь вам-то всегда было плевать на славу, не так ли?

– Именно так, герр группенфюрер. Так меня учили. Просто делаю своё дело.

Конечно, я могу называть его «дядюшка Генрих» – но, сдаётся, время для этого ещё не пришло.

Мюллер погрозил мне пальцем.

– Вы хитрец, Отто. Хитрец, не скромник. Признайтесь – вам это просто нравится. Быть игроком и делать вид, что сидите на прикупе, не так ли?

Не только мне, как я понимаю, герр Мюллер. Но придётся признать, что моя тень будет погуще вашей. Прямо какой-то сплошной непроницаемый мрак.

– Конечно, странноватая у вас служба, на мой вкус, – Мюллер пожал плечами. – Но, судя по всему, на сегодня – важнее многих других. Включая, может быть, и мою. …Рейхсляйтер!

Борман вошел через противоположную дверь, хмуро пожал нам руки. Сделал знак садиться. Помолчал добрых полминуты.

– Вы знаете, зачем мы здесь, господа, – начал он, по обыкновению, негромко, но веско. – И вам известно, что во все детали операции посвящены только присутствующие. Подчёркиваю – только мы. Даже фюрер имеет самое общее представление… пока.

Мягко говоря, рейхсляйтер говорил не совсем правду. Да, в первый раз он смолчал – у него просто не хватило духу. Бергауз в те дни оказался болен и практически без сознания; его коллеги мямлили что-то невразумительное. К счастью, это никого не насторожило – слишком велик был всеобщий энтузиазм.

Потом, по мере того, как ход событий становился всё более очевидным, профессор обрёл голос. Так что, фюрер знал. И более того, вполне определённо высказал своё мнение.

Как понимаете, он отнюдь не собирался погибнуть вместе с лучшими сынами рейха. Тем более, что в их планы это тоже не входило.

Мы прогуливались по неважно освещённой парковой дорожке – Ю посередине; мы с Тамсанарпом в его привычном обличии – по бокам.

– Вы можете быть совершенно спокойны – нарушением Принципа наша встреча не является. Тем более, такая приятная встреча, принцесса…

Гномон покосился на меня.

– …Такое приятное знакомство. Но я совершенно не понимаю – к чему все эти меры предосторожности? Тусклый свет, тёмные аллеи…

– У вас боязнь открытого пространства, сенсей?

Принцесса… Знакомство…. Вот уж не думал, что сгустки энергии способны проговариваться. Пожалуй, это даже обнадёживает. Или какой-нибудь трюк?

Помоги мне, Боже, я окончательно становлюсь параноиком.

– Не то, чтобы боязнь, но…. В этом нет никакого смысла, поверьте. В закрытом помещении моё присутствие создаёт эффект полного, не побоюсь этого слова, отсутствия времени и пространства. Для постороннего наблюдателя, разумеется. Это всё равно, как запустить запись на камеру наблюдения. Таким образом, мы могли бы общаться совершенно свободно. Что касается открытых помещений…

– Эй, дяденьки! Тут нельзя прогуливать узкоглазых сучек.

Было их семеро – трое слева, четверо справа; естественно, бритых наголо, одетых безвкусно и с какими-то металлическими штуковинами в руках. Видимо, крались за нами по обеим сторонам аллеи, прячась за деревьями, что твои индейцы. Один, покрупнее, отделился от правой группы и встал перед нами.

– Валите, отцы. А с тебя, сучка, штраф.

Свободной рукой он неторопливо расстёгивал ширинку. 501-й «Ливайс», не иначе.

– Шагай сюда, растопыривай губёшки.

– Да, конечно, сейчас…

Ю сделала три быстрых шага и опустилась на колени. Неужели моя девушка на этом просто помешана? И не приведёт ли, это рано или поздно, к драматичному пересмотру наших отношений?

Тамсанарп придержал меня за рукав.

Бритый казался слегка удивленным – по крайней мере, так мне показалось за недостаточностью освещения.

Настоящее удивление пришло к нему в тот момент, когда Ю опёрлась о его накачанный живот левой рукой, а правой вырвала всё, что находилось ниже. И запихнула в разинувшийся для крика рот.

– Я уметь не очень хорошо.

Бритый (впрочем, не всё равно ли, как его теперь называть?) почему-то не рухнул навзничь. Он продолжал стоять, выпучив глаза и удерживая губами то, что не поместилось во рту. Судя по звукам, при этом он обильно мочился, и, пожалуй, испражнялся. В общем, делал не менее трёх дел одновременно, как Юлий Цезарь.

Колени у здоровяка подогнулись одновременно с тем, как Ю вытерла руку о его куртку и сдвинулась в сторону.

Итак, оставалось шестеро. На их месте я бы убежал. Но парни, похоже, имели своё представление о чести. Несколько секунд они провели в оцепенении, а потом бросились на Ю – причём одновременно и со всех сторон. Правильный ход. По крайней мере, оптимальный. В кино они обычно толпятся в сторонке и выбегают навстречу неприятностям по одному, – никогда не мог понять, по какой причине.

Тамсанарп продолжал держать меня за рукав, и я начал его понимать.

Мне прямо-таки виделось, как Чунь взлетает в воздух, отталкивается пятками от дерева и неотвратимо обрушивается на врагов.

Она поступила проще – первый из нападавших получил взбалтывающий удар в пах – громоздкие ботинки, оказывается, этому совсем не помеха. Двух следующих вырубила в челюсть снизу; тех, кто были на очереди – головами друг о друга, схватив за волосы. Оказывается, подбегать одновременно у них всё-таки получается не совсем, – возможно, сказывается разница в стартовой позиции и скорости. Последний и вовсе передумал, но Ю в прыжке дёрнула его за ноги. Характерный хруст лицевых костей о бетон – и полное молчание. Парень пострадал больше остальных – возможно, теперь он изменит образ жизни и запишется в танцевальный кружок.

Ю повернулась к нам – этакая Эриния на фоне полудюжины изрядно поломанных людишек.

– Раз так…. Здесь быть необязательно. Мы вернуться к тебе.

Она не повелевает – просто констатирует.

Я вошёл в офис нового патрона – надеюсь, с достаточно идиотской улыбкой на лице. Плотоядно оглянулся на Екатерину. Совершил лёгкий полупоклон.

Самсонов поднял голову над бумагами, приветственно помахал рукой.

– Здравствуйте, Эдуард Сергеевич. Заявление о приёме уже написали? В своём кабинете были?

Заявление…. Написал в машине на правой коленке под диктовку водителя Николая. Тот пробежался по тексту, кивнул и сунул бумагу в карман. Судя по всему, на этом моя работа с данным документом закончилась – отныне он зажил своей собственной жизнью.

Кабинета пока не видел – собственно говоря, а на что там особо смотреть? Насколько часто мне вообще придётся в нём находиться?

…Впрочем, нет, кое-что проверить действительно стоит.

– Это рядом, но на первый раз лучше я вам покажу.

Вслед за Самсоновым я вышел в приёмную, мы пересекли её, и он открыл третью дверь слева. К моему удивлению, там оказался не слишком длинный, но всё же коридор без окон с почему-то тремя несимметричными и никак не обозначенными дверями по бокам и одной – в дальнем конце. Теперь я бы уже затруднился предположить, что за ними может находиться. Во всяком случае, дальняя открылась в средних размеров приёмную, за которой следовал примерно вчетверо больший офис, который словно бережно перенесли с рекламных проспектов соответствующего магазина, включая какие-то книги и побрякушки на полках и десктоп с кучей полагающихся к нему причиндалов. Позади всего этого великолепия находились широкие, в данный момент зашторенные окна, в левом углу виднелась ещё одна дверь – разумеется, как же без неё. Это не офис, это какой-то DOOM.

– Комната отдыха и всё такое, – Самсонов проследил мой взгляд. – Заметьте, никакой прослушки. Никакого видеонаблюдения. Вы же из-за этого так вертите головой?

Я кивнул. Вертеть головой и в самом деле не стоило – в этом не было никакой практической необходимости.

– Завидую я вашим способностям, – Самсонов преувеличенно вздохнул. – Никаких детекторов не нужно – принюхался и всё понял.

Действительно, комната, как будто, была чиста. Само собой, проверять её придётся при каждом появлении – если не забуду. Свою квартиру в последние дни, вроде бы, не забываю. Видимо, поэтому здесь они не стали утруждаться. Какой смысл, если с моим появлением все их шпионские примочки тут же вырубаются?

– Кстати, Эдуард Сергеевич…– Самсонов внимательно уставился мне в глаза. Я где-то читал, что на самом деле в таких случаях смотрят в переносицу, но поверить в это так и не смог.

– …Ваша бывшая жена, как будто, выехала за границу?

…Это произошло вчера. Никак не привыкну упоминать о событиях, в которых участвовал, не присутствуя лично. Я устроил ей полугодовую стажировку и приставил охрану. …Разумеется, не частного детектива. Не знаю, как правильно объяснить – нечто вроде духа-хранителя, невидимого, но недремлющего и способного с тем или иным уроном для другой стороны пресекать попытки покушения. Говоря проще, если на мою бывшую, или, скажем, нашу дочку попытается наехать машина, то у неё необъяснимо включится задняя скорость. У карманного воришки отсохнет рабочая рука. С ночным насильником может случиться всё что угодно – от безобидного приступа неудержимой дефекации до фатального разрыва какой-нибудь аорты. И так далее… Нечто подобное пришлось изобрести для всех более или менее небезразличных мне людей. Не думал, что я настолько впечатлителен – список оказался неожиданно велик.

– Да… что-то по работе. Сказала мне в самых общих чертах. Почему вас это заинтересовало?

Пришла моя очередь присмотреться к его переносице. Самсонов пожал плечами.

– Не так уж и заинтересовало… Ваша новая подружка – вот это действительно интересно. Однако, времени вы зря не теряете… Водитель, секретарша – будете выбирать сами, или воспользуетесь моей протекцией?

– Кандидатур у меня нет. Возьму, кого дадите.

Роман Ильич кивнул. Протянул мне два ключа.

– Этот от офиса. Открывает все двери. Этот – от служебной квартиры. Посмотрите потом. Что ж, осваивайтесь. Делами займёмся завтра.

Он ещё раз посмотрел на меня этим новым внимательным взглядом и удалился.

– Но это совершенно неприемлемо, поверьте, – Тамсанарп не на шутку разгорячился – видеть его таким мне пока что не приходилось. Очевидно, дело было в моей новой знакомой – и я никак не мог отделаться от ощущения, что для него-то она знакомая достаточно давняя.

– Наёмники, нападение под покровом ночи…. Где вы собираетесь их искать? Дадите объявление в газеты? И потом, сути это не меняет. Поймите казуистику вопроса – воспрещается причинять какой-либо вред другим Посвящённым. Таким образом, не имеет значения, хотите ли вы удавить его своими руками, или нанимаете для этого соседа. С точки зрения Принципа это практически равноценные, не побоюсь этого слова, действия.

М-да. С точки зрения Уголовного Кодекса, по-моему, тоже. Но если в повседневной жизни до заказчика могут и не докопаться, то тут за вами следит Недреманное Око.

В общем, план Чунь Ю не прошёл и первичных испытаний. Мы срочно нуждались в запасном варианте – а его не было. Да что тут говорить – не было даже предположений о том, каким бы он мог бы быть. Собственно говоря, обсуждаемый план уже был запасным – для начала Ю собралась лично разнести Самсоновский офис, не впутывая заинтересованное лицо, то есть, меня. Однако мы быстро пришли к заключению, что трансляции это не остановит, а значит, последствия останутся всё те же.

Насмотревшись на наши разочарованные физиономии, Тамсанарп несколько успокоился.

– Поймите правильно – мне не каждый день попадаются такие, … клиенты. И потом – не слишком ли вы драматизируете ситуацию? Предположим даже, что этот Самсонов сдержит свою угрозу. Разумеется, скольких-то степеней это будет вам стоить. Но, насколько я понимаю, вы там не левитировали, духов не вызывали, сквозь стены не проходили. Даже громких заявлений не делали. Всё косвенно, в вашем лучшем стиле. Любопытные попристают и отстанут – пожмёте плечами, скажете, мол, Роман Ильич был слегка не в себе. Семью свою вы вполне надёжно обезопасили…

– …Как насчёт неё? У этого парня хобби – охота на нашего брата.

Я указал на Чунь. Она помотала головой.

– Он меня не почувствовать. Я маскироваться в твоём поле. И не делать неправильных поступков.

Гномон одобрительно закивал.

– Совершенно верно. Госпожу Чунь сейчас защищает, так сказать, ваша тень. Так что, если ей не захочется сотворить что-либо сверхъестественное…

Как сказать… Кое-что из её арсенала почти таким и следует признать. Правда, путём простого наблюдения оценить это действительно не представляется возможным. Некоторый прокол произошёл в квартире Веронички – но, судя по всему, там они камеры вешать поленились.

– Хорошо, вернёмся назад. Вы сказали: «даже если он сдержит…» и так далее. Как это понимать? Может, мне просто пожертвовать этими несколькими степенями и сделать то, что мы собираемся?

Тамсанарп нахмурился.

– Пожертвовать… Видите ли, я говорил об этом, как о крайней мере. Дело в том, что неясно, сколькими именно. Затрудняюсь даже предположить. А это важно. Цена может оказаться высоковата. До сих пор у вас всё так замечательно шло…

Он задумался на несколько секунд, затем вскинул вверх указательный палец.

– Собственно говоря, почему бы просто не предоставить событиям развиваться? Хотя бы какое-то время – пока ничего не произошло и ничего не понятно? А, Эдуард Сергеевич? Наломать, не побоюсь этого слова, дров вы всегда успеете. Тем более теперь, когда вас, так сказать, двое…

И в самом деле?

Кто сказал, что Роман Ильич завтра же с утра начнёт уничтожать, при моей помощи, планету?

И потом – страшно подумать, вдруг у него действительно есть стоящие идеи?

– Списки готовы на утверждение, рейхсляйтер.

Мюллер достал несколько сложенных вдвое, мелко исписанных от руки с обеих сторон листов бумаги из внутреннего кармана кителя. Положил на стол перед Борманом. Тот спрятал их, не читая. Мне показалось, что его челюсть при этом ещё больше потяжелела, а взгляд стал совершено невидящим.

Это были последние списки. Списки поселенцев Новой Швабии.

Южноамериканский десант прошёл утверждение несколькими месяцами раньше. К этой части проекта я не имел особого отношения, но разницу осознать мог. С теми, кому предстояло просто исчезнуть, было более или менее понятно. Основную проблему представляли собой другие, – те, кого должны были найти мёртвыми.

– Вероятно, некоторые лица заинтересуют вас уже сейчас?

Борман кивнул.

– Там нет рейхсминистра пропаганды.

Борман, насколько я его знаю, не слишком удивился, но счёл нужным чуть приподнять глаза.

– Слишком фанатично предан фюреру и, что гораздо хуже, идее. Которую понимает… я бы сказал, несколько упрощённо, хотя искренне убеждён в обратном. К тому же, …он всё-таки министр пропаганды. Всегда может увлечься и сболтнуть лишнего. Ещё один минус – большая семья…

Борман остановил его.

– Многие из нас оставят здесь свои семьи, Генрих.

– Разумеется, рейхсляйтер. Но это разные вещи – скажем, ваша семья и семья Геббельса. С точки зрения того, как с ними поступят.

Борман кивнул.

– То же самое в отношении рейхсмаршала. В последнее время он сильно сдал; мы просто не можем на него положиться. Наконец, рейхсфюрер…

В глазах Бормана появился искренний интерес. Не то, чтобы он распахнул их от изумления – человек посторонний вообще вряд ли что смог бы уловить, но мне шеф показался удивлённым до крайности.

Мюллер невозмутимо продолжал:

– Я ничего не могу утверждать… пока, – но есть признаки того, что в последнее время рейхсфюрер затеял какую-то игру. Связанную с собственным досрочным выходом из войны. При этом он, похоже, пытается заинтересовать все стороны одновременно – и как бы не одним и тем же…

– Вы хотите сказать, что кто-то из них станет вести переговоры с Гиммлером?

Мюллер пожал плечами.

– Почему бы и нет, рейхсляйтер? Не явно, разумеется. Не называя вслух имён. Но разменять такой бесценный источник информации на жизнь всего одного человека. …Я думаю, никто из них на такое не пойдет – мы имеем дело с нормальными прагматиками…

Борман перевёл взгляд на меня. Я кивнул.

– Рейхсфюрер уже давно проявляет повышенный интерес к проектам, вроде «Оружия возмездия» – или тех, которыми мы занимаемся в Пенемюнде. Некоторые из них он даже курирует – по крайней мере, так ему кажется…

– Вы оба прекрасно знаете, что наши успехи в создании «Оружия возмездия» ничтожны. Я бы даже сказал, это, в сущности, тупик.

– …Однако американцы и русские, скорее всего, придерживаются другого мнения. Вам же известно, как это происходит. Их разведки толком ничего не знают, а, следовательно, преувеличивают. Их генералы подозревают, что всё обстоит ещё хуже… Соответственно, любой из «тройки» сделает всё, чтобы первым наложить лапу на эти досье, – в том числе и путём превращения рейсфюрера в почётного, хотя и тайного пенсионера своей страны.

Я заткнулся, слегка утомлённый такой продолжительной речью. Мюллер одобрительно наклонил голову. Борман посмотрел на него, сделал паузу.

– У вас будут доказательства, Генрих?

– Думаю, да, рейхсляйтер. Уверен.

Он откинулся в кресле с неожиданно беззаботным видом.

– …С другой стороны, даже если я не успею добыть совсем уж бронебойные доказательства? …Разве мы думаем не об одном и том же?

Мне показалось, что Борман вздохнул. Пожалуй, так оно и было. Я не о вздохе – если он и присутствовал, то какой-нибудь внутренний. Я в том смысле, что эти двое действительно думали об одном и том же.

Будущее обещало жестокие испытания, а возможности нашего ковчега были ограничены. Высокие чины и прошлые заслуги не могли гарантировать билет.

Более того – они, скорее, гарантировали обратное. В будущем у нас не предвиделось армий, чтобы ими командовать. Так же, как и радиостанций – по крайней мере, не для того, чтобы по ним вещать. Что уж тут говорить о гестапо и тому подобных учреждениях…

Будущее принадлежало специалистам по выживанию – своему, и того, кого мы твёрдо были намерены сохранить.

Впервые за последние сорок лет я обзавёлся персональным водителем. (Даже в бытность свою каким-никаким начальником перемещался на такси. Водить так и не научился – хотя, теперь-то это труда не составит). Звали его Михаил, и внешность он имел достаточно неприметную. Не отличался и особым атлетизмом – хотя, вроде бы, имел какие-то степени в единоборствах и, по совместительству, мог исполнять функции телохранителя.

Вообще-то, если вдуматься, на хрена мне телохранитель? Мне бы ума побольше.

Михаил отвёз меня на служебную квартиру, вкратце с ней ознакомил, и удалился, оставив номер телефона и заверив в своей полной и постоянной готовности.

Квартира была побольше моей и, в сущности, весьма её напоминала. Очевидно, тем, кто ею занимался, были известны привычные для меня условия обитания, и они не стали особо заморачиваться.

Тем лучше, в конце концов. Одно дело – менять интерьеры в своих странствиях по времени; и совсем другое – в реальной жизни. Всегда приятно ночью выйти в туалет, зная, что не расшибёшь себе башку. Кажется, я уже говорил о том, что понятие уюта у меня достаточно примитивное. Например, я обожаю потёртые предметы мебели и меняю их только при угрозе полного распада. Удивительно, ей-богу. Ну, раньше, положим, не хватало денег и всё такое…. А теперь? Всё равно – ни малейших позывов к обустройству быта. Даже гардероб свой не обновил ни на одну единицу. Правда, выпросил несколько музыкальных DVD, которые не мог добыть нормальным путём. Но это, вроде бы, немного из другой оперы? В общем, дело, похоже, не в деньгах. Может быть, в лени. Чего-чего, а этого добра у меня хоть оптом продавай.

В подтверждение своей мысли, я завалился в ботинках на диван. (К служебной квартире, как будто, прилагалась служебная же прислуга, которая будет заниматься уборкой и готовкой; а также, по всей вероятности, шпионажем. Насколько я понял фирменный почерк своего нового шефа, этой экономкой окажется какой-нибудь клон Даны и Екатерины. Так что, чувственные удовольствия прилагаются. С интересом буду ждать завтрашнего дня. …Чуть не забыл – у меня же ещё и секретарша объявится!).

Мысли о шефе и сексе каким-то образом вывели мня на Веронику. Продолжая валяться на диване, я набрал её номер. Вкратце рассказал о последних событиях и подвёл черту под своей педагогической карьерой. Вероничка не слишком расстроилась, и меня это даже задело. Но, во всяком случае, выразила надежду на то, что мы увидимся.

Увидимся, разумеется. Если целы будем. Некоторых, между прочим, защищает целая система заклинаний – в то время как другим приходится полагаться только на себя. К тому же, дорогая, долбить тебя на перемене и тащиться за этим делом полтораста километров – всё же совершенно разные вещи.

Слегка раздосадованный, я выпил коньяку, покурил и неожиданно ощутил сильнейшую сонливость. Кое-как стянул с себя одежду и добрался сначала до ванной.

Уже засыпая, подумал, стоит ли перевозить сюда Чунь, но вынужден был отложить эту проблему, как чрезмерно на сегодня сложную.

Странное дело – в последнее время мне совершенно перестали сниться кошмары.

Может быть, из-за того, что они потихоньку начали перемещаться в реальность?

Самсонов позвонил около двенадцати – к тому времени я успел побриться, с некоторым усилием позавтракал и курил, раздумывая, не пора ли идти на службу.

Экономку, или как там её надо называть, именовали Зиной, и она полностью соответствовала моим ожиданиям. Правда, оказалась рыжей, – но это не имело особого значения из-за очень короткой стрижки. (Минуточку – я, кажется, повторяюсь. Вроде бы кто-то в подобном ключе о рыжих уже говорил. Один большой друг детей и стариков).

Перепихнуться, правда, не захотелось – мысли витали где-то в стороне. Вообще говоря, такой системный сбой должен настораживать. И никаких отговорок типа «успеется». Именно ими вымощена та пресловутая дорога, – и наши предсмертные минуты наверняка полны не сладких воспоминаний детства, а укоряющих картин упущенного. Да-да, именно эта часть жизни пробежит перед твоим меркнущим взором, – и сильно облегчит последние минуты. В самом деле – хрен с ней, с такой жизнью!

Теперь о завтраке. Честно говоря, я пренебрегал утренней трапезой годами. Даже, пожалуй, десятилетиями – по крайней мере, двумя. Но при нынешней жизни, когда не очень-то знаешь, где окажешься, и будет ли там возможность пожрать, пришлось привыкнуть. Привык я, правда, не совсем, но стараюсь, что твой пахарь в разгар посевной.

Возможно, это и есть главная причина отсутствия интереса к перепиху. В самом деле…. Раньше я как-то об этом не подумал. Действительно, кто же занимается этим на полный желудок?

– Приезжайте ко мне домой через часок. Водитель знает, естественно…

Я спросил, как шеф смотрит на моё отсутствие на службе. Он хмыкнул.

– Собственно говоря, что вам тут пока делать? А вообще, заходите, конечно, …при случае.

Через час мы сидели в его гостиной, попивали коньяк и курили.

– Остерегаюсь вести разговоры в офисе. Конечно, моя служба безопасности следит, но чёрт его знает… Технический прогресс и всё такое. Здесь как-то спокойней.

Я покивал, выражая согласие. Естественно, спокойней. Всё наблюдение осуществляется своими силами, при необходимости можно подмонтировать или стереть. К тому же на стрёме Посвященные. Или они только меня сторожат?

– У вас появились соображения?

– Ну, концепцией я бы это пока не назвал. Однако… давайте начнём с вашего возраста.

Самсонов посмотрел на меня слегка удивлённо. Разумеется, возраст твой я и сам могу узнать. Но некоторые вещи всё же должны быть произнесены вслух.

– Мне сорок семь…

– …То есть, времени у нас не так уж много, не так ли? Таким образом, губернаторское кресло отпадает сразу – мелковато, да и неоправданно хлопотно, с учётом нынешних реалий. Остаётся публичная политика.

Самсонов скривился.

– Вы предлагаете мне заделаться партийным функционером?

– В некотором роде.

– Но для того, чтобы залезть на верхушку, уйдут годы – даже с вашей неоценимой помощью. Распихать столько крепких парней…. Мы же согласны, что времени не так уж много.

Я тщательно затушил сигарету.

– Разумеется. Поэтому я предлагаю вам создать свою партию.

– Ещё одну? По-вашему, найдётся много людей, которые и сейчас-то их различают?

– Мало. И, в сущности, всем чем дальше, тем больше наплевать. Придётся придумать что-то необычное.

– И вы придумали?

Особо заинтересованным он не выглядел.

– Так, в общих чертах…

– Не забывайте, у нас тут всё-таки провинция.

– Это даже неплохо. Масс-медиа сравнительно недороги. Впрочем, деньги, как я понимаю, у нас есть. Важно другое – это будет первая провинциальная партия. Как видите, кое-чем мы уже выделяемся.

Впервые с начала разговора Роман Ильич по-настоящему задумался.

– А …платформа?

Я широко развёл руками.

– Как у всех, разумеется, – тотальная и бескомпромиссная борьба за вселенскую справедливость. Какое-то соответствующее название. Да хоть та же «Справедливость», например. «Справедливая Россия», вроде уже есть, или я путаю? Тогда, скажем «Сопричастность». Длинновато и не совсем произносимо, зато застревает в памяти. В общем, пока неважно – будут же у вас какие-нибудь политтехнологи. С работы придётся уйти. Вы в ней разочаровались, бла-бла-бла. Откроете свой бизнес – разумеется, успешный. Найдёте и завербуете не слишком замаранных коллег – нужны же нам прозрачные источники финансирования. И – вперёд, тимуровцы. Никаких портретов на заборе, никаких речей с банкетами. Содержим детские дома вперемежку с домами престарелых, опекаем пенсионеров, покупаем оборудование для больниц, починяем школы и примусы. Одним словом – простые, понятные и всем приятные малые дела. Никакого PR – сами пронюхают и прибегут: кто это тут занимается такой хреновиной и с какой такой тайной целью? А тайной цели нет. Есть клуб небедных людей, которые жить не могут без восстановления этой самой справедливости. То есть, сопричастны. Самым что ни на есть широким недополучающим от жизни массам. Что касается изобличения всякой властной сволочи, которая ворует и дела не делает… Тут вам видней, но я бы её не трогал. Избито. Оставим прокуратуре, прессе и желающим баллотироваться.

Самсонов вспомнил про свою тлеющую в пепельнице сигарету и торопливо затянулся.

– До думских выборов почти два года. …Вы считаете, мы успеем зарегистрироваться и набрать достаточный разгон, чтобы пройти?

Всё-таки, не совсем Роман Ильич догоняет мои светлые мысли. Или с мыслями что-то не так? Да нет, мысли нормальные. Не для жизни, разумеется. Для такой необычной ситуации, как у нас.

– Собственно говоря, на черта вам эта регистрация и, особенно, эти выборы? Заполучить табуретку спикера? Вы же хотите быть отцом народа – хотя бы, этого …для разминки. Потому занимайтесь себе – в конце концов вас будут умолять зарегистрировать партию и идти на выборы.

– Или грохнут…. Кстати, каким образом я привлеку ваших миллионеров в этот так называемый клуб и заставлю их раскошелиться на второй социальный бюджет?

Я сделал удивлённое лицо. Самсонов замолчал и досадливо махнул рукой.

– Чёрт… понимаю. Совсем забыл.

Я всегда восхищался Борманом. Практически с первой встречи – впрочем, то, каким он представлялся мне раньше, нисколько впечатлению от этой встречи не противоречило.

Много знать. Иметь почти неограниченные возможности. И, при этом, оставаться в тени. Что тут скажешь – мой стиль поведения.

Разумеется, разница в масштабе. И значительная.

Проектов «Великого исхода» было множество. Кто только ими не занимался – спецслужб у нас хватало. Большинство из них потерпели позорный крах. Сплошь и рядом мы выглядели полными идиотами, которые не соблюдают элементарных норм конспирации и …да что там, просто бегут без оглядки. Чего стоит вся эта история с рейсфюрером. Я никогда не был его поклонником, но согласитесь – есть что-то унизительное в том, что шеф СС, второй или третий человек рейха, так мечется из стороны в сторону в поисках спасения, так бежит и так умирает.

Целые горы сокровищ и сотни людей были потеряны за считанные дни. Другие оставили столько следов, что их нашли в ближайшие месяцы – или годы. Сейчас, по прошествии всего этого времени, я могу сказать одно: мне неизвестно, почему это произошло. Возможно, не такие уж это были сокровища. Возможно, потерять этих людей было просто необходимо. Можно предположить, что исполнители никуда не годились. Эти парни из гестапо были слишком просты. До определённого момента, впрочем, их простота шла с положительным знаком. Который перешёл на отрицательный, когда речь зашла о действительно серьёзных вещах. Себе самим они всегда казались очень умными, настоящим профессионалами – и, в конце концов, свыклись с тем, что так оно и есть. Возможно, …рейхсляйтер всё знал и подбирал наиболее подходящих. Для того, чтобы ими пожертвовать. При этом он жертвовал и частью сокровищ рейха – но, видимо, очень незначительной.

Мы отбыли в начале весны сорок пятого, на двух подводных лодках. Ими командовали командоры… впрочем, называть эти имена было бы неосторожно. Насколько я понимаю, семьи адмиралов всё ещё живут в одной из Германий.

Небольшое отступление. Не удивляйтесь моей осведомленности о событиях последних десятилетий. В конце концов, это всего-навсего дневники очень старого человека, единственное развлечение которого – радиоприёмник и это замечательное новое изобретение – телевизор. Я собираюсь умереть… Я давно собираюсь умереть. Но не раньше, чем исполню свой долг перед теми, кого похоронил во льдах пять лет назад. …Или восемь? …Возможно, все пятнадцать.

…Не думайте, что мой рассудок помутился. Скорее, он прояснился. В эти странные дни я вижу, как наша идея распространяется – причём без усилий доктора Геббельса и без танковых ударов. Распространяется сама собой – то, о чём мы и мечтать не могли. Под другими названиями. В самых неожиданных местах.

Я хочу, чтобы они знали об этом. Возможно, в каком-нибудь ином мире…

Не считайте меня слишком упёртым идеалистом – да и большинство тех, кто дёргал за ниточки, отличались здоровым прагматизмом. Тем не менее, быть вне идеологии для человека невозможно – я бы даже сказал, разрушительно. Держась за какую-то систему представлений, мы подтверждаем факт своего существования. И чем проще эта система, тем, в сущности лучше.

Наша была проста до совершенства.

Тем не менее, здесь для поддержания огня её оказалось недостаточно.

Смешалось много факторов – горечь поражения, постепенно пришедшее понимание того, что возврата не будет, однообразность жизни, привычка к совсем другим масштабам, наконец.

Да, дисциплина осталась, – но мы всё больше превращались в кучку угрюмых и стареющих затворников.

Трогательные воспоминания – поначалу мы даже устраивали построения с подъёмом флага и произносили речи. Но …пар изо рта и непреодолимое желание скрыться под поверхностью – в то место, где опять будет тепло… нет, их зажигательности всё это совершенно не способствовало.

Пожалуй, в этом смысле, идея избавиться от доктора Геббельса была не самой лучшей, – в длинном ряду по-настоящему замечательных идей. До сих пор горжусь тем, что к ряду из них я приложил руку.

…Густав Веллер принял смерть с достоинством. Возможно, этому способствовали последние месяцы его жизни. …Страшно сказать – он управлял Империей. То, что она рушилась, не слишком важно. Он командовал армиями (хотя и сильно поредевшими). Он раздавал награды. Он посылал на бой юнцов из «Гитлерюгенд» – и они восторженно орали «Хайл!!!».

В последние дни случилось несколько досадных накладок – подвели исполнители, и возможно, это было связано с тем, что Мюллер поторопился отправить лучшие кадры в любимую своему сердцу Америку. Какие-то слухи о самолётах, которые взлетали в самом конце апреля ходили…

Ничего об этом не знаю. Не могу подтвердить, что эти взлётные полосы сохранялись неприятелем в целости, а их истребители прекращали вылеты по известному им графику. Под теорию заговоров можно подогнать всё, что угодно, но слишком часто события просто происходят по своей внутренней логике, – а наутро какие-то звенья выпадают, и всё начинает представляться совершенно необъяснимым.

Тем не менее, факт остаётся фактом – завершали операцию какие-то денщики и сержанты. Не то они перепутали свои инструкции, не то слишком торопились (а, скорее всего, и то и другое), но вышло как-то неубедительно. Впрочем, на тот момент все сделали вид, что поверили. До сих пор не могу понять, зачем им было убивать третьего двойника и – за неимением лучших кандидатур – какую-то безымянную тётку и наспех сжигать их тела. Не сомневаюсь, что Густав Веллер разрядил в себя пистолет калибра 15,9 мм. строго в назначенное время. Получилось как-то несправедливо – без малого два месяца он пробыл Фюрером, а умер и был опознан всего лишь в качестве себя самого. Инсценировка смерти Евы вообще не была нами предусмотрена – в конце концов, что такое она из себя представляла, и что ей могло грозить?

Почему-то мне верится, что Густав умер с чувством удовлетворения…

Мне известно кое-что из написанного о последних днях рейха. Я имею представление о том, как это могло происходить в действительности. Так что, могу восстановить картину достаточно точно. Не более чем для себя, разумеется.

В общем, они нашли всех, кого им хотелось найти. Некоторые были аутентичны. Рейфюрер и рейхсминистр, например. Рейхсмаршал ушёл другим путём…

В это время мы осваивались.

Крепость – Шангри-Ла.

Внешняя температура – минус 49 градусов по Цельсию.

Внутренняя температура – плюс 21 градус.

Гарнизон – триста двадцать восемь человек, в том числе двести пятьдесят пять мужчин, семьдесят три женщины и ни одного ребёнка. Первоначальные планы включали их появление, но дальнейшее развитие событий внесло коррективы.

Я не думаю, что этот дневник (или назовём его отчёт?) когда-либо будет прочтён.

Всё дело в том, что у меня становится всё больше свободного времени – а его надо как-то занять.

– Не кажется ли вам, тренер, что эти мои погружения становятся …

– … чересчур глубокими?

Тамсанарп покачал головой. Со своим обычным выражением – полное внимание и никакой аффектации. И то сказать – какие эмоции могут быть у сгустка энергии? Или всё-таки могут? Пару раз он таки показался мне слегка взволнованным. Возможно, сделал это специально – для пущей доходчивости. Так сказать, аффектировал. Чуть не забыл – я же теперь занимаюсь ещё и политикой.

– …И очень успешно, если позволите.

– Терпеть не могу, когда вы копаетесь в моих мозгах, Учитель. Особенно, зная, что вам это ничего не стоит.

Гномон изобразил на лице виноватое выражение.

– Издержки профессии, не побоюсь этого слова…. И потом – вреда в этом для вас нет. Напротив – сплошная польза. Кстати, насчёт вашего вопроса… Хотелось бы понять – что именно вас беспокоит?

… больной. Ни черта меня не беспокоит. Кроме перспективы однажды вернуться в свою реальность и обнаружить себя всё тем же наполеоновским лекарем, легатом шестого легиона, или того почище – штандартенфюрером на Южном полюсе. При первых экспериментах я как-то в большей степени оставался собой.

– Ваша степень идентификации с другой личностью повышается…

Тамсанарп пожал плечами.

– И в чём проблема? Насколько я понимаю, многие здесь об этом прямо-таки мечтают. В первую очередь, люди творческих профессий…

Иногда я на него злюсь – хотя и понимаю, насколько это бесперспективно.

– Я – человек нетворческой профессии. Если у меня вообще есть хоть какая-нибудь профессия. Честно говоря, не уверен. Во всяком случае, я не хочу погнать во цвете лет и со всеми этими замечательными способностями.

Вы понимаете, что я имею в виду.

– Разумеется. Вы хотите спросить – всегда ли возможен возврат в текущую реальность. Ответ – да. По-видимому, да. Прошу извинить за оговорку. Просто другие случаи мне неизвестны.

– Насколько я помню, всё когда-то случается в первый раз…

– Но почему это обязательно должен быть ваш случай? Поверьте, я занимаюсь этим достаточно давно…. И совсем не верю в то, что события могут происходить только потому, что раньше ничего подобного не происходило. Для всего существуют причины, предпосылки – называйте, как вам больше нравится. Разумеется, они не всегда понятны. Я сказал бы даже – они всегда непонятны. Но не мне. И в вашем случае я не вижу, не побоюсь этого слова, ничего. Следовательно, его и нет. Мои оговорки не имеют значения. Ещё одна издержка профессии, если это можно так назвать.

– Раньше мне удавалось смотреть на это как бы со стороны. Я сохранял представление о себе настоящем. Приспосабливался к новым для себя реалиям. В общем, чувствовал себя актёром, нетвёрдо заучившим роль…. Теперь всё иначе. Я прихожу в чужой мир – а он оказывается для меня своим. Мне не нужно адаптироваться. Я помню о событиях, в которых не принимал участия. Знаю людей, которых никогда не видел. Вы уверены, что это нормально?

– Не вполне типично – да, пожалуй. Но опасности нет никакой. В том смысле, что вы по-прежнему сможете возвращаться. Если захотите, разумеется.

Вот как? Оказывается, допускаются варианты?

– Разумеется, речь не идёт о полном перемещении…. Это не смогло бы стать адекватной заменой, если вы понимаете, о чём я говорю.

– Вы говорите о том, что реальность может надоесть настолько…

– …что вы предпочтёте ей иллюзию – одну, другую, третью… Бесконечное количество разнообразных иллюзий.

– И превращусь в Агасфера?

– Своего рода. С гораздо большими возможностями, если вам угодно. И полным правом вернуться восвояси по первому желанию.

Я тщательно затушил сигарету. Прикурил новую. Размешал в чашке новую порцию «Нескафе Голд» и включил чайник. Выключил, как только он зашумел, чтобы не кипятить воду повторно. Возможно, про то, что она имеет память, врут. Но отчего не принять меры, тем более что это практически не требует усилий? Вам бы лично понравилось принудительное нагревание до 100 градусов? А повторное? А неоднократное? …Поневоле затаишь какую-нибудь недобрую мысль.

Тамсанарп следил за мной, никак не задействуя свою богатую мимику. Времена, когда я пытался его угостить, давно прошли. Пожалуй, я научился не воспринимать его, как человека. Этакая трёхмерная проекция… чёрт его знает чего.

– Третья чашка, четвёртая сигарета. За те полчаса, что я здесь. Не то чтобы это могло так уж повредить вашему здоровью…

– … И тем не менее?

Гномон пожал плечами.

– Мне кажется, или вы действительно практически перестали употреблять алкоголь?

С чего бы это? Впрочем, в последний раз…

Вчера. Рюмку-другую рассосал за компанию с патроном при вечернем подведении итогов.

Рюмка-другая не в счёт. Если речь идёт о субъекте, который на протяжении ряда лет впадает в беспокойство при отсутствии запасной пары-тройки литров.

Когда же за последнюю неделю мне удалось по-настоящему надраться? Или надо вспоминать весь месяц?

Ни хрена не вспоминается. Гниль завелась в Датском королевстве. Сенсей совершенно прав. Я незаметно становлюсь трезвенником. Как следствие, возрастает потребление кофеина…

… и непреодолимое желание оказаться отсюда подальше.

Мои внечеловеческие способности не могут ответить на вопрос, почему это происходит. Собственно говоря, они даже никак не помогли мне заметить происходящее вовремя. Или здоровый образ жизни не считается такой уж большой опасностью?

Кстати, о здоровом образе жизни…. Насчёт секса у нас, похоже, тоже проблемы. Не формальные. Не те, в отношении которых можно принимать меры. Назовём их, что ли, эмоциональными.

Одним словом, наиболее важные для меня вещи (не будём спорить об их универсальной ценности) как-то незаметно отошли на второе, а то и какое-то ещё место. При этом совершенно неясно, что вышло на первое.

Я понял, что размешиваю свой кофе слишком уж старательно. Ничего не говорите о сублимации и тому подобном дерьме.

– Если можно, хотел бы задать практический вопрос.

Тамсанарп благосклонно кивнул. Сути он знать не мог – поскольку не знал её и я, а вопрос только формировался в лабиринте извилин.

– Чунь Ю… Кто она?

Офис господина Бельского не выглядел крепостью, хотя, на самом деле, несомненно, ей являлся.

Выглядел он роскошно – если брать за образец то понимание роскоши, которое пронырливые архитекторы впаривают нашим нуворишам. Собственно говоря, причём тут архитекторы – может, всё происходит ровно наоборот?

Лично меня особенно умиляют маскирующие фасад блоки сплитов. Здесь их было никак не меньше, чем в фонде занятости. То есть, очень много и, во всяком случае, больше, чем необходимо. Всем своим видом они говорили – внутри-то у нас ещё покруче будет. Да-да, а также имеется абсолютно крутейшая зона – но туда, мил человек, тебя, скорее всего, не пустят.

– Странное дело…. Давненько мне не приходилось быть просителем. Отвык-с.

Самсонов хлопнул дверью, в чём не было особой необходимости. Из машины он всегда выходил без поддержки, – хотя и сидел сзади, не в пример «красным директорам».

– Что ж, начнём с божьей помощью. Или не с божьей, – он покосился на меня. – Разумеется, нет. …Кстати, вы-то в себе уверены?

Что я мог ответить? Общение с гномоном девятого разряда в ком хочешь выработает уклончивость в оценках и неопределённость в прогнозах.

Конечно же, я был уверен. Но заявлять об этом вслух не хотел – да, собственно, как-то уже и не мог.

– В конце концов, это ваш хороший знакомый. Дальше придётся сложней.

Самсонов хмыкнул, и мы проследовали.

Сразу же стало очевидно, что нас здесь не только знают, но и ждут. Охранники едва не взяли «на караул», затем один из них сделал попытку сопровождать, но был остановлен дружелюбным жестом начальственной длани. Самсонов шагал по знакомым коридорам энергично, но без излишней резвости, с едва заметной улыбкой на лице; кому-то кивал, с кем-то обменивался рукопожатиями.

Мы отрабатывали этот проход примерно неделю. Надо сказать, получилось у него практически сразу – но я настоял на необходимости длительных тренировок. Мне казалось, люди должны были увидеть немного нового Самсонова.

Михаил Львович Бельский встретил нас на пороге своей обширной приёмной и оказался щуплым лысоватым субъектом слегка за пятьдесят. Его костюм, рубашка и галстук выглядели так, будто не более часа назад их сняли с манекена. Запах неизвестного мне одеколона не создавал обонятельной завесы, но ощущался достаточно явственно; так что можно было предположить, что хозяин офиса держит его в ящике стола. В левой руке он сжимал носовой платок, что, видимо, объясняло красноту глаз и некоторую припухлость физиономии.

– Чёртова простуда, – платок исчез в кармане. – Поэтому без объятий, господа. Не ровён час… Зина, намешай мне ещё этой гадости!

Изнутри офис короля минералки выглядел обжитым и даже уютным. Возможно, из-за целой галереи каких-то дипломов и фотографий в рамках. Этапы большого пути, насколько можно понять, не приближаясь. В общем, адепту Карнеги было бы за что зацепиться.

– Эдуард Сергеевич, мой помощник, – Самсонов подметил некоторое сомнение в боковом взгляде хозяина. – Непосредственно занимается проектом. Можно сказать, курирует.

– Ну да, конечно, – Бельский затряс головой. – Весьма рад, весьма рад…

Мы расселись вокруг низкого столика в углу офиса. Бельский дождался слегка парящего стакана с «гадостью», отхлебнул мутную жидкость, скривился, привёл лицо в нормальное состояние и уставился на патрона. Покрасневший нос и глаза придавали ему несколько возбужденный вид.

– Не совсем понимаю, почему здесь… Можно было куда-нибудь выехать.

Самсонов заулыбался.

– Собственно говоря, прятаться нам не от кого. Не тот случай. Тем более, что суть я тебе уже изложил по телефону. Так что…

Бельский снова вытащил платок, но использовать его не стал.

– Никак не возьму в толк…. На черта тебе это надо, Рома?

Я сосредоточился.

– Если ты не против, излагать будет Эдуард Сергеевич. У него это как-то лучше получается.

Я взглянул на патрона вопросительно.

– Да, по продвинутому варианту, без купюр.

Хватило пяти минут. За время, прошедшее после первого чернового изложения, концепция в моей голове значительно усовершенствовалась. Появилась некая перспектива, даже глубина. В общем, до превращения в догму оставались считанные шаги. Сделав их, её можно было бы выпускать в широкое обращение. Разумеется, с теми купюрами, которых я сейчас не делал.

Бельский слушал внимательно, не вставляя ни слова. Взял паузу.

– Вроде бы, звучит симпатично, – но как-то всё это… наивно. Все же знают, для чего делаются фонды. И просто не смогут поверить в твой альтруизм – на подсознательном уровне. Положим, меня ты уговоришь – да что там, считай, уже уговорил. Мне всегда нравились твои идеи. Найдутся ещё люди – кто-то знает меня, кто-то тебя…. Но мы же провинция, Рома! Чтобы эта штука сработала, таких дураков, как я, понадобятся тысячи! Совершенно незнакомых людей. По всей стране. И чем ты их собираешься заманить? Проповедью о том, что пора делиться?

Бельский замолчал и чихнул – беззвучно, как-то внутрь себя. Приложил к носу платок. Надо сказать, с платком у него получалось ловко – тот появлялся и исчезал, будто сам собой.

– Во-первых, Михаил Львович, откровенничать, как с тобой, я мало с кем собираюсь. Может, и вообще ни с кем. Во-вторых, если всё пойдёт правильно, с протянутой рукой придётся ходить только первое время. Потому что, в-третьих, что-то мне говорит: господа толстосумы созрели делиться. Не из этических соображений, в большинстве своём. Но сути дела это не меняет. И, наконец, в-четвёртых: я – всего лишь провинциальный чиновник. Ты – магнат, но тоже провинциальный. Нам с тобой это не надоело? Или не надоест в ближайшие полтора-два десятка лет?

Не назвал бы логические построения своего начальника безупречными, но Бельский выслушал его ещё внимательней. Особенно «в-четвёртых», которое, на мой взгляд, совсем уж выбивалось из ряда. Покрутил головой, откинулся в кресле. Вздохнул.

– В сущности…. Что я на этом теряю? Сколько-нибудь денег? Меньше на шлюх с водкой потратим, здоровее будем. Я должен получить согласие московских акционеров, но сам понимаешь – это проформа. Через пару дней встретимся насчёт деталей – назначай место и время.

… Садясь в машину, Самсонов посмотрел на часы.

– Пятьдесят шесть минут, Эдуард Сергеевич. Чистого, так сказать, времени. И чёрт знает сколько неохваченного идеей народа. Нам явно нужно ускоряться.

Новая Швабия была абсолютно неприступной крепостью. Главным образом, потому, что её местонахождение, как предполагалось, никому не известно.

Однако, уже через пару лет начался приступ.

Фрагментом нашей операции отвлечения была посылка сюда в последние дни войны нескольких подводных лодок. В их инструкции входила доставка ящиков с неопределённым содержимым и поспешная капитуляция в нейтральных портах.

Естественно, командоры попали в руки победителей.

Не знаю, какие методы были использованы. Возможно, наши офицеры действительно наплели чего-нибудь лишнего. Возможно, у янки не оказалось достаточно хороших переводчиков.

Так или иначе, но целая эскадра из полутора десятков кораблей, включая, как минимум, один авианосец со всеми своими грозными причиндалами, отправилась в антарктический круиз.

Остаётся радоваться их оперативности – в тот момент мы располагали десятью субмаринами нового поколения. Равных им в мире тогда не было – и появятся они ещё не скоро. В основном, этот маленький флот осуществлял снабжение базы и её связь с остальным миром. Но, при нужде, мог стать непобедимым оружием.

Наконец, пять из восьми тарелок Белонце к этому времени были собраны и опробованы. К сожалению, трём оставшимся уже не удалось подняться в воздух – со временем наши инженеры были вынуждены попросту пустить их на запчасти.

В общем, к началу 1947-го, мы были готовы к драке. Гораздо лучше, чем за полгода до этого, или, скажем, десяток лет спустя. Время источило нашу крепость, как египетские пирамиды – только гораздо быстрей. Но об этом враги уже не узнали. Или не захотели узнать? Может быть, в последующие годы им было спокойнее думать, что мы умерли естественной смертью, – или вообще никогда не существовали. У них хватало своих забот.

Думаю, именно это стало причиной какой-то многолетней нерешительности антарктических исследователей. Робость, с которой они продвигались вглубь континента, невозможно списать только на суровость климата. К тому же, определённые районы попросту обходились. Этим людям явно дали соответствующие инструкции. Возможно, даже какую-то информацию. И они очень опасались найти что-нибудь лишнее.

Например, нас.

Адмирал Берг, командующий той первой экспедицией, был честным воякой – он составил подробный рапорт. Само собой, мы его не читали, однако, ясно, сколько место в нём могло быть уделено атаке дисков Белонце, мгновенно потопивших один из его кораблей. (Вообще-то, для настоящей обороны сил у нас даже тогда было маловато; весь расчёт строился на том, что хватит одной впечатляющей демонстрации. К счастью, именно так и произошло. Противник поспешно ретировался. Нас навсегда оставили в покое).

По правде говоря, это было не совсем то, чего мы добивались. В то время мало кто мог предположить, что ледяное убежище останется нашим на десятилетия и, в конечном счёте, станет общей могилой.

Сенсационный поход Берга был засекречен так умело, что слухи о нём затерялись среди историй Лох-Несского чудовища и Биг Фута – и стали выглядеть ничуть не более правдоподобными.

Товарищи по партии, с которыми наши ветшающие субмарины ещё могли поддерживать связь, отнюдь не рвались в бой. Игра в прятки стала для большинства из них смыслом жизни. При этом многие начали прятаться и от нас тоже.

Наша идея, наша символика – они не только утратили весь свой блеск, но и вызывали всеобщее отторжение.

У фюрера ушли годы на то, чтобы осознать, что в глазах всего мира он действительно умер. При этом, заявить обратное было невозможно. С одной стороны, нас бы растерзала толпа. С другой, тихо прикончило бы любое правительство – и сделало вид, что ничего не было, чтобы не переписывать историю.

Таким образом, нам оставалось доживать свой век в обществе пингвинов.

И работать над планом «Последний удар».

– Вы же понимаете, я не имею права разглашать…

Я остановил гномона. С некоторых пор у меня это стало получаться.

– Это исключительный случай. Вы уже проговорились, тренер. Дали понять, что вы знакомы. Назвали её принцессой. Если у вас существует какой-нибудь свой Принцип, то он серьёзно нарушен.

Тамсанарп выглядел смущенным. Возможно, только выглядел. Вполне могу допустить, что меня попросту дурачили, и никакой подписки о неразглашении не существовало. Тем не менее, оставалось тупо давить на гномона. Влезть в мозги другого Посвященного невозможно. Спросить саму принцессу… Она не показалась мне человеком, который станет откровенно отвечать на вопросы.

– Ну, хорошо. Если это так для вас важно.

Тамсанарп сделал длинную паузу.

Я курил. Торопиться уже было некуда.

– Как вам известно, некоторые люди склонны к постоянным перемещениям в пространстве. Попросту говоря, путешествиям, как они это называют. Склонность довольно обременительная – если учесть, с какими затратами, трудами и даже опасностями это связано. Однако представьте на их месте себя…

– …Вообще-то, мне и до сих пор хватает телевизора.

– Я понимаю. Вам больше по душе короткие погружения в относительно знакомые времена и ситуации. Однако, такое под силу немногим. И для них существует другая возможность. Назовём её линейным путешествием – причём без малейших ограничений, как в пространстве, так и во времени. Вы нисколько не выпадаете из реальности. Так сказать всегда остаётесь современником происходящего. Вы начинаете сегодня здесь – через сто лет вы где-то там, через тысячу – ещё дальше, или, наоборот, возвращаетесь на прежнее место. …Поверьте, от такой перспективы у многих, не побоюсь этого слова, захватило бы дух.

Я намешал себе ещё чашку. Вообще говоря, сомневаюсь. Нам известен один персонаж с подобной судьбой. Как будто, особенно счастлив он не был. К тому же, в последнее время о нём ничего не слышно.

– Вы хотите сказать, что принцессе Чунь …тысяча лет?

Тамсанарп потупился.

– Собственно говоря, значительно больше. В Посвящении её привлекла возможность прожить множество жизней. Не слава, не богатство… Возможно, потому, что и то и другое она имела от рождения.

– Наверно, ей частенько приходилось менять внешность. Или даже пол?

– Пол – никогда. Внешность – изредка, по обстоятельствам. Вообще-то, вы могли заметить, что своей внешностью она вполне довольна. Но что есть, то есть – для того, чтобы расширить, так сказать, территорию своей деятельности…. В общем, вы понимаете.

Да как сказать. Не очень-то я понимал. Главным образом, непонятно было, что пожилой дамочке нужно от меня. И как с ней себя вести в дальнейшем.

– Каким образом принцесса вышла на меня? И зачем ей это нужно? Не просто же, чтобы трахнуться?

Тамсанарп скривился, явно демонстрируя, что вопрос ему неприятен. Или только сама постановка?

– У Чунь Ю очень развит дар идентификации подобных себе.

Ага. С одним таким дарованием я уже свёл приятное знакомство.

– Но зачем? У неё есть какая-то цель?

Гномон отмахнулся.

– Считайте, просто, не побоюсь этого слова, любопытство. В общем, не могу вам ответить.

– Поймите, для меня это важно. Она приходит ниоткуда, раскрывает меня очень странным способом, принимает живое участие в моих делах, спит со мной, наконец. Вскользь оговаривается, что хочет привлечь меня в какой-то союз; тут же об этом забывает. Затем исчезает. Полагаю, скоро появится. Я должен понять, что мне со всем этим делать.

Тамсанарп смотрел в потолок.

– Вы поймёте. Несомненно. Однако позвольте и мне спросить. Возможно, мне показалось… но вы, как будто, начинаете испытывать к принцессе нечто вроде привязанности? Прошу прощения за бестактность – конечно же, вы можете не отвечать…

Сгусток энергии попал в точку. Мне следовало задать этот вопрос самому себе. И давно. Вчера, хотя бы.

– Отчего же. Я отвечу. Как только сам буду знать ответ.

Гномон заметно оживился.

– Видите ли, это многое бы могло объяснить. Хотя, ни вы, ни принцесса не производите впечатления людей чересчур эмоциональных…

Он не стал развивать свою мысль.

Нет, не похожи.

Значит ли это, что мы подходим друг другу?

Если не принимать во внимание разницу в возрасте, разумеется.

По прошествии нескольких недель можно было констатировать, что начальная фаза операции проходит успешно.

Самсонов зарегистрировал фонд и снял неприметный офис на окраине. Мы обставили его с подобающей скромностью. (Но без ранящей глаз нищеты). Я настоял на приобретении недорогих отечественных автомобилей. (По крайней мере, снаружи). Это вызвало некоторое бурчание персонала, в первую очередь, водительского, но, в целом, было встречено с пониманием. Персонал, кстати, остался прежний, включая девушку Екатерину, которая с готовностью переоделась в брючный костюм и туфли на низком ходу. Впрочем, не так уж это её изменило.

Служебная квартира, как ни странно, осталась за мной. Собственно говоря, ничего странного – просто она принадлежала совсем другой службе.

Забыл сказать – мы таки назвали свою контору «Фонд сопричастности». Или Фонд «Сопричастность». Возможно, не самое нарядное название. Но достаточно внушительное, никем не задействованное и – ничего другого в голову нам просто не пришло, а время было ограничено.

Вы заметили, как часто я употребляю местоимение «мы»?

Не знаю, каким образом это произошло, но проект потихоньку начал меня увлекать. Причём совершенно искренне. Шантаж Самсонова как-то отступил на задний план, а затем попросту потускнел и забылся. Эта перемена может показаться непонятной, но я никогда не был склонен к самоанализу. Равно как и анализу других людей. Я знаю, что надо поступить так-то и так-то. Я знаю, что мой визави, скорее всего, поступит так-то. Никогда не задумываюсь о глубинных мотивах. Возможно, этот метод чреват большим количеством брака, но сколько сил и времени он экономит!

К тому же, с некоторых пор я совершенно не заморачиваюсь вопросом прогнозирования поступков окружающих. Вы понимаете, о чём речь.

Кстати об окружающих. После вторых или третьих по счёту переговоров с местной олигархией до меня внезапно дошло, насколько излишне присутствие на них третьего лица. Не то, чтобы они действительно могли понять в чём дело…. Но заподозрить во мне какого-нибудь гипнотизёра – почему бы и нет? С тем же, собственно говоря, результатом.

(И, самое главное, в этом случае я мог забросить галстук и вернуться к джинсам).

В общем, было принято решение о переходе к дистанционной промывке мозгов. Оказалось, здесь есть важный плюс. Когда меня не стало рядом, Роман Ильич начал чувствовать себя уверенней. Чистая психология. Ему стало казаться, что дело не только во мне.

Косвенно, это подтвердилось во время процедуры его отставки.

У нас были сомнения относительно того, что всё пройдёт гладко.

Они оказались безосновательными. Причём, от меня не потребовалось никаких телодвижений. (Возможно, точнее звучит «мозгодвижений», но, во-первых, я в этом не уверен, а во-вторых, просто не могу заставить себя это выговорить).

Разумеется, первой реакцией был всеобщий шок. Беседа с губернатором длилась около трёх часов; в коридорах тревожно перешёптывались.

Через два дня состоялись почётные проводы. Самсонов получил несколько медалек местного значения и, – что гораздо важней – полное благословление на новом поприще.

Народ осознал, что «так надо».

Потенциальные клиенты восприняли знак, и это было весьма кстати.

На день-другой Роман Ильич оказался публичной фигурой; сбежались местные журналюги – он отвечал нечто неопределённое: нет-нет, никакой политики, никаких «более высоких кресел».

Разумеется, никто ему не поверил.

Офис фюрера, как и большинство жилых помещений, был отделан деревом, но иллюзии уже не возникало. Мы просидели здесь слишком долго, чтобы хоть на мгновение забыть о многометровой глубине и стонущих от холода льдинах снаружи. Секс и алкоголь помогали – но не всем и всё реже. Сон мог унести в лучшие места и времена, но тогда слишком уж неприятным становилось пробуждение. У тех, кому снились кошмары, этот процесс проходил легче – но ненамного.

В общем, наилучшим средством развеяться стала работа.

Забавно, не правда ли?

Во всяком случае, подобной массовой готовности схватиться за любое дело я не наблюдал нигде и никогда в своей жизни.

По понятным причинам, прислуга на базе отсутствовала. Обязанности по уборке, готовке и тому подобному были разделены между младшим офицерским составом – в основном, его женской частью. Легко сказать – «младшим»… В наших рядах было меньше лейтенантов, чем капитанов. Так что обычным зрелищем становилась какая-нибудь дамочка в чине унтершафюрера, которая с подоткнутой юбкой и босиком драит коридор.

Разумеется, существовали и боевые дежурства.

Вот только результат их свёлся к обнаружению объектов, вроде китов или тюленей, – и, разумеется, больших скоплений пингвинов. При наличии оборудования, мы могли бы слать в BBC потрясающие сюжеты из жизни этих тварей.

Впрочем, может быть, и нет – кого-кого, а зоологов среди нас не было.

Фюрер поднял на меня глаза поверх очков в тонкой оправе. В последнее время он выглядел постаревшим – в сущности, так и было. В документальных фильмах о последних днях рейха именно так выглядел Веллер. Ирония истории…

Я вспомнил нашу встречу в бункере, за несколько дней до исхода.

Народу было вызвано немного – Борман, кое-кто из штабных офицеров. Близость русских танков не располагала к пышным церемониям. К тому же нас постоянно бомбили – бомбёжки почти не приносили вреда, но отнюдь не повышали настроения

Фюрер был энергичен, даже весел – какой-то странной, отстранённой весёлостью. Происходящее для него словно не существовало. Здесь он уже всё закончил. Фигуры, катясь, ссыпались с доски. Предстояла новая партия. Тогда казалось, что она состоится.

– Наверно, мне следовало сделать это раньше, Отто, – сказал Гитлер, вручая мне генеральские погоны. – От ваших начальников представления не дождёшься. Наверно, их слишком много. Им трудно разобраться, кто из них настоящий.

Все заулыбались. Без особого принуждения – эти люди уже знали свою дальнейшую судьбу, и она, при сложившихся обстоятельствах, казалась им не самой худшей.

– Итак, это предпоследний приказ, который я здесь подписал.

(Последним, наверно, стала передача полномочий Деницу).

– И я рад, что это именно такой приказ. Рейх – это люди, которые ему служат. И, будь все они похожи на вас, мы…

Фюрер остановился.

Нам ничего не оставалось, как прийти ему на помощь.

– Hail Hitler!

Щёлканье каблуков, рукопожатия, дружеские похлопывания. Рюмка– другая шнапса – на полноценное застолье ни у кого не было времени.

Дурацкая, по правде говоря, церемония. Не думаю, что в ней была необходимость.

По крайней мере, для меня.

И что теперь могло значить это генеральское звание?

Со временем ситуация прояснилась.

На базе я оказался старшим офицером.

Наши с Самсоновым кабинеты разделялись семью метрами приёмной, так что, если он нуждался в моём обществе, то заходил сам. Вызов мог означать только одно – у нас посетитель. И непростой посетитель. Прямо-таки визитёр.

Собственно говоря, в последнее время посещали нас часто. В основном, бизнесмены средней руки, желавшие знать, что им обломится в случае участия. Самсонов честно отвечал: «Ничего», но мало кто уходил без взноса. Так, на всякий случай. Понемногу стали возникать и потенциальные клиенты. Эти попадали прямиком в оперативную группу. Здесь командовал Матвей Исаакович Гольдман – старый хитрован, начинавший с Самсоновым ещё первый компьютерный бизнес. Ласково кивая, он заводил соответствующий файл. На девяносто процентов людишки попадались мутные, одержимые корыстью и любопытством. Или не совсем нормальные. Оно и понятно – приличным людям обивать благодетельные пороги обычно совестно, – да и некогда.

Подбором кандидатов для реальной раздачи благ занималась группа реагирования, во главе с Ритой Строевой – довольно популярной свободной журналисткой местного значения. Это были не то чтобы законспирированные люди, но своё участие в нашей фирме они не афишировали и на окладе не числились. Таким образом, достигалась потребная в деле помощи ближнему объективность. Или, по крайней мере, что-то на неё похожее. Во всяком случае, Рита была баба циничная и отвязанная, но до брезгливости щепетильная – и это делало её кандидатуру оптимальной.

Впрочем, о Рите мы как-нибудь поговорим подробней.

Она того стоит.

Я вошёл и ненавязчиво завис в дверном проёме. По приглашающему жесту воткнул задницу в аскетический стул, и оказался лицом к лицу с посетителем.

Тот был хорош: клетчатый пиджак с коричневым уклоном, голубая водолазка; хорошо уложенная каштановая шевелюра с лёгкой проседью. Затемнённые очки (значит, глаза рыбьи). Выбрит так гладко, словно у него никогда ничего и не росло. Перстень на самом ответственном пальце. В общем – картинка.

Самсонов представил меня. Гость закивал, вытащил карточку.

– Эдгар Леонидович Затулинский. Политтехнолог.

Написано, вообще-то, «Консультант. Кандидат философских наук». Адреса и телефона нет. Мобильный царапает от руки. Ну, мало ли что. Вот у Пушкина, как я слышал, вообще было написано только «Пушкин».

– Эдгар Леонидович – можно сказать, местный глава своей гильдии, – продолжал, Самсонов. – Известен и, так сказать, за пределами. Работать вместе нам случалось мало – но впечатления незабываемы.

Я бережно положил карточку перед собой и сделал выражение лица, типа «Зачем звали, шеф?».

– Просто Эдгар, Роман Ильич, просто Эдгар.

Гость посмотрел на меня.

– Вы тоже, разумеется, Эдуард Сергеевич.

Надеюсь, пока ещё не «Эдик». Хотя, видимо, осталось недолго. Голос несколько высоковат, но с обертонами всё в порядке. Замечательные зубы – значит ли это, что непременно вставные?

– Итак, если позволите, изложу цель своего визита.

«Эдгар» сделал паузу. По очереди посмотрел нам в глаза своими очками.

– Не могу не выразить своего восхищения. Начинаете вы отлично. Два отремонтированных детских дома. Один дом престарелых. Раздача слонов по детским садам и школам. Бесплатный автобус в дачный район. Я что-нибудь пропустил?..

Так, кое-какие мелочи, вроде нескольких стипендий вундеркиндам и оплаченных операций безнадёжным детям. К такого рода акциям мы изначально относились с крайней осторожностью. Трудно выбрать – ни один из кандидатов не согласится признать другого более достойным. Как ни крути, остаёшься с толпой недовольных – а для нашего бизнеса это плохо. Проблема старая; насколько я помню, с ней сталкивался ещё Спаситель. Во всяком случае, по версии Райта – Веббера.

– …И это ваше гениальное «know how» – никакого негатива, никакой «оранжевизны». Ленточки перерезают первые люди с губернатором во главе, у всех почти человеческие выражения лиц. Все безгранично добры и от этого счастливы. При том, что фуршеты носят совершенно символический характер. …Кстати, здесь, осмелюсь заметить, прокольчик. Народ вашу спартанскую простоту понимает вряд ли. …Однако, так или иначе, тратиться на пиар вам не приходится. Или почти не приходится. Я правильно понимаю?

– Только изредка – при перемонтаже.

Гость оценил мой юмор добродушным гоготом. Или сделал вид, что оценил? Самсонов тоже растянул губы в улыбке, но я чувствовал, что он напряжён. Только ли я? И в чём причина?

Посетитель, между тем, продолжал свою речь, сопровождая её аккуратно выверенными жестами.

– Повторюсь: для начала – блестяще. Но…

Ещё одна пауза. Из тех, что должны продолжаться вечность, я полагаю.

Мы выжидали.

Пауза закончилась.

– …Но на определённом этапе вам потребуются профессионалы. И я не мог не предложить свои услуги.

Эдгар развёл руками.

– Насколько мне удалось понять, здесь все работают бесплатно. Что ж, согласен, хотя скажу честно – для меня это какой-то эксперимент.

Самсонов кивнул.

– Понимаю. И очень благодарен.

– У вас здесь курят?

Интересно, что ещё можно делать со всеми этими пепельницами? Разумеется, горы жёваных окурков из них не торчат – и всё же следы частого пользования более чем заметны.

Политтехнолог извлёк пачку «Данхилла», щёлкнул «Ронсоном». На мой взгляд, сигара была бы эффектней, но, видимо, такая публика научена знать меру. Пустил струйку дыма из углов рта и носа одновременно. Ай, да Эдгар! Просто одна сплошная глубокомысленная пауза.

– Кстати… Что меня больше всего поражает – так это количество ваших спонсоров. Собственно говоря, качество тоже. Чем вы их берёте? Какое-нибудь НЛП?

В точку. И не за этим ли ты сюда пришёл?

Эдгар помахал сигаретой.

– Впрочем, понимаю. Никаких трюков – а вообще-то, не скажем. Мог же я спросить, на самом деле? И дело, в сущности, не в этом, господа. Дело в том, что у вас… у нас – я уже могу так говорить? Так вот, у нас остаётся всё меньше времени. Если мы действительно собрались идти на выборы…

Самсонов заулыбался.

– Мы весьма благодарны вам за визит и очень надеемся на дальнейшее сотрудничество. Но… с чего вы взяли, что нас интересуют выборы?

Туше!

Узкоглазая нимфоманка принцесса Чунь Ю появилась неожиданно, хотя и вполне общепринятым способом. То есть, позвонила в дверь.

Было около двух ночи. Вероятно, она выбрала такое чудесное время исключительно ради конспирации.

Не то, чтобы я её не ждал. Сказать по правде, я ждал её постоянно.

Иногда это беспокоило, но чаще доставляло удовольствие.

Чунь владела редким среди женщин талантом – она не доставляла хлопот. Умела не путаться под ногами; была сама по себе – и в то же время где-то рядом. Разумеется, я совсем не уверен, что смог бы призвать её по собственной инициативе.

Оставалось положиться на присущее принцессе чувство момента.

Важное преимущества секса с Посвящёнными – они не нуждаются в двухчасовой ванне, а одежды спадают с них сами и в желаемой последовательности.

(Вообще говоря, я и сам давно не нуждаюсь в ванне. Более того – чёрт, я не нуждаюсь в бритье! …Но никак не могу отделаться от застарелых привычек).

Было около пяти, когда мы сделали паузу и закурили.

Солнце, что называется, дотронулось первым несмелым пальцем до пологостей окрестных холмов.

Говорить было, как будто, не о чем. С Чунь так всегда. Не спрашивать же её, в самом деле: где пропадала.

– В Китае, ещё в нескольких местах. Я не пропустить ничего важного здесь?

Пересказ последних событий оказался коротким. Главным образом, потому, что принцесса уселась на меня сверху и досадливо помотала головой.

– Слишком запутанно. Я много не понимать. Я тебе помочь?

Да, да… именно так. Только не останавливайся…. Или наоборот, остановись? А, фиг с ним, – тебе, как всегда, виднее.

Было уже около восьми. Или ещё около? Во всяком случае, вышеупомянутое солнце сграбастало холмы всей пятернёй и примерялось к долине.

– Давно хотел тебя спросить…

Тысячелетняя принцесса смотрела внимательно. Возможно, пыталась прочесть мои мысли. Нет, вряд ли. С её опытом невозможно не знать, что из этого ничего не выйдет. К тому же, мои мысли в данный момент не расходились со словами.

– …Зачем ты пришла? И – что тебе от меня нужно?

Принцесса задумалась, но ненадолго. Вообще, как я заметил, мыслительный процесс занимает у неё не слишком много времени. Слишком развитая интуиция. Или слишком быстрая реакция. Одним словом, превосходные синапсы.

– Ты мне нравиться.

– И это всё? Должно быть что-то ещё.

Чунь смотрела прямо на меня.

– Твоя сила. Нужна мне. Нужна всем нам.

Я почувствовал себя заинтересованным.

– Насчёт «нужна» – понимаю. Но кто такие «вы»?

– Другие Посвящённые.

– И для чего вам моя сила?

(Да пребудет она со мной во веки веков).

Принцесса пожала плечами.

– Для разного.

Не слишком определённый ответ. Надо думать – зато искренний.

– С чего вы взяли, что я захочу поделиться с вами своей силой?

(Да пребудет… и так далее).

– Не совсем делиться. Объединить. Почему бы и нет? Ты – один из нас.

– Надеюсь, …надеюсь, вы хотите захватить мир? Править им?

Принцесса вздохнула. Я понял, что наши чувства юмора не всегда скачут рядом.

– Возможно. Если это весело. Впрочем, есть и другая причина. Более важная, быть может.

Она легла на меня. Прижалась. Последние промежутки между нами медленно, но неотвратимо заполнились

Солнце передумало насчёт долины. Точнее, решило изменить тактику и ударить по ней сверху. Хороший план, нечего сказать.

Я чувствовал себя слегка придурком – но придурком, предельно довольным собственной персоной и тем, как складываются обстоятельства.

Похоже, меня таки втянули в ещё один заговор.

Фюрер сделал знак садиться. Я машинально отметил вялость жеста.

– Я прочёл сводки, генерал. Собственно говоря, мог бы и не читать.

Он снял очки, медленно положил их на стол, поднялся и сделал пару шагов, сутулясь и заложив руки за спину. Я вскочил, но был остановлен.

– Послушайте, Отто… Ева умирает. Вы абсолютно уверены, что ей невозможно помочь?

Что тут скажешь? С этой болезнью уверенным в чём-либо быть невозможно. Кто-то сгорает, как спичка. Кому-то без видимых причин удаётся протянуть десяток мучительных лет. Некоторые странным образом излечиваются, – но на время. …В конечном счёте, умирают все.

– Я понимаю. Пытаюсь понять. Но не могу смириться. Это и есть воля Бога? Чего же тогда стоит наша воля?

Мне оставалось смотреть в пол. Отличная имитация паркета рейхсканцелярии. А может быть, это он и есть?

Фюрер прекратил ходить. Тяжело опустился в кресло.

– Достаточно. Вернёмся к делам. Да…

Он делал над собой усилие, и это было заметно.

– Жаль, что с нами больше нет профессора Бергауза…

Вообще говоря, профессор умер почти три года назад. Под конец он начал заговариваться и дежурному офицеру пришлось слегка поторопить старика подушкой. Конечно, «пришлось» в данном случае не совсем точное слово. В сущности, даже абсолютно неточное – поскольку этим офицером в ту ночь был оберштурмбанфюрер Карл Шеффер. Известность в определённых кругах он приобрёл, приказывая раздевать пленных, связывать их валетом и стрелять над спиной верхнего бедолаги. Вероятно, их телодвижения и в самом деле были забавны, но юмор такого рода не в моём вкусе. Так или иначе, латвийские легионеры СС смеялись до колик. И, после отбытия Карла, вроде бы, постарались превзойти своего учителя.

– …И многих других, не так ли? Нас остаётся всё меньше, Отто. Значит ли это, что четвёртый рейх будет существовать только в мечтах?

Фюрер встал – на мой взгляд, для сегодняшнего дня, резковато. Я в очередной раз подскочил с места.

– В Америке тысячи наших людей. Чем они занимаются? Чем занимается Борман? Он предал нас? Или, как обычно, затаился и хочет действовать наверняка?

– Мы не имеем связи с рейхсляйтером. Возможно, его нет в живых. Мой фюрер, он отступал позже нас. Всякое могло случиться.

Гитлер хмыкнул.

– Чуть не забыл – вы же его человек.

Я счёл необходимым изобразить недоумение.

– В первую очередь – я Ваш человек, мой фюрер. Неужели…

Он отмахнулся.

– Бросьте, Отто. Я высоко вас ценю. Ценил всегда – с того момента, как узнал о вашем существовании. Конечно, вы – головорез. Но чертовски умный головорез. Не такой везучий, как ваш тёзка, но – настоящий интеллектуал. Кстати, о тёзке…. Где он сейчас обретается?

– Скрывается в Испании. Собственно, не так уж и скрывается. Если точнее – за ним не так уж и охотятся. Но, насколько мне известно, поддерживает себя в форме.

Гитлер приподнял со стола очки, подержал их в руке, словно взвешивая.

– Как насчёт вашего старого знакомца Мюллера?

Как обычно – полный прокол. Мы не смогли его вычислить. Точнее, не смогли вычислить, кто из трёх потенциальных кандидатов в Мюллеры настоящий. Что тут поделаешь – для выполнения такой задачи требовались именно те кадры, которые он благополучно вывез и растворил среди пространств Южноамериканского континента. Разумеется, я ничего не знаю доподлинно. Просто интуиция.

– Боюсь, группенфюрер становится слишком серьёзен, когда дело заходит о конспирации.

– Итак, мы одни?

Я промолчал. Гитлер встал, прошёлся вдоль стола. Некоторое время он явно меня не видел.

– Мы в одиночестве …наши силы тают.

Да что там – мы попросту стареем. И достаточно скоро вымрем.

Фюрер заметил моё присутствие.

– Позаботьтесь о Еве, Отто. Она не должна страдать. Больше не должна. Идите.

– Да… ещё.

Я развернулся.

– Насчёт плана «Последний удар»… Скорее всего, меня рядом с вами уже не будет. Так вот…. Думаю, вы не обязаны его исполнять, Отто. Поступайте так, как сочтёте нужным.

Их собралось не менее пяти десятков Перед дверью я слегка прихватил политтехнолога за рукав.

– Возможно, нам имеет смысл выпить? В наших барах недолго отравиться, а у меня имеется достаточное количество вполне аутентичного пойла.

Он посмотрел на меня с некоторым сомнением.

– А также музыка и приятное общество…

– Общество …кого?

Об этом я как-то не подумал. Впрочем, нет, дружок, на противного ты не похож. Голубая водолазка – это ещё не особая примета. Вот будь она зелёной…

– Вербуете вы как-то тривиально. Вроде бы, никто и так не отбивается. Более того – приходит к вам с объятиями, а встречает какие-то непонятки. Надеетесь узнать что-нибудь …этакое? Хм. …Впрочем, сегодня вечером я совершенно свободен.

По пути я позвонил Зине, обрисовал ситуацию и сказал, что вышлю за ней машину минут через десять. Активировал камеры наблюдения. (Мы установили их сразу после того, как соглашение было парафировано. Мало ли, что может случиться).

Эдгар Великий созерцал моё жилище с интересом и, вроде бы, одобрительно.

Должен признаться, по пути мы выхлебали фляжку безакцизного «Джонни Уокера». Ничего не подумайте – просто с огромными буквами «FOR DUTY FREE ONLY». И выкурили по паре Эдгаровских сигарет. Там надпись была ещё больше и предупреждала о смертельном вреде, который мы только что себе нанесли. Знать иностранные языки необязательно, но нужно иметь в виду, что наличие подобных угроз на пачке сигарет неопровержимо свидетельствует о благородстве их происхождения. Скажу больше – только идиот может считать, будто россияне недолюбливают ароматизацию и отдают предпочтение особо вонючим сортам табака. Довожу, так сказать, до сведения отечественных производителей.

– Миленько вы тут устроились… миленько.

Что за слово такое? Я запустил свои щупальца в мозги Эдгара. С некоторым облегчением, получил подтверждение его ориентации. Не то чтобы это было моё дело, – и я отнюдь не являюсь гомофобом. Но иметь дела с подобным себе как-то проще. Ничего не могу с этим поделать.

Звонок в дверь – для Зины, вроде бы, рановато.

Разумеется, это принцесса Ю. Уверенные в том, что китаянки достигают от силы метра сорока и имеют жёлтые плоские лица, могут отдыхать.

Политтехнолог оживился настолько, что приподнял очки. Я поспешил затушить блеск в его глазах – действительно рыбьих и, отчасти, змеиных:

– Моя невеста – Занг Зии. Университет дружбы народов, третий курс. Свадьба состоится после успешной защиты …э-э …бакалавриата.

Не сводя с меня взгляда, Эдгар полез в карман за сигаретой. Очки вернулись на место.

– Эдгар – гений пиар-технологий.

Ю отвесила церемонный поклон, пнула фуршетный столик. Шейкер подпрыгнул и впорхнул в её руку. У меня в кармане зазвонило.

Все последние годы мечтал о трубке с монохромным дисплеем, – и чтобы она издавала звуки, похожие на телефон. Меня останавливало слово «отстой». А также «Blue tooth». Может быть, пора?

– Насколько понимаю, вы заняты тем, о чём я подумал?

Иногда Самсонов проявляет себя блестящим лингвистом.

– Я вам нужен, шеф?

– Да… Именно там, где вы сейчас находитесь.

Ю что-то смешивала. Эдгар дегустировал и пытался давать комментарии. На мой вкус, они обсуждали свою стряпню чересчур оживлённо. В то же время вкус её оставался посредственным. Или чересчур стильным для моего неразвитого вкуса.

Коктейля после третьего появилась Зина.

Я прошествовал к вертушке и, с некоторым усилием, врубил Кинга Коула. Некоторые считают, что CD удобней в применении, но Мураками, дай ему бог здоровья, научил нас, что джаз нужно слушать на скрипучем от возраста виниле.

На коленях заслуженного политтехнолога Зине усидеть не удалось. Собственно, виновата была не она, а разница в росте. Одним словом, они медленно сползли на ковёр. Ю продолжала мешать и подливать – ей не хватало пестика, но выглядело всё это вполне аутентично.

Эдгар в очередной раз потерял очки и даже попытался их раздавить, но тренированная Зинка успела забросить искомый предмет на диван.

Ю смешивала. Время от времени она посматривала на меня. Словно ожидая сигнала. Можно подумать, я не подаю его беспрерывно с момента нашего, такого странного, знакомства.

В общем, вечеринка удалась на славу.

Если не считать того, что обошлось без мордобоя.

– Ты славный парень, Эдик, – бормотал политтехнолог, в то время, как Зинка оттаскивала его в гостевую спальню. – Хотя и странный…. Есть в тебе что-то странное. Ты слышишь меня, Эдик?

Больше мы его не слышали – до самого утра.

Я поздравил себя. Эдик…. Ведь это что-то вроде крещения, не так ли?

Надеюсь я не сказал ничего святотатственного.

И, уж тем более, не держал в мыслях.

Держал-то я Чунь.

Или она меня?

Да, пожалуй, так будет точнее.

Их собралось не менее пяти десятков.

Вероятно, следовало бы сказать «нас», но я никак не мог представить, что Посвящённые ходят такими толпами.

Скорее всего, большинству из них пришлось преодолеть немалое расстояние, пользуясь фальшивыми билетами. Кое-кто, возможно, имел достаточно силёнок, чтобы перенести себя в заданное место.

Любопытно, многие ли из армии Чунь вообще не смогли сюда добраться? И чем они тогда занимаются – по-прежнему гнут ложки из фамильных сервизов?

Что касается самого места… я затруднился бы его описать. Что-то вроде фона на картине, – такого, знаете, не до конца прописанного. В общем, просто пространство. С переходами полутонов. Ирреальное место. И странноватый сюжет.

Маленькая разномастная толпа остановилась чуть поодаль. Лица и одежду я различал плохо, но ничего необычного в глаза не бросалось. Просто кучка людей на перроне метро.

Чунь сделала шаг вперёд. Она вела себя как лидер, и, судя по выжидательным взглядам, лидерство это здесь признавалось. Я остался стоять, где стоял.

– Приветствую вас, братья и сёстры.

Где-то я уже это слышал. Но, похоже, с другой фонетикой.

– Представляю вам нашего короля!

Толпа зашумела. Вроде бы, приветственно. Тем не менее, в общей радости мне послышался некий диссонанс.

– …И моего будущего мужа. Сегодня он сказал мне об этом.

Я не болтлив. Сказал – как отрезал. Только вот беда – никак не могу припомнить, чтобы я это делал.

– Разделите со мной эту радость…

Куда подевался её акцент?

– …общую для нас. Такое происходит впервые. Среди нас – Посвящённый девятого уровня.

Дался тебе этот уровень. На днях я общался с Тамсанарпом, и он говорил…. Впрочем, как раз об этом мы не будем. Похоже, сгустки энергии тоже стареют. И становятся по-старчески болтливы. Или хитрят. Что более вероятно.

Я молчал, слегка поводя пальцами опущенных рук. Этакий Джо Кокер в промежутке между семидесятыми и девяностыми.

– Приветствуйте короля!– закруглила Чунь свою пламенную речь.

Если оппозиция и существовала, то она тут же ушла в подполье.

Забавно – даже при наличии желания, у меня нет ни единого шанса с ней разобраться. Уровень способностей имеет значение – но какой от этого реальный профит, кода ты не можешь обращать их против так называемых себе подобных? Если быть точным, Посвящённые могут выяснять отношения – но без всяких фокусов; только при помощи тех талантов, которые перепали им в прежней жизни от матушки-природы. А вот здесь я как-то не совсем в себе уверен.

Меня приветствовали нестройным, но вполне одобрительным гулом. У спортивных болельщиков это получается на порядок лучше. Однако не будем слишком привередливы – и не будем забывать, что у нас тут за контингент. В общем, Бог с ними – с болельщиками и их «кричалками».

Я уловил взгляд Чунь и воздел вверх правую руку. Надеюсь, получилось не совсем по-идиотски… хотя как иначе это могло получиться? Речь идёт только о степени идиотизма. Причём в отношении всей этой ситуации.

Почему-то мне стало весело. Этакая бесшабашная удаль в меня вселилась.

Между тем толпа поклонников бодро двинулась в нашу сторону.

Только не бал Маргариты. Я не смогу вынести прикосновений всех этих людей. Или смогу? Да и насколько они люди?

Они идут.

Я проснулся, нащупывая свою принцессу.

Она немедленно встала. Сварила мне кофе.

Выпив его, я понял, что это был не сон.

– Я не жалуюсь, Отто, нет. Но иногда…

Магда Штайнер курила, сидя на дальнем от меня краю кровати. К началу этой истории ей исполнилось двадцать – сейчас было под пятьдесят. Впрочем, выглядела она всё ещё хорошо – сухощавое тело, прямая спина. Аккуратные груди не рожавшей и не кормившей женщины. Да, наши доктора так и не смогли решить эту проблему. И даже не нашли ей объяснения.

В течение нескольких лет нам не удавалось сохранить ни одного ребёнка, и поначалу это казалось цепью совпадений. Видимых причин не было – важнейшим условием для участия в экспедиции было идеальное здоровье. Незначительные отклонения разрешались только узким специалистам – по степени их значимости. Буквально единицы из них действительно страдали какими-то хроническими болезнями – но эти болезни не имели отношения к деторождению.

Собственно, как производителей, этих людей никто и не рассматривал.

Со временем стало очевидно, что проблема не только существует, но и не имеет решения.

В какой-то момент мы почти одновременно потеряли нескольких женщин. Обширные кровотечения на исходе срока. После этого попытки заселить Новую Швабию были прекращены. Эта земля противилась нам. Ей больше нравились пингвины.

Для фюрера это стало ещё одним ударом. Ещё одним крушением его планов.

Не исключено, что тогда он уже начал к этому привыкать.

Магда докурила, потянулась к пепельнице, тщательно затушила сигарету.

– …Впрочем, нет. Какое это может иметь значение? Там нас никто не ждёт.

Она встала с кровати, подошла к зеркалу. Потянулась, рассматривая себя с разных сторон. Да, Магда сохранилась неплохо. В сущности, как и все мы – те, кто остался в живых. Размеренная жизнь, физические нагрузки, хорошее питание. Или эти вечные льды? В конце концов, все мы, включая уже умерших, вмёрзнем в них навсегда. Словно какие-то причудливые доисторические твари. Впрочем, нет. Сценарий у нас другой.

– Я хочу спросить…. Ты не хотел бы другую женщину, молодую?

– Скажи уж сразу, что тебе хочется мужчину помоложе.

Смеясь, Магда вытянулась по стойке «смирно». Голые пятки стукнулись друг о друга в соответствии с уставом.

Что ж, ещё разок мы успеем. После чего меня будет ждать доктор Рудель. Какого чёрта ему, кстати, понадобилось?

– Никак нет, господин генерал. Разве что в те дни, когда вы слишком заняты делами нашего маленького рейха.

– Нашего великого маленького рейха, капрал. Разумеется, все мы здесь передохнем, но, по крайней мере, одна победа нам ещё по силам. Пусть и последняя.

…Мы похоронили фюрера рядом с Евой, – на той глубине, которая нам только поддалась. Честно говоря, я испытал некоторое облегчение. Уж слишком непохож на себя стал он в последнее время. Не интересовался делами, почти не ел, мог просидеть полдня, просто глядя перед собой. Разумеется, мало кто видел его таким – но мне надоело натыкаться на вопросительные взгляды. И отгонять от себя мысль, что исполнить волю фюрера будет проще без него.

Любопытно, удастся ли кому-нибудь когда-нибудь найти его тело?

Разумеется, если наш план не осуществится – а он может не осуществиться, что ни говори, такое уже случалось.

Какова будет реакция? Догадаться нетрудно – они постараются всё скрыть. Как и многое другое. В большом мире мало что меняется. По крайней мере, не в такие сроки.

Магда посерьёзнела, присела на край кровати и приблизила ко мне лицо.

– И всё-таки, иногда я думаю, Отто…. Конечно, это всего лишь минутная слабость. Но …так ли это необходимо? Я имею в виду – умереть здесь?

Чувствуя её губы на своём животе, я подумал о том, что насчёт плана надо поторопиться.

Или придумать новый – в конце концов, лет через десять здесь просто некому будет исполнять какие бы то ни было планы.

– Что это было? На какой шабаш ты меня затащила?

Следуя привычке, мы не говорили вслух. Чунь улыбалась, вид у неё был самый безмятежный. Мимо полуоткрытой двери на цыпочках прошествовала девушка Зина. Сама деликатность в наброшенной сверху простыне.

– Ты ничего не хочешь мне объяснить?

Чунь быстро приложила палец губам. Очевидно, последнюю фразу я произнёс-таки вслух. Ни шагу без конспирации – и на черта тогда, скажите на милость, все эти наши замечательные способности?

– Ты понять сам. Позже.

Ага, акцент вернулся. Утро явно начинается с хороших новостей.

– Теперь я, видимо, должен на тебе жениться?

Чунь продолжала улыбаться.

– Ты иметь в виду – как принято у вас? То есть здесь? Необязательно. В мире Посвящённых…

– …Есть такой мир?

Чунь стала серьёзной. По крайней мере, так мне показалось. Обычно, невзирая на свой более чем почтенный возраст, принцесса постоянно порхала – возможно, это и делало её такой неотразимой.

– Я пытаться его создать. Долго. Непросто. Многие хотят жить в привычном мире – хотят богатства, власти, признания. Многие хотят быть сами по себе. Но этот мир – не для нас.

Всё так. Тамсанарп говорил об этом часто – правда, в своей обычной уклончивой манере, так что, в основном, приходилось догадываться.

– Ты хочешь сказать – в конце концов, они зарываются и вступают в противоречие с Принципом? И теряют свои силы? И помирают простыми смертными? И …что же из этого следует?

Чунь пожала плечами.

– Я не знать. Просто искать таких, как ты.

– И каких же?

В сущности, я понимаю, о чём речь. Нетребовательных.

На самом деле, – мне ни разу всерьез не пришло в голову заполонить своей особой ТВ или стать президентом чего бы то ни было. Да, я дал втянуть себя в игры Самсонова – и, пожалуй, это даже начинает мне нравиться. Но… как-то отстранённо. И я никак не стремлюсь увидеть себя в первой роли.

Мои походы в прошлое…. Это совсем другая история. Да и здесь я, скорей, наблюдатель. Если вдуматься, странное это занятие – наблюдать тобой же придуманные события.

Впрочем, действительно ли они придуманы? И если так – мной ли?

– И что же ты… что же мы будем делать? У тебя есть план?

Чунь опять развеселилась.

– Ты говорить, как в кино. Плана нет. Пока.

И действительно, куда торопиться? Чего-чего, а времени у нас навалом.

Но не в этой реальности. Здесь у нас имеются посетители, а затем – масса дел. Нечего было шляться полночи невесть где.

Я спрыгнул с кровати, прошлёпал к зеркалу, удовлетворился увиденным. Постучал в дверь, вспомнил, что Зина вышла, и вошёл, не дожидаясь ответа.

Политтехнолог сидел на диване – уже частично одетый и даже достаточно свежий. Увидев меня, он приветственно взмахнул рукой.

– В этом заведении похмеляют?

– Да, но не тем, о чём вы подумали.

Зина внесла два стакана своего фирменного пойла. Штука, доложу вам, удивительная. Как бы она пригодилась мне на протяжении всей жизни – а вот на тебе, попалась в тот момент, когда нужды в ней нет никакой. Тем не менее, пить, в основном, приходится.

– Гадость редкостная, состав держится в секрете. Но минут через двадцать поймёте, в чём дело. Начинать по новой, однако, рекомендуется не раньше, чем через час.

– Через час, или через час двадцать? – Эдгар слегка подавился, но выцедил свою чашу до дна. Зажмурился. Покрутил головой.

– Как будто, мы переходили на ты?

– Ничего не имею против.

Эдгар открыл глаза. Нашёл сигареты, и прикурил практически недрогнувшей рукой. Посмотрел на меня.

– Интересный ты парень, Эдуард. Чем дальше, тем интересней. И, я бы сказал, непонятней.

Я уселся в кресло, снял с ручки пепельницу и подвинул её гостю.

– Вчера ты уже об этом пытался… Чего во мне может быть непонятного?

Эдгар задумался. Судя по глазам, лекарство действовало на него необычно быстро. В общем, опыт и закалка у политтехнолога имелись – и немалые.

– Собственно говоря, непонятно всё. Откуда ты взялся, как попал в команду Самсонова. И, главное, – чем там на самом деле занимаешься.

Не то чтобы раньше Эдгар казался мне дураком. Но тут налицо уже явный перебор. Если и дальше меня продолжат так запросто спаливать, то имеет смысл что-нибудь предпринять. Попросту дистанцироваться из окружения шефа? С другой стороны – что реально они могут мне сделать? И кто вообще поверит?

Если не имеет на службе парней, вроде меня.

– Впрочем, всё это ерунда, – Эдгар отмахнулся. – Я же сюда не журналистское расследование пришёл проводить. Я пришёл продаться. И что-то не пойму, как у меня это получилось.

– Разве это не ответ? – я сделал круговой жест. – Тебе здесь рады. И будут рады ещё больше, когда дойдёт до дела.

– А до него дойдёт?

– Несомненно. Может быть, быстрей, чем мы думаем. Это я по секрету, разумеется. И совсем по большому секрету – с чего ты взял, что тут работают бесплатно?

Эдгар зачем-то посмотрел на часы.

– Ни секунды не сомневался, что это так. Вы же реальные люди. Просто хотел обозначить степень своей готовности. …И когда мне приступать?

– Ты уже приступил. Делать пока ничего не нужно. Главным образом – думать. Потолкаться среди наших. И, пожалуй, занять мой кабинет.

Я оставил поражённого политтехолога. По пути в спальню позвонил Самсонову и изложил свои, свежепришедшие на ум, соображения. Он тоже слегка удивился, но возражать не стал. Что и говорить, в последнее время, мы, похоже, сработались.

Принцессы Чунь Ю в спальне, разумеется, уже не было.

В телефоне запела Сэм Браун. Эта мелодия у меня настроена на Строеву.

Ритка – человек уникальный. Из тех дамочек, что могут дать тебе всеми известными способами, а при следующей встрече вести вполне светскую беседу. И – опять дать, причём способы окажутся другими. Подозреваю, что её девичья фамилия была что-нибудь вроде «Меир». Разумеется, я мог бы разузнать это наверняка – но к чему?

Журналисткой она была классной – всегда на грани фола, что для мямлящей провинциальной печати необычно. По слухам, её не раз зазывали в Москву, но Рита предпочитала быть первой в деревне. Собственно говоря, не вижу, что могло бы ей помешать занять это место в Риме. Со временем, разумеется. Возможно, в этом и заключалась проблема.

В наши ряды она завербовалась запросто; денег не просила, но и не имела привычки отказываться, если их давали.

Судя по звукам, в данный момент Рита находилась за рулём. И крутила его одной рукой, держа в другой телефон. Я машинально зажмурился; образовал вокруг неё кое-какую систему защиты. Это проще, чем оживлять человека внутри смятого автомобиля. И менее травматично для окружающих, которые склонны верить в чудеса, но, по привычке, всегда хотят найти им рациональное объяснение.

– Я надыбала чудесную старушку. Живёт в ржавой «ракушке».

– Бомжовка?

– Не пьёт, если ты это имеешь в виду. Продала квартиру, чтобы купить сыну недостающую почку.

– Естественно, потом он и думать о ней забыл. Кстати, этого хватило?

– Четырёхкомнатную квартиру со всем содержимым. Насчёт сына – что-то вроде этого. Но бабушка не горюет. И весьма популярна среди местных. Таскают ей жратву, ходят посоветоваться.

– Местная отшельница? Очень трогательно. Позвони своему однофамильцу Гольдману. Пусть выдаст денег и подыщет жилплощадь.

– Не уверена, что она так уж этого захочет. Насчёт однофамильца, – ты сука. Я всю жизнь крашу волосы.

– Но операцию по пересадке носа так и не сделала? Бери пример с бабушки.

– Подумаю. Чем тебе не нравится мой нос? Иду писать материал. Конец связи.

– Подожди. Позвони, когда разродишься.

– Звони сам.

– Не хочу помешать процессу.

– Принято. Не знала, что ты поклонник моего творчества. Отбой.

Ритка отключилась.

В последний раз мы занимались любовью в её потрёпанной «девяносто девятой» – примерно неделю назад. Отсосав, она имеет обыкновение долго вылизывать член, и, как правило, меня тут же настигает повторная эрекция. Это приятно, но, в конце концов, становится непонятно, кто кого трахает. Или даже слишком понятно?

Эдгар позвонил на проводной.

– Что-то с сетью – всё время занято. Сижу в твоём офисе. Точнее, занял его и брожу по коридорам. Знакомлюсь с обстановкой, так сказать.

– Правильное решение.

После разговора с Ритой я почувствовал сильное возбуждение. Впрочем, в чём проблема – Зина, как будто, где-то рядом?

– И как эта самая обстановка?

– В общем, нормально. Не без шероховатостей, но об этом можно и потом.

– И всё же?

– Я понимаю генеральную линию, но …вы явно перегибаете с этим мышиным гардеробом. А также гарнитуром. Народ не любит чужой роскоши – и, тем не менее, она его впечатляет.

– Ты хочешь сказать, нам понадобится десяток стульев из дворца?

– Возможно, и вся дюжина.

– Я подумаю.

– Галстуки поярче, юбки покороче. Ты понимаешь, это всё-таки не странноприимный дом. Деньги у вас есть, и все об этом знают. Следовательно, признают и ваше право быть привлекательными.

– Несомненно. Мне это в голову почему-то не пришло.

– Охотно верю. Иначе моя была бы вам без надобности.

– Не преувеличивай. Точнее говоря – не преуменьшай свои таланты.

– Это просто навыки, Эдуард. Все мы знаем, у кого здесь талант.

Пожалуй, стоит позвонить Самсонову. Парень уже начал отрабатывать своё жалованье – а оно ещё даже не назначено.

Дверь распахнулась. Их было несколько, но первым, разумеется, вошёл Шеффер. С «Калашниковым» наизготовку. (Да-да, мы постоянно перевооружались, благо возможности для этого пока были. Конечно, в основном, это распространялось на стрелковое оружие). Магда нырнула под кровать. Возможно, она сделала это даже на секунду раньше?

Я посмотрел в сторону тумбочки, перевёл взгляд на Шефера. Он всё понял и шагнул вперёд, перекрывая полуоткрытый ящик и не переставая целиться.

– Не вздумай дурить, Отто. Иначе…

Иначе – что?

Я выстрелил в него из-под одеяла, Карла отбросило назад. Автомат он тут же выронил и схватился обеими руками за живот. Да, ты мне никогда не нравился. И я испытываю удовлетворение, видя, как ты сучишь ногами и зажимаешь свою брюшину пальцами в красных перчатках.

Им не следовало действовать так топорно. Им не следовало забывать, с кем они имеют дело. Разумеется, мои рефлексы не те, что прежде. Но у кого из нас они за это время улучшились?

Шеффер продолжал корчиться, остальные благоразумно скрылись. Магда оставалась под кроватью.

– Послушайте, генерал!

Доктор Рудель. Похоже, наша встреча состоялась досрочно. Терпением они не отличаются.

Кто такие «они» и сколько их? Нас оставалось от силы четыре десятка – включая экипаж последней субмарины. Должен ли я считать, что взбунтовались все?

И так ли необходимо подавлять этот бунт?

– Генерал, мы хотим уйти. Всё это потеряло смысл. Что касается наших испытаний…

– Продолжайте, герр профессор.

– Мы практически закончили. Осталось нажать кнопку. Вы же сделаете это?

На ложь непохоже. Впрочем, профессор может добросовестно заблуждаться. Я мало что знаю о его исследованиях. Кроме того, что на них ушли десятки лет и бездна ресурсов. Так или иначе, у меня появился повод.

– Вам придётся её показать.

– Разумеется. Вы отпустите нас?

– И какой в этом смысл, если я действительно нажму кнопку? В том случае, если она сработает, разумеется.

Рудель задумался.

– Не делайте этого сразу. Подумайте – сколько нам осталось? Несколько лет? По крайней мере, большинству из нас. Мы хотели бы прожить их другой жизнью – и подальше отсюда.

В разговор вмешался Клейст – командир субмарины.

– Генерал, я способен гарантировать от силы один рейс. Вы можете присоединиться. Знаю, вы не захотите. Но разве это причина, чтобы угробить нас всех?

Шеффер затих. Его глаза ещё жили, но в них не было ничего, кроме боли и недоумения. Он считал себя крутым парнем. Наконец, стал лидером. И не мог понять, почему смерти вздумалось сбить его на взлёте. Я мог бы объяснить это – но ради чего?

– Здесь достаточно припасов. На несколько лет. Системы работают штатно. Вы можете оставаться.

– Желающих исполнить волю фюрера больше нет?

Разумеется, я лукавил. Воля фюрера истаяла в его умирающем теле. Все мы были свободны. И достаточно богаты, чтобы начать новую жизнь. Достаточно короткую, разумеется.

Например, Шеффер уже практически умер.

– Бригаденфюрер, не вынуждайте нас пойти на крайность.

О чём он говорит? Я могу перестрелять их в течение считанных минут.

Но, разумеется, не стану этого делать.

– Хорошо. Отойдите от дверей. И приготовьтесь показать мне эту кнопку. Надеюсь, она действительно существует.

Под шорохи отступающих заговорщиков, я достал второй пистолет из тумбочки. Естественно, не той, на которую пялился Курт.

Постучал по кровати.

– Вы можете выходить, фрёйляйн.

– Уважаемый учитель! Меня опять хотят использовать?

Тамсанарп отвёл глаза в сторону. Кивнул.

– В определённом смысле…. Но, поверьте, соблюдая ваши интересы. Как она их понимает, разумеется.

– Это не может не утешать. …Что такое «Мир Посвящённых»? Или к данной теме у меня тоже нет допуска?

Гномон неохотно посмотрел на меня.

– Можно подумать, что вас это сможет остановить.

Понятия не имею. В последнее время мне вообще сложно определять границы своих возможностей. А также – степень уязвимости. Прибавьте к этому путаницу реальностей – и станет ясно, что живётся мне нескучно.

– Как вы уже, несомненно, поняли, Посвящение приносит не только новые возможности, но и принципиально новые искушения. Весьма опасные искушения, должен я сказать. Зачастую, разрушительные.

– То есть, со смертельным исходом?

– Необязательно. То есть – почти всегда нет. Но кому от этого легче? Потеря способностей, даже слабо выраженных… Вы можете себе представить, насколько это, не побоюсь этого слова, болезненно?

Пожалуй, да. Вообще-то, и до появления этого дара, жизнь не давала мне особых поводов повеситься. Но это – до того. После вернуться назад, и в самом деле, как-то не хочется.

Точнее сказать, даже мысль об этом более чем отвратительна.

А что, если я сейчас возьму и проснусь? И обнаружу, что визит гномона и все дальнейшие события – не более чем алкогольный бред?

Нет. Слишком банальная концовка.

– Понимаю. Но… почему так происходит?

Гномон пожал плечами.

– Трудно сказать. Точнее, трудно обобщить в нескольких словах. Если очень коротко, то…. Как вам известно, людям свойственно всеми силами добиваться признания у себе подобных…

Я кивнул. С чего бы он так затруднялся, выдавливая из себя настолько общие места?

– …Многим этого оказывается мало. Им хочется поражать воображение. Вызывать изумление, граничащее с боязнью. Поверьте, это очень опасно. Особенно, если вы слишком привыкли к своим способностям и перестали воспринимать их как часть некоего договора.

Тамсанарп сделал паузу и вздохнул.

– Однако устоять перед соблазнами практически невозможно. Разумеется, кроме тех случаев, когда они отсутствуют.

– А так бывает?

Гномон потупил глаза.

– Очень редко. Понимаете, встречаются такие …самодостаточные люди…

– … Которым на всех наплевать?

– И это тоже.

– Например, я?

– Да. Вы удивительным образом умеете воспринимать жизнь, как, не побоюсь этого слова, данность.

– То есть, без усилий к ней приспосабливаться. Другими словами, я ленив, малопредприимчив и неприхотлив.

– …В хорошем смысле слова. Что касается принцессы…

Так-так. Очень рад, что мы к ней вернулись.

– …то, с момента Посвящения, она просто радуется жизни.

– Беззаботно порхает с цветка на цветок?

– Что-то вроде этого.

– И ей не надоело – за все эти годы?

– Насколько я могу судить, нет. Да вы и сами это видите.

– Тем не менее, некая идея у неё имеется. И эта идея – Мир Посвящённых. Кстати, мы никак до него не доберёмся.

Гномон десятого разряда вздохнул.

– Не то чтобы это была личная идея принцессы. И не то чтобы она была так уж всецело ей поглощена. Однако…

Он сделал паузу и, вроде бы, прокашлялся. Иногда эти гномоны бывают удивительно похожи на нас с вами. Хотя… точнее будет просто сказать – похожи на людей.

– В общем, как мы уже выяснили, существование любого Посвящённого не так уж безопасно – при этом угроза исходит, не побоюсь этого слова, от него самого. Теперь представьте себе некую вновь созданную реальность, в которой он сможет находиться постоянно. И лишь время от времени являться в человеческий мир.

– Под той или иной личиной удовлетворяя свою низменную тягу к возбуждению масс?

– Да.

– После чего всегда можно безопасно скрыться, оставляя за спиной вопящих от ужаса и восторга простецов.

– Совершенно верно.

– Никак не нарушая наш грозный и вездесущий Принцип?

– Вы всё правильно понимаете. Однако, для создания такого, назовём его убежища, необходима очень высокая концентрация способностей.

– И некто, обладающий этой концентрацией единолично. То есть, похоже, я. …Принцесса спит со мной из-за этого?

Если я хотел его подловить, то ничего не вышло.

– Разумеется, нет. Из-за этого она вас нашла. Принцесса, э-э-э, занимается любовью только с теми, с кем ей хочется.

– И она в состоянии понять это с первых минуты знакомства?

– Понятия не имею. Наверно. Разве это так необычно?

Я призадумался. Не над тем, что и как бывает. Я попытался вспомнить, кто за последнее время спал со мной просто так. Назовём это, по причине личной симпатии. Ритка и принцесса? Разве что. Но и эти имеют на меня какие-то виды. …Собственно говоря, разве так бывает не всегда и не со всеми?

Если вдуматься, в моём случае исключение, вроде бы, имеется только одно.

В общем, надо позвонить бывшей жене.

И слетать к ней в эфирном образе; посмотреть как дела, не надо ли чего.

Гномон поднялся. Принял какой-то официальный вид и стал заметно выше ростом – иногда с ним такое происходит. Причём исключительно по особым случаям.

– Вообще говоря, я и сам собирался к вам с визитом, Эдуард Сергеевич. Дело в том, что…

Кажется, я понимаю, о чём он. Судя по вполне доброжелательному виду…

– …вы удостоены десятой степени. Она же – высшая и последняя. Примите мои поздравления.

Я кивнул.

– И что это для меня означает? …То есть, спасибо и так далее…. Но это что-нибудь меняет?

Тамсанарп сощурился, как мне показалось – не вполне одобрительно. Вероятно, следовало взять глубокомысленную паузу, а не лезть вот так с расспросами. Но интересно же, зараза…

– Это меняет многое, Эдуард Сергеевич. Но, если вы не против, поговорим об этом позже. Тем более что кое-что вы скоро сможете понять и так.

Он приветливо помахал мне и начал таять.

– Рит?

Нет ответа.

– Рит?

Тишина.

Куда же подевался этот негодный мальчишка?

Ритка не очень похоже на мальчишку. Сиськи у неё маленькие, но достаточно задорные.

И вот она появляется, держа в одной руке сигарету, а в другой две чашки кофе. Естественно, растворимого.

Журналист Строева не слишком заморачивается в быту – я бы сказал, даже слишком не заморачивается. Не будучи большим авторитетом в этой области, вынужден заметить, что такое количество беспорядочно разбросанных предметов на квадратный дециметр площади встречалось мне в жизни считанные разы.

С другой стороны, сама Ритка каким-то образом прекрасно разбиралась во всём этом хаосе. Вот и сейчас, она сунула мне в руку горячую чашку одновременно с какими-то распечатками, извлеченными, вроде бы, из-под дивана.

«Частный фонд удваивает социальный бюджет региона…. Хотелось бы верить, что это не новая пирамида…. Некоторые факты биографии господина Самсонова… Председатель фонда согласился на интервью, но не сказал практически ничего…. Удивительное единство бизнесменов… Намерен ли «Фонд Сопричастности» открывать филиалы по стране?».

Две московских газеты, пять региональных. Несколько сайтов.

– Насколько я понимаю…

– …Должна же я отрабатывать ваши бабки.

Ритка села полулотосом, отхлебнула из своей чашки.

– Конечно, мы скромные провинциальные писаки, но кое-какие знакомства у нас имеются.

Я кивнул.

– Продолжайте в том же духе, миледи. Вас ждёт блестящее будущее в лучших столицах мира.

Ритка скривилась.

– Честно говоря, не уверена, что оно мне надо. Ты оценил общую тональность?

Разумеется. Именно то, что нужно. Скепсис, приправленный лёгким удивлением – неужели такое бывает? И полное отсутствие выводов. Все вопросы повисают в пространстве, оставляя широкое поле для пересудов.

– Не слишком ли тонко?

Ритка пожала плечами.

– Это вы затеяли тонкую игру, любимый. Я тоже считаю, что народ больше верит тому, что ему объясняют недвусмысленно. Считала, по крайней мере…. Отчасти ты смог меня переубедить.

– Договоримся на том, что, если мы ошибаемся, коррективы можно будет внести позже. …И тебе действительно всё это не стоило ни цента?

Ритка отмахнулась.

– Нам, писакам местного значения, приходится держаться друг дружки. И, время от времени, обмениваться небольшими услугами. В рамках рубрики «А как у наших соседей?»

– Понимаю. Кстати, вам велено передать…

Я дотянулся до пиджака, выудил конверт. Ритка приняла его и небрежно сунула под диванную подушку.

– Премного благодарна, кардинал.

Иногда бескорыстие хорошо оплачивается. Я понимаю строевский интерес. С нами она может пойти далеко. Но гарантий никто не давал. Более того – не заключалось никакого соглашения.

– Давно хотел тебя спросить…. Откуда такой комсомольский задор?

Ритка пожала плечами.

– А что, я казалась тебе холодной расчётливой сукой?

Сука – это вам не сучка. Это что-то масштабное, я бы даже сказал, внушающее почтительность.

– И потом, что толку подписывать пакты? Моя жизнь вполне небезнадёжна. Так что, если ничего не выйдет…

– … Или мы окажемся неблагодарны…

Ритка посмотрела на меня внимательно. Встала и подошла к окну.

– Не думаю…. Почему-то нет у меня такого предчувствия. И потом – вдруг мне просто нравится с тобой трахаться?

Насколько я могу понять, да. Собственно говоря, почему бы и нет?

Ритка примостилась худым задом на подоконник, скрестила руки.

– К тебе у меня тоже есть вопрос.

– Я весь внимание.

Мне не приходилось видеть Строеву настолько серьёзной. И, почему-то, беззащитной.

Пожалуйста, нет. Не надо. Я слишком дорожу беззаботной лёгкостью наших отношений.

Как ты сказал? Мне не послышалось?

Дорожу?

– В самом начале… я подумала: кто он такой, откуда взялся? Что делает в команде Самсонова?

– И?..

– Не нашла объяснений. Только новые вопросы.

– Например?

Ритка потянулась за сигаретой. Я высек огонь, подождал, пока она прикурит, затянется, выпустит дым. Проводил взглядом его неспешное восхождение к потолку.

В сущности, продолжать разговор не хотелось.

– Вы никак, никогда и ничем не были связаны. Это очевидно. Тем не менее, каким-то образом пересеклись. И полностью изменили свои судьбы. Совпадение?

Я согласно покивал. Строева сломала сигарету в пепельнице. Чуть начатую сигарету!

Вы будете смеяться, но такая расточительность продолжает вызывать во мне раздражение. Возможно, сказываются воспоминания о студенческой молодости. О стройотрядах, например.

Не буду рассказывать, что это такое… тема достаточно обширна и, если начинать с нуля, разговор может затянуться на неопределённое время.

– Надеюсь, …ты не думаешь, что твоя биография – такая уж тайна за семью печатями?

Я пожал плечами. Бог с вами, кому я нужен? Встал и молча двинулся к объекту своего вожделения, раскрывая объятия.

– Ты меня не слушаешь.

Строева не принимала игру. Опустила руки.

– Мне-то на все эти странности наплевать. Но… есть и другие.

Я надвигался.

– Они опасны?

Ритка сделала движение назад. И упёрлась спиной в стену.

– А как ты сам считаешь? Предположим, кто-то вздумает это разворошить…

Я подошёл к ней вплотную. Нагнулся. Шумно принюхался.

– Не успеют, – сказал я уверенно. – Мы воткнём их перья в их же задницы.

Как будто, Ритка слегка расслабилась. Положила руки мне на плечи.

– Приди в себя. Какие перья – сейчас все пишут на компьютерах.

– Да?

Я изобразил тяжкое умственное усилие.

– Тогда… Мы воткнём им в задницы клавиатуры. Да! Так будет даже убедительней.

Ритка обняла меня. Возможно, не совсем так, как обычно. Возможно, как-то слегка по-матерински.

Не совсем то, но разве это не шаг к выздоровлению?

– Возможно, твой зад защищён лучше, чем кажется. Всё-таки – иногда оглядывайся.

Почти совсем хорошо.

В общем, мне придётся овладевать навыками человека-невидимки.

Или вплотную заняться проектом принцессы Чунь.

– Вы знаете, профессор – технические подробности мне неизвестны.

– Они вам и не нужны.

Поистине, люди науки способны внушать уважение. Он разговаривает со мной, как с каким-то лаборантом. И он единственный, кто сохранил полное спокойствие во время последних событий. Я, например, слегка поволновался. Правда, задним числом – когда осознал, что Курт мог просто открыть огонь с порога. Или, того хуже, просто бросить гранату. Разумеется, выстрелить я бы успел. Но контролировать ситуацию…. С дыркой в собственной шкуре это делать гораздо сложней, чем без неё.

Мы шли по коридору. Пистолет я держал в руке, автомат бедняги Курта повесил на плечо. Особой необходимости в этом, впрочем, уже не было. Бывшие мятежники оставались там, где им было сказано, и продолжали надеяться на благоприятный исход дела.

Собственно говоря, что им оставалось?

– Тем не менее, я хотел бы в общих чертах знать, что произойдет.

Кнопка представляла собой солидных размеров тумблер. Рудель вывел его за пределы своего бункера. Весьма разумно – если учесть, что весь его персонал, друг за другом, скончался – быстро, но в таких страданиях, что я вспомнил горящих заживо танкистов. Собственно говоря, это зрелище было ещё более неприятным.

– Вы нажмёте. И, тем самым, запустите реакцию. Затрудняюсь сказать точно, сколько пройдёт времени – к сожалению, у нас не было экспериментов. Однако…

– …Вы уверены в том, что это произойдёт, профессор? Или просто торопитесь вернуться в большой мир?

Рудель вздохнул.

Он выглядел усталым – сутулый, костлявый, с остатками волос на голом черепе.

– Мне нет смысла обманывать вас, генерал. Тем более – обманывать себя. Сомневаюсь, что дотяну до этого самого мира. Я думаю, остальные смогут. И наши исследования действительно закончены. По крайней мере, мы не можем их продолжать.

Старея, я становлюсь сентиментальным. Но не сегодня.

– Итак?..

– Заряд смонтирован примерно в трёх километрах отсюда и пятистах метрах под поверхностью. Полагаю, это вам известно.

Я кивнул.

– Теоретически, взрыв будет иметь достаточную силу, чтобы сдвинуть в океан несколько тысяч квадратных километров ледяного массива. Дальнейшее понятно.

И неоднократно обсуждалось.

Никто не успеет построить ковчег. Никто не принесёт Ною известие.

– Вы можете идти, профессор. Желаю вам…

Кашель пришёл некстати. Непонятно его происхождение – хотя, так ли это важно, если наши системы продолжают работать. И проработают ещё какое-то время – может быть, несколько лет, в автономном режиме. Именно столько отмерено мне на размышление.

Хотя, о чём тут особенно размышлять?

Я сделаю это совершенно бездумно.

Рудель отвернулся. Весьма деликатно с его стороны. Или это просто боязнь заразиться?

– Спасибо…. И, послушайте, может вы тоже… Отто?

Никто не называл меня так со дня смерти фюрера.

Я покачал головой. Между нами есть сходство, профессор. Каждый из нас может распоряжаться чужими жизнями. Но вышло так, что обе – моя и ваша, – находятся только в моей компетенции.

– …Желаю, чтобы новый мир пришёлся вам по вкусу. И не вздумайте продолжать свои исследования – там.

Совещание происходило у меня – Самсонов прекрасно понимал, что это наиболее защищённое место; остальные просто привыкли тут бывать.

– Мы мельчим, – Эдгар подпирал колени локтями, подбородок он уткнул в обе ладони, но речь оставалась отчётливой.

– …эти акции в духе «Тимура и его команды» хороши, но сегодня никто не читает Гайдара.

– И не может, соответственно, обвинить нас в плагиате. Тем не менее, в прессе мы имеем очень неплохую реакцию.

Политтехнолог обернулся к Ритке. Я понимаю раздражённое выражение на его лице. В своё время она переспала с ним раз – допустим, даже два. И он не знает, когда это произойдёт ещё, если произойдёт вообще.

Со своей стороны, имею ощущение, что в последнее время Строева расходует свою сексуальную энергию только на меня. И собирается поступать таким же образом в дальнейшем. Эти домыслы ничем не подтверждаются – я не копался в её мозгах, точно так же, как до того не пытался вызвать у неё искусственное желание. Я вообще не задействовал в общении с ней свои пресловутые способности.

Надеюсь, спонтанно это пока не происходит, – всё-таки надо произнести Формулу, будь она неладна.

Гольдман согласно кивнул носом.

– Совершено согласен с Маргаритой…. До такой степени, что …э-э, мне надо будет, Роман Ильич, сделать вам просьбу…

Самсонов кивнул.

– Об увеличении штата, полагаю.

– И телефонных линий.

– Только штата. Добровольцев – на обычных условиях.

Обычные условия заключались в том, что мы набирали студентов, а также их преподавателей и никому из них не платили официально. В том смысле, что платили неофициально. А я уж делал так, чтобы они не могли об этом болтать.

– Тем не менее, – Самсонов развёл руками. – Возможно, прав наш гений политтехнологий? …Что скажете, Михаил Львович?

Бельский сделал неопределенный жест кофейной чашкой.

– Так или иначе, Рома… н Ильич, я здесь только на правах старого друга. Может быть, нам нужен свежий взгляд?

Эльвира Разумович, сибирская бизнесвуман и полпред своего мужа – нефтемагната или что-то вроде того, затушила сигарету идеально наманикюренной ручкой без признаков лака на ногтях. В свои пятьдесят с чем-то, она выглядела моложе лет на десять, притом не красила волосы и, похоже, практически не корректировала лицо. Надолго ли?

В нашей компании она была своего рода «guest star». Естественно, её притащил Львович. И теперь не сводил с гостьи старательно плотоядного взгляда. Разумеется, без всяких этаких намерений – просто как дань уважительного восхищения. Возможно, что-то у них и происходило, – но достаточно давно. Исчерпанная история. И, всё же, чем не повод для обоюдного доверия?

– Наше участие… Допустим, вы его получили. Тем не менее, остаётся вопрос о дальнейших целях. Если они есть, разумеется.

Зина внесла напитки. Одета она была максимально целомудренно.

На что не пойдёшь ради такого высокого гостя.

Хотя, обычно, высоким гостям нужно совсем другое.

Эльвира посмотрела на меня. Один из тех, взглядов, которые равносильны пинку под столом. Или это тоже произошло?

Естественно, я провёл некоторое время в её мозгах. Но совсем с другой целью.

– Собственно говоря…

Я закашлялся. Повертел перед лицом сигаретой.

– …Давайте выслушаем Эдгара… Э-э, пока что, мы не знаем, о чём идёт речь.

Политтехнолог кивнул мне с хорошо скрываемой благодарностью.

– Собственно, мы растём вширь даже быстрей, чем предполагали. И нам начинает не хватать глубины, если вы понимаете, о чём я. Пенсионеры, юные дарования, какие-то калеки… Не то чтобы это плохо. Но быть добрым гномом – не политическая позиция. Я предлагаю сгустить краски. Больше металла в голосе, так сказать.

– Страна в руинах, власти воруют…

Ритка подала голос. Все уставились на Эдгара.

– А разве нет?

Ритка оперлась руками о колени. Это выглядело так, словно она собиралась встать, но действия не последовало.

– Об этом и так говорят. С чувством. На всех каналах. Почему-то мне кажется, что электорат отлучается в это время по малому. Или даже по большому.

Гольдман довольно закивал. Не пойму я эту Строеву. Кому, как не ей распинаться о всемогуществе четвёртой власти? Или Ритка настолько явно увидела себя в новом качестве?

Нет, она просто увидела концепцию. Я ничего ей не говорил. Половым путём это тоже, вроде бы, не передаётся.

Эдгар:

– Незначительная часть, допускаю. Оригинальные мыслители, вроде тебя. Но масса… основная масса смотрит то, что ей показывают. И, соответственно, думает, что ей надумают.

Ритка (разведя свои колени руками):

– Я думаю, эта пропорция меняется. Каждая бабушка знает, почём нынче минута эфира. Очень приятно догадаться: такой-то распинается на бабки такого-то – и совсем необязательно догадаться правильно. Было бы, о чём высказать суждение. Причём, своё. Электорат ведётся всё меньше – сначала на печатное слово, потом на телекартинку. Наступают времена, когда слова «в газете пишут», или «вчера показывали» перестают звучать, как абсолют истины. Скорее так: «пишут-то они пишут, но лично мне кажется – на самом деле…».

Эдгар (молчит, курит, делает вид, что думает).

– Да и поздновато нам проталкиваться к этому тазику. Проще гнуть своё: «мы не такие, мы – другие; больше дел хороших и разных; бла-бла-бла». Это же «ноу хау». И гораздо дешевле обходится.

Меня таки пнули под столом – впрочем, не слишком чувствительно. Собственно говоря, нога не была обутой. Её высочество соизволили сбросить туфлю.

– Мне хотелось бы знать ваше мнение, Эдуард.

Эльвира извлекла сигарету, я расстарался своей «Зиппой». Она приняла её, прикурила, держа на максимальном расстоянии от лица. Выпустила ноздрями тонкие струйки дыма.

Даму действительно интересует моё мнение – в общем, с интуицией у неё всё в порядке. Я посмотрел на Самсонова – он сделал отстранённый вид, но выглядел крайне заинтересованным.

– Моё мнение…. Назовём его объединительным. С одной стороны – права Рита, и пиар нам нужен нетрадиционный. С другой – платформу пора расширять, как говорит Эдгар. Но, вы сами понимаете, что для этого нужно…

Эльвира кивнула.

– Наше участие я уже обещала. Думаю, обговаривать условия необходимости нет.

– Собственно говоря, ясность отношений… – Гольдман поочерёдно осмотрел присутствующих. – Разумеется, понять друг друга никогда не поздно, но, может, лучше осуществить это заранее?

– Не тот случай, – её высочество посмотрело на меня. – К чему омрачать какими-то расчётами наше благородное дело? И потом, если я правильно понимаю ваши цели, дивидендов хватит на всех. Надеюсь, я действительно всё правильно понимаю?

Она вкруговую обвела общество взглядом. Задержала его на мне.

Итак, похоже, что мы только что приросли Сибирью.

Принцесса Ю появляется ниоткуда и пропадает никуда – это истина, которая не нуждается в доказательствах. Собственно говоря, она не нуждается даже в том, чтобы её высказывали вслух.

На этот раз она ждала меня у подъезда. Я предложил ей подняться, но принцесса покачала головой, и мы неспешно двинулись по улице, сопровождаемые служебной машиной. Я позвонил Михаилу и сказал, что найду его позже. Погода была превосходная – как раз то время года, когда лето готовится к зиме и перестаёт быть безответственно жарким. Осень и весна, возможно, имеют значение для сельского хозяйства, – но я никогда не осознавал их как полноправные времена года.

– Ты хорошо выглядеть.

Ещё бы нет. Ни черта не делаю, много сплю и хорошо питаюсь. А самое главное – для того, чтобы выглядеть и даже чувствовать себя хорошо, всё вышеперечисленное мне абсолютно не нужно. Мне даже не нужно самостоятельно шнуровать ботинки. Правда, я почти никогда об этом не помню.

– Жаль, что я не уметь странствовать по времени, как ты.

– Это ненастоящее время. И потом, рано или поздно…

Чунь покачала головой.

– Это особый дар. Не зависеть от уровня.

Кстати, об уровнях. Насколько понимаю, стремиться мне теперь не к чему. Впрочем, не то, чтобы я особенно к этому стремился. Как и ко всему остальному в своей жизни. Вообще-то, вы не находите, что меня продвигают подозрительно быстро? Принцесса, например, остаётся в одном звании третье тысячелетие…

Вероятно, на то есть какие-то причины. Но мне как-то неохота их доискиваться.

Может, это одна из них и есть?

– Ты больше не хотеть освободиться?

О чём это она? Ах, да, моё пресловутое рабство у Самсонова. Не знаю, что и сказать. С самого начала оно было каким-то надуманным. Теперь, я, пожалуй, даже вовлёкся в процесс. Да что там – давно мне уже не удавалось пожить так интересно и, притом, в своё удовольствие.

Самсонов отчасти раскрыл карты. И познакомил меня с теми двумя, что должны были, так сказать, спустить курок. Вероятно, понял, что заряд у него на руках практически холостой, и моё искреннее сотрудничество полезней. В сущности, своего он добился. Произвёл необходимый толчок в моих инертных мозгах. Так что, обиды я не затаил, и вполне доволен ситуацией. Тем более что, при желании, вроде бы, могу её корректировать.

– Мы идём в какое-то определённое место? Я к тому, что быстрее было бы доехать.

– Определённое? Нет… Просто идти.

Мы помолчали.

– Как твои… как наши приготовления?

– Скоро. Но ты ещё подумать.

– Я подумал. Так сказать, готов внести свой скромный вклад в общее дело.

Принцесса посмотрела на меня через плечо, быстро перевела взгляд куда-то под ноги.

– Я иметь в виду – подумать потом. Когда узнать всё. Твой вклад не быть такой уж скромный.

Вот как? Я всё ещё чего-то не знаю. И, как обычно, чего-то важного.

Что ж, всему своё время.

Они могут наврать нам с прогнозом погоды, но саму погоду скрыть не удастся.

Возможно, я оттягивал этот момент, но рано или поздно придётся что-то делать. Или не делать ничего.

Рано или поздно…. Какой идиотизм. Мне как-то больше по душе делать всё вовремя.

Так или иначе, через месяц-другой я просто ничего не смогу делать. Разве что лежать и ждать прихода другой реальности. Забавно, если там меня окружат толпы приятелей с криком: «Наконец-то! Ну и подзадержался ты, парень! Конечно, ты не мог знать, что здесь так здорово. Там этого не может узнать никто. Нам запрещают об этом рассказывать…. Некоторые пытаются – но там, у вас, их не видят. Или принимают за чудовищ. Наверно, какой-то смысл в этом есть. Иначе, никто не захотел бы задерживаться».

И щебечущие стаи новорождённых младенцев.

У них, ничего не успевших натворить, есть крылья – всем прочим приходится передвигаться на своих двоих. Правда, говорить они так и не научились, но какая в том необходимость здесь?

Интересно, будут ли мне рады те люди, которые пошли ко дну после взрыва нашей последней субмарины? Им следовало понимать, что отпустить их я не мог. Они просто позволили надежде затуманить свои стареющие мозги.

С другой стороны, если новый мир окажется настолько хорош, они с лёгкостью простят.

Да что там – даже будут мне благодарны.

Остаётся один вопрос – почему я не тороплюсь встретиться с этим новым миром? У меня остались недоделанные дела? Вздор. Не думаю, что это можно считать делом.

При условии, что чёртова штуковина работает – или вообще когда-нибудь работала…

Припасов осталась прорва. Они кончатся не раньше, чем я стану достаточно немощен, чтобы заняться охотой на пингвинов. Или не двинусь мозгами, – а в такие моменты, как сейчас, мне начинает казаться, что к этому дело и движется. Впрочем, вряд ли. При наличии соответствующих склонностей, за последние сорок лет жизни я оказался бы в дурдоме уже раз пятьдесят. Что-что, а мозги у меня достаточно крепкие. Что касается здешних систем жизнеобеспечения…. Похоже, они отключатся только тогда, когда до них внезапно дойдёт, что уже сколько-то лет никого не обеспечивают.

Итак?

Я сижу возле тумблера – свежевыбритый, как предписано Уставом. Здесь место моего боевого дежурства, и смена вряд ли придёт. Да что там говорить, гости могут появиться только нежеланные.

Нежеланные?

Иногда я почти хочу услышать их шаги. Это положит конец сомнениям – и дежурству.

Будет забавно, если я досижусь до того, что их встретит мумия в генеральской форме, – одна рука вмёрзла в железяку.

При исполнении приказов, я всегда был достаточно автономен в своих действиях. По мнению некоторых, даже слишком. (Впрочем, это не имеет значения, поскольку мало кто из них далеко продвинулся). Тем не менее, существовал некий конечный смысл приказа, – именно он-то и подлежал воплощению.

Впервые в жизни, приказа у меня, вроде бы, нет. Как нет и его отмены.

Я брошен – лицом к лицу с самим собой. А это, доложу вам, очень неудобный противник.

Итак?..

Из телеинтервью Р.И. Самсонова, председателя «Фонда сопричастности»:

– Вы не слишком-то публичны в освещении своей деятельности… Это что, принцип?

– Да нет, в общем-то. Мы просто не видим в этом смысла.

– Но общественность проявляет интерес. И вполне законный интерес.

– Мы же не прячемся. Я, например, от вас не спрятался. И на все вопросы готов отвечать, как на духу.

– От некоторых спрятались, как я слышала.

– Ну, от вас оказалось сложнее…. Шучу, шучу. Просто не было времени в тот момент, наверно. Но с ними наверняка встречались другие сотрудники.

– Кстати, много ли у вас штатных сотрудников?

– Примерно сто человек – если считать с региональными отделениями.

– И много это или мало? Насколько мне известно, ваши отделения открылись примерно в трети субъектов федерации. Правда, «открылись» звучит слишком громко. Уж извините, какие-то они у вас полуподпольные.

– Вы же сами заметили, что мы себя не афишируем. Это правда. При нашей деятельности лишняя шумиха, она… действительно лишняя… Вы спрашивали о сотрудниках, так вот, – у нас несколько тысяч, так сказать, волонтёров. И я бы сказал, что основную работу делают именно они.

– Что это за работа?

– Часть внештатников непосредственно занимается поиском, часть – экспертизой. Так что «аппаратчикам» – назовём их так – в основном остаётся работа со спонсорами, бухгалтерия и общая координация. А, ну и связи с общественностью, разумеется…

– Вы сказали – экспертиза. Можно поподробней, что это собственно такое?

– Как сказать…. Это именно экспертиза. То есть, мы стараемся тщательно проверить каждый случай, прежде чем приступить к действиям.

– К действиям… Такая у вас терминология военная. Я в том смысле, что вы как-то стыдливо обходите эти слова – «помощь», «благотворительность»…

– Вы правы, обхожу почему-то. Наверно, чувствую, что должно быть какое-то другое слово, более правильное. Но какое именно…. В общем, я на этот счёт подумаю. Или кто-нибудь подскажет.

– Хорошо… Вот вы сказали – есть система проверки. А случались ли ошибки? Мало ли всякого народу – безнадёжные алкоголики, профессиональные побирушки. Проще сказать, не пытались ли вас надуть?

– И не раз. Пока, вроде бы, безрезультатно. Но, вообще говоря, полностью исключить такую возможность не могу. Особенно по мере расширения нашей организации. Думаю, это всё же будет капля в море. В конце концов, не такие уж мы лопухи.

– «Мы» – это ваши сто и ещё сколько-то тысяч сотрудников? Кстати, если можно, много ли вы им платите?

– В основном – не более чем возмещаем какие-то расходы. К нам приходят не зарабатывать.

– А зачем?

– Как вам сказать…. Ну, например, кто-то в свободное время ходит на рыбалку, а кто-то – бесплатной сиделкой в хоспис. У того – хобби, у этого – потребность.

– И много таких?

– Больше, чем может показаться. Так что, кадровый вопрос у нас пока решается благополучно.

– Есть какие-то критерии отбора? Меня, например, возьмёте?

– С удовольствием. Критерии… если что-то пойдёт не так, если окажется, что это не ваше, вы просто уйдёте. Добровольно, или не очень. Такие случаи бывают – и не так уж редко.

– Как-то страшненько это звучит – «не очень добровольно»…

– Да нет, – если мы поймём, что это не ваше раньше вас, то просто об этом сообщим. Подумаем вместе, объяснимся – часто это может изменить ситуацию. Никаких страхов – у нас же не тайное общество.

– М-да, вообще-то, довольно тайное.... И всё же, куда обращаться новоявленным волонтёрам-самаритянам?

– Как правило, это происходит между знакомыми, по цепочке. Такой, знаете ли, сетевой маркетинг. Только без презентаций.

– Но есть же какие-то адреса, телефоны? Или – нет? А то прошениями завалят?

– Почему же – есть электронный адрес. Я думал, он достаточно известен. Потому что «прошения», как вы выразились, поступают регулярно.

– Ну, не могла же я сказать «крики о помощи».

– Это выражение мне тоже не очень нравится, но, скорее, именно так.

– Хорошо. Давайте адрес и спасибо за эту встречу.

– А от редактора вам за «джинсу» не попадёт?

– Не вопрос, будут проблемы – вырежем. Хотя, думаю, что не в этом случае…

Закадровый текст:

– Господин Самсонов, по слухам, – владелец не очень крупного, но, весьма доходного компьютерного бизнеса. По тем же слухам, имеет несколько патентов в этой области, и высоко ценим среди коллег-профессионалов. Несколько лет занимал высокий пост в краевой администрации, где о нём тоже отзываются в превосходной форме. Возможно, всё это отчасти объясняет ту лёгкость, с которой он находит общий язык со всё новыми представителями бизнес-элиты, – и немедленно вовлекает их в свой проект.

Вообще, слухов вокруг новоявленного фонда и его председателя хватает, – главным образом, потому, что он совершенно не стремится быть на виду. (В скобках добавлю, что после сегодняшней встречи, для меня это отдельная загадка). Тем не менее, существуют твёрдые факты – они традиционно не афишируются, и для того, чтобы их добыть, нам пришлось предпринять настоящее журналистское расследование…

(Перечень некоторых акций фонда, видеоряд, электронный адрес).

Запись кончилась.

– Концовочка слегка сладковата.

– Ты просто завидуешь, Ритуля, – не преминул вставить Эдгар.

– Естественно, этакая столичная штучка… И вы будете меня уверять, что это сделано на халяву?

Она уставилась на меня. Я промолчал.

– Практически, – вступил Самсонов.

– Этот e-mail в конце – действительно перебор. Наверно, потому они и оставили кусок про «джинсу». В любом случае, править нам бы ничего дали.

– Готовьтесь, шеф, теперь, после дебюта на национальном ТВ, гости попрут к нам с удесятерённой силой.

– Собственно говоря, к чему готовиться? Мне их не встречать.

Самсонов перевёл глаза с присмиревшего Эдгара на Ритку.

– Это вам их встречать, уважаемые «лица фирмы».

Я счёл нужным сразу же направить их в конструктивное русло.

– И подумайте об имидже на случай совместных пресс-конференций. Вы всё время, вроде как, пытаетесь собачиться…. Где-то этот ход я уже видел.

Моё имя – Руф Марций. Запомнить его, вроде бы легко, однако, не думаю, что в этом есть хоть какой-то смысл. В любом случае, оно быстро затеряется среди более значительных имён нашего времени – или, хотя бы, среди многочисленных однофамильцев. Что, вообще говоря, довольно забавно, если учесть, сколько мне известно о них. (Я не однофамильцев имею в виду, разумеется). А время выдалось весьма богатое на имена и события. Поэтому, таким, как я, затеряться среди них совсем несложно. Пожалуй, так даже и к лучшему.

Своего отца я помню эпизодически, поскольку видел его всего несколько раз в жизни, – и с большими перерывами. Вершиной карьеры стала для него должность центуриона триариев в армии Помпея; там же она и завершилась. Не худший исход, если знать, что следующее звание для него, начавшего службу рядовым, было уже недоступно. Таковы законы Римской республики.

Во время наших редких встреч он вёл себя вполне дружелюбно, хотя моя худоба и пристрастие к чтению вызывали у него серьёзную озабоченность. Тем не менее, он ни разу не пытался выбросить мои книги подальше. Возможно, потому, что времени у него хватало только на занятия борьбой, фехтование на деревянных «гладиусах» и рассказы о своих походах. Насколько помню, всё это ни разу не продолжалось дольше пары недель.

Его рассказы…. Это была совсем не та история, что в книгах, и на какое-то время мной овладевали сомнения, но книги проводили со мной гораздо больше времени, чем отец. Таким образом, всё быстро становилось на места.

Прошло совсем немного времени, и я оказался среди людей и событий из его рассказов. Эти истории помогли мне. Хотя уроки фехтования и борьбы, разумеется, помогли ещё больше.

Таким образом, я никак не могу пожаловаться на своего отца и продолжаю приносить за него жертвы. В общей сложности, за всю свою жизнь мне привелось видеть его не более года. И, тем не менее, склонен считать, что с отцом мне повезло, как немногим из тех, кого я знаю.

С полным основанием могу повторить то же самое о своей матушке. Это была кроткая женщина, мне она потакала во всём, отцу была предана настолько, что пережила его от силы на пару лет, – причём без всяких видимых причин. Наш скромный дом содержался в порядке и достоинстве. (Со временем я смог осознать как его скромность, так и порядок, в котором он находился).

Так же, со временем, я задумался о том, настолько ли чаще мне пришлось общаться с матерью, чем с отцом? Если посчитать это поминутно и вычесть годы бессознательно младенчества…. У меня всегда были книги, приятели… Мне постоянно было некогда. Я часто ел с ней в разное время, и мне подавали рабы.

В общем, наша, вроде бы, странная семья кажется счастливой. Особенно после всего, что мне пришлось повидать позже.

Не скажу, что я мечтал о военной службе. Просто это само собой разумелось, причём с раннего детства. Так что, в назначенное время я оставил книги и пошёл служить. Никаких сомнений при этом у меня не возникло.

Как выяснилось позже, вскоре я потерял отца. Это произошло далеко, обстоятельства его смерти так и остались неизвестны. Потом я не раз пытался их прояснить, но так и не нашёл хотя бы одного настоящего очевидца. Кто-то полагал, что он был убит в спину, стоя по колено среди изрубленных врагов. Кто-то говорил о смертельной болезни, – а в том году наши солдаты в Сирии действительно умирали от неё сотнями. В любом случае, не сомневаюсь, что отец закончил жизнь солдатом, – трудно представить, чтобы это могло произойти как-то иначе.

О смерти матери я узнал только год спустя, – в этом случае, мне, по крайней мере, смогли более или менее подробно рассказать, как это происходило. Но никто ничего не знал о причинах. Она просто стала худеть и быстро угасла на глазах испуганных слуг и изумлённых товарок. В сущности, я верю, что смерть иногда наступает от горя. Однако, это как-то непохоже на мою матушку. Она достаточно твёрдо стояла на земле, чтобы иметь дело с нами обоими – что со мной, что с моим отцом.

Иногда богам угодно поступать таким образом, что смертным остаётся только теряться в догадках. Впрочем, возможно, это всё же лучше, чем действительно догадаться?

Так или иначе, я осиротел примерно в то же время, что поступил на службу; затем прослужил несколько небогатых событиями лет. К окончанию их получил звание центуриона – не за доблесть, которую негде было проявить, и которой у меня, в сущности, не было. Возможно, из уважения к памяти отца.

Вероятно, это тоже была воля богов.

Вскоре после этого наш легион был отправлен на север.

Имя нового командующего, Гая Юлия, наместника Галлии, среди наших было не слишком-то известно. Точнее, мало что было известно о его военных талантах и доблестях. Вроде бы, он успешно побеждал варваров – но все и всегда побеждали варваров успешно; исключения можно пересчитать по пальцам. Зато много обсуждались давнишнее любовное приключение Цезаря с вифинским царём Никомедом и, более свежие, истории насчёт известных римских матрон.

Очень скоро нам предстояло узнать о нём много нового.

– И всё же, что рассказала вам принцесса? Я имею в виду – о своём проекте и вашей роли?

– Практически ничего. Разве что каким-то образом дала почувствовать, что для меня он, скажем так, …небезопасен.

Тамсанарп покивал.

– Очень правильное слово – небезопасен. В том смысле, что ничего с уверенностью нельзя сказать заранее. Возможно, всё и обойдётся.

– Вы хотите сказать, это будет первый в своём роде эксперимент?

– Первый. И, кто знает, возможно, последний.

– Большая честь.

– Да уж. Не побоюсь этого слова.

Мы помолчали. Суть задумки я до сих пор понимал не очень. Создание какой-то новой реальности, куда сможет благополучно кануть вся наша шайка. Но каков механизм этой процедуры? И хватит ли для этого наших объединенных в едином экстазе сил?

– Ваших сил. Речь, в сущности, идёт только о ваших силах.

Новое дело! В последнее время меня постоянно норовят использовать. И, надо признать, не без успеха, – в то время как, вроде бы, всё должно быть совсем наоборот.

– Вы хотите сказать – никакого объединения усилий?

Тамсанарп снова кивнул.

– Оно невозможно технически. Хотя каждый будет уверен, что внёс посильный вклад. На самом же деле, для того, чтобы провернуть этакое, нужен всего один Посвященный, – правда, очень высокого уровня. То есть, вы.

– И у меня хватит силёнок?

Гномон пожал плечами.

– Теоретически, для вас нет ничего невозможного.

– В чём же заключается опасность?

Тамсанарп помолчал. Неохотно начал:

– Если бы я знал…. Как вам известно, существует условие, по которому Посвященные не могут манипулировать друг другом. Последствия бывают очень тяжёлыми, однако сам механизм их наступления неясен. В данном случае имеет место совместное действие – точнее, его имитация. Но факт остаётся фактом – вам предстоит совершить манипуляцию. Причём, не побоюсь этого слова, широкомасштабную.

– И я могу развоплотиться?

– Да. Но фокус в том, что прогнозировать ситуацию невозможно. Она уникальна.

Я почувствовал некоторую жалость к себе. Развоплощаться совершенно не хотелось. И, потом, кто сказал, что в этой искусственной реальности всем нам будет счастье? В сущности, мы просто самоустранимся. И оставим миру тех из нашей компании, кто знает, чего они в нем хотят.

– Думаю, не оставите. Конечно, утверждать не возьмусь, но, похоже, вы увлечёте за собой всех. В случае успеха, разумеется.

М-да… в случае успеха. Назовём это так.

– Я хорошо вас понимаю. В любом случае, спешить некуда. И если вы откажетесь, ничего страшного не произойдёт. Принцесса, пожалуй, огорчится – как-никак, многолетняя цель…. Но, думаю, она тоже испытывает сомнения. Иначе не стала бы вас предупреждать.

Наступила моя очередь кивать.

– Именно это приходит мне в голову. В любом случае, на столь грандиозное самопожертвование я пока не готов. Мне же ещё не тысяча лет…

Мы сидели в просторной самсоновской гостиной вдвоём. Тихо журчала какая-то фоновая музыка. Вообще-то, для меня редко что подходит под это понятие. Обычно я или вслушиваюсь в каждый нюанс, или не слушаю вовсе.

Самсонов позвал меня поговорить, но упорно молчал. Смотрел в сторону. Выкурил пару сигарет, слегка глотнул из рюмки. Я проделал то же самое.

– У меня есть несколько вопросов, Эдуард Сергеевич…

Теперь он посмотрел в потолок. Слегка передёрнул плечами.

– …Возможно, сущая ерунда. Для вас, по крайней мере.

Я моргнул. В смысле: какая же у нас тут может быть ерунда? Впрочем, толку от этого было мало, поскольку Самсонов продолжал что-то высматривать на потолке.

– При нашей первой встрече я был несколько,… скажем так, жёсток. Возможно, излишне. Что поделать, уж очень хотелось вас заполучить. …В последнее время ситуация изменилась. Вы понимаете, что я вас не контролирую. И, тем не менее, остаётесь в деле. Почему?

Я счёл необходимым кашлянуть. Как правило, это означает, что мысль пришла не просто так.

– Допустим, всё это мне нравится.

– Допустим?

– Пока – нравится. Что я могу добавить? Возможно, со временем…. Но никаких предпосылок для этого не вижу.

Самсонов перестал интересоваться состоянием потолка и перевел взгляд на меня.

– И у вас не осталось никакого …неприятного осадка?

Я беспечно отмахнулся.

– Нет. На самом деле, нет. Вы хотите понять, насколько честно я играю, не затаил ли какой обиды? Поверьте, это самая незначительная из ваших проблем.

– Самое забавное, что я ничего не могу вам дать взамен. Даже обещать…. Такое у меня происходит впервые в жизни.

Я пожал плечами.

– Это вас беспокоит?

Самсонов отвёл глаза.

– Вы не представляете, как. Впрочем, какой смысл беспокоиться о том, на что не можешь повлиять? …Кстати, о влиянии…

Он перешёл на деловой тон. Скажем так, почти деловой.

– Мы распространяемся очень быстро. Это ваше влияние?

Я щёлкнул зажигалкой.

– Далеко не всегда. Люди склонны следовать моде. А ваш фонд стал весьма популярен. Зачастую этого оказывается достаточно. В случае если реакция замедленная… что ж, я слегка обрабатываю тех, кто диктует моду в данном уезде. Самую малость. Остальные тянутся следом – вполне добровольно. В сущности, алгоритм именно таков.

Самсонов взялся за рюмку, потом раздумал.

– Получается, что отчасти я обязан не только вам? Вношу свой посильный, так сказать, вклад?

– Очень даже получается.

Самсонов вспомнил о рюмке.

– В сущности, у вас же нет никаких причин говорить то, что я бы хотел услышать.

Я кивнул. Кинул в рот кусок лимона.

– Вы знаете, что у меня завтра за встреча. И, честно говоря, я как-то не очень уверен в себе.

Очередной эмиссар правительства. Их было уже несколько, из разных министерств, разного, но достаточно высокого ранга. Министры до нас пока не снисходили. Думается, ненадолго – да оно и к лучшему. Всё же слишком долго Самсонов просидел в чиновниках; присутствие высокого центрального начальства его как-то зажимало. С каждым разом меньше – но, тем не менее, от меня всякий раз требовалась некая коррекция…. Так что выдержать тет-а-тет с первыми лицами готов он пока не был.

– Это исправимо.

– Понимаю. Но …вы не думали о том, что на этом уровне вы можете встретиться с другими Посвящёнными?

Честно говоря, нет. Более того, меня это как-то мало заботит. Я сужу по действиям – непохоже, чтобы на службе у тех, кто нами правит, имелись Посвящённые достаточно высокого уровня. Соответственно, они сами тоже вряд ли являются таковыми.

– Вы полагаете, это может представлять для нас опасность? Маловероятно. Меня больше интересуют те серьёзные парни, которые в последнее время потянулись в наш скромный офис. Бандиты? Спецслужбы?

Самсонов развёл руками.

– И те, и другие – пополам. Разве вы их не сканировали?

– Вроде бы, в этом не было особой необходимости. Не могу же я совсем как металлоискатель в аэропорту. К тому же, публика, в целом, довольно понятная. Я бы даже сказал, социально близкая.

– Да уж, выглядят они похоже, и думают почти одинаково. Но внешне достаточно отличаются от гражданских – даже включая наиболее щедрых из наших спонсоров.

– Они хотят сотрудничества, разумеется?

– Да, но пока не слишком настаивают. По крайней мере, не так сильно, как партийцы.

Я поёрзал в кресле. В наши дни вступление в партию – это какой-никакой выбор. Тут вам не КПСС. И все они жаждали поиметь наше ополчение в своих боевых порядках. Или, на худой конец, просто поиметь. Разумеется, к делу примешивалась некоторая ревность. А также подозрение – не есть ли тут скрытые и потенциально опасные конкуренты? И, наконец, опасливое недоумение.

Они не могли понять, что нам обламывается со всех этих хлопот.

А значит, должны были вот-вот приступить к раскопкам. Или даже уже приступили. И это стало бы для нас дополнительной заботой – решаемой, но докучной. Поскольку забот ежедневно прибавлялось и так.

– Ваша служба охраны…. Не то чтобы я в ней сомневался или не принял своих мер, но… возможно, её следует как-то ненавязчиво усилить?

По мере нашего продвижения на север, появлялись всё новые слухи из Рима. Цезаря любили там всё больше – он щедро отсылал на нужды города значительную часть своей военной добычи. А я прочёл достаточное количество греческих книг, чтобы понимать, что это значит. Население Рима – около трёхсот тысяч человек; при этом примерно половина из них не имеет средств к существованию, кроме государственных раздач. (Не считая голоса на выборах, который стоит всё дороже). Стань всеобщим кормильцем – и одни тебя будут приветствовать, как героя, а другие не посмеют сказать слова против.

Катон и некоторые другие аристократы понимали цель Галльской войны. До её начала Цезарь был не только беден, но и должен всем, кому возможно. Он завоевал обширные территории – но их невозможно было удержать надолго.

Тем не менее, их можно было ограбить. Варвары были богаты. У них имелось огромное количество золота и очень хорошие ремесленники. Они строили прекрасные города.

Но не умели их защищать.

Варвары воевали отважно, но храбрость не может противостоять той военной машине, которую создали мы, римляне. Десять легионеров, пожалуй, недолго смогут противостоять сотне врагов – но центурия, почти наверняка, разделается с тысячью. Две центурии составляют манипулу. Три манипулы – когорту. Десять когорт – легион. Попробуйте посчитать, сколько войск потребовалось бы галлам для того, чтобы спасти от нас свои города, своих жён и своё золото.

Тем не менее, в какой-то момент им показалось, что войск достаточно.

Именно там, под Алезией произошла самая важная встреча в моей жизни.

Варвары атаковали настолько внезапно и бежали навстречу так быстро, что наши лучники успели выстрелить от силы дважды. Первые ряды рухнули от стрел, вторые – на замаскированные дёрном колья, но их оставалось достаточно, чтобы влезть по ещё шевелящимся соратникам на наши укрепления и опрокинуть тех, кто там находился. В том числе, и меня.

Ткнув мечом в пару тел, я выбрался из-под них и огляделся. Сзади наши отступали, сомкнув щиты и пытаясь держать строй. Справа трое или четверо отбивались от врагов. Один из них упал с разрубленной головой, другой был ранен двумя стрелами. Каким-то образом я оказался именно там. По пути на меня бросились сразу трое, и, когда они рухнули на траву, я в очередной раз возблагодарил своего отца за его уроки.

– Помоги мне, центурион. Его необходимо увести отсюда.

Легат без шлема и с окровавленной физиономией выглядит точно так же, как обычный человек. Но Цезарь, которого он пытался увести, выглядел совсем иначе. Я затрудняюсь определить, в чём была разница. Вероятно, пониманию смертных это недоступно, – мы просто осознаём.

Мне пришлось убить ещё одного варвара – он не выглядел таким уж опасным, но оказался слишком близко, в то время как остальные обошли нас стороной, спеша разделаться с отступающими. Они думали, что победили.

Они заблуждались.

– Подними меня.

Сначала я не понял.

– Но вы стоите на ногах, генерал.

– Подними меня так, чтобы наши видели.

Вдвоём с легатом мы оказались вполне крепким пьедесталом.

– Солдаты! Ваш командир здесь!

Он произнёс это достаточно громко. Но я не мог быть уверен в том, что это услышат те, кто нужно, и самое главное, окажутся первым. Мы встали по обе стороны Цезаря. По мечу в руках и крайне злобное выражение на лице.

Сначала мимо нас пронеслись толпы варваров. Мои опасения оказались напрасными – они бежали, не оглядываясь и не глядя по сторонам. Затем мы услышали тяжёлую поступь первой когорты. Я думаю, нет зрелища страшнее и привлекательней, чем легион, идущий в атаку, сомкнув щиты и выставив вперёд пилумы.

Похоже, эта битва закончилась.

– Легат, центурион. … Думаю, я должен вас отблагодарить.

– Усилить охрану? Разве ваших усилий недостаточно?

Самсонов не выглядел встревоженным, но явно заинтересовался.

– Достаточно – и вы прекрасно это понимаете. Но с нашими недоброжелателями не могут постоянно происходить несчастные случаи.

– Насколько я понимаю, это вообще не ваш метод. Вы предпочитаете, чтобы они …скажем так, изменили своё мнение. Честно говоря, мне этот вариант тоже нравится больше.

– Мои возможности не беспредельны, тем более, что мы втягиваем в свою орбиту всё больше людей и интересов. Я могу элементарно опоздать – соответственно говоря, пару раз это уже почти произошло.

Самсонов откинулся в кресле. Неделю назад какой-то идиот едва не сбил его машиной в метре от офиса. Всё, что я мог, – это швырнуть тачку на стену соседнего дома. Скорость оказалась достаточно велика, чтобы то, что осталось от видавшей виды «семёрки» проползло половину квартиры первого этажа; бедолагу водителя практически передавило пополам. Спасатели добывали его плоть по частям в течение нескольких часов; таким образом, узнать, кто или что стоял за этим происшествием, нам не удалось. Подсознание мертвецов остаётся для меня, к счастью, недоступным. Однако, в салоне нашлась записная книжка с подробным планом подъездов к нашей конторе, а экспертиза не показала в крови камикадзе алкоголя. У нас остался выбор – считать его завистливым мизантропом-одиночкой, или предполагать какой-то заговор. Первая версия выглядела, вроде бы, предпочтительней. И в самом деле – своих далеко идущих намерений мы пока ничем не выказали; ничьими конкурентами формально не стали, и, стало быть, открывать на нас охоту рановато. Да и способ какой-то чересчур экзотический. Тем не менее, факт сам по себе показателен – и, в конце концов, мало ли вокруг бродит разнообразных психов?

– Вы хотите сказать, что служба охраны…

– …должна охранять и, как минимум, выглядеть достаточно убедительно в тех случаях, когда дело дойдёт до перестрелок.

Самсонов стряхнул пепел.

– Наверно, так. Я скажу Глебову, чтобы набрал дополнительных людей. Времена действительно меняются …к лучшему.

Глебов в нашей компании был таким же человеком-невидимкой, как и я. Возможно, даже в большей степени. Изредка нас объединяли какие-то профессиональные вопросы; при этом его интуиция практически бежала нога в ногу с моим пресловутым даром. Владимир Иванович относился ко мне с демонстративным уважением. Безусловно, причина была в том, что досье вашего покорного слуги не давало ни малейшего ответа на вопрос, откуда он, такой умный, взялся, не служа перед тем ни в каких органах. Следовательно, являлось фиктивным от начала до конца, поскольку так не бывает.

Сфальсифицировать свою биографию – не Бог весть, какое дело; но материалист Глебов верил, что следы подчисток должны оставаться. В данном случае они никак не находились, и, при вскрытии очередного археологического слоя, он преисполнялся всё большим азартом. Соответственно, росло и его восхищение моими талантами – естественно, их истинной сути он не знал, а если бы и узнал, то в его высокоразвитом мозге не нашлось бы участка, которым он смог бы поверить.

Несколько раз он затевал со мной разговор на понятном только профессионалам плаща и кинжала метаязыке. Я совершенно натурально показывал свой голимый профанизм, но это только повышало котировки, поскольку Глебов понимал, что я лгу; попросту не могу не лгать – однако, делаю это так, что отличить ложь от правды ему не удаётся.

Интересно, что безуспешность изысканий совсем не вызывала у отставного генерала раздражения. Он просто их продолжал и, как профессионал высокого класса, делал это ненавязчиво и почти незаметно, но с постоянством смены времён года.

Глебов не был похож на супермена – рост не выше ста семидесяти пяти, астеническое телосложение, худое лицо, вертикально продавленное глубокими складками на месте щёк. Тем не менее, двухметровые верзилы считали большой удачей служить под его началом, трепетали перед его взглядом и шёпотом обменивались историями, которые …которые, в сущности, соответствовали только части правды. Правда эта простиралась гораздо дальше. (Генерала интересовал я, он – меня, что в этом странного? Возможно, мои методы были чуть более совершенны). Узнав эту самую правду, я значительно расширил свои познания о некоторых событиях последних десятилетий, но остался в большом сомнении относительно того, так ли уж мне хотелось всё это знать.

Цезарь удостоил меня не только награды, но и беседы, причём последняя оказалась куда как ценнее.

– Такие люди, как ты, сегодня редкость, центурион. В наши дни римляне предпочитают не забивать себе голову чтением. Грубые игры, хлебные раздачи… Война, разумеется.

– Но разве так было не всегда?

Цезарь замолчал, и я счёл возможным продолжить.

– Наша история полна полководцев. Не поэтов, не скульпторов, не учёных, не зодчих. На этих ролях успешно подвизаются выходцы из Греции, других стран…. Даже наши боги и храмы – не более чем слепок с греческих. Но, возможно, так и должно быть?

Цезарь продолжал безмолвствовать. Слушал внимательно, даже слегка подавшись в мою сторону. Званый обед продолжался своим чередом, слегка захмелевшие командиры перебивали друг друга и не обращали на нас особого внимания. Речь у них шла, разумеется, не о поздней греческой трагедии.

– Возможно, нет смысла тратиться на то, чтобы создавать что-то самим. Ведь всё это можно купить, …или отобрать.

Цезарь хмыкнул.

– Точнее говоря, купить на отобранные деньги.

Я кивнул.

– Таков путь Рима. Всё что мы создали самостоятельно – это непобедимая армия с её совершенным устройством. Как оказалось, чтобы править миром этого достаточно.

– Ты неизбежно приводишь к тому, что римляне – большие варвары, чем те, кого мы так называем.

Я развёл руками.

– Это всего лишь слово. И в нём ровно столько смысла, сколько пожелают вложить люди. Те или иные люди в те или иные времена.

Цезарь принял из рук слуги чашу, передал её мне.

– Я никогда не рассматривал нашу историю с такой стороны. Довольно необычно… и правдоподобно. Впрочем, не думаю, что ты часто высказываешься на эту тему.

– Разумеется. Я сказал бы даже, что полностью эта мысль оформилась у меня прямо сейчас.

– Люди могут счесть твои идеи странными, или ещё похуже. Если смогут их понять, разумеется.

– Понять до конца и не потребуется. Между тем, я вовсе не проявляю неуважения к нашей истории, в том числе и будущей. Напротив – очень рациональное решение вопроса. Можно сказать, образец для подражания.

Цезарь растянул углы рта в улыбке.

– Тем не менее, мы хотим выглядеть доблестными, благородными и справедливыми.

Я пожал плечами.

– Так и окажется – при условии, что всегда будем побеждать своих коварных, злобных и жестоких врагов.

Гомон основательно захмелевших военачальников становился всё громче. Один из них двинулся в нашу сторону, споткнулся о мерцающую гору рассыпанных галльских трофеев.

– Куда дальше, Цезарь?

Шум прекратился. Цезарь, не спеша, поднялся, посмотрел поверх голов. Не стал затягивать паузу.

– Возможно, нам всем имеет смысл какое-то время отдохнуть. К тому же, почтенный сенат задолжал мне пару триумфов.

Под одобрительный гул, он покинул палатку, сделав мне знак сопровождать его. Мы вышли наружу, здесь почти стемнело и стало довольно прохладно.

– Будет жаль, если такого человека убьют в битве.

Цезарь ненадолго задумался.

– А воевать нам ещё придётся – и немало. Одним словом, я хочу, чтобы ты покинул свой легион и находился при мне, Руф Марций.

Не скажу, что я был так уж удивлён, но вид сделал вполне растерянный.

– Это большая честь, Цезарь, но… Чем я буду заниматься при твоей особе?

Он вгляделся в моё лицо; впрочем, что там можно было разглядеть в полумраке.

– Читать свои любимые книги. И, пожалуй, писать. Мне кажется, эта война вполне заслуживает того, чтобы её увековечили. Я сам собирался это сделать, но, похоже, судьба шлёт мне человека, который справится не хуже.

Телефон трезвонил так изнуряющее долго, что я вынужден был слезть со Строевой и ответить. Что ни говорите, мобильники в этом плане более великодушны: когда их игнорируешь, они достаточно быстро затыкаются.

Ритка, впрочем, никак не выказала недовольства, совсем наоборот: уставилась крайне заинтересованно, только что за диктофоном не полезла. Вообще, странные у нас сложились отношения – мы какие-то коллеги-приятели, которые время от времени трахаются. Если быть совсем точным, то довольно часто. Или это так и должно быть? Но можно ведь привыкнуть.

А в иной реальности меня, между прочим, ждёт наречённая принцесса. Хотя сущность своих обязательств перед ней я до сих пор хорошенько не понимаю.

Кстати, вот и она.

– Кто-то залезть в твой офис.

М-да, ситуация. Вообще-то, сигнализация у нас есть – но не слишком навороченная, как и всё остальное. Чем Глебов, кстати, в своё время был жутко недоволен. С другой стороны – что там брать? Конечно, фонду случается использовать какие-то суммы налом, но обычно они невелики и их не держат в сейфе – их получают с пластика непосредственно перед мероприятием. Хотя, кто, кроме нас, об этом знает?

– Он ещё там? – я покосился на Строеву, но выходить из комнаты не стал.

– Да. Видеть слабый свет. Я войти?

И в самом деле – что делать? По уставу я не могу исчезнуть на любопытных Строевских глазах и Бэтманом помчаться над ночным Готэмом.

Собственно говоря, могу – подкину ей дубля; пожалуй, он ещё и продолжит мною так неудачно прерванное дело.

Почему-то я поймал себя на остром нежелании такого продолжения. И удивился до раздражительности. Впрочем, сейчас не время думать о личной жизни, будь она неладна.

Набрать Глебова и сослаться на анонимный звонок? Можно, но лучше не стоит.

– Да. Только не делай ничего… этакого. Я скоро буду.

Принцесса обожает спецэффекты. Ей бы в иллюзионисты податься, да натура слишком непоседливая.

Не слишком натурально бурча, я поспешно оделся.

– Срочный вызов. Щас вернус.

– А машину вызвать?

Ритка – крепкий профессионал. Причём, насколько я пока могу судить, профессий этих у неё, как минимум, две.

– Это недалеко.

На улице стояла подходящая безлюдная темнота, и я без обиняков перенёсся к офису. Чунь ещё ничего не успела предпринять, и это было, пожалуй, к лучшему. В глазах общественности ни ей, ни мне, ни, тем более, нам вдвоём, делать тут сейчас было нечего. Вот ведь гадство – пара Посвящённых высокого уровня и непреодолимого могущества, а вынуждены таиться, аки тати в нощи.

Настоящий тать, между тем, таился не слишком – сквозь полуприкрытые жалюзи на втором этаже мерцал свет, насколько я понял, монитора. Этот мудак даже не допёр полностью отодвинуть его от окна. Во всяком случае, тырили у нас не бабки, а информацию. Причём, судя по тому, что окно было Самсоновское, информацию о спонсорах и его собственном бизнесе.

Таким образом, внутри мог оказаться представитель любой категории граждан – от прессы, до спецслужб. Пошарить в компе председателя фонда интересно было бы многим. И делать это им следовало, так сказать, в полном контакте, поскольку подключений к Интернету и другим сетям машинка Самсонова не имела.

Не имела она и многого другого – в сущности, ничего она не имела, за исключением стандартного «WINDOWS» и десятка каких-то примитивных игр.

Самсонов был слишком большим специалистом в своей области, поэтому тренировал память, а кое-что третьестепенное иногда записывал в смартфон. Предполагалось, что об этом не знает никто, включая меня.

Таким образом, представить себе чувства взломщика было нетрудно, и мы не стали особо напрягаться. Просто двумя невидимками стали у входа, – тем более, что мерцание прекратилось.

Как будто, я услышал звук запираемых дверей и шаги. Потом кто-то сноровисто пощёлкал пультом, и на свет Божий (а точнее, в слегка прореженную дежурной лампой темноту) явился генерал Глебов. Он тщательно запер входную дверь, зачем-то посмотрел сквозь нас и неторопливо скрылся за углом здания.

Поначалу Цезарь диктовал мне, а потом читал то, что из этого получалось. Затем диктовать он перестал, поскольку читать ему, видимо стало интересней. Иногда он высказывал какие-нибудь соображения, но никогда на них не настаивал. Да и зачем? События мне были известны – по крайней мере, те, что подлежали изложению; нужный угол взгляда на них я тоже уловил достаточно быстро.

Заминка вышла в одном. Мне никак не давалось изложение от первого лица; рука автоматически сбивалась на: «Цезарь сказал», «Цезарь сделал». В конечном счёте, он решил, что это даже придаёт тексту некое своеобразие.

Обещанный войскам отдых был дан, но обстановка в Риме становилась для нас всё более неблагоприятной. Закормленные Цезарем плебеи славили его настолько громко, что в глазах аристократии его значимость росла день ото дня, а это не могло не вызывать опасений. Разумеется, многие из аристократов и сенаторов тоже были куплены, но они оставались пока в меньшинстве. К тому же, в Риме находился Помпей Великий, и тем, кто недолюбливал Цезаря, было, вокруг кого группироваться.

Цезарь послал несколько военачальников представлять свои интересы, но, как мне представляется, они только портили дело. В особенности вечно полупьяный и крайне нахальный начальник конницы Марк Антоний. Глядя на этих «представителей», аристократы пытались вообразить, что произойдёт, когда явится сам Цезарь, и такая перспектива пугала их всё больше.

В общем, дела шли к тому, что нас вот-вот чуть ли не объявят вне закона. И уж, по крайней мере, разоружат. Всё это вместо заслуженного триумфа и прочих почестей.

Поначалу Цезарь выглядел слегка озадаченным, но вскоре принял какое-то решение и успокоился. В то время он стоял с одним легионом вблизи границ Республики, а остальная армия, как ей и было обещано, оставалась в Галлии на, так называемом, отдыхе – попросту говоря, грабила то, что ещё оставалось после наших великих побед.

Я думаю, что Цезарь послал за ними уже тогда, хотя сам он об этом мне не говорил. Вообще, отношения у нас установились вполне доверительные. Он полностью уверился в моей способности правильно излагать ход событий. Избыток информации, таким образом, помешать уже не мог, и о большинстве дел я был осведомлён немногим хуже самого Цезаря. Не то чтобы мне это особенно нравилось. Скорее, беспокоило.

Тем временем, ожидаемое случилось, и сенат принял несколько постановлений, которые фактически звучали как ультиматум. К тому же, на всякий случай, они поручили Помпею собрать против нас армию. Это обстоятельство стало решающим.

Цезарь немедленно приказал сниматься с лагеря, мы перешли ручей под названием Рубикон, служивший тогда границей, и оказались на территории Республики быстрее, чем поняли, что происходит.

В сущности, происходил бунт против Римской республики. И бунтовщиками оказались мы.

Сенат был вправе приказывать Цезарю. Такие категории, как «справедливость», не имели к делу никакого отношения. Тот обязан был сначала подчиниться, а потом оспаривать их решения сколько угодно. Но Цезарь слишком высоко ценил свои военные заслуги, чтобы позволить лишить себя действительно заслуженных почестей. И, что ещё важней, он так долго единолично командовал, что попросту отвык выслушивать приказы. Сенаторам следовало бы учесть эти обстоятельства. С одной стороны, они не оставили ему выбора. С другой, как я понимаю, Цезарь и сам уже почти решился. Получается, что они попросту собственноручно дали ему последний толчок.

Когда до нашего воинства дошла суть происходящего, особого брожения умов я не заметил. Конечно, командиры, особенно старшие, слегка призадумались, но солдаты не выказывали никаких признаков сомнения. Как будто впереди их ожидали толпы варваров, а не точно такие же легионеры с точно таким же римским оружием в руках.

Я окончательно понял, что основной целью Цезаря в Галлии был не банальный грабёж – тем более, что огромную часть награбленного он раздал своим войскам, своим сторонникам и просто гражданам Рима. Не слава великого полководца – конечно, она имеет немалое значение, вот только помнят твои победы недолго – особенно при жизни. Не думаю, что его привлекали почести и триумфы – Цезарь смотрел на эти празднества не более чем как на дань народным ожиданиям, и, соответственно, необходимую статью расходов.

Цезарь хотел создать армию – приученную к войне, уверенную в своей непобедимости и лично верную своему командиру.

Он создал её, и сейчас мог позволить себе повести эту армию на Рим. Именно сейчас – пока её ощущения не притупились.

Естественно, только для того, чтобы восстановить справедливость и прекратить попрание свобод римского народа. Ни больше, ни меньше.

В последнее время я показывался в конторе нечасто, а если приходил, то, как бы бесцельно, шлялся из офиса в офис. Своего у меня уже не имелось, поскольку его делили Эдгар с Риткой – она окончательно кооптировалась в наши ряды, но кабинетной работой продолжала пренебрегать.

Мои перемещения, впрочем, никого в заблуждение не вводили – даже новых сотрудников, которым намекнули, с кем они имеют дело. Молодёжь считала меня фигурой загадочной, сильно уважала и звала про себя «Кардиналом».

Эдгар уже ждал у входа. Помахав рукой, он довольно метко запулил окурком в толкавшихся на тротуаре голубей; они взлетели, беспорядочно взбалтывая крыльями воздух. Как-то слишком агрессивно он это сделал, будто гранату кинул.

– Ненавижу этих летучих крыс…

– Купи пневматическое ружьё. Или лучше пистолет – не так заметно.

Эдгар вздохнул. Похоже, он решил, что я действительно даю совет.

– Всё равно заметно…. Представь, на что я буду похож, подкрадываясь к этим тварям на людной улице с пистолетом. «Гули-гули». Пожалуй, бдительные граждане могут и в психушку сдать.

– А что, симптомы налицо. Собственно говоря, что они тебе сделали? И почему «крысы»?

– Натуральные. Жрут что и кого попало, таскают на себе всякую заразу. Забивают своих, кто послабее – это ж надо придумать. И потом посмотри, какие у них глаза – неподвижные оранжевые пуговицы, никакого разумного выражения. Одним словом, глаза убийцы. Хорошо ещё, что зубов нет. С зубами они бы и до нас добрались.

– Вот, сюжет. Можно развить страниц на пятьсот. Чем ты там по ночам занимаешься?

Затулинский достал сигареты, предложил мне.

Что-то не так у него с этими голубями. Неужели, поклевали в трёхлетнем возрасте? Или просто на голову наделали?

– По ночам я, брат, как и ты, стараюсь баб трахать. Если не творю очередную пиар-компанию, что, к сожалению, тоже часто происходит. А насчёт сюжета… Я же вполне серьёзно когда-то пытался сочинять. А что? Слова связываю нормально – ты же сам видел.

Я кивнул. В сущности, нормально – это ещё очень скромно сказано; пожалуй, прямо-таки лихо связывает. Странная, впрочем, у нас разворачивается беседа. Да и место не самое подходящее. Эдгар так, впрочем, видимо, не считал.

– И знаешь, что выяснилось?

Я мотнул головой.

– Слишком я для этого дела начитан. Что ни придумаю, тут же меня осеняет – где-то что-то такое похожее я уже встречал. И развивать мысль становится как-то неудобно…

– Я слышал, во всей мировой литературе всего семь, вроде бы, основных сюжетов. Правда, не помню, каких.

Эдгар посмотрел на меня с сомнением.

– Так что, смущался ты зря, наверно. И потом – другие ведь пишут. И сколько пишут…

Эдгар докурил, осмотрелся по сторонам – видимо, в поисках очередной вражеской стаи.

– Вероятно, ты прав. …Кстати, почему ты почти всегда прав? Ну ладно, если когда-нибудь соберусь с силами – первое посвящение будет тебе. За доброе напутствие. А теперь пошли. Хочу тебя познакомить с одним интересным типом.

Цезарь не стал дожидаться подкреплений. Он передвигался со своей обычной устрашающей скоростью. Эти неправдоподобно быстрые марши были краеугольным камнем его стратегии. И они неизменно приносили результат, смущая врага и путая его планы. Соотношение численности войск, по мнению Цезаря, было не столь важно. Разумеется, оно никогда не было настолько большим, как он пытался показать… – в галльские записки недрогнувшей рукой вносились такие цифры вражеских потерь, что я смутно мог себе представить эти числа вообще. Тем не менее, нас действительно всегда было меньше – при этом мы были внезапны, хорошо организованы и до предела уверены в себе.

Разумеется, в этой скорости были и минусы. Не все могли её выдерживать, к тому же, обозы не поспевали, и нам вечно не хватало продовольствия. Впрочем, тяготы продолжались недолго – до очередной победы, и легионеры Цезаря научились терпеть. Неизбежные, как они уверовали, слава и добыча того стоили.

Итальянские города открывали свои ворота без сопротивления, и очень скоро мы вошли в Рим.

Честно говоря, я испытал при этом смешанные чувства. С одной стороны, мы победили, даже толком не обнажив оружия. С другой – было неприятно видеть Великий Город в столь печальном состоянии. Часть сенаторов, консулы и сам Помпей бежали кто куда. Остальные метались, прятались в своих домах, или тащили, что попадёт под руку. В сущности, большинству этих людей было всё равно, кто будет править, и Цезарю удалось сравнительно быстро навести относительный порядок, щедро одаривая одних и приводя в чувство других.

Вообще, во время этой странной кампании он был само великодушие. Всех сдавшихся и перебежавших без колебаний прощал и принимал под свои знамёна. Не дал разграбить по пути ни одного города и ни единой паршивой деревушки. Был щедр и приветлив с теми сенаторами, которые не успели или поленились сбежать – а ведь именно эти люди совсем недавно объявили его вне закона.

Поначалу я даже думал, что это какая-то уловка, вроде тех, что были в ходу в Галлии, и, приманив этих людей, он вот-вот прикажет их перерезать. Нам даже не пришлось бы на этот раз изощряться, выдумывая повод! Все они были нашими врагами – по крайней мере, вчера.

Но нет, ничего подобного не происходило.

(Не могу не вспомнить, как в наших, всё более откровенных, беседах, Цезарь сетовал на лицемерную необходимость отыскивать эти самые поводы. Он говорил о тех благословенных временах, когда для решительных действий достаточно было простых и ясно выраженных устремлений. Например, понятное желание отнять у соседа его земли, богатства и женщин. Правда, Цезарь всегда затруднялся определить, когда же именно так было. Может, задолго до Троянской войны? Лично я отношусь к этой теме скептически. По-моему, с тех пор, как люди научились говорить и придумали первую сотню слов, они тут же перестали выражать свои мысли прямо. Суть наших действий с тех пор не изменилась, но мы зачем-то затемняем её какими-то идеями и делам вид, что действуем во их славу. Разумеется, вещи можно называть своими именами – но в очень узком кругу. Например, один на один. Я бы даже сказал, для верности, один на один с собой, и, лучше про себя. Почему так происходит? Возможно, теперь уже просто по многолетней привычке).

В Галлии мы находили самые причудливые предлоги для нападения, а если нам было лень думать, то заявляли, что напали на нас. Мы убивали вождей во время переговоров, поскольку они «что-то затевали». Мы грабили города дочиста и сжигали то, что осталось. Мы вырезали целые племена, если не имели возможности возиться с пленными. Разумеется, в Риме всё то не годилось. Ведь Цезарь собирался тут править.

У вас может сложиться ощущение, что я его осуждаю.

Это не так. Я всегда восхищался этим человеком и сочувствовал ему. Мне нравилась его прямота, которая проявлялась в наших разговорах, и тот язык беспредельного лицемерия, который он использовал, вероятно, для всего остального мира. В те времена я уже длительное время находился подле него постоянно, но старался быть незаметным. У меня почти получалось. Во всяком случае, ближайшее окружение понимало, что каким-то – непонятно каким – влиянием я располагаю, но при этом, совершенно уж точно, ни на что не претендую. Видимо, этого оказалось достаточно, чтобы не видеть во мне конкурента. А значит – не видеть меня вовсе, поскольку они-то уж претендовали на всё, что только попадало в поле их зрения.

Помпей собирал силы в Греции, Цезарь предоставил ему эту возможность и устремился в Испанию, чтобы разбить или перевербовать стоявшие там легионы. Ему удалось отчасти то, отчасти другое.

Он принял полномочия диктатора из рук сената – люди продолжали, по привычке, играть в свои игры. В сущности, все понимали, что Республике конец. В глубине души, многие с этим согласились, основной массе было попросту наплевать. Но вслух сообщить эту новость никто не собирался.

В том числе и Цезарь.

«Интересный тип» уже дожидался в бывшем моём офисе, и, на вид, был не так уж интересен. Какой-то студент, некрупный, в бывалых кроссовках, очках, и с довольно длинными светлыми волосами. Взгляд, впрочем, осмысленный и рука твёрдая.

– Илья, – произнёс он приятным баритоном.

Я представился и оседлал стул. Илья, так Илья. Раз Эдгар счёл нужным меня позвать, значит…. Хотя в данный момент мне интересней был наш генерал. И я не мог определиться – распечатать его известным образом, или сначала честно попробовать традиционные методы. Впрочем, много ли я стою на этом поле против такого противника?

– Илья Фролов, местный молодёжный лидер, – продолжил представление Эдгар.

– Это какой же, собственно, молодёжи?

Эдгар развёл руками.

– Не «Наши», разумеется, не упаси Боже, скинхэды и не футбольные фанаты – тем более. Молодёжь вполне прогрессивная, думающая, хотя и не без некоторого левацкого налёта.

– Антиглобалисты, что ли? – догадался я.

– Антиглобалисты, антинувориши и анти-партийные подлизы.

– Надеюсь, хотя бы, не антисемиты?

Эдгар хохотнул.

– Абсолютно полная веро-и расовая терпимость. Хотя лёгкий налёт экстремизма, к сожалению, присутствует. Например, товарищ Илья начинал свою карьеру с бомбардировки кирпичами дорогих иномарок.

Я почувствовал зарождение некоторого интереса.

– Это как?

– Элементарно, и в то же время граничит с гениальностью. Представь себе зыбкую тишину городской ночи, местами освещённую многоэтажку и облепивший её автопарк дремлющих средств передвижения. Наш ниндзя проникает в подъезд, затем на крышу – слава богу, для этого навыков медвежатника обычно не требуется. При себе он имеет рюкзак увесистых метательных снарядов типа вышеназванных. Хотя в ряде случаев это были и гантели…. Итак, он наносит удар по крышам и лобовым стёклам нескольких авто зажравшихся буржуев и бесследно скрывается в ночи. Через некоторое время операция повторяется в другом районе. Важный элемент идеи в том, чтобы своевременно ускользнуть и не попасться с поличным. Обозлённые автовладельцы, само собой, в первую очередь подумают на соседей, а баллистические экспертизы в нашем случае бессильны.

М-да. Никогда не слышал ни о чём подобном. Хотя, с другой стороны, кто из здравомыслящих людей станет придавать такому хобби огласку?

– И что же, так таки ни разу не поймали?

– Пока нет, – крышный террорист Илья нашёл момент вставить между нами слово.– С другой стороны, это, конечно, ребячество.

– Разумеется – поскольку настоящие нувориши, в основном обитают за высокими заборами. Причём у многих эти заборы расположены на порядочном расстоянии от госграницы. Что ещё вы умеете, молодой человек?

Такое обращение ему явно не понравилось. Действительно, это работает, скорее, на уровне средней общеобразовательной школы. Однако Илья пришёл сотрудничать и шума поднимать не стал. Молча протянул мне какую-то распечатку листах на трёх.

Так… Пикет мусоросжигательного завода… Пикет зала игровых автоматов… Митинг в поддержку…. Вот – отремонтирована детская площадка… квартира ветерана… беседка в парке. Похоже, в этом мире не осталось полностью оригинальных идей.

Мы переглянулись, Эдгар подмигнул и развёл руками.

– И сколько вас?

Я без труда вспомнил и внёс в свой голос педагогические нотки. Те самые, которых в бытность свою, вообще-то, старался избегать. Илья оживился.

– Здесь, в городе, человек пятьсот. По краю – не меньше трёх тысяч. Со страной сложней – систематические связи не налажены.

– Бюджет не позволяет?

– Какой у нас может быть бюджет?

И в самом деле. Все мы когда-то были студентами. Правда, в те времена жизнь была проще. И дешевле. Как-никак, и у тоталитаризма должны быть какие-то плюсы.

Похоже, я что-то не о том…

– Соответственно, движение ваше не зарегистрировано. Связь через эсэмэски и всё такое…

Илья искренне удивился.

– А зачем это? Я имею в виду – регистрировать? Вот ведь и вы тоже…

– …По крайней мере, название позвучней вы себе придумали?

– «Движение реалистов», – вставил Эдгар. Он уже некоторое время, как устранился от участия в беседе и с интересом поочерёдно рассматривал нас обоих. – А что? По-моему, звучит достойно, нет?

Я пожал плечами.

– Вроде бы, тебе видней. И, кстати, почему нам не подают кофе? Или чего там пожелает… коллега.

Эдгар кивнул и устремился в приёмную. Кнопкой вызова он не пользовался принципиально, а, возможно, хотел лишний раз пообщаться с Екатериной. Интересно, насколько ему уже удалось с ней преуспеть? Вряд ли намного, иначе наверняка бы разболтал.

Я корректно дождался Эдгарова возвращения и продолжил допрос.

– Собственно говоря, чего вы от нас, Илья, хотите? Кроме денег, разумеется. И что можете предложить взамен?

К моему удивлению, он явно расслабился. Даже заулыбался.

– Денег, как раз, скорее, нет. Пожалуй, новых горизонтов, что ли. Понимаете, в последнее время я чувствую, что мы упёрлись. Нет развития, скучно. А вам, несомненно, нужны люди. И наши будут получше многих. Народ образованный, мыслящий. При этом – имеется своя боевая группа. Так, на всякий случай. Тоже нелишне.

Катя внесла кофе, мы обменялись взглядами, что, к сожалению, не прошло незамеченным для Великого Политтехнолога.

– Вообще говоря, мы не одобряем порчу чужого автотранспорта, равно, впрочем, как и прочего имущества.

Илья согласно кивнул.

– Понимаю, «родимые пятна» и всё такое. Думаю, мы сможем договориться.

Мы договаривались ещё с полчаса.

Когда посетитель удалился, мы некоторое время молча пялились друг на друга. Политтехнолог не выдержал первым.

– В конце концов, разве нам не нужен какой-то свой собственный комсомол?

В последнее время, на встречах Самсонова я присутствовал, так сказать, незримо. И с неослабевающим интересом наблюдал рост своего шефа. Не буду кривить душой, иногда мне приходилось слегка подстроить мозги его собеседников. Не то чтобы это происходило так уж часто, но…

Сегодняшний случай мог стать именно таким.

Их было трое – костюмы от «Бриони» (вероятно, спецзаказ, для разъездов по провинции), ненавязчивые часы «Луи Патек», двое из них всё ещё на правую руку.

Самсонов, в джинсовой рубашке с засученными рукавами и чёрных льняных брюках, должен был бы выглядеть сиротой. Но, почему-то, не выглядел. Возможно, оттого, что был на своей территории. По сути, принимал послов. И послов, весьма заинтересованных в результате переговоров. А вот ему на этот результат, в сущности, было наплевать.

Встреча проходила в далёком от помпезности загородном ресторане. VIP– зал там, тем не менее имелся, и неслабый. Глебову с компанией стоило немалых усилий придать его окрестностям более или менее приличный вид – то есть, увести вновь прибывших мордоворотов подальше от входа. (Помпезных тачек, слава Богу, не было – высоких гостей в аэропорту встречала наша команда и, соответственно, рассадила на приличные отечественные машины. Гости, похоже, были подготовлены к такому приёму, признаков беспокойства не выказывали, хотя и всю дорогу с интересом таращились по сторонам – не столько на живописные окрестности, сколько на то, в чём их везут).

Самсонов машинально оглянулся на угол, в котором, предположительно, находился я. Обычно, мы оговаривали место заранее – вроде бы, это помогало.

– Превосходная кухня, даже как-то неожиданно, – сказал Номер Первый, деликатно расчленяя что-то вкусно-пахучее на своей тарелке. – Это местный рецепт?

Самсонов пожал плечами.

– Наверно, – гурман из меня никакой.

Мне стоило немалого труда убедить его в том, что общение с сильными мира сего имеет смысл строить на контрасте. Не играть по их правилам. Даже делать вид, что не имеешь о них никакого представления. Забыть о том, что и сам когда-то был частью системы, – причём частью, скажем прямо, малозначительной. И теперь ощущение этой малозначительности будет только всё портить.

– Да и так ли это важно, – Номер Второй к своим тарелкам изначально аппелировал вяло и, похоже, был не прочь прейти к делу задолго до десерта.

– Кто-то пытается вбить нам в голову, что человек – это то, что он ест. Но кто это может быть, если не повара?

– Или диетологи.

Реплика Самсонова гостям явно понравилась. Они переглянулись и одновременно отложили приборы.

– Разумеется, вы знаете, кого мы представляем? – спросил Номер Первый, аккуратно складывая салфетку.

– Господа, не только я – вся страна. Так что, примите уж извинения за всю эту конспирацию, – Самсонов обвёл руками помещение.

– Кстати о конспирации …Времени у нас осталось не так много.

– Вы, Роман Ильич, и ваш фонд,… Возможно, вы чувствовали бы себя более комфортно под патронажем нашего …м-м-м ведомства?

Самсонов сделал вид, что задумался.

– Скорее всего. Но … я не вижу, кто может нам угрожать? Да и с какой стати?

Номера переглянулись.

– Вы же бизнесмен. Деньги, естественно. Думаете, никто не анализирует ваш оборот? И не думает о том, как прибрать его к рукам?

Самсонов улыбнулся.

– Я бы не стал называть это оборотом. Разумеется, технически можно и так…. Но, в сущности, то, что мы делаем, не имеет к экономике никакого отношения.

– Ещё как имеет. Точнее, начинает иметь.

Номера сделали паузу. Вступил Номер Третий.

– Собственно говоря, зачем вы это делаете?

Самсонов взглянул в мой угол. И эти о том же. По крайней мере, прямо.

– У вас была очень неплохая карьера. Перспективы. Не Бог весть какой, но всё же успешный бизнес. Откуда это желание раздать имущество бедным?

– Но я не раздаю имущества.

– Почему же?

Самсонов задумался настолько, что вынужден был слегка помассировать лоб.

– В этом нет никакого смысла. Это никогда не помогало. Став бедным, я буду лишь одним из многих. Оставаясь тем, кто я есть – могу поддержать их.

Тут он, по-моему, слегка загнул в патетику. Тем не менее, Номера сделали уважительную паузу.

– Вы хотите сказать – дело только в том, что вы хотите помочь всем этим людям?

Они не стали дожидаться ответа. До меня дошло, что Самсонов сказал единственно верные слова. Обозначил свою принадлежность к какой-то другой системе координат.

Гости поняли, что имеют дело с безнадёжным человеком и сочли за правильное решение вежливо ретироваться. В конце концов, явного отказа они не получили, правда?

– Было приятно познакомиться. Мы передадим свои впечатления. Возможно, с вами захочет встретиться кто-нибудь ещё.

Возможно? Спорю на что угодно, с нами многие захотят встретиться.

Не пора ли выходить на финишную прямую?

Решающее сражение произошло недалеко от греческого местечка Фарсалы.

Войск у Помпея было гораздо больше, но это никого не смущало. Исход битвы новобранцев с ветеранами всегда известен заранее. Похоже, известен он был и самому Помпею. Ничем другим не могу объяснить внезапно напавшее на него оцепенение.

Наши враги окончательно погубили себя, бросив всю свою кавалерию без прикрытия во фланговую атаку. Естественно, первые ряды повисли на копьях; остальные в беспорядке отступили, давя и смешивая боевые порядки собственной пехоты. Довольно быстро все обратились в бегство, и нам оставалось просто двигаться за ними вслед и войти в лагерь. Никакого преследования, разумеется, не было. Как и ожидалось, всех сдавшихся Цезарь простил.

Помпей бежал в Египет, чем сильно облегчил Цезарю жизнь. Проблема заключалась в том, что ему не следовало оставаться в живых – с другой стороны, Цезарь не хотел быть непосредственным виновником этой смерти. Наши эмиссары прибыли в Египет едва ли не раньше самого Помпея, и переговоры заняли не слишком много времени. В конце концов, кто захочет ставить на проигравшего.

Таким образом, Цезарь получил не только голову врага, но и возможность пролить над ней слёзы сожаления.

Вслед за этим он ввязался в египетские дела и привёл к власти царицу Клеопатру.

Многие говорили – исключительно из-за внезапно возникших у него чувств.

Я так не думаю. Разумеется, он был уже в возрасте, однако ещё не стал до такой степени сентиментален. Ничего не стану утверждать, поскольку именно эту тему он со мной не обсуждал. Однако, сдаётся мне, Цезарь просто совмещал полезное с приятным, в основном, имея в виду расширение африканских владений Рима – то есть, теперь, своих владений. Это более естественно объясняет его тогдашние действия, которыми, кстати, уставшая армия была недовольна.

Возможно и другое объяснение – я сужу по тому, что Цезарь как бы оттягивал своё возвращение в Рим. То ли этот город начал вызывать у него скуку – особенно теперь, когда явных противников не осталось. В сущности, для деятельного человека Рим и впрямь был малоинтересен. Всё предсказуемо – от сенаторских дрязг, до гладиаторских боёв. Одни интригуют и суетятся по пустякам, именуемым «политикой». Другие не делают вовсе ничего, благо заботу о пропитании для граждан берёт на себя Республика.

Думал ли Цезарь о том, чтобы править какой-то другой страной?

Впрочем, говорить об этом теперь уже нет никакого смысла.

Разумеется, он вернулся.

Его встретили, как триумфатора. Толпа была куплена с потрохами. Многие сенаторы и всадники – тоже. Вообще, сенат спешил наделить его всеми полномочиями и почестями, какие им только удавалось придумать. Разумеется, эти бездельники попросту торопились успеть дать ему то, что он мог бы захотеть взять и сам.

Теперь же выходило, что все свои титулы Цезарь получает законно, из рук сената и римского народа, и от них же исходят его решения.

Цезарь добился своего – он повелевал Римом. Но он оказался назначенным повелителем, по крайней мере, формально. Это никак не могло ему нравиться, но что можно было поделать с этой толпой смотрящих ему в рот людей? Никто из них не выказывал враждебности, все наперебой стремились угодить и предвосхитить его желания. Цезарь не имел ни малейшего повода для придирок – и это начинало его раздражать.

Он перестал собирать сенат в полном составе, принимал решения единолично. Их тут же спешили одобрить. Цицерон несмело высказывался против, но все давно к нему привыкли и не принимали его бормотание всерьёз.

Цезарь должен был придумать что-нибудь, способное расшевелить это болото. И он придумал.

Честно говоря, услышав, что именно, я просто потерял дар речи.

– Скажу начистоту – я уже некоторое время жду, когда вам надоест эта игрушка. – Тамсанарп, как обычно, выбрал самое удобное кресло в помещении. Учитывая его нематериальную природу, в этом, вроде бы, не было никакой необходимости.

– Однако… не надоедает. Похоже, вы открыли в себе какие-то неизвестные прежде, не побоюсь этого слова, грани.

– В школе, а потом и в институте я был активистом. Если это о чём-нибудь вам говорит, разумеется.

– Мне показалось, что впоследствии ваша потребность самореализации несколько притупилась. Так сказать, ушла в тень.

– Возможно, теперь ей захотелось погреться на солнышке. Не знаю почему, но мне нравится этим заниматься. Хотя вот ведь что интересно… Может, я не особенно и нужен уже? То есть всё пойдёт своим чередом в любом случае?

Гномон покивал.

– Со временем… как знать. Но не сейчас. Пока нет, как мне кажется. Собственно, я сбил вас с мысли. Ведь вы хотели о чём-то спросить?

Можно подумать, ты не знаешь. Хотя, мало ли что. Возможно, гномоны, как и я, время от времени расслабляются. Перестают нести вахту, так сказать. И опираются только на общеизвестные банальные органы чувств, – которые ещё неизвестно, насколько у них развиты.

Если вдуматься, хорошенькое получается дело. Этот субъект может беспрепятственно шарить в моих мозгах, а мне запрещено внедрение не только в его нематериальные извилины, но даже и в извилины коллег.

– Таков Принцип, – гномон поспешил подтвердить мою правоту. – Вы спросите, в чём его смысл? Кто его установил? Понятия не имею. У меня свои ограничения, и, поверьте, их отнюдь не мало. Что касается вашего вопроса…

Да-да, что там с моим вопросом?

– Это, безусловно, возможно. Даже странно, что вы до сих пор не попытались. Учитывая вашу любознательность…

– …Всё дело в том, что будущее почему-то никогда меня особо не интересовало.

Тамсанарп кивнул.

– Понимаю. Для человека у вас не вполне типичный подход, но понимаю. Я бы даже сказал, совсем нетипичный.

Он явно отвлёкся, и мне пришлось встать, чтобы привлечь к себе внимание.

– Может, дело в том, что в последние годы мне не слишком хотелось заглядывать в это самое будущее?

Гномон кивнул.

– Несомненно. Однако всё изменилось – и достаточно давно.

– В общем, никаких препятствий?

– Разумеется. Однако…

Кажется, я понял, о чём он.

– Оно будет таким же суррогатным, как и прошлое?

Гномон поморщился.

– Это слишком грубое слово. Примитивное, что ли. И главное – оно совсем не соответствует ситуации.

– Но вы говорили, что то прошлое, в котором я нахожусь, является не более чем, так сказать, плодом моего воображения? Или я что-то понял неправильно?

Тамсанарп развёл руками.

– Правильно, неправильно. Это же всё моральные категории, – то есть кем-то придуманные и кому-то навязанные. И совершенно в данном случае, не побоюсь этого слова, неуместные.

Вы поняли так, как сочли нужным: возможно, несколько прямолинейно. Прошлое, в которое вы попадаете, действительно не является истинным – до известной степени, вы формируете его самостоятельно. Но… прошлое, как его принято знать и понимать в данном обществе, тоже не является истинным и имеет различные трактовки. Как знать, иногда вы даже можете оказаться ближе всех. …

Совершенно верно, с будущим всё обстоит точно так же.

Честно говоря, я совсем не уверен в том, что мне хочется побывать в будущем. Даже в каком-то из его вариантов, нашёптанных моей фантазией.

Но дела складываются так, что в этом самом будущем я могу оказаться нешуточно замешан.

Интервью Р.И. Самсонова газете «Х»:

– Ходят слухи о какой-то большой финансовой проверке вашего фонда…

– Да, она только что завершилась. Нарушений не обнаружено, как будто. Говорю «как будто», потому что окончательного заключения ещё нет. Впрочем, думаю, оно будет благоприятным.

– То есть, вас всё это ничуть не обеспокоило?

– Понимаете, мы не затем затеялись с этой организацией, чтобы банально воровать. И потом, власти вправе проявить интерес к проекту, в который вовлечены приличные деньги. Скажем, как минимум, поинтересоваться их происхождением. Но, заверяю вас, мы очень тщательно проверяем свои источники.

– А как насчёт адресатов?

– Здесь несколько сложней. Люди есть люди – им трудно сохранять объективность. К тому же, мы закупаем, строим – всё это сферы немалых соблазнов. Но решения не принимаются в одиночку, а потом, неужели вы не верите, что в стране можно найти полтысячи абсолютно неподкупных экспертов?

– Ну, если им соответственно платить…

– Никогда не считал и не считаю, что этот вопрос решается так. По крайней мере, в нашем случае. Мы привлекаем на ответственные позиции людей состоявшихся и состоятельных….Прошу прощения за каламбур. Одним словом – тех, что дорожат, в первую очередь, своей репутацией и тех, кого очень затруднительно купить.

– Всё же, вы не говорите «невозможно».

– Ну, это так – на всякий случай. Я бы и хотел как-нибудь помпезно поклясться, но жизнь настолько многообразна и неожиданна. Поймите меня правильно.

– Понимаю. Многие не понимают другого – почему вы до сих пор не в большой политике?

– Не думал об этом. А зачем?

– Вы – лидер влиятельной организации. И влияние её растёт.

– Никто не выбирал меня лидером. Я – человек, которому пришла в голову хорошая идея. К моему удивлению, она нашла много сторонников. Приятному удивлению, разумеется.

– То есть, политика, по-вашему – это иное?

– Политика – это поиск баланса интересов. У нас всё гораздо проще, прямолинейней. Мы действуем, как тимуровцы – уж не знаю, читает ли сейчас кто-нибудь Гайдара. Находим проблему и устраняем её.

– И вам достаточно морального удовлетворения?

– Я понимаю, это может прозвучать странно…. Но в какой-то момент некоторые люди осознают, что достигли своей цели – им становится скучно, они оглядываются по сторонам. И зачастую у них появляется новое поле для деятельности.

– Вы настолько идеалист или только хотите им казаться?

– Скорее, я законченный прагматик. Знаю, что мне нужно и не хочу лишнего. Я могу съесть один обед – ну, может быть, иногда полтора. Могу ездить только на одной машине одновременно.

– Некоторые эти самые машины коллекционируют. Как они смотрят на вас и вашу организацию?

– Знаете, с пониманием. Я сейчас говорил о себе – но не такой уж я богатый человек Я имею в виду – лично. Очень богатый человек может коллекционировать машины или, скажем, яхты – и при этом сделать в наш фонд гораздо больший взнос, чем я. Часто так и происходит.

– Вы что, делаете им то самое предложение, от которого они не могут отказаться?

– Разумеется, нет. Не забывайте – я всего-навсего провинциальный бизнесмен средней руки. Просто многие серьёзные люди убедились, что это работает.

– Хорошо, вернёмся всё же к политике. Разве ваш фонд не является, всё же, какой-то своеобразной формой оппозиции?

– Ни в коем случае. Напротив, мы часто достаточно продуктивно работаем с властью. В конечном счёте, у нас много общих целей.

– И власть не задевает, что она их, в основном, озвучивает, а вы – решаете практически? Ведь это очевидно.

– Возможно, какие-то вопросы на нашем уровне проще решаются. В основном, потому, что решение других мы на себя не берём.

– Однако, огромное количество людей на себе ощутили действенность вашей организации, – они ей благодарны, и это искренняя благодарность. То есть, скажем так, немалый электоральный ресурс. Вы всё ещё уверены, что не хотите в политику?

– Ожидание чьей-либо благодарности не может являться побудительным мотивом нашей деятельности. Согласитесь, в этом всё же есть какая-то корысть…. А в нашем деле это лишнее».

Ритка смотрела на меня вопросительно.

– Я визирую это?

Я пожал плечами.

– С какой стати ты меня спрашиваешь? Кто у нас специалист по общественным связям?

Ритка состроила раздражённую гримаску.

– Ты прекрасно понимаешь, с какой стати. Если честно, меня немного смущают эти пассажи про политику и лидерство.

Извини, дорогая, настолько откровенным быть с тобой я не могу.

Хотя, признаться, временами хотел бы.

– Чем же смущают?

– Немного натужно. Ты не считаешь?

Я зевнул. Отмахнулся.

– По-моему, нормально.

– Но, Цезарь, как это возможно? Ты хочешь организовать заговор против самого себя?

Он пожал плечами.

– Разумеется, этот факт не годится для моей биографии, господин Марций. Так что, нам придётся его опустить.

Я помолчал, потом заговорил, подыскивая слова.

– Но… в чём причина? Ты достиг всего, чего хотел.

Цезарь усмехнулся.

– Разве именно это не может оказаться вполне достаточной причиной?

Он нетерпеливо взмахнул рукой.

– Я полагал, ты понимаешь меня лучше многих, Марций. Ты умён – и мы провели вместе уж не упомню сколько лет.

Так-то оно так. Но что я наблюдал все эти годы? Непреклонную энергию, волю, мужество, отвагу, изощрённое коварство и двуличие. И всё это – во имя обладания властью, чем же ещё? Я что-то проглядел, или просто появилось нечто новое?

– Если быть господином Рима тебе наскучило… Что ж, всегда можно просто отойти от дел…

– …наслаждаться покоем и смотреть, как всё возвращается на круги своя?

Цезарь заговорил громче, голос его звучал резко.

– Да, когда-то я просто хотел власти. Славы, богатства. Но всё это было получено ещё в Галлии. Потом я понял, что дело на этом не закончено. Понял, что моя судьба – спасти Рим от его собственного будущего. Разве ты не видишь, что представляет собой наш славный некогда город?

Разумеется, разумеется. Зрелище, может, и не самое приятное, но, по крайней мере, привычное. А снаружи так и вовсе всё сияет.

– Но, что ты хочешь изменить таким… странным способом?

Цезарь вздохнул.

– Я надеялся, что смогу сделать то, что не успел Сулла. К сожалению, ничего не выйдет – я тоже не успеваю. Никто не хочет видеть меня царём. Но, возможно, мой преемник…. После того, как прольются новые реки крови – те, которые я уже не чувствую в себе сил пролить.

Разговор нравился мне всё меньше. Действительно, маленький спектакль с участием Марка Антония успеха не имел – недавно на Форуме он трижды пытался увенчать Цезаря короной, но толпа неожиданно начала ворчать. Цезарь был вынужден отказаться, плебс рукоплескал. Спрашивается, что их так заело? Что это меняло? Откуда такая тяга к пережиткам демократии, если ты не заседаешь в Сенате? В общем, что случилось, то случилось.

Но о каких это он, собственно, «реках крови»?

– Разумеется, я действительно могу просто отойти от дел. Или отправиться в поход на Парфию и не вернуться. В конце концов, я стар и болен. Но это ничего не изменит. Совсем другое дело – убийство. По возможности, подлое и бесчестное. Общество расколется, начнётся новая гражданская война. Спасаясь от её ужасов, граждане будут счастливы вручить свою свободу кому угодно.

Цезарь ненадолго задумался.

– Например, усыновлённому мной Октавиану. Пожалуй, его шансы побольше, чем у Антония, как ты считаешь?

Я отмолчался. Мне не был по душе ни тот, ни другой. Марк Антоний – просто солдафон. Октавиан… временами мне казалось, что лицемерия и жестокости в нём побольше, чем в самом Цезаре. Если такое возможно, разумеется.

– Я могу попытаться тебя переубедить?

Цезарь улыбнулся – сама доброжелательность.

– К чему, друг Марций? Моя жизнь была достаточно славной, а благодаря твоему таланту предстанет просто блестящей. Я много раз мог погибнуть от меча – почему бы, в конце концов, этому не случиться? И, самое главное, я хочу изменить судьбу Рима. Времена Республики прошли, но никто не хочет понять этого. Кому, как не Цезарю ставить точку?

Он помолчал.

– Республика была хороша на протяжении веков, но… Её время закончилось. Наступило время власти, исходящей из одной головы и пары рук – а не сотен говорливых ртов.

Я сделал вид, что понимаю.

– Возможно это и так, Цезарь…. Однако, слишком много поколений римлян прожили, зная, что республика – это благо, а власть царя – зло.

Цезарь кивнул.

– Люди трудно расстаются с тем, что они считают своими убеждениями. К тому же, они слишком недалёки и заняты собой, чтобы понимать истинные нужды государства. Требуется очень серьёзная причина, чтобы заставить их полностью изменить свои взгляды за несколько дней. Причём сделать это совершенно искренне и добровольно. Что же это может быть? Я вижу только одно – серьёзная угроза их благосостоянию и самой жизни.

На этот раз молчание затянулось

– Есть и ещё одна причина, как ты знаешь. Моя болезнь. Приступы становятся всё чаще. Я не хочу уходить из жизни безвольным и вызывающим жалость калекой. И боги не открывают, сколько у меня осталось времени.

Так или иначе, мне стало понятно, что решение принято. Я мог устраниться. Или выполнить его волю и написать последнюю страницу жизни Цезаря. Разумеется, я согласился.

Не подумайте, что мною двигало тщеславие. Просто другие исполнители могли оказаться не настолько хороши.

– Вы рехнулись, – я щёлкнул ночником, уставился в будильник, кое-как сообразил, где какая стрелка. – Сейчас почти полчетвёртого.

– Я знаю, – Строевский голос выражал приличную степень нетерпения. Или даже неприличную? – Никто из нас, кстати, ещё вообще не ложился. И это действительно важно.

– Ну, хорошо, жду.

Собственно говоря, что мне ещё остаётся?

Я слез с кровати, натянул футболку с джинсами, походил туда-сюда, включая верхний свет, глотнул воды, закурил. Они и в самом деле появились быстро. Сосредоточенно прошагали в зал, расселись и замолчали.

– Ну, и?.. – спросил я, выждав пару минут.

– Нам сделали предложение, – сказала Ритка.

Ага, вам – это значит, тебе, Эдгару и Гольдману. Нашему боевому активу в полном составе, так сказать. С лёгкостью могу предположить, о чём. Насчёт «кто» есть несколько вариантов, но, в сущности, это не имеет никакого значения. Не так много у нас достаточно богатых партий и не так уж сильно они отличаются друг от друга.

– Ты хочешь сказать, вас перекупают, или, не дай Бог, это какой-то силовой вариант?

– Нет-нет, Эдуард Сергеевич, – замахал ладошками Гольдман.– Никакого насилия. Сугубый контракт.

Я докурил сигарету, посматривая на них по очереди. Глаз, вроде бы, никто не прятал, но сами взгляды казались какими-то непривычными. Возможно, спросонья.

– И что?

Я выбрал Эдгара, он заёрзал и подался вперёд.

– Вот, пришли к тебе…

– Кстати, почему ко мне, не к Самсонову?

Эдгар развёл руками.

– Нам показалось, что лучше так. Ладно, к делу. Сам понимаешь, это большие деньги и редкий для провинциала шанс. Но, во-первых, мы понимаем, в связи с чем нам дают этот шанс…

Я кивнул.

– …А во-вторых, нам интересно, как пойдут дела здесь. Я хочу сказать, затевается ли то, что мы думаем – ну, ты понимаешь…

Понимаю, скорее всего. Но вида не покажу. Пусть высказываются. Проведём торг по всем законам жанра. Не то, чтобы я заделался таким уж специалистом в этих самых законах. Однако, проникся достаточно, чтобы не испытывать неприятных ощущений при мысли о предстоящем. Так, лёгкий осадок. Всё верно, всё правильно. Преданности можно ждать от собак или детей – да и то лучше особо губу не раскатывать.

– Затевается – что?

Они переглянулись.

– Эдгар хочет спросить – каковы амбиции нашего шефа? – начал обходной маневр Гольдман. – Не может же он и в самом деле вечно оставаться главой всероссийского, так сказать, общества добрых дел? Имеются у него дальнейшие планы?

Он сделал паузу.

– И, если да, то какое место в этих самых планах отводится нынешним, с позволения сказать, соратникам? Собственно, нам?

Я заметил, что Строева, за исключением вводной части, пока ещё не сказала ни слова. Молодец, Ритуля.

– Предположим, я скажу вам, что планы есть. Предположим, заверю, что соратники внакладе не останутся. Вы что, всерьёз воспримете мои слова, как гарантию? Откажетесь от реального предложения действительно реальных людей?

Ритка кивнула. Эдгар с Гольдманом переглянулись и одновременно пожали плечами.

– Знаете, Эдуард, я человек немолодой, мне не так уж много нужно. Везде скука, всё предсказуемо, а в этой идее была какая-то свежесть. Другое дело, что и она уже слегка начинает теряться. Так что, если вы даёте намек на развитие, я готов погнаться за этим журавлём.

– И вам хватит моего намёка?

– Почему бы и нет? – Матвей Исаакович поднял брови. – Я немного понимаю людей, имел время научиться. Мы все тут по-своему непростые, но вы, Эдуард, особенно непростой. Так что…

– Тем более, что посулы их сладкие могут обернуться чёрт-те чем, – подал голос Эдгар. – Случаи бывали. И вообще, где у тебя тут выпивка?

Радиационный фон упал до естественного.

Не слишком ли проницателен Гольдман?

Возможно, но это вряд ли опасно. Матвей Исаакович – человек практического склада. То, что происходит на самом деле, ему и во сне не приснится.

Чуть не забыл добавить – скорее всего, не приснится…

Я окончательно привык к тому, что принцесса исчезает и появляется по какому-то своему графику; при этом создаётся впечатление, что она всё время находится где-то за углом. (Возьмём, например, это странное ночное дежурство возле нашего офиса. Разумеется, мне и в голову не пришло спрашивать, что она там делала).

В общем, ситуация меня даже устраивала. В конце концов, нам ещё предстоит создавать какую-то малопонятную реальность – уж потом времени насмотреться друг на друга будет предостаточно. Хотя, возможно, я-то как раз в эту реальность не попаду, и, выпотрошенный, буду сброшен на обочину. Или даже в кювет. Любопытно, принцесса будет за мной трогательно ухаживать? Что-то подсказывает мне, что она не из таких.

С другой стороны, я почти твёрдо уверовал в искренность наших отношений. В последнее время мне вообще попадаются исключительно правильные женщины. То есть такие, от которых нет шума и криков, а, напротив, сплошная поддержка и польза. Именно таким женщинам отдаёшь всё лучшее – разумеется, в те дозированные промежутки времени, что вы находитесь вместе.

Думаю, это верный подход. Предоставьте мне время в одиночестве накапливать в себе это самое «лучшее». Предоставьте мне возможность почаще быть самим собой. То, что варится у меня внутри, вам, в сущности, неинтересно. Даже вредно.

Разумеется, я понимаю, что для 99,9% человечества это совершенно несбыточная ситуация, поэтому торжественно беру всё вышесказанное обратно.

Итак, принцесса…

Она появилась сразу же, как только посетители удалились. Возможно, скромно ждала за дверью.

Рассветные часы вообще хороши как для секса, так и для разговоров. Само собой, при том условии, что ты обладаешь способностью сколь угодно долго не испытывать потребности во сне. Или, что ещё лучше, умеешь выпадать из времени и затягивать эти самые часы, пока не надоест.

– В последнее время ты совсем не говоришь со мной о Плане. Что-то изменилось? – спросил я, потягиваясь и прикуривая сигарету.

– Нет… неважно. Всё происходить в предназначенное ему время. Или не происходить совсем.

– Мне казалось, для тебя это важно. Цель жизни и всё такое…

Принцесса посмотрела в окно.

– У жизни не может быть цель. Это видимость. Жизнь – цель сама по себе.

Где-то я нечто подобное я уже, вроде бы, читал. Впрочем, в исполнении Чунь можно и послушать. Вообще, я не разделяю того укоризненного оттенка, который иные высоколобые вкладывают в словосочетание «банальная истина». Замените его на «проверенная временем» и почувствуйте разницу. У вас не может не получиться.

– Значит, всё это для тебя не настолько серьёзно?

Честно говоря, я уже слегка побаивался Проекта – слишком многого он мог мне стоить. По крайней мере, именно сейчас осуществлять его совсем не хотелось. Но, как ни крути, формальное согласие практически было дано, – а, значит, возникшее противоречие нуждалось в каком-никаком разрешении.

– Нет… не очень. Для меня серьёзно то, что происходить с тобой.

– Вот как? И что такого со мной происходит?

У среднестатистических женщин фраза такого рода неизменно ведёт к истерике насчёт возникшего непонимания. Но Чунь Ю не имеет к данной группе населения никакого отношения.

– То, что ты делать. Ты думать, это игра?

Разумеется, нет. Хотя игра может быть очень серьёзной.

– Я сказал бы, это некий эксперимент. Но что тебя беспокоит? Я его вполне контролирую. И собираюсь делать это впредь.

Чунь покачала головой.

– Ты увлёкся… я не ожидать такого.

Я выслушиваю этот текст повторно – от весьма немаловажных для меня – чуть не сказал – людей, и с интервалом всего в несколько дней. Не слишком ли это многозначительно?

Прежде чем приступить к конструированию заговора, имеет смысл осмотреться по сторонам – вдруг он уже имеется и можно сэкономить усилия?

Ничего серьёзного обнаружить мне не удалось. Разумеется, недовольных хватало – все как на подбор, поборники демократии из числа аристократов: то есть те, кто эту демократию преимущественно пользует. Но большинство из них для нашего дела не годились – у одних рот был заткнут подачками Цезаря, другие справедливо опасались, не стало бы хуже.

В конце концов, я остановился на кандидатуре Марка Брута – он был недоволен жизнью, достаточно простодушен и страшно гордился своим предком, который убил последнего римского царя. Эта слишком явная параллель прямо кричала о том, чтобы её использовали.

Странные поручения приходилось мне давать в те дни своим помощникам. Возможно, некоторые из них даже начали что-то подозревать. Хотя, видят боги, я очень старался, чтобы кусочки паззла распределялись между ними достаточно широко и произвольно.

Практически ежедневно Цезарь выслушивал мой доклад – и всякий раз я спрашивал, не передумал ли он. Разумеется, нет. Цезарь никогда не менял своих решений.

– Кажется, я достаточно ясно объяснил, зачем всё это делается, любезный господин Марций. Ты говоришь, что привык служить мне, а не наоборот? Поверь, сейчас ты, возможно, делаешь самую важную службу за все эти годы.

В отношении меня он тоже уже всё продумал – я получил отставку и приличное поместье в Африке. С тем, чтобы быть подальше от Рима в тот момент, когда почва будет в должной степени взрыхлена. Разумно, что и говорить – особенно в свете последовавших событий. Когда он говорил о реках крови, я ему, разумеется, верил, но никак не мог подумать, что они окажутся настолько полноводны.

Таким образом, стать очевидцем финального акта этой истории мне не удалось. Жалею ли я об этом? Пожалуй, всё-таки нет.

Для воздействия на Брута я придумал (ну хорошо, отчасти всё-таки вычитал) достаточно простую, но эффективную тактику.

Он должен был принять решение сам. И день за днём мы подталкивали его к этому. Мы подбрасывали письма, запускали слухи. Цель была одна – заставить беднягу поверить в то, что весь римский народ ждёт от него этого удара. Разумеется, он поверил. И даже быстрей, чем я ожидал.

Цезарю стали доносить о подозрительном поведении некоторых сенаторов – и Брута в первую очередь.

Он отмахивался, – потом через другую дверь входил я со своим докладом. …Забавная ситуация, не правда ли?

Жалел ли я его?

Трудно сказать. Поначалу эта работа была мне отвратительна, но человек устроен так странно, что рано или поздно любая хорошо сделанная работа – даже самая двусмысленная – начинает вызывать у него удовлетворение. И потом, я исполнял его приказ. Если и можно сказать, что я злоумышлял против своего патрона, то делал я это вместе с ним.

Почему он выбрал именно меня? Думаю, потому что я был малозаметен – не мог же он доверить такое дело своим блестящим любимцам Антонию или Октавиану. …Хотя, как раз Октавиан, сдаётся мне задним числом, вполне мог бы и справиться.

Считал ли я его это решение правильным?

Годы, проведённые вблизи Цезаря, научили меня, что все его решения правильны. Историкам, которые утверждают обратное, просто неведома истинная подоплёка тех или иных событий. Цезарь твёрдо решил сделать Рим иным, оценил ситуацию и увидел единственное препятствие на пути к цели.

Себя.

Смерть никогда его не страшила – можно сказать, он всегда жил с ней бок о бок. Правда и то, что здоровье его стремительно ухудшалось. Он действительно мог вскорости умереть от одного из своих недугов, как самый обычный человек – то есть, в его представлении, самым нелепым образом.

Таким образом, я нахожу, что винить себя мне не в чем – хотя, разумеется, требовать за свои действия всеобщего признания и лавровый венок отнюдь не собираюсь.

Тем временем, дело близилось к окончанию. Цезарь напустил на себя особенно раздражённый вид – он полагал, что, выглядя невыносимым, подтолкнёт колеблющихся к действиям. Он перестал ходить с охраной. В начале марта он сказал, что мне пора отбывать.

– Ты сделал хорошую работу, Руф Марций. Уезжай на безопасное расстояние и жди вестей. Думаю, у нас всё получилось – и вполне правдоподобно.

Таковы последние слова, которые мне суждено было от него услышать. Не слишком тёплые, по вашему мнению?

Отнюдь, особенно если учесть, что Цезарь обращался к одному из главных своих убийц.

Самым главным, разумеется, был он сам.

Если вы подумаете, что я забыл о Глебове, то окажетесь не так уж неправы. Происходило слишком много куда более важных событий – так что мне пришлось ограничиться банальной слежкой, а ничего подозрительного он, вроде бы, не делал.

Собственно говоря, почему бы начальнику охраны и не наведываться по ночам в офис?

Для чего? Лишний раз убедиться, что на вверенном ему объекте всё благополучно.

Обязательно ли для этого лезть в хозяйский компьютер? Нет, но мало ли что… Может, там какие-нибудь вирусы завелись.

Хорошо, а зачем стирать свой визит с камер наблюдения? Тем более что основной аудиторией этих телепередач является, по-видимому, он сам?

Данный факт был установлен совершенно случайно и вызвал у меня интерес, но, признаюсь, не беспокойство.

Разумеется, следовало заглянуть в генеральскую черепушку – но неожиданно меня обуял какой-то азарт. В смысле – годимся ли мы ещё на что-то без привлечения паранормальщины? Или скоро в туалет начнём левитировать? Причём не полностью, а, так, сказать, отряжать ту или иную требуемую часть организма?

Сознаюсь, ребячество это было. И разыгралось оно совсем не вовремя. И объект был неподходящий. В самом деле – с чего мне вздумалось меряться своим изрядно расслабившимся естеством именно с генералом спецслужб? Пусть даже отставным. Ну, что было, то было.

Итак, как сказано, я ограничился наблюдением. Перемещения – контакты – телефонные разговоры – почта, включая электронную: в общем, весь стандартный набор спецслужб – «под колпаком у Мюллера» и всё такое прочее. Разумеется, в том виде, как нам, дуракам, это впаривают в кино.

Особых усилий это не требовало и особых результатов не приносило. В смысле – не требовало никаких немедленных действий.

Вот в отношении Самсонова возникал ряд достаточно срочных вопросов.

Он смотрел на меня несколько минут, его сигарета истлевала в пепельнице. Никак не ожидал такой замедленной реакции. Вроде, цель изначально была именно такова?

– Вы считаете, …мы уже готовы?

Я пожал плечами.

– Кто это может определить? Не помню откуда: «Я не знаю, что такое рано, – я знаю, что такое поздно».

– Зато я помню, откуда: « Вчера было рано, завтра может быть поздно, а сегодня самое время». Или что-то вроде этого.

Вообще-то, разговор приобретает какой-то странный характер – у нас тут не совсем клуб эрудитов.

– Так или иначе, мы вызвали достаточно большой интерес и слишком многих насторожили. Финансовые проверки, попытки перекупить наш топ-менеджмент, – возможно, не сегодня-завтра нам начнут взрывать офисы. Шутка. Тем не менее, пора делать следующий шаг.

– И какой же именно?

Его прострация явно сошла на нет. Самсонов слегка двинулся назад, прикурил новую сигарету.

– Вероятно, вы помните у классика ту изумительную сцену, когда народ упрашивает Бориса Годунова на царство….

Самсонов кивнул.

– Нам понадобятся инициативные группы. Искренний, так сказать, глас. И, естественно, наши независимые масс-медиа с их объективными оценками.

Самсонов выпустил дым.

– Вам такие известны?

– Нет. Но у Строевой масса знакомых. Есть они у и Эдгара. В случае чего, я могу им немного помочь. В смысле убедительности. Вы не спрашиваете насчёт инициативных групп.

– Нет. Насколько я вас знаю, они возникнут сами собой. Разумеется, мне следует отнекиваться?

– Естественно – первое время.

Самсонов затушил сигарету. Собрался прикурить новую, но передумал.

– Первое время – это сколько?

– Мы поймём. Так сказать, in media res.

Самсонов поёрзал в кресле. Слишком воодушевленным он не выглядел. Возможно, только сейчас до Романа Ильича дошло, что именно он собирается на себя взвалить – и, возможно, ноша показалась ему не такой уж привлекательной. Впрочем, насколько я успел узнать Самсонова, прийти в себя он должен быстро.

– Что ж, если вы так считаете…

В комнату вошла Дана, катя перед собой сервировочный столик. Самсонов отклонился в сторону, давая ей пройти.

И тут это случилось.

Никакого звука я, вроде бы не услышал – только девушка вздрогнула, что-то уронила и начала заваливаться на Самсонова. Её ударило ещё раз – в спину, и теперь я увидел красное пятно на блузке и два неправдоподобно аккуратных отверстия в стеклопакете. Уронил Самсонова на пол и вместе с ним перекатился под подоконник. Получилось на удивление бойко. На столе подпрыгнула и разлетелась чашка, нам на головы посыпались осколки стекла.

После четвёртого выстрела мне удалось перекосить у нападавшего в затворе патрон, а его самого сбросить с забора. В тот момент стрелка я ещё не видел, но больше находиться ему, вроде бы, было негде. Надеюсь, он что-нибудь себе сломал. Разумеется, преследовать мы никого не собирались.

По большому счёту, опасность нам не грозила – через некоторое время после того, как Самсонова чуть не раздавили, я снабдил его персональным защитным полем. То есть, попасть в него было возможно, но не в жизненно важные органы, а ударная сила настолько ослабевала, что травма получилась бы минимальной.

Я сосредоточился на нашем посетителе, и с удовлетворением увидел, как он, подволакивая ногу, спешит к машине.

Оставалось починить окно.

И оживить девушку Дану.

Согласен, дело какое-то жутковатое и даже на грани кощунства. Но что прикажете делать с трупом посреди комнаты? Да и девушку жаль.

Разбитую посуду трогать не стал. Пусть Дана думает, что с ней приключился небольшой обморок.

Ещё раз я увидел нашего снайпера через пару дней в криминальной хронике. Его нашли в лесополосе с вдавленным в череп лицом и вывернутыми карманами; разумеется, без оружия. Полагаю, что того или тех, кто сидел в машине, потом тоже где-нибудь нашли. Может быть, в той же самой машине, только сгоревшей. Мы не стали тратить время на расследование. Не так много у нас было этого самого времени – вот и весь вывод из происшествия.

На следующий день Самсонов назначил совещание и первым делом выступил с программным заявлением. Участники переглядывались, вид у них был удовлетворённый. Те, что посообразительней, давно уже ждали чего-то в таком роде. Возникла небольшая географическая дискуссия, в результате мы сошлись на том, что народное волеизъявление должно возникнуть на родине героя, а потом стихийно расползтись по регионам. Немного обсудили методы – достаточно рутинные, впрочем. Все они вытекали из начальной идеи. То есть, подразумевалось, что нас будут толкать, подпихивать и уговаривать. Пока мы не согласимся взять на себя эту непростую миссию. Согласимся не слишком охотно, но за дело возьмёмся твёрдо и решительно.

Я почти не участвовал в разговоре и думал о своём. Отчасти, о тех серьёзных людях, которым наш план, совершенно очевидно, сильно не по нутру. И если они начали стрелять ещё до того, как мы его обнародовали…

Всё-таки мне придётся плюнуть на предубеждения и залезть в это самое будущее, будь оно неладно. Пусть даже высокая степень достоверности нам и не обещана.

Дело оказалось не таким уж простым.

Во-первых, я почему-то не мог точно себя направить – и, соответственно, понять, в какое именно время угодил.

Во-вторых, всё окружающее представало размытым, люди выглядели негативами, речь была неразборчива.

– Чего ж вы хотите, – Тамсанарп уютно расположился в моём лучшем кресле. – Будущее и прошлое – совершенно разные, не побоюсь этого слова, субстанции. В прошлом вы имеете какую-никакую систему координат, то есть событий. Вам есть на что опереться, и соответственно, есть на чём строить. Что касается будущего… вы совершенно его себе не представляете, – или представляете в слишком большом количестве противоречивых вероятностей. Это не может не создавать определенные трудности. Но, поверьте, упорные тренировки…

– Боюсь, для упорных тренировок у меня нет времени. События развиваются довольно быстро.

Гномон сделал виноватое выражение лица.

– Каюсь, я совершенно забыл, но…

Интересно… интересно…

– …одна из ваших новых способностей: возвращаться в свою реальность – причём, именно в тот момент, когда вы её покинули. Это связано именно с путешествиями в будущее…

Проще говоря, теперь мои тренировки могут продолжаться годами. Или даже десятилетиями?

Но в чём же, собственно говоря, они должны заключаться?

Тамсанарп помолчал.

– К сожалению, мои полномочия не позволяют…. Вы всё поймёте самостоятельно.

– Или не пойму никогда?

– Я так не думаю. В конце концов, в своё время вам далась Формула. Мне кажется,… да нет, я практически уверен – у вас природный талант, не побоюсь этого слова, нащупывать.

Не сказал бы – судя по последним годам перед нашей встречей. Или не такие уж плохие это были годы?

Итак, будущее.

Любопытно, насколько мой вариант сможет совпасть с тем, что произойдёт на самом деле? В отношении прошлого этот вопрос не имел большого значения. Я просто бродил среди теней случившихся событий и вслушивался в отголоски отзвучавших звуков. В какой-то момент я заметил, что во время своих «нырков» не испытываю жажды или голода, равно как и каких-либо потребностей организма, будь они естественными или не очень. Персонажи были, в основном из числа тех, о которых мне случалось читать или слышать. Полагаю, многие известные и достойные личности попросту остались за пределами этого мира – именно потому, что это был мой мир.

Впрочем, я отвлёкся.

Нужно тренироваться. Я слышал, что тренировки рекомендуется начинать с малых нагрузок.

Что если мы будем проникать в будущее на час-другой за один подход и постепенно дойдём до суток?

Между тем, события покатились.

Лозунг «Самсонов – президент» не мог появиться на растяжке в центре города – он делался на принтере и, в лучших традициях, расклеивался на столбах и заборах по ночам. К нам кинулись за комментариями.

– Понятия не имею, откуда это может исходить.

Несколько злоумышленников (из числа «реалистов» Ильи, разумеется) были изловлены и допрошены.

– Мы излагаем только своё мнение. Нет, нам никто не платит. И вообще…

К своему горю, блюстители порядка сочли нужным задержать молодых экстремистов в участке. Разумеется, они ждали указаний – но вместо них получили утренний пикет из пенсионеров и телекамер. Само собой, сочувствующие продолжали подтягиваться, причём из их рядов энергично выдвигались адвокаты. Один из них был столичного происхождения, три телекамеры – тоже.

Должен заметить, что я не имел к этому ни малейшего отношения и был удивлён не меньше, чем остальные.

Дневные, а затем вечерние новости вкратце обрисовали стране ситуацию.

Наутро юные мученики за свободу её получили. Их встречала плотная толпа соратников, ночевавших на месте событий. Заплаканные родители. Сумбурные речи, насчёт убеждений. Отеческий взор Романа Ильича, который «не разделяет, но тронут».

В общем, мы опять заполонили вечерние новости, а из дневных поняли, что зерно прорастает с невиданной скоростью.

Строева не отрывалась от своих трёх мобильников, Эдгар, по-моему задействовал ещё большее количество.

Через несколько дней надобность в этом отпала.

Все центральные съёмочные группы топтались в их приёмной, девушке Екатерине потребовалось полдюжины помощниц для обеспечения лёгких закусок. ( Действительно, лёгких и недорогих. Сказал бы даже, дешёвых. Впрочем, воспринималось это всеми, как должное).

Я наблюдал за происходящим – так, на всякий случай. Повторяю, моё участие в этих событиях каким-то образом свелось к минимуму.

Если не считать еженощных совещаний с нашим штабом и ещё более поздних – с основным подопечным.

Вернёмся к нашему генералу.

Это стало возможным именно потому, что у меня появилось время.

Не стану рассказывать о том, что я узнал – думаю, государственные тайны должны охраняться. По крайней мере, до тех пор, пока существует государство этих тайн. И некоторое время потом – при условии, что власть в означенном государстве не захватили безымянные инопланетяне. Возможно, – и, скорее всего, – очень длительное время.

Генерал не сделал ничего особенного. Он полагал, что находится в отставке. Ему объяснили, что это не совсем так. Для верности, оживили в его памяти некоторые события славного прошлого, документально подтверждённые. Допустим, на статью УК те уже не тянули, а вот на газетную – вполне.

В общем, история вполне банальная. Генерал решил, что выбрал правильное развитие событий. То есть то, которое принесёт меньше беспокойства.

Таким образом, некоторое время наш начальник охраны по совместительству служил независимым аналитиком. Он не знал, на кого работает, и считал, что всё это безобидные модные игры в шпионов. В конце концов, интерес к Самсонову был действительно велик, множество игроков пытались заглянуть в его карты.

Неожиданно, дело закончилось той самой пальбой. Генерал понял, что попал.

Речь зашла о новой попытке – и уже с его участием. Разумеется, какой-то жалкий кусок его воспоминаний столько не стоил. С другой стороны, он успел нешуточно извозиться.

Думаю, генерал и сам захотел поставить некую точку.

Таким образом, помочь ему оставалось самую малость.

Когда машина Глебова съехала с моста, столкнулась сначала с неуступчиво бегущей по своим делам водой, затем – неожиданно быстро, с дном, а после этого превратилась в подводную лодку, он не пытался открыть дверь или разбить окно.

Встреча с президентом…

В конце концов, это должно было произойти.

Я видел, что Самсонову слегка не по себе, но решил не вмешиваться. Собственно, мне и самому было не слишком комфортно. Видимо, не настолько ещё я врос в свою сверхчеловеческую сущность. Что, скорее всего, не так уж и плохо.

Чёртов идиот – ты же невидим…

Мероприятие происходило за городом, потому обстановка, насколько я мог разглядеть, была не слишком помпезная.

Президент был всё тот же.

Значит, события происходят буквально месяц-другой вперёд.

Президент улыбался, но слишком весёлым не выглядел. Самсонов сидел, слегка наклонившись вперёд, и вид имел предельно внимательный.

– Итак? Это вам я буду передавать дела?

Самсонов вздохнул, откинулся назад. Президент явно не собирался затягивать разговор.

– Собственно говоря, почему бы и нет? Разумеется, у меня кандидат был другой. Но на сегодня его шансы не выглядят такими уж убедительными. Даже, скажем прямо, никакими не выглядят.

Самсонов молчал.

– Вы понимаете, о чём я? Существует несколько путей развития ситуации. Один из них – признание вас этим самым преемником. Скажем прямо – с учётом настроений в обществе, он представляется наиболее безопасным. Но… я должен быть уверен в том, что…

– …Я готов дать гарантии. В чём именно? Это касается вас? Кого-то или чего-то ещё? В сущности, ведь ваши планы мне неизвестны…

Спокойно, спокойно, не суетись.

– Мои планы…. Разумеется, разумеется. Мне, так или иначе, нужно будет ввести вас в курс дела. Но сейчас это не важно. Технический момент, так сказать. Важны ваши планы. Что вы собираетесь делать с этой страной?

Некоторое время они смотрели друг другу в глаза – или на переносицу.

– Ничего такого, что расходилось бы с вашим курсом. Но – быстрее и более радикально.

Президент хмыкнул.

– Вы уверены, что понимаете мой курс? Это не совсем то, о чём рассказывают в новостях.

– Поправьте меня. В основе – возрождение державности…. Если хотите – по сути, даже какого-то монархизма. Ценности протестантской демократии чужды нашему обществу. Я бы сказал – они его раскалывают и развращают.

Президент пристукнул ладонью по спинке кресла.

– Вы хотите сказать что-то вроде этого вслух? И действительно полагаете, что сможете противостоять тем, кого такой сценарий не устроит?

Самсонов посмотрел в то место, где предположительно находился я.

– Сказать – ну, не настолько прямолинейно, разумеется. А противостоять – да, естественно.

Голос его прозвучал достаточно твёрдо; президент ненадолго задумался.

– Хотелось бы мне знать, насколько всё это основательно. Но… ваше стремительное восхождение подразумевает…

Он встал (чего никогда не делал в телевизоре), сделал несколько шагов, вернулся.

– Это очень странно, но почему-то я не вижу в вас того, что привело к нашей встрече. Харизмы, если угодно…

Он сделал паузу. Самсонов смотрел снизу вверх, поскольку оставался сидеть.

– Но, видимо, она всё-таки существует. Во всяком случае, факты свидетельствуют именно об этом. …Хорошо. Я сделаю заявление. Так сказать, официально вас благословлю. Думаю, со сбором подписей и прочей рутиной проблем не будет?

Самсонов кивнул. Он явно испытывал облегчение.

Разумеется, мы могли разобраться своими силами.

Но что бы это означало? Гражданскую, не к ночи будь помянута, войну?

Принцесса Чунь не умела странствовать во времени. Только в пространстве. Иногда она возвращалась, и на эти дни я выпадал из действительности. Поначалу коллеги обрывали телефон, но постепенно они научились мириться с моей недоступностью и просто ожидали, когда я вернусь в строй. Ничто не досаждает так, как несвоевременные звонки. Разве что, их полное отсутствие.

Возможно, вся штука была в этих неожиданных исчезновениях и появлениях. В конце концов, девушка Екатерина и её клоны были гораздо более в моём вкусе. И безотказно находились под рукой. Или под чем там ещё…

Я ждал, что она заговорит о Плане, и это произошло. Причём в очень неожиданной форме.

– Думать, ты смочь забрать всех Посвящённых?

Понятия не имею, но почему бы и нет?

– Ты хочешь сказать – даже тех, кто не хочет?

– Их – в первую очередь.

Принцесса стояла на коленях, упираясь раздвинутыми руками в мои. В общем, отказать ей было трудно. Но надо же хотя бы попытаться понять, в чём дело.

– Почему так?

Чунь сделала паузу.

– Я думать – они важней других. Они не хотеть уходить. Использовать свою силу здесь.

Разумеется. Во все времена существовали успешные шарлатаны и люди загадочной удачливости. Мы не знаем, кем они были, но можем предположить, что без нашего брата тут не обошлось. Однако, было ли их воздействие абсолютно вредным? И каков будет мир без скрытно действующих в нём Посвящённых? Без тех, для кого не существует так называемых фундаментальных законов природы и общества?

Станет ли он безнадёжно скучным и предсказуемым?

– Ты действительно думаешь, что так будет лучше? И если да, то, вообще говоря, – для кого?

Некоторое время я, по понятным причинам, не ждал ответа. А затем, когда принцесса уже смогла говорить, у меня временно притупилось восприятие. В общем, странноватая у нас получилась беседа.

– Для всех – и людей и Посвящённых. Ты понимать. Разные пути. Разные миры.

Я перевёл дыхание.

– Хочешь сказать – таким, как мы, не место в мире людей? Хочешь выстроить для нас добровольную или не совсем резервацию?

Ю удалилась в ванную и отсутствовала добрых полчаса. Я успел выкурить пару сигарет и выпить несколько рюмок. В последнее время и тем и другим я пренебрегал – как выяснилось, совершенно напрасно. Алкоголь и никотин не решают наших проблем, но могут обострять их восприятие. И обнаруживать новый угол зрения. При условии, что вы не накуриваетесь до того, что язык становится горьким. И не напиваетесь так, что алкоголь плещется у вас в глазах. С другой стороны, грань достаточно зыбка и подвижна – уж мне-то можете поверить. Я имею в виду – мне прежнему.

К тому моменту, когда принцесса вернулась, у меня был готов не только ряд вопросов, но, к сожалению, и ответы на большинство из них.

– Итак?

Не самое лучшее продолжение разговора, но существует множество гораздо худших. Чунь была завёрнута в полотенце и пахла мужским гелем для душа.

Я опустил глаза и почувствовал себя гомосексуалистом. Между тем, вопрос продолжал висеть, потихоньку тая в воздухе.

– Нам нет здесь места. Не должно быть.

Чунь села в кресло – низко, вытянув ноги.

– Посвящённые чужды людям – будь они властители судеб, как ты, или просто фокусники, как большинство. Им следовать жить в разных мирах. Я понять это совсем недавно. Неожиданно. Очень странно – как будто открыться ещё один глаз. … Ты думать по-другому?

Честно говоря, я вообще об этом ничего никогда не думал. Нет у меня привычки обдумывать какие-то абстрактные проблемы.

Хотя,… похоже, что вопрос переходит во вполне конкретную плоскость.

Принцесса хочет депортировать нас, и рассчитывает на мою помощь.

Положим, прямо сейчас я готов обещать свою поддержку. Так уж сложились обстоятельства.

А как насчёт завтра?

Самсонов разбудил меня звонком. Вид у него был такой, словно завтра экзамен, все билеты выучены, но есть необъяснимое подозрение, что в последний момент их могут исподтишка подменить.

Так не бывает. Вроде бы.

Явный перебор – даже для системы образования.

Мы уселись в кресла, молча выпили, закурили и уставились друг на друга.

– Мне назначена встреча. У Президента. Послезавтра.

Я кивнул.

– Значит, свершилось.

Я видел, что он не на шутку встревожен. Тем более беззаботным, видимо, следует казаться мне. (На самом деле, основания для беспокойства были, поскольку, по моим прикидкам, до этой встречи оставался хотя бы месяц). Впрочем, тебя же предупреждали…. Видения не всегда совпадут с реальностью – а может, и вообще никогда не совпадут.

Если так нехорошо получается со временем, то что же может пойти не по плану на самой встрече?

– Вас что-то беспокоит?

Самсонов хотел было встать, но передумал. И в самом деле, с его ростом он возвысился бы надо мной, сидящим, на добрый метр – а это никак не может способствовать доверительной беседе.

– Не то чтобы что-нибудь определённое…. Но я хотел бы наметить план разговора.

– Не советую. Импровизация всегда лучше.

– Не в этом случае.

– Какая разница? В смысле, разница, конечно есть. Ну, хорошо, мы можем оговорить основные темы. Я думаю, этого будет достаточно.

Мы разлили коньяк, закурили.

– Насколько я понимаю, раскрывать своих намерений мне не следует?

Почём я знаю? Я давно не занимаюсь зондированием твоих мозгов. Собственно говоря, после того, как выяснил, что как таковых детально продуманных планов у Самсонова не бывает. Существует некая цель – вполне определённая, но выраженная в самых общих понятиях. Что касается оперативных решений, то их он принимает совершенно спонтанно. И очень быстро, при этом. Возможно, это не такое уж уникальное свойство. Я просто хочу подытожить – либо вам придётся постоянно торчать в его голове, либо довольствуйтесь уж опорой на традиционные пять чувств. По-моему, второй вариант будет попроще.

Забавная ситуация – мне никак нельзя признаваться. Кто поверит? И, если даже так, то какой я тогда великий и ужасный Гудвин? Между тем, значительная часть самсоновской веры в себя основана именно на мне. На том, что он знает – ситуация под моим контролем.

– Вы же не думаете, что он запросит понедельный план мероприятий?

Самсонов поморщился.

– Я же говорю – импровизируйте! Всё будет зависеть от его первых фраз. Выбор не так уж велик. Как я понимаю, возможны два базовых варианта. Либо демократия и народное процветание, бла-бла-бла… либо более практичные вещи.

Самсонов всё-таки встал и отошёл подальше, чтобы не слишком возвышаться.

– Следует ли мне упоминать этот… инцидент?

Я кивнул.

– Несомненно. Нужно дать понять, что вы обеспокоены. Да и на самом деле – не помешало бы понять, что творится.

– Разве ваших средств для этого недостаточно?

– Увы. Цепочка слишком длинная. Я же не следователь.

Это действительно было так. Нового начальника охраны я проверил тщательно. И решил не спускать с него глаз – или чего там – в дальнейшем. Вообще, ситуация с этими посягательствами на голову моего подопечного получалась беспокойная. Нет, ничего летального случиться, естественно, не могло. Но хорошо ли выйдет, если нашего кандидата через день начнут подрывать либо пристреливать, – а он восставать из пепла, как та птица Феникс? По-моему, выглядело бы это чересчур уж подозрительно. Да и для имиджа как-то не очень…

Самсонов вернулся в кресло. Ссутулился, зажав кисти рук коленями. Он начал понимать, что говорим мы, в сущности, ни о чём.

– Итак, положимся на ваше присутствие…

– …и вашу убедительность.

Он явно хотел спросить, насколько я не сомневаюсь в себе, – и вообще, нельзя ли обойтись без всей этой нервотрёпки. Но самолюбие не позволило.

Я был бы не прочь его ободрить, но…

Пусть соответствует. В конце концов, у кого из нас амбиции?

События происходили в том же месте, хотя президент сегодня был в слегка ношеном спортивном костюме. Или в прошлый раз я просто не обратил внимания на одежду? Видимо, такая домашняя встреча должна быть каким-то сигналом?

Для рукопожатия Самсонову пришлось слегка наклонить корпус; президент сделал жест в сторону кресла и уселся сам, по другую сторону слабо сервированного кофейного столика.

Короткая пауза.

– Скажите, Роман Ильич, вы уверены, что вам это действительно нужно?

Е2 – Е4! Самсонов не дрогнул лицом, но слегка притормозил.

– Честно говоря, нет. Всё дело в том, что…

Президент отмахнулся.

– …Понимаю, уже понимаю. Тогда речь пойдёт о двух вещах. Первое: намерены ли вы идти дальше? И второе: насколько вам для этого нужен я?

Самсонов изобразил короткое раздумье. На мой взгляд, вполне убедительно.

– Без вас не обойтись – это очевидно. В том числе и после того, как всё закончится… или вернее сказать, начнётся?

А что – очень неплохо, Роман Ильич.

– И – да, мне кажется, что нужно идти дальше.

Президент легко, но энергично пристукнул обеими ладонями по столу. Вот это мы уже видели.

– Хорошо. И с чего вы собираетесь начать? Я имею в виду – после того, как, по вашему выражению, «всё закончится»?

Самсонов развёл руками.

– Не начать – продолжить.

Президент помотал головой.

– Это не ответ. Вы уверены, что правильно понимаете суть происходящего? …Не обижайтесь – я вас не знаю и не могу представить, что творится в вашей голове. Массы вас поддержат – это очевидно. Но существуют ещё и элиты. А вот они могут насторожиться.

– Я бы сказал – уже насторожились.

Самсонов сделал неловкое движение: проболтался, одним словом. Президент двинулся вперёд.

– Что вы этим хотите сказать?

Роман Ильич замялся. Заговорил, понизив голос и замедлив темп речи.

– Конечно, доказательств у меня нет…. Но, похоже, кому-то я мешаю. Вероятно, вы не знаете – мой начальник охраны погиб при очень странных обстоятельствах. Были и другие случаи…

Президент нахмурился.

– Хорошо, что сказали. Я не знал. Поручу разобраться. Тем не менее, вопрос остаётся в силе.

– Понимаете, большинство этих людей я более или менее знаю.

Президент откинулся в кресле.

– Да – как спонсоров своего фонда. Уверен, вы им даже симпатичны. В своём нынешнем качестве, разумеется. И что они могут подумать теперь? При вашей репутации, …гм, заступника страждущих?

Самсонов потёр висок.

– Не могу предположить. Разное, вероятно.

– И вы уверены, что они, на всякий случай, не ринутся из страны? Или что-нибудь в этом роде? Не будем забывать о чиновниках – их много, и они хотят стабильности, а вас не знают вообще. Удастся ли вам их приручить? В общем, не выйдет ли какой-нибудь неразберихи? Экономической, политической – обеих сразу?

Тишина медленно ползла по стенам. Когда она полностью затянула потолок, Самсонов перестал рассматривать паркет и поднял глаза.

– Я понимаю. Большая политика, мой провинциальный опыт… Возможно, стоит вообще отказаться от этой затеи?

Ход, пожалуй, несколько рискованный. Этакий гамбит. Разумеется, он рассчитывает на меня. Но я просто наблюдаю. Пока.

Впервые за время встречи лицевые мышцы президента сложились в улыбку. Некоторое время он молчал. Затем наклонился над столом. Почти прошептал, не переставая улыбаться:

– И разочаровать такое количество людей?

Мне показалось, что сейчас он встанет и похлопает Самсонова по плечу. Однако пока не случилось.

– Нет, это было бы …непростительно.

Президент глотнул остывшего чая. Самсонов ограничился тем, что повертел чашку в руках.

– Доверие людей – извините уж за банальность – основная валюта политики. И в этом смысле вы – миллионер. Вы настолько богаче остальных претендентов, что пройти мимо этого факта невозможно. Думаете, я уговариваю вас не лезть в это дело? Отнюдь. Я рассказываю вам, насколько оно непростое. Заодно обращаю внимание на вашу проблему – с моей точки зрения, главную. Вы крайне закрытый человек, Роман Ильич. Вы ведёте себя не так, как принято среди людей вашего положения, а это должно их настораживать. Повторюсь, вас знают все – но никто даже предположить не может, чего от вас ждать в новом качестве. И в первую очередь – так называемая, элита, люди, которые будут решать многое, особенно потом. При том, в их глазах вы, как ни крути, популист.

– …Я не собираюсь обещать экспроприацию собственности. Рубить головы нерадивым чиновникам не буду обещать тоже.

Президент откинулся в кресле. Он продолжал улыбаться, но как-то внутрь себя.

– Разумеется – в программе ничего подобного быть не должно. Это мы ещё обсудим. Так же, как и дела международные. Насколько я понимаю, вы знакомы с ними, в основном, по аналитическим обзорам ТВ и прессы?

Самсонов кивнул. Он заметно расслабился. Разговор становился всё более деловым. Что называется, конструктивным.

– Неформально нам теперь придётся встречаться часто. В присутствии прессы пообщаемся на следующей неделе. В конце концов, президента должен интересовать крупнейший в стране координатор социально полезной деятельности. Ещё дней через десять я посещу одно из отделений вашего фонда. Город вам сообщат заблаговременно. Ну что – на сегодня, вроде бы, довольно?

На протяжении всей беседы я оставался не более чем заинтересованным наблюдателем, но Самсонов об этом не узнал, поскольку не стал задавать вопросов.

Тихое ликование ручейками струилось по нашему офису. Кое-где эти ручейки сливались в более или менее бурные потоки. В свою очередь, потоки пытались вырваться на свободу, однако плотина ответственности была слишком высока. Принято считать, что любой секрет существует только для того, чтобы быть выболтанным. Поверьте, это не всегда так. Особенно, если ситуацию контролирует парень вроде меня. Возможно, желающие дать информации утечь и нашлись, но с ними наверняка тут же приключился приступ сухого кашля.

Возможно, вы скажете, что столь радикальные меры предосторожности в данном случае необязательны, но, поверьте, резон в них всё-таки был. Встреча на высшем уровне должна была стать для всех полным сюрпризом. И она таки стала.

Не скажу, что ТВ уделило ей слишком много времени – от полутора до двух минут в зависимости от канала. Несколько малозначащих фраз, безликий закадровый текст. Однако значение имело не это. Смысл несла картинка.

Это не был доклад по сидячей стойке смирно. Перед страной предстала доверительная беседа со всеми её атрибутами: насколько возможно непосредственные улыбки, оживлённая жестикуляция, чуть ли не обоюдное похлопывание по плечу.

После этого мы дали отмашку на организованный подъём шлюзов.

В назначенный срок произошло высочайшее посещение одного из региональных офисов. За ним последовала демонстрация избранных объектов. По нашей задумке, Самсонов отсутствовал. В конце концов, всё вышло случайно, не так ли? Заодно это дало президенту возможность сымпровизировать, заочно сказав о нём пару тёплых слов.

Сознаюсь, к этому я руку приложил. Подстраховал, так сказать.

Хотя у меня так и нет уверенности, что всё не вышло бы само собой.

Комментаторы срочно перекроили свои программы, и в ближайший уикенд страна услышала имя возможного джокера из рукава.

Сообщение об отставке одного не особенно публичного, но видного генерала прозвучало таким шёпотом, что никто его не расслышал. Кроме клуба информированных, разумеется. Мы, со своей стороны, поняли, кого спихнули и кто насылал на нашего вождя ассасинов. После короткого обсуждения было решено физически его не трогать. В конце концов, этого и не требовалось; нашими средствами перевоспитать можно кого угодно. Казнь Глебова была произведена под влиянием низменного импульса мстительности и вспоминалась нами обоими с сожалением и раскаянием. Тем более что некому было предложить компенсацию: покойный генерал никогда не был женат и даже не имел внебрачных детей.

Хорошо, когда среди ваших сторонников и агитаторов имеются деятели культуры и спортсмены.

Но, согласитесь, располагать группой поддержки в лице действующего президента – это особая история. Если он достаточно популярен, разумеется. Наш был.

Всех интересовало только одно – имеется ли эта самая поддержка на самом деле? И насколько она безоговорочна? В конце концов, вслух пока ничего не произносилось.

В те дни Самсонов стал для прессы самой желанной дичью.

«Нет, об этом с президентом разговора не было. Да, я слышу, что говорят. Мои планы? А что – в своей нынешней должности я вас уже не устраиваю?».

«У меня нет серьёзного опыта в политике. Хорошие советники? Или вы сказали – советчики? Ну, если Президент согласится на эту роль, почти любой из нас мог бы попробовать. И вполне успешно, я думаю».

«Мне нравится делать то, что я делаю в последнее время. Нравится настолько, что другое не приходило в голову. Тем более настолько другое. Но, знаете, когда слышишь об этом десять раз на дню…».

– Мы не перегибаем? – спросил меня как-то Самсонов. Он слегка и очень удачно похудел – черты лица прибавили энергичности. Я бы даже сказал, благородства. Этакий Юлий Цезарь. – Не слишком ли всё это… кокетливо?

Нет. Пока ещё нет. Но вот завтра…

Как известно, всё тайное рано или поздно становится… и так далее. Поначалу нам казалось, что нужно выждать какого-то благоприятного момента, – но определить его никак не выходило, а тянуть дальше становилось глупо.

Одним словом, Самсонов обнародовал свои намерения – вполне буднично, что, скорее всего, и было самым правильным решением. Этого давно ждали. И вздохнули с облегчением обретённой ясности.

Дальнейшее развитие событий пересказывать не буду. Современные масс-медиа – просто какая-то энциклопедия предвыборных технологий, и соревноваться с ними вашему покорному слуге просто не под силу. К тому же, моё участие в происходящем оказалось достаточно пассивным.

В какой-то момент я с удивлением осознал, что не делаю ровно ничего. В смысле, ничего по своей специальности – так, какая-то рутина. Вокруг много и постоянно суетились; затеряться в этом муравейнике не составляло труда. Тем более что меня продолжали считать персонажем таинственным и не лезли.

Самсонов время от времени звал пообщаться и явно не подозревал о том, что я отчаянно сачкую. Он успел привыкнуть, что находится под надёжным покровом. Причём настолько, что мысль о временном отсутствии этого самого покрова просто не приходила Роману Ильичу в голову.

Строева, Эдгар и другие представители нашего боевого авангарда тоже оставались моими постоянными собеседниками. Каким-то образом, они изыскивали для этого время – а ведь ребята и в самом деле были заняты не на шутку.

Впрочем, я находился в состоянии готовности и не вмешивался по очевидной причине – в этом не было никакой необходимости.

Таким образом, у меня оставалась масса свободного времени. Его можно было потратить либо совершенно бездарно, хотя и с удовольствием; либо на общение с принцессой; либо – на продолжение тренировок.

Вероятно, выбор стоило сделать в пользу последних, но я, по привычке, пытался разделить своё время натрое.

Тамсанарп этого, вроде бы, не одобрял.

Хотя прямо и не высказывался. Тем не менее, наш разговор, так или иначе, неизбежно приходил именно к теме походов в будущее.

– Поправьте, если я ошибаюсь, Учитель. Да, детали соответствуют не все. Слова часто произносятся другие. Но конечный результат…

– …возможно, не более чем совпадение. У вас слишком мало материала для того, чтобы делать выводы.

Он выглядел точно так же, как при нашей первой встрече. Только без портфеля. Смотрел с участием – и, в то же время, находился на труднопреодолимом расстоянии.

– Возможно…

– Что?

– Вы видите будущее, не побоюсь этого слова, зависимо.

– Зависимо от?…

– От тех представлений, которые успели возникнуть у вас о нём в настоящем.

Тамсанарп извлёк откуда-то из воздуха свой благородно потёртый портфель. Так… что окажется в нём на этот раз?

Та же бутылка, тот же заботливо нарезанный лимон. Сущее дежавю. К тому же, в последнее время я как-то нечаянно завязал. Впрочем, помнится, у него традиция именно таким способом готовить меня к серьёзному разговору.

Гномон покачал головой.

– Просто расслабьтесь. Поверьте, это поможет в этих… экспериментах. В конце концов, вы – Посвящённый десятого уровня. Постарайтесь жить с ощущением того, что ваше могущество практически безгранично.

Могущество – такая штука, которую по-настоящему ощущаешь, когда ей пользуешься. В последнее время потребности в этом не было. Всё-таки, похоже, у меня попросту неважно с фантазией…

Усталость? Или, рано или поздно, возможность безгранично осуществлять свои желания неизбежно ведёт к тому, что они перестают появляться? Да нет. Если хорошенько вспомнить, особо экстравагантных желаний за всё это время не возникало и так. Конечно, Самсонов меня слегка расшевелил. Но это были не мои желания.

А теперь вроде бы и они иссякли.

Стоп, неужели это действительно может тебя задеть?

Тамсанарп прав. Это просто хандра, а способ разогнать хандру мне известен давно, хотя, в последнее время, и несколько подзабыт. Скорее всего, несправедливо. Попытаемся его применить и подождём, пока нас посетят идеи.

Некоторое время мы сидели молча.

Бутылка гномона имеет свойство практически не убывать. С одной стороны, в этом её изрядный плюс. Например, не надо двигать в магазин, когда всякое движение уже прочно противопоказано. Но есть и минус, весьма коварный. Особенно, если вы на каком-то этапе склонны переставать быть в ладу со счётом. Как выяснилось, ко мне это сегодня относится в полной мере. Я твёрдо решил нагрузиться и преуспевал в этом занятии просто на глазах. Никаких магических вытрезвительных трюков. Будь собой.

Будь собой? Ты шутишь?

– Странное дело, – сказал я, слыша свой голос несколько со стороны и пока ещё замечая происходящие с ним перемены. – Кем я был совсем недавно? Выпивающим школьным учителем?

Нет, слабо сказано.

– Я бы даже уточнил… спивающимся школьным учителем.

Всё-таки, причастия и деепричастия совершенно неприменимы в разговорной речи. Соберём их в мешок и отдадим Достоевскому – тот разберётся.

Тамсанарп опять покачал головой.

– Поверьте, всё было не так уж безнадёжно. И потом, какой смысл об этом вспоминать теперь?

Он прав. Всегда он прав, и это даже не раздражает.

– Да, Учитель, многим же я вам обязан…

– Не мне. Себе – ну, и стечению обстоятельств, разумеется. То есть, опять-таки, себе.

Что тут скажешь, с Тамсанарпом всегда было приятно общаться. Я сделал первую паузу – в основном, из-за того, что захотел курить. Впрочем, два эти дела совмещать нетрудно.

– В странные времена мы живём, очень странные…

Любопытно, какими они кажутся гномону – при его стаже.

– И самое странное в них то, что не получается привыкнуть – и так уже добрых два десятка лет.

Я подумал.

– Впрочем, наверно, это у таких, как я не получается. И… остатков предыдущих поколений.

Гномон слушал внимательно, даже голову слегка склонил набок. Я тут же заподозрил, что несу чушь.

– Нет-нет, ни в коем случае. Ход вашей мысли… интересен.

А что, может быть и так. Мыслю я иногда… немелко.

– Всё как-то перемешалось в этом мире, в этой стране. Знаете, я ведь застал времена, когда мировоззрения было всего два. Одно для публичного, так сказать, применения; другое – для кухонь и прочих изолированных помещений. И все, вроде бы, говорили на одном языке. А сегодня – государственная идея, православная идея, патриотическая идея, что-то там ещё. В общем, получается, что своей стране ты по-прежнему должен. В отличие от самой страны тебе. Да и чья она сегодня, эта страна?

Я перевёл дух.

– Что делать человеку разумному? Попросту плюнуть на все идеи, кроме одной. Идеи себя, собственной особы и её преуспеяния. В общем, идеи какой-нибудь протестантской демократии. Которая захватила нашу территорию – прожорливая и неуязвимая, как колорадский жук.

Тамсанарп всем своим видом выражал удивлённое одобрение

– Метко вы это, ничего не скажешь. И всё же – не замечал, такой… политизации. Раньше этого не было, ведь так? Возможно, в последнее время вы слишком увлеклись общественной, с позволения сказать, деятельностью?

Я задумался.

Подразумевалось, что это будет встреча без свидетелей. За исключением меня, разумеется, но об этом никто не знал. Самсонов достаточно владел английским, так что даже в переводчиках нужды не наблюдалось. Пресса и прочая мировая общественность также были оставлены в неведении. Всё происходило в кулуарах очередного саммита восьмёрки или чего-то ещё в этом роде – я так и не научился правильно идентифицировать междусобойчики мировой верхушки.

Так… нет ли тут кого-нибудь лишнего с их стороны?

Как уже говорилось, я не очень умею чувствовать присутствие других Посвящённых, однако, в данном случае, как будто, всё было чисто. Чему нельзя не удивиться – с момента избрания я негласно присутствовал на множестве мероприятий самого высокого уровня и ни разу не обнаружил себе подобных – ни на престоле, ни в его тени. Не замечал их и Самсонов. Не заметила принцесса Чунь, которую я неоднократно звал в консультанты, не доверяя себе. В общем, они каким-то образом научились обходиться без нас. А может быть, могли всегда. В том случае, если сами не являлись таковыми. Так или иначе, при существующем положении дел, поле для деятельности открывалось достаточно просторное.

– Госпожа президент…

Протокол не рекомендует слишком активно жестикулировать, поэтому Самсонову пришлось подсунуть левую кисть под бедро и хорошенько её там прижать. Выглядеть он от этого стал несколько комично. Госпожа президент ограничилась тем, что аккуратно сложила руки на подлокотники. Некоторое время они смотрели друг на друга молча. Что было, пожалуй, зря – вследствие абсолютной секретности мероприятия, времени на него отводилось в обрез.

В наши дни побеждающей демократии, перед объективами первые лица обычно стараются походить на нормальных людей. То есть, собственно говоря, своих избирателей. Иногда это удаётся им настолько, что те начинают видеть в них не то себя самих, не то соседа – просто, возможно, чуть поумней.

Только в самом ближнем кругу они обретают собственную сущность, электризуя воздух и наполняя его волнующей эманацией власти. То есть, становятся богами или, хотя бы, их наместниками – тем, чем по определению были в глазах своих подданных фараоны, императоры и короли.

– Итак?

Госпожа президент почувствовала, что пауза затянулась. И вообще, есть ли необходимость соблюдать протокол в таких условиях? Когда все свои… если, конечно, это слово в данном случае употребимо.

Она сомневается – возможно, не стоило соглашаться на эту встречу. И, в то же время, ей интересно. Что ж, постараемся не разочаровать даму.

– Буду краток. История взаимоотношения наших стран…

Самсонов сделал короткую паузу.

– …Я бы назвал её историей взаимного недоверия. И… какого-то увлечённого противостояния. Даже в те времена, когда мы, вроде бы, были союзниками. Что же говорить о других? Да, наброситься друг на друга у нас не получалось. Не хватало духа. Слишком много чересчур уж эффективного оружия было создано обеими сторонами, и, пожалуй, лучшее в нём – это полная невозможность его применения. Нам оставалось, время от времени, схватываться на приличном расстоянии – притом, старыми добрыми средствами. С переменным успехом, должен заметить; при этом старательно делая вид, что ничего подобного не происходит. И содержать полмира в качестве союзников, разумеется.

Госпожа президент молчала и никак не показывала своего отношения к тому, что говорится, но слушала внимательно.

– Думаю, вы не станете говорить о каких-то идеологических противоречиях. По совести, не думаю, что они были так уж важны даже в те времена. И уж тем более – в последнюю четверть века, когда ваша идеология… можете считать, что победила.

Самсонов сделал ещё одну паузу. Он ждал какой-нибудь реакции, но её не было. Вообще-то, это лучшая из реакций. Он мог продолжать – и он продолжил.

– И что же, по большому счёту, изменилось? Наши «ястребы» продолжают старую, унаследованную от своих отцов игру. Мы улыбчиво рассуждаем о сотрудничестве – и тащим военные базы и оружие в сопредельные страны; особенно вы. Понимая при этом, что напасть друг на друга всё равно не решимся. Скажите, госпожа президент, на что уходят наши военные бюджеты? И как долго мы сможем продолжать эти игры – к радости своих маленьких соседей, наперебой продающих нам свои услуги?

Это был вопрос. Не то, чтобы он требовал ответа, но, в сущности его подразумевал. Опять же, Самсонов получил возможность перевести дух. И превратить беседу в какой-никакой, но диалог.

Госпожа президент сменила позу и положила руки на колени. Она всё ещё выжидала. Могла себе это позволить.

– Прекрасная лекция, ваше превосходительство. Я слушала… я продолжаю её слушать с удовольствием.

Самсонов вздохнул, извлёк свои руки на поверхность и сделал ими тот широкий жест, который неизбежно вызывал восторг избирателей.

– Я говорю всего лишь о том, что… наше сотрудничество было бы гораздо более продуктивно, если…

– Уважаемый тренер…

Я был уже в достаточно подходящем состоянии, чтобы нести чушь. Или, по крайней мере, тащить её за собой волоком.

– …вы говорите: политизация. Нет, это совсем другое. Поймите – моя юность, не говорю уж об отрочестве и детстве – всё это прошло в Империи. Которой я мог гордиться… хотя… наши победы при Бородине, а уж тем более, на Куликовом поле, всегда вызывали некоторые сомнения. Даже на основании школьных учебников. Тем не менее, даты я помню. Из тех самых учебников, само собой.

Я отхлебнул из горлышка. Тамсанарп ничем не выразил своего неодобрения.

– Но… патриотизм? Послушайте, предположим, на днях кто-нибудь на нас нападёт. Неважно кто… кстати, это тоже важно. Но не будем теряться в деталях. Много ли случится добровольцев?

Я был уверен, что задал непростой вопрос. Гномон поддержал эту иллюзию, пожимая плечами.

– Скажу вам честно – не думаю. И, во всяком случае – не я. За что нам сражаться – а, следовательно, и, не дай Бог, умирать? За минимальную зарплату? За нефте-газопровод? За чьи-то лондонские особняки, за Рублёвку? За районную или местную администрацию с её реформой ЖКХ, в конце концов?

Я отхлебнул ещё раз – и с интересом наблюдал, как бутылка пополняется до своего обычного уровня. Всё же такое нарушение законов природы заслуживает, чтобы его хоть раз показали – пусть даже и на канале «Культура». Скажем, в каком-нибудь сериале ВВС.

– Вы действительно полагаете, что, когда бы то ни было, солдатами, двигали, так называемые у вас, высокие принципы?

Ласково спросил Тамсанарп.

– То есть, изредка это, конечно, случалось. Но то были не солдаты, и, обычно, дело заканчивалось полной, не побоюсь этого слова, катастрофой.

Я заткнулся. Разумеется, с его опытом…

– Вы хотите сказать: командиры говорили им не более чем: возьмём, наконец-то, этот город – там уйма жратвы, вина и баб?

Тамсанарп не стал спорить.

Ненавижу это состояние – я уже понял, что перебрал, но никак не мог смириться с этим фактом. Впрочем, речь и, отчасти, мысль мне ещё давались – многолетние тренировки никуда не денешь.

– Я понимаю, люди воевали то за деньги, то по принуждению. Допустим, в основном это было так. Но находили же на них и какие-то иррациональные эмоции…. Всякое самопожертвование, всякие триста спартанцев, «умрём же, братья, под Москвой…». Или это только в кино? Не может быть – остались воспоминания, документы…

Хватанул ещё раз и тупо проследил за действиями самозарядной бутылки.

– Значит, остаётся надеяться, что никто не нападёт?

Я прикурил сигарету. Понимая, что докуривать её мне уже не хочется. Так же, как и тянуться к волшебной бутылке – хотя вот на это мы ещё посмотрим.

– Но, если всё-таки случится – найдётся ли здесь достаточное количество людей, готовых воевать за деньги? И, самое главное, умеющих это делать?

Ответ меня, в сущности, уже не интересовал.

Полное помрачение; улыбка гномона внутри зрачков.

Никогда, вы слышите – никогда не беритесь за старое!

Или делайте это очень постепенно.

Не то чтобы госпожа президент изменилась в лице, но как-то им закаменела. После продолжительной паузы расслабила мышцы и заговорила – медленно и осторожно.

– То, что вы сказали… очень странно.

– Я понимаю.

Самсонов закивал.

– Мне и самому эта мысль сначала показалась странной. Понимаете, мы, то есть, определённая часть человечества, стали слишком цивилизованны в своих поступках. И произошло это настолько давно, что действовать по-другому кажется просто невозможным. Вот я и подумал – может, нам всем просто кажется? Что обязывает нас изобретать предлоги, идти к цели каким-то неимоверно сложным и дорогостоящим путём? Почему нельзя просто сказать: «Я хочу»?

Госпожа президент начала отчасти приходить в себя, но до завершения процесса было ещё далеко.

Возможно, моя помощь и потребуется, однако не будем торопиться.

– Вы ведь новый человек в политике, не так ли? Тем не менее, вам наверняка приходилось слышать о таких вещах, как демократия и общественное мнение…

Самсонов незаметно сделал движение вперед, теперь он почти смотрел на собеседницу снизу вверх и говорил, понизив голос.

– Честно говоря, мне плевать на общественное мнение. Вы уж извините, но это так. На все эти международные междусобойчики вроде ООН, на её унизительный принцип «одна страна – один голос». Одна страна, скажите пожалуйста! А что – какая это страна неважно?

Он остановился, сообразив, что уходит в сторону.

– Разумеется, один сделать я ничего не могу. Но, скажите по совести…

Он почти шептал.

– …разве вам не хочется в глубине души, чтобы американская армия – наверно, лучшая на сегодня армия в мире – не начала бы отрабатывать налогоплательщикам своё недешёвое содержание?

Госпожа президент не отстранилась и тоже заговорила очень тихо. Хороший знак, как будто? Разумеется, я оставался начеку.

– Благодарю. Но боюсь, вы преувеличиваете. Эта лучшая в мире армия еле унесла ноги из Вьетнама…

– …это было давно – и вы помните: на самом деле, с вами воевали не совсем вьетнамцы.

– …застряла в Ираке и Афганистане…

– …здесь вина политиков – не армии. Добились же вы своего в той стране, которая когда-то называлась Югославией. Конечно, я мало что в этом понимаю, но… разве не очевидно, что целью современной войны не может являться оккупация? Людей с автоматами хватает везде. И если мы не захотим использовать свои хвалёные технологии, то всякий раз будем оставаться в меньшинстве.

Госпожа президент молчала. Но, говорю вам, это уже не было напряжённое молчание первых минут. Это казалось молчанием человека, у которого внезапно возникла потребность уединиться и хорошенько подумать.

Самсонов отодвинулся, заговорил громче.

– Я думаю, вы согласитесь, что в наши дни нет необходимости в развёртывании армий и фронтов. Один хороший удар из ниоткуда – и всё закончено. Разумеется, о введении гарнизонов не может быть и речи – переговоры ведутся только с законно избранным правительством. Вы полагаете, они могут затянуться? Мировое общественное мнение? Никто не мешает ему высказываться в полную мощь. Марши протеста, демонстрации, митинги – пусть их! Я никогда не мог понять, зачем выводить на улицы всех этих полицейских, выряженных, как космические рейнджеры. Разве что, для того, чтобы довести дело до драчки и дать возможность телевизионщикам всласть поснимать…. Пусть покричат, поймут, как мало зависит от их криков, – с каждым разом они будут становиться всё тише, пока не заглохнут совсем.

Самсонов остановился, но госпожа президент не выказывала ни малейшего желания вмешаться в его монолог. Она выглядела утомлённой. Пора было заканчивать. Самсонов опять приблизил к ней лицо и понизил голос.

– Разумеется, существуют страны, которые мы не сможем игнорировать. Слишком обширные, слишком многонаселённые, – слишком хорошо вооружённые, наконец. Но их наберётся не так уж много и договориться – вопрос вполне технический. Аргумент будет неоспоримый – между собой мы уже договорились.

Пора. Я послал Самсонову сигнал: «Сделай паузу». Он чуть не кивнул, но вовремя спохватился.

– Я чувствую, что утомил вас, госпожа президент. Наверно, вам нужно подумать, так что будет лучше, если мы вернёмся к этому разговору позже. Ненамного позже… благодарю вас за ваше время.

Он откланялся и удалился – настолько быстро, насколько позволяли приличия. Я предпочёл задержаться.

Госпожа президент сидела, не меняя позы. Глаза её совершено остановились; было похоже, что смотрит она куда-то внутрь – возможно, обозревает свои мысли. И при этом улыбается.

– Какого хрена? Мы ломимся к тебе уже полчаса!

Эдгар с Риткой возникли на пороге моего номера с таким возбуждённым видом, будто из-под двери уже вторые сутки текла кровь – причём успела насквозь пропитать пару-тройку нижних этажей.

Очевидно, гостиничная администрация решилась выдать им запасной ключ. Да и как откажешь таким внушительным господам!

Выглядела эта парочка в последнее время и впрямь лучше некуда. Какой-то удивительно органичный появился у обоих лоск – я бы даже рискнул сказать, породистость. Если человек встречался с моими приятелями впервые, то неизбежно принимал их за… нет, пожалуй, не дворян с родословной в полтыщи лет, – но что-то сопоставимое, только в свой области. В общем, от провинциальных фрилансеров остались только факты их биографий – а кто бы их разглашал?

Самсонов сдержал слово – посторонние, невзирая на ранг, принимались в команду только на подчинённые роли; Ритка с Эдгаром оставались главными имиджмейкерами с неопределёнными функциями и весьма расширенными полномочиями.

Что касается вашего покойного… тьфу ты, покорного слуги, то я по-прежнему болтался где-то по соседству.

Однако и развезло тебя, парень.

Вообще, что это за город и какое сейчас время суток? При тяжко зашторенных окнах и не до конца открытых глазах понять это сразу не получается.

Я начал восстанавливать связь с миром – потихоньку, чтобы это было не слишком заметно. Что за хреновина – неужели значительную часть своих дней мне приходилось начинать в таких – или, хотя бы, сопоставимых мучениях?

Строева вышла, вернулась со стаканом, плеснула в него минералки и всыпала какую-то пахучую дрянь из пакетика. Поднесла мне под нос. Я послушно отхлебнул, зажмурился, через пару минут изобразил облегчение. Вообще-то, всё это дерьмо на меня никогда не действовало – странно даже, почему? Наверно, всё дело в количествах. В конце концов, это их, западные штучки – а где-то писали, что наша средняя норма там считается летальной. Что поделать, – после их средней нормы я просыпаюсь, энергичный, как оголодавший колибри, и даже могу сдуру заняться утренней гимнастикой.

– Любимый, ты нас беспокоишь. И особенно, тем, что мы не понимаем, что так беспокоит тебя.

Произнеся этот странноватый текст, Эдгар присел на корточки и протянул мне плоскую флягу вискаря. Я отвинтил крышку, вбросил внутрь длинный глоток. Ребята, конечно, обо мне заботятся – каждый по-своему; но не может ли такой коктейль довернуть опоры? Само собой, я имею в виду нормального человека. Те, которые имеют возможность пробормотать Формулу, не в счёт. Разумеется, если дело не зашло так далеко, что они её забыли.

Ну вот, взгляд отвердел достаточно и можно обводить им окружающих.

– Я что-нибудь пропустил?

Оба пожали плечами.

– Да нет, ничего особенного, – сказал Эдгар. – Всё штатно.

Куда это они оба украдкой посматривают? А, шеренга стеклотары вдоль стены…. Не такая она, впрочем, и длинная. Ещё одна причуда нашего друга гномона – он всегда уносит с собой неразменную бутылочку и оставляет её зримый и поддающийся учёту эквивалент. Зачем? Не думаю, что Тамсанарп преследует воспитательные цели. Скорее, это такая странноватая форма отчётности. Правда, неясно, в чём и перед кем.

– Ты заперся в номере и просидел там примерно сутки. Отключил телефон.

Что мы должны были думать?

Просто удивительно, до чего некоторые подчас начинают соответствовать своей фамилии. Строева… строить. Или она меня не строит? Просто… неужели и в самом деле беспокоится?

Эдгар смотрел в потолок и делал вид, что его тут почти нет.

Что ни говори, выглядят они оба действительно замечательно. Или лучше сказать – внушительно. Или я повторяюсь?

Представь, на что похож ты сам. Ты, в трусах, полулежащий на аппелирующих к потолку руках измятых одеял.

– Тут такое дело, шеф…

Эдгар кашлянул и полез за сигаретами. Ритка достала свои. Я слабым манием руки указал в направлении стола, где «Зиппо», перекрывало початую пачку «Мальборо». Рядом имелась пепельница. Разумеется, пустая. Почему-то, я имею привычку опустошать пепельницы после каждого применения. Даже в совершенно невменяемом состоянии, мне всегда удавалось дойти до сортира и опорожнить там свою ношу. Возможно, это какая-то редкая мания. Возможно, в прошлой жизни я был официантом.

Итак, мы закурили.

– Одним словом, шеф…

– Шеф? Ты разговариваешь со мной. И у вас уже есть шеф.

Эдгар кивнул, отогнал дым в сторону.

– Да…да. Всё так. Но, видишь ли, мы, почему-то, сначала считаем шефом тебя. И… как бы это… выбивает нас, что ли, из колеи. Если ты не в форме – или не совсем в форме… и всё такое.

М-да. Наш политтехнолог заговорил на языке Бивиса и Баттхэда. Значит, и впрямь, говорит не всуе.

– Я понимаю. Пока вам… беспокоиться рано.

Эдгар помахал рукой, отгоняя дым.

Я обрёл уже достаточно бодрости, чтобы часть её послать ему.

Эдгар встал, посмотрел на часы.

– Пойду, пожалуй. Пора. Три часа на здоровый сон…

Строева сидела, молчала, пускала дым, вертела на пальце ключи от моего номера.

– Спокойной ночи. Или – как получится.

Дверь закрылась, отправляя Эдгара в недолгий путь по гостиничному коридору.

– Конечно, мысль он выразил неважно, – сказала Ритка. Я увидел её глаза – впервые за последние молчаливые минуты.

– Но, по сути, всё это именно так и есть.

Мне и раньше случалось путаться в своих женщинах – как правило, это заканчивалось тем, что проще было всё зачеркнуть и начать с чистого листа.

Пожалуй, самое трудное в этом деле – правильно определить момент. В данном случае, он, вроде бы, ещё не наступил.

Итак, что же мы имеем?

Принцесса и взятые мной на себя обязательства. Обязательства, замечу, достаточно серьёзные. Но, во-первых, они всё-таки немного из другой оперы, с нашими отношениями никак не связанной. Разумеется, поначалу она хотела меня банально употребить. Но потом… собственно говоря, что потом? Да, она казалась искренней, постоянно была рядом в нужный момент. И что это доказывает?

То, что я бываю параноиком – ничего другого… Ладно, так или иначе, в последнее время, принцесса, как будто, не слишком торопится. На вид, даже сомневается, стоит ли всё это затевать… Я не могу залезть ей в мозги и проверить, что там творится на самом деле. Допустим, всё не так, как кажется, и она продолжает меня использовать. Значит ли это, что мои обязательства могут быть забыты? В конце концов, я обещал той, которую считал своей женщиной. Никакого контракта не было. И если, на самом деле, она не моя…

В общем, вы понимаете, насколько я силён в анализе и почему предпочитаю без него обходиться. Тем не менее, нужно идти дальше.

Строева. Ей вообще ничего не обещано. Наши отношения всегда были, что называется, лёгкими – никакой навязчивости, никаких претензий на обладание. Если нам это нравится, можем быть вместе. Если нет…

Проблема в том, что я вряд ли смогу вспомнить, когда нам это не нравилось. Более того – и я знал это доподлинно – вот уже примерно полгода, как у Ритки не было никого, кроме меня. Прямо скажем, для неё такая моногамия нетипична. Тем более теперь, когда её статус и возможности возросли на несколько порядков. Не скажу, что Строева была так уж слаба не передок, но дело это уважала – особенно, если появлялась возможность совместить приятное с полезным. Именно эта рассудочная разборчивость делала её настолько привлекательной – если уж ты удостоился Строевой, – значит, заслужил, и можешь считать себя в этой жизни не кем попало. Ритка умела дарить себя.

Возможно, в последнее время она просто слишком много работает?

Да нет, столько же – просто работа другая. Как-никак, имиджмейкер будущего первого лица государства.

Кстати о будущем.

Возможно, я забросился слишком далеко. Год, два? Ей-богу, имеет смысл изобрести какой-нибудь таймер. Вероятность отдельных неточностей существует, но, скорее всего, Самсонов избран. И затевает нечто удивительное.

Причём, не без моего участия.

Прямо скажем, довольно скромного. И это настораживает. Уж слишком хорошо Роман Ильич научился справляться сам.

Большая политика делается в тишине. Значимость media сильно преувеличена – в первую очередь, именно теми демиургами, которые дёргают за ниточки. Чего вы хотите – обыватель хочет думать, что он осведомлён о происходящем и даже как-то участвует в процессе. Пожалуйста! У нас этого добра навалом: комментарии экспертов, рассуждения аналитиков, дискуссии умников, интерактивные опросы, и, гвоздь программы – раскрытые тайны минувших лет. Мало что способно так вскружить умы, как ниспровержение с трудом заученных в школе истин. В общем, главной сенсацией становятся вчерашние новости – землетрясения и падения самолётов, разумеется, не в счёт.

Мы верим в новую сущность Бога, которая являет себя посредством телевизионной картинки, печатного слова и Интернета. Мы верим в магию on line.

Но некие события таятся под поверхностью всех этих гигабайт информации.

Мало кто знает о них. И уж совсем единицы понимают, что они могут значить.

Разумеется, на какое-то время. Лет через тридцать-сорок об этом напишут книги и снимут фильмы.

Есть ли у меня эти годы? Пожалуй, да. Лично у меня времени навалом. Но было бы странно уже сейчас не сделать попытки разобраться в том, что происходит. Точнее, только собирается произойти.

Правильно ли я увидел будущее? Тем более – понял? Он действительно пошёл дальше, чем изначально собирался? Есть ли на этой лестнице ещё ступени?

Должен ли я помогать Самсонову? Или уже пора мешать?

И, наконец – смогу ли я сделать то или другое?

– Не понимаю, не понимаю…. Это совершенно не ваш стиль.

Гномон смотрел на меня с любопытством. Собственно, что это значит в данном случае: «он смотрел»? Я вижу лишь некую оболочку – правда, им излюбленную, а для меня привычную. Привычную настолько, что представить его в другом виде уже затрудняюсь. Что там говорилось при нашей первой встрече? Сгусток энергии? …Ну, и как эта хрень может выглядеть?

– Поверьте, вам вряд ли понравится. Но не будем отвлекаться. Мы говорили о стиле. Ваш стиль – предоставлять принятие решений событиям.

– Возможно, пора его менять?

Тамсанарп склонил голову набок.

– У вас действительно возникла такая потребность?

Я не успел заговорить – он замахал руками.

– Поймите правильно – моё представление о, так называемой здесь у вас, этике носит вполне теоретический характер. Как лучше объяснить? Ну, вот, например, вы умеете пользоваться калькулятором…

Он замолчал, я не пытался перебивать.

– …И всё идёт привычным путём, но в какой-то момент появляется ошибка. Только потому, что клавиши вдруг немного поменялись местами.

Похоже, он не очень-то часто считает на этой машинке. Насколько я помню, клавиши просто начинают заедать.

– Так ещё понятней, – Тамсанарп кивнул. – В общем, ваша человеческая этика подвержена неким причудливым трансформациям – понять или просчитать их заранее у меня не получается. Тем более что сразу несколько противоположных систем могут существовать одновременно и доминировать по очереди…

Он снова умолк. Пожалуй, на добрых полминуты

– Впрочем, всё это не важно – прошу меня извинить. То есть, в сущности, важно и безумно интересно, но, насколько я понимаю, вы хотите говорить совсем о другом?

Что есть, то есть. Знаю, что практического совета я здесь не получу. Не положено. Тем не менее, существуют вещи, которые можно озвучить только в твоей аудитории, приятель. А высказаться иной раз так же полезно, как и выпить. С той разницей, что в первом случае ты выстраиваешь свои мысли, а во втором пытаешься смешать их в кучу. В сущности, результат от этого не зависит, – вопрос, так сказать, тактики.

– Ничего конкретного. Но… я ощущаю какое-то беспокойство. События развиваются слишком странно.

– Вы забываете – это всего лишь возможность.

– Помню. Тем не менее, она существует. И я не могу понять, нравится ли мне то, что может получиться в результате. Хорошо, только может получиться. …В общем, если коротко – нужно ли мне вмешиваться?

Гномон смотрел сквозь меня. И, естественно, молчал. Не то, чтобы я ожидал чего-то другого. Но что прикажете делать, когда течение выносит тебя в стоячий пруд? Болтаться на поверхности в ожидании ветерка?

– Тогда практический вопрос. Насколько я понимаю, существуют и другие Посвящённые высокого уровня…

Тамсанарп насторожился.

– …Или я брожу по этому миру в полном одиночестве?

Если гномонам случается задуматься, то произошло именно это. После паузы он сказал куда-то в сторону, словно себе самому:

– Почему бы и нет?..

И продолжил, обращаясь уже ко мне:

– Если для вас это так уж важно…

В сущности, нет. Но любопытно.

– Есть вы. Есть принцесса. И ещё примерно полторы сотни Посвящённых с уровнем не выше третьего.

– Что означает?..

– Ну, иллюзионистами они работать могут. Кажется, здесь это называется так?

– Да. Ещё можно сказать: фокусник.

Гномон поморщился.

– Я не лингвист, конечно, но это слово, по-моему, хуже. Какое-то оно… низкое. Впрочем, несущественно. Теперь вы знаете.

И что, собственно, говоря? Мы имеем горстку ограниченно годных Посвящённых, и они затаились, чтобы ненароком не нарушить Принцип. Принцесса, как будто, не в счёт. В том смысле, что она скорее на моей стороне, чем на чьей-либо ещё.

Я всемогущ!

Я могу делать с этим миром, что угодно.

…Вот только не знаю, что именно.

Да и надо ли…

– И что вы думаете об этом разговоре?

В наши дни города совсем не спят. Вероятно, это из-за того, что не стало ночей. Просто свет становится другим – разноцветным и дробным. Другими становятся и люди – пришла смена. И жизнь, которой живут эти вновь прибывшие, тоже другая, хотя разница не так уж велика. Но вот движение на дорогах, – оно действительно заметно сокращается, и это одна из главных примет того, что ваши часы уже показывают новые сутки. Ночное население численно пока ещё несколько уступает дневному.

– Полагаю, всё прошло хорошо. Она – вполне рациональный человек.

Самсонов некоторое время смотрел в окно, словно пытаясь прочесть хоть какую-то из убегающих нам за спину рекламных букв. Повернулся ко мне.

– И в любом случае, вы сможете её дожать, не так ли?

Я хотел кивнуть, но сообразил, что в машине недостаточно света.

– Да.

Некоторое время мы ехали молча.

Я хотел спросить Самсонова о его дальнейших планах. Не то чтобы мне было сложно узнать самому – но лезть в мозги своему работодателю… Что ни говорите, в этом есть нечто мерзкое. Или нет? Или это именно то, о чём вы всегда втайне мечтали?

Разумеется, Самсонов сложил себе крайне высокое мнение о присущих мне способностях. Вот только…

Он ни хрена не представляет себе моей реальной мощи.

Просто не может представить.

Впрочем, тут он не одинок – я тоже иногда затрудняюсь.

– Должен заметить – мне не очень понятно её отношение к собственным вооружённым силам. Она их явно принижала – а это как-то нелогично. Практически, говорила мой текст, – а мне пришлось говорить её …

– …И рассыпаться в комплиментах доблестной Ю-ЭС армии? Но разве это не входит в общий план? Кто-то должен поддаться и запустить процесс. К тому же, я допускаю, что госпожа президент самую малость проговорилась. С чего бы ей так уж обожать своих «ястребов»?

Легко беседовать о чём угодно, если уверен, что этот разговор невозможно услышать, а тем более – записать. Приятно ехать без каравана сопровождения, не перекрывая согражданам трассы на многие километры во все стороны, если знаешь, что с твоей машиной ничего не может случиться. Стража Самсонова поначалу просто с ума сходила – до тех пор, пока я не был вынужден вправить парням мозги. Теперь они свято верили, что анонимность и неприметность – самые надёжные козыри при охране монаршей особы. (В принципе, тезис не такой уж новый – но кто в наши дни рискует брать его на вооружение? Гораздо спокойней нагнать в город танков и выселить жителей).

– Генералы… Им не нужна, в сущности, война. Но им обязательно нужен «потенциальный противник». Предположим, этот парень вдруг делает ручкой…

Самсонов хмыкнул.

– Те, кто правили этой страной раньше… Возможно, они наломали дров, но ход был гениальный – «мы с вами теперь больше не воюем». И как прикажете жить дальше?

– Не будем недооценивать генералов. Если враг не сдаётся – его уничтожают; если врага нет – его находят. Говоря о наших странах, каждый нашёл своего. И, после упорной борьбы, стал одерживать над ним победы. Естественно, для этого пришлось сильно раскошелиться на военный – точнее оборонный от кого-то – бюджет…

– После чего мы начинаем со всё возрастающим подозрением смотреть друг на друга…

– Особенно по мере того, как скальпы основных врагов уже будут предъявлены, а новый противник в лице каких-нибудь инопланетных пауков промедлит появиться. Тем временем, военпром уже пришёл в азарт, и разнообразные убийственные штуковины упорно продолжают сходить с конвейера.

– Сам этот факт – ещё не повод для беспокойства. Вопрос в том, какое применение им найти – разумеется, не начиная швыряться этим дерьмом друг в друга.

Мы продолжали вяло обмениваться репликами, и внезапно я поймал себя на том, что, если по-другому расставить знаки препинания, наш диалог легко превратится в монолог. Возможно, слегка сбивчивый, но тем не менее.

И в самом деле – мы давно между собой не дискутируем. Такое впечатление, что одна и та же мысль возникает в наших мозгах одновременно – остаётся слегка отрегулировать нюансы. Одним словом, смотрим в одном направлении, как семейная пара со стажем.

Я покосился на неподвижный профиль Самсонова. Рекламные блики суетливо перекрашивали его из одного неестественного цвета в другой; когда они ненадолго унимались, он монументально затвердевал в сумраке. Таким образом, получалось, что черты лица то искажены, то неразличимы, – в общем, если он молчал, то выглядел как бы и не совсем человеком.

Интересно, а ты-то сам как сейчас выглядишь?

Полагаю, точно так же. То есть, как полупризрак.

Что за хрень, мать твою?

…В смысле – всё это очень странно. Знаете, случаются такие сны – вроде ничего особо пугающего и не происходит, а ты подскакиваешь, едва не ударяясь о потолок – дыхание безвыходно клокочет в горле, глаза распахнуты шире обычного. Озираешься по сторонам, пытаясь понять, где находишься. Вроде бы понимаешь, сползаешь с кровати, тащишься туда, где есть вода и сигареты. По пути врубаешь все осветительные приборы, какие только попадаются под руку. Кое-как прикуриваешь. Вода уже не кажется тебе оптимальным вариантом. …Проходит минута-другая (и по рюмке в минуту). Ты обретаешь относительную устойчивость в реальности, или, по крайней мере, начинаешь думать, что это так. Внезапно осознаёшь, что полностью забыл, что происходило в том самом сне. Ни единой зацепки – всё улетучилось. Тем не менее, во рту и мозгах остаётся какой-то противный привкус; он держится долго – пока ты не начнёшь к нему привыкать.

Я не alter ego Самсонова, и выборов ещё не было. Меня морочат.

Интересно, кому и зачем это могло бы понадобиться? Разумеется, ты морочишь себя сам. Вдобавок, сидишь голой задницей на краю ванны – и это в трёхкомнатном «люксе», где посадочных мест хватит на половину нашей делегации.

Хорошо бы вспомнить, что это за город… впрочем, какая разница? Один из городов нашей бескрайней Родины. В последнее время у них появляется всё больше общего – хотя бы на каком-нибудь отдельно взятом пятачке. Я это к тому, что окраины были неотличимы и раньше. Разница только в том расстоянии от центра, на котором они начинались или начинаются сейчас.

Я сопровождал агитбригаду Самсонова скрытно. Путешествовал другим транспортом, жил в других гостиницах, ни с кем не встречался. Незримо присутствовал на мероприятиях – собственно, что мешало мне, для пущей конспирации, оставаться в этом состоянии постоянно? Вероятно, опасение стать слишком уж виртуальным.

Или Строева. Одна из немногих, она знала не только, что я нахожусь поблизости, но и где именно.

Иногда она приходила с Эдгаром – час-другой мы выпивали, обсуждая наши успехи; затем он удалялся: «Пора, пора, – работа».

Чаще появлялась одна, и пару раз её даже пытались взять под крыло местные сутенёры. Вполне безуспешно, как вы понимаете. Один, правда, оказался слишком настырным – к счастью, его вовремя зажало лифтом. Никогда не можешь знать, что вытворит это устройство, – впрочем, раздирая могучими руками створки, парень умудрился поскользнуться и рухнул передней частью головы вниз. Тяжело и быстро. Звук в лифтовой шахте затихал добрую минуту. Разумеется, Строева пинком выпихнула его наружу, одновременно давя на кнопку. Возможно, красотой он не отличался и прежде, но я счёл целесообразным на другой же день вручить Ритке, якобы фальшивый, паспорт на свою фамилию. Мы не можем метить свой путь искалеченными представителями местного населения. То ли дело: «У вас, вроде, собирался остановиться мой муж».

Видите, до чего дошло дело.

В сущности, мы видимся слишком часто и слишком подолгу.

Насколько я помню, это должно надоедать, но…

У нас нет, так называемых, «отношений». Никогда не было. Да что там – мы никогда не были даже особенно друг другу интересны. Наверно, неспроста, поскольку этот самый взаимный интерес имеет печальную особенность заканчиваться. Так или иначе, жизнь у каждого получается своя, но на их пересечении может возникать странное место, в котором хочется побыть подольше.

Нечто подобное было у меня с женой – по крайней мере, некоторое время.

Кстати, не думаете ли вы, что я забыл о ней, о дочке, или о ком-то из своих собратьев по педагогическому периоду жизни (включая медперсонал – может быть, его чуть ли не в первую очередь)?

Разумеется, нет.

Просто, у них всё хорошо; я за этим приглядываю, – а, значит, нет причин путать кого-либо в нашу историю. Иначе она выйдет неоправданно длинной.

В общем, я сидел на краю ванны – бутылка между ногами, окурок только что утоплен в унитазе, очередная сигарета вытянута из пачки, но ещё не прикурена, поскольку куда-то пропала зажигалка.

Ритка щёлкнула ей, входя и жмурясь от света, подложила под себя полотенце и села напротив.

– Вы полагаете, русскому можно доверять?

Госпожа президент и господин госсекретарь были знакомы достаточно давно, чтобы не ограничивать себя условностями, оставаясь наедине. Кое-кто даже считал, что их отношения вряд ли задержались на грани служебных. Возможно, он был не так уж неправ. Во всяком случае, сейчас, далеко за полночь, они находились в подземной «тихой комнате» – лицом друг к другу, раскинувшись в глубоких креслах. Госпожа президент была без туфлей и упиралась ступнями в край низкого журнального стола, госсекретарь снял пиджак с галстуком и закатал рукава сорочки.

– Разве я что-то сказала о доверии? Он делает нам предложение – мы можем согласиться или отказаться. Я считаю, …отказываться не стоит.

Госсекретарь откашлялся.

– Он оказался в незнакомой ситуации – мало что понимает и не знает, кого слушать. Как неопытный политик, он решил пойти напролом. Причём сделать это самолично.

Госпожа президент хмыкнула.

– Неопытный политик, да…. Кстати, ни один мыслитель из наших спецслужб так и не смог объяснить, откуда он, собственно, выскочил. И как умудрился с такой скоростью вскарабкаться туда, где сейчас находится?

Госсекретарь пожал плечами.

– В сущности, какие-то версии были…

– Ну да. Только очень противоречивые.

Госпожа президент медленно спустила ноги на пол, вставила их в лодочки туфлей… Неожиданно резким движением перегнулась через стол, в упор глядя на собеседника.

– Я вообще не стала бы всё это с тобой обсуждать. Нет, не стала бы – будь это блеф или вздор. Но это ни то и не другое – и в том, что он сказал, слишком много совпадений с тем, о чём я часто думаю.

Госсекретарь собирался было что-то ответить, но предпочёл воздержаться.

– Мы всегда хотели доказать всему миру, что наши яйца – самые крепкие. Возможно, это гены первых переселенцев. Скорее всего, так. И всё могло бы получиться – но мешали они.

Короткая пауза.

– Это продолжалось десятилетиями – в конце концов, нам повезло, а им нет. Наши умники поверили, что одержали победу и ринулись развивать успех.

– Они много поработали и работают сейчас – те, кого ты называешь умниками.

– Не перебивай меня! Разумеется, они трудятся, не покладая рук. Но результат? Нас стали больше любить? Совсем наоборот. Мы получили новых союзников – или орду нахлебников, которые чуть что становятся в позу и начинают вещать о приверженности «собственным национальным интересам»?

– Всё это не делается так быстро.

Госпожа президент встала, госсекретарь последовал за ней. Он явно никогда не видел её в таком возбуждении. Даже, если между ними действительно было то, о чём некоторые шептались.

– Согласна. Но, быстро или медленно, – к чему это, на самом деле, идёт? Кто мне объяснит – где он, этот провидец? Кто может быть уверен, что с нами не случится что-то вроде того, что случилось с ними в начале девяностых?

– Наши экономисты и аналитики…

Госпожа президент отмахнулась.

– Да, уж этого добра в наши дни хватает. Тем не менее, рынки и валюты то и дело рушатся, а концерны банкротятся.

Внезапно, она села и совершенно изменилась. Заговорила тихо, проникновенно. Госсекретарь окончательно насторожился.

– Ладно, ты ещё вздумаешь, что у меня истерика. Я доверяю тебе, поэтому очень прошу – прояви воображение.

Он сделал сосредоточенный вид.

– Насколько я понимаю, то, что наши бравые вояки называют «паритетом», остаётся в силе?

Он кивнул.

– Непосредственно начать войну не может ни одна из сторон – если ты это имеешь в виду. Гарантированное взаимное уничтожение и всё такое.

– Именно об этом говорил русский. И что же, будем продолжать кружиться друг вокруг друга, выжидая удобного момента? А если он не наступит никогда?

Он молчал.

– Мы слишком усердно мешаем друг другу – и это длится чёрт знает как долго. Уж не будем говорить, во сколько это обходится.

Госпожа президент вздохнула.

– Я думаю, план пора менять. Когда-то казалось, что мы вот-вот зажмём их, возьмём в кольцо. Но ты же видишь – это иллюзия. Мы просто наплодили вокруг кучку самовластных царьков. У этих свои заботы – бог знает, сколько проблем с ними ещё возникнет со временем…. Но очевидно – мы не побеждаем. Каков же вывод?

Госсекретарь сглотнул.

– И ты действительно полагаешь, …такой союз может быть продуктивным?

Госпожа президент беззаботно пожала плечами.

– Откуда мне знать? Он будет самым сильным из возможных – это очевидно. В конце концов, что мы теряем? Если что-то пойдёт не так, его можно разорвать в любой момент. И даже, может быть, взяться за старое.

Со стороны могло показаться, что он ещё пытается что-то возразить.

– И вы, госпожа президент, надеетесь убедить в целесообразности такого шага обе палаты Конгресса?

Она подняла брови.

– Зачем? Мы не собираемся вгонять в истерику уважаемых господ конгрессменов – а заодно, и весь остальной мир. Мы собираемся действовать. О сути происходящего должен знать очень узкий круг людей. Тех людей, без которых обойтись будет и в самом деле невозможно. И дело не в должностях, вы меня понимаете? Если да – как насчёт того, чтобы набросать список?

Ритка сидела молча, обхватив колени руками и поджав пальцы ног. Ступни у неё были красивые – приятных глазу пропорций и какие-то энергичные. По временам казалось, что они не просто обслуживают Строевские потребности в передвижении, но и самую малость живут своей жизнью. Впрочем, то же самое я сказал бы о её руках, одинаково приспособленных к домкрату, клавиатуре, члену – чему угодно, за исключением кухонных принадлежностей. Нет, Ритка вовсе не была кулинарной неумехой. При случае, она даже вполне сносно готовила – просто терпеть не могла этим заниматься.

Я молчал, Строева тоже. Никаких возгласов, вроде: «Не случилось ли чего»? Или: «Ты ужасно выглядишь»! В общем, никаких «Are you alright»?

Я глотнул из бутылки, посмотрел на Ритку вопросительно, она помотала головой.

– Мне вставать скоро.

– Понадобится ясная голова?

– Скорее – хороший цвет лица и подвижный язык.

Я развеселился.

– Ты не на панель часом собираешься?

Строева улыбнулась, пожала плечами.

– Да, – но ты свою порцию, пока есть время, можешь получить сейчас. И с большой скидкой.

– Так всё-таки, платить придётся?

Ритка сделала паузу. Тряхнула головой.

– Нет, разумеется. Мы тут шутим…

Похоже, уже нет. Выходит, ненавязчивость наших отношений я всё-таки переоценил – какое-то объяснение намечается. Опять.

– …А я в последнее время не могу понять – ты собираешься уйти? Или уже ушёл?

– Что ты имеешь в виду? Что значит, «ушёл»?

Осторожней. Не говори ничего, что можно истолковать, как попытку закрыться.

– Я не знаю!

Почему-то она вдруг стала какой-то хрупкой и беспомощной. Но ведь этого просто не может быть. …Не с Риткой.

– Я так это называю. Не могу подобрать другого слова.

– Понимаю.

Но ничего не могу объяснить. Попросту не имею права. Да и зачем? Я и так втянул тебя в приличную заваруху. Ну, может, не совсем втянул. Может, ты втянулась сама и даже сделала это с удовольствием. Не исключено, ты мне благодарна. В конце концов, перед тобой открылся новый мир – и открыл его я.

И тебе не очень хочется оставаться в этом новом мире без меня? Всё, вроде бы, понятно. Кроме одного – откуда ты прознала про мои сборы? Их и сборами-то, пока толком не назовёшь. Или на самом деле, что-то такое можно почувствовать. Бла-бла-бла…

Скорее всего, я просто слишком увлёкся тем, что кажется мне будущим. Я сказал «увлёкся»? Если это и увлечение, то какое-то болезненное. Никакого удовольствия от происходящего там я не получаю. Тем не менее, возвращаюсь вновь, причём всё чаще, так, что реальности начинают путаться у меня в голове. Я оказался, так сказать, на грани между мирами – разумеется, всего лишь той грани, что проходит через мою башку, но разве этого мало? Мне хватает. Даже более чем. И видимо, это заметно со стороны. Строева, во всяком случае, заметила.

И что из этого следует?

Проблема в том, что я действительно совершенно не представляю, что буду делать дальше. Может, надо сесть и подумать, вместо того, чтобы прыгать из времени во время? Может, на этот раз решение не объявится само и его придётся поискать? Как это делается – расчертить лист бумаги, записать плюсы и минусы в разные колонки?

Как-нибудь позже. Сейчас у меня есть более неотложная работа. Называется: «Успокоить Строеву».

– Тебе показалось. Я никуда не собираюсь.

Чем ещё можно утешить женщину? Банальными фразами и циничной ложью. Ну, возможно, поглаживанием.

Я не успел перейти к последней части. Ритка поднялась, машинальным движением взъерошила себе волосы.

Почему-то мне показалось, что этот жест заменяет ей слёзы.

– Слоган закручен лихо: «На шаг ближе к Европе…». Но к чему такая радикальность?

Самсонов пожал плечами.

– Вы хотите сказать, почему Восточная Украина, а не, скажем, Южная Осетия? А почему бы и нет? Первый ход должен быть сильным. Мы же хотим знать, как на него отреагируют…

…Госдеп США уже отреагировал – предельно лаконичным заявлением, в котором упор делался на желательность решения вопроса невоенными средствами. Впрочем, происходящее является внутренним делом… и т.д. Интересно, с кого начнут они? Неужели тупо попрут за нефтью? И какой именно? Случаем, не венесуэльской?

Впрочем, это мы ещё увидим. Пока речь идёт об уже помянутом воссоединении. Надо сказать, идея нашла массу сторонников с обеих сторон. Кое-где уже начались митинги, в то время как мировое сообщество никак не могло выйти из ступора. Особенно после американского заявления.

– В конце концов, мы же не бомбардировками грозим, – Самсонов прошёлся по комнате. Остановился, заложил руки за спину. – Существует историческая близость народов, мы хотим вернуть только ту часть, которая называла себя Малороссией, территории бывшей Речи Посполитой нам не нужно.

– По крайней мере, пока.

– Совершенно верно. Население нас поддерживает…

Ещё бы. Такие затраты – и чтоб они не окупились?

– …Таким образом, неизбежен плебисцит – с предсказуемым результатом.

Или стихийный захват власти. Как бы стихийный. После чего начнутся волнения, на улицах появятся войска, а мы будем вынуждены вмешаться. Возможно, даже с мандатом ООН на руках и какими-нибудь союзниками в обозе. Без всего этого добра – не имеет значения…. Так или иначе, наведём порядок. И двинемся дальше?

– Кстати, я всё время хочу спросить – так ли нам необходимо возвращать все эти территории?

Самсонов остановился.

– Разумеется, нет – но ведь мы и не будем. При всём уважении к великим князьям, царям и императорам, которые их умножали, они прихватили немало лишнего – по крайней мере, на сегодняшний взгляд.

Он замолчал, посмотрел на меня внимательно.

– Вы задаёте странные вопросы, Эдуард Сергеевич. Я хочу сказать – для человека, который участвует во всём этом с самого начала.

Прокольчик. Я должен быть более осведомлён, чем на самом деле.

Самсонов сел.

– Вы устали? Не в обычном для других смысле, естественно, – да это и невозможно. Скажем так, вам надоело?

Я отмолчался – просто пожал плечами.

– Что я могу сделать? Что я могу вам предложить – по сравнению с тем, что вы сами можете себе дать?

Уж что есть, то есть. Продолжаем молчать.

– Возможно, мы были неправы, отведя вам роль …суфлёра? Вам надоела именно она? Захотелось публичности – стать министром, например? – Самсонов оживился. Но быстро понял, что зря. – Впрочем, нет…. Зная вас – вряд ли. И всё же, что нам делать?..

Он был искренне обеспокоен. Не представляю, что я успел наговорить ему за предыдущие дни.

– Скажите, Роман Ильич, – проговорил я, неожиданно для себя самого. – Как вы считаете – насколько я вам необходим? Сейчас, когда всё уже более или менее ясно…

– Ничего пока ещё не ясно, – Самсонов осёкся. – Вы что, действительно хотите уйти?

Я пожал плечами.

– Но… зачем? Что это для вас изменит?

– А для вас?

Самсонов наклонился надо мной, заговорил медленно и раздельно.

– Вы – мой тыл. Я могу всё, когда знаю, что есть, кому вмешаться. Да, я изменился – это вы изменили меня. Трудно объяснить… Я просто хотел вас использовать – а в результате мы стали двумя сторонами одного человека.

Вот-вот. Я тоже это чувствую, именно это и внушает мне беспокойство.

Он шагнул назад.

– Вы можете уйти, вы знаете. Но мне бы очень этого не хотелось…. Впрочем, это вы знаете тоже. И вообще, что значит – «уйти», когда речь идёт о Посвящённом? Уйти – куда?

Кажется, именно над этим я в последнее время работаю. Точнее, мы работаем.

…Кстати, я что-то давненько не видел принцессу. Причём, ни в одной из реальностей.

Разумеется, она предпочла бы какую-нибудь вычурную церемонию с массой спецэффектов. Я стоял на своём: нечего нам лишний раз светиться, дело и так какое-то сомнительное. И потом, мне нужно будет сосредоточиться, я ещё ни разу не пытался создавать настоящие реальности, да ещё и утаскивать туда кучу народа. (При этом скажем прямо – далеко не все они добровольцы). В общем, с первой попытки может не получиться. Как, впрочем, и со второй. Если она будет предоставлена, разумеется.

Вопрос о правомерности нашей затеи с точки зрения Принципа по-прежнему оставался неясен. Прецедентов не существовало – по крайней мере, Тамсанарп таковых не вспомнил. Соответственно, я могу добиться не осуществления прекрасной Чуньской мечты, а хорошего пинка под собственную сраку. После чего меня даже в школу обратно не возьмут.

В конце концов, принцесса уступила. Вероятно, решила, что церемонию можно провести и по прибытии. Так даже вернее, поскольку никто не знает, куда и в каком состоянии мы прибудем.

Мы закрылись в очередном гостиничном номере. Сели на пол, друг напротив друга, упираясь спинами в стену. Переглянулись.

Собственно, можно и начинать.

Со стороны дело выглядит пустяковым. Принцесса мысленно создаёт образы аргонавтов, затем образ искомой реальности и транслирует это дело мне. Я произношу Формулу и – опа! Результат налицо. Дело не только сделано, но и закрыто. Можете прыгать от восторга или рвать на себе волосы.

Нет, страшно мне не было. (Что, собственно, и должно было пугать по-настоящему). С одной стороны, всё может получиться. С другой – что я теряю? Эту пресловутую способность, которой так толком и не научился пользоваться?

Полегче…. Способность очень симпатичная. Облегчает быт, и вообще, делает эту жизнь проще. А насчёт использования – может, оно и к лучшему, что ты не стал заходить слишком далеко?

Говоря точнее, сам не стал. Зато кое-кому поспособствовал от души.

Впрочем, это совсем другая тема. Согласен, не менее важная, но будем последовательны.

Итак, за вычетом своих талантов, чего ещё я могу лишиться?

Собственно говоря, … возможно, жизни.

Вот это и в самом деле неприятно. Но, если посмотреть на ситуацию отстранённо, что, кроме страха смерти как такового, удерживает нас в этой самой жизни?

Невыполненные обязательства? Невыбранный лимит впечатлений?

Что касается впечатлений, то в последние месяцы я прожил прямо-таки утомительное количество жизней. Если приплюсовать их к моему реальному возрасту… впрочем, я понятия не имею, как это делается и что получится в результате. Очевидно одно – на кратковременность своего бытия сетовать не приходится.

Перейдём к обязательствам. Как будто, я прилично устроил всех, кого приручил. Осталось одно незаконченное и даже не начатое дело – но именно им я прямо сейчас и занимаюсь.

Или всё-таки не одно?

– Принцесса…

Мы открыли глаза одновременно. Я представлял себе процесс перехода в другую реальность несколько иначе. Знаете, как в кино – будто ты оказался в центре гигантского взбесившегося калейдоскопа. Или перед мерцающей стеной – для начала в неё обязательно следует сунуть руку, потом добыть её обратно и долго задумчиво рассматривать.

На самом деле, вокруг нас не изменилось ровно ничего.

В то же время, мы оба каким-то образом знали, что переход – или что бы то ни было – уже происходит.

И до завершения осталось недолго.

– Принцесса, – повторил я. Попытался продолжить, но она опередила меня кивком.

– Я понимать.

Честно говоря, на это я и рассчитывал. Несколько малодушно с моей стороны, согласен. Или совсем наоборот? Не знаю, в какой именно момент меня осенило. Решение возникло со спонтанной очевидностью периодической таблицы.

Воля принцессы будет исполнена даже в том случае, если сам я слегка подзадержусь здесь.

Не спрашивайте, зачем мне это надо – и не услышите какой-нибудь глупости. Честно говоря, я пока просто не знаю.

– Или не понимать – просто согласиться, не важно. Ты смочь найти дорогу …потом?

Я не стал бы ложиться на рельсы, но, видимо, да. В конце концов, это моя конструкция, и она допускает вход. С выходом, правда, сложнее. Вообще говоря, он предусмотрен. В полном соответствии с первоначальным планом. Но в таких делах никогда не знаешь, где проснёшься…

Впрочем, все эти заботы ещё только предстоят. Не стоит портить момент прощания.

Принцесса не выглядела опечаленной. Я не вычитал в её глазах никакого укора. Так, лёгкое удивление. Словно она не могла до конца уяснить себе причину происходящего. И тут мы были в одинаковом положении.

Не забывай – принцесса только кажется отвязанной девчонкой из «аниме». В сущности, тебе ничего о ней не известно. Так, кое-какое представление о возрасте…. У неё было достаточно времени, чтобы устать. Как я недавно выразился? А – «исчерпать лимит» впечатлений и желаний…

Она жалеет не о расставании со мной. По крайней мере, это не на первом месте. Она жалеет меня.

Потому что я зачем-то остаюсь.

Одним словом, последние сомнения относительно этичности моего внезапного бегства благополучно растаяли.

С принцессой происходило примерно то же самое – сначала поблёкли цвета, затем она стала прозрачной, обретая краски и объём в иной реальности. Потом на её месте осталось только лёгкое свечение.

Рассеялось и оно.

Я вытянулся на полу во весь рост.

Теперь самое время обдумать, что же, собственно, здесь произошло.

Итак, если всё пошло по плану, то принцесса и её вольные или невольные сподвижники отправились в свой обетованный край.

Здесь больше не осталось Посвящённых. Кроме одного.

Разумеется, если я ещё таковым являюсь.

Желание немедленно, немедленно проверить буквально свело мне желудок.

Разумеется, на свет тут же появилась бутылка коньяку. Собственно говоря, даже две – от напряжения я перестарался. Пришлось себя одёрнуть. Сейчас не время для фокусов. Даже при плохом исходе, какие-нибудь зачаточные способности могли уцелеть. Для начала уже неплохо, но не мешало бы оценить весь арсенал.

Для этого нужен некий тест. Я задумался. Мысли ползали ленивыми гусеницами и, едва показавшись, исчезали. Возможно, стыдились своего несовершенства. Возможно, их отгоняла одинокая, похожая на печальную ночную бабочку, мысль, которая неотступно висела в углу.

Мать твою, я умудрился в течение одного дня растерять всех своих женщин!

В смысле, обеих.

Но, может, это вовремя? Уж слишком запутанными начинают становиться наши отношения. А ничего хорошего из этого обычно не выходит.

Можно попытаться уговорить себя, что без меня им будет даже лучше. Не такое уж я сокровище. Вполне рядовой экземпляр. К тому же, с неясным будущим.

Метод, вроде бы, проверенный, но сегодня как-то не берёт. Даже кажется наивным.

К тому же, одну из них ты очень быстро сможешь вернуть…

Потом, потом…. Какое же испытание нам придумать? Масштабное, объяснимое и безобидное…. Например, трёхметровый снег в Сахаре. Или апельсиновый дождь над Камчаткой. Вроде достаточно безобидно. И, несомненно, вполне объяснимо. Или…

– …Вам совершенно незачем себя утруждать, Эдуард Сергеевич.

Тамсанарп стоял у меня за спиной. Вид у него был, не побоюсь этого слова, вполне довольный. Немного странно для человека, у которого остался, в лучшем случае, единственный клиент. Для нечеловека, скорее всего, тоже.

Или его радует, что теперь мы сможем чаще встречаться?

Так или иначе, появление гномона и, особенно, его замечательное настроение неотвратимо означают только одно.

Жители Сахары и Камчатки могут перевести дух – заморачиваться над моими загадками им не придётся.

Что касается меня, что ж… могу тоже перевести дух и подумать, например…

… о своих ближайших планах.

Собственно, ничего определённого. Я просто намерен поболтаться тут некоторое время. Посмотреть, как идут дела. Насколько кривым оказалось зеркало, в котором мне виделось будущее… и мало ли что ещё.

Надеюсь, всё как-нибудь устроится.