Kitabı oxu: «Русские народные сказки с женскими архетипами. Баба-яга, Марья Моревна, Василиса Премудрая и другие героини»

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Иллюстрации. Антейку, 2024

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

Предисловие

«…И вскочила тогда Крошечка-Хаврошечка на своего верного боевого коня и сказала: „Будь что будет, а найду свое счастье, только бы Царевна-лягушка мне все планы не спутала. Ну да если что, мачехе письмецо пошлю – выручит“».

В тексте авторского произведения подобный образ вряд ли кого-нибудь удивит. Ведь автор по щучьему веленью, по своему хотенью хоть Хаврошечку научит скакать во весь опор, хоть Царевну-лягушку сделает коварной кикиморой. Но в народной, фольклорной сказке такое развитие событий исключено. Облик, характеры и даже испытания героев и героинь распределены так же четко, как наряды и аксессуары по шкафчикам в гримерной: Хаврошечке – ситцевый сарафанчик, Марье Моревне (до поры до времени) – доспехи, Василисе Прекрасной – шитый золотом наряд, а бабе-яге – что-нибудь темное да ступу с помелом. Каждый набор черт схематичен, узнаваем и лежит в основе целого ряда связанных образов, то есть архетипичен.

Архетип (от др.-греч. ἄρχω – «начало» и τύπος – «сорт, вид») – это первичная универсальная типообразующая форма, «конкретная явленность абстрактного». Далекими предками архетипа как понятия были эйдосы Платона, которые философ называл «началами», живущими в душе каждого человека и общими для всех. Вот эти начала-эйдосы и развернулись во всю ширь в различных контекстах мировой культуры.

В литературоведении под этим термином понимается «порождающая модель» (по А. Ю. Большаковой), которая может внешне варьироваться, но при этом сохраняет свое смысловое ядро. В культурологии базовая культурная модель.

В социологии это социальная роль со всеми присущими ей поведенческими сценариями и этическими установками (применительно к сказкам «мать», «отец», «невеста», «воин» и т. д.).

В психологии, особенно в сказкотерапии, архетип выступает как некая константа на фоне постоянно изменяющихся культурно-исторических «декораций». Т. Д. Зинкевич-Евстигнеева называет его «базовой матрицей» и «фундаментальным механизмом».

Архетипичны не только сказочные герои, но и контекст, в котором они действуют, то есть сами сказки. Выходя далеко за границы развлекательного чтения, они консервируют, казалось бы, в привычных и несложных образах информацию о мифологической, бытовой, социально-исторической, поведенческой, духовной сторонах жизни.

В Древней Руси волшебную сказку (в отличие от бытовой) вообще не рассматривали как развлечение. Это была форма колдовского обряда со своими заклинаниями, отголоски которых отразились в повторяемости элементов и устоявшихся формулировках. Отчасти этим объясняется исключительно устное бытование жанра.

С XVII столетия сказку стали воспринимать как художественное произведение и только с XIX века конкретно как «вымышленный рассказ, небывалую и даже несбыточную повесть, сказание» (В. И. Даль). Этот рубеж в отношении к сказке отмечал В. Я. Пропп: «[К 1840 годам был] намечен один из основных признаков [сказки], а именно… характер сказки как вымысла, не выдающего себя за действительность».

К разным исследователям сказка, как избушка на курьих ножках, поворачивалась своим окошком. Психолог К. Юнг видел в ней подсознательную фантазию, собиратель фольклора А. Н. Афанасьев – метафорическое описание природных явлений, а Е. М. Мелетинский акцентировал внимание на пережитках ритуально-мифологического мышления.

В современном литературоведении эталонной считается классификация сказок, предложенная В. Я. Проппом: кумулятивные, о людях, о животных и волшебные. На стыке литературоведения и психологии появились и более узкие классификации, в том числе по гендерному признаку центрального персонажа и по характеру достижения им цели (В. Н. Люсин, В. А. Чернышев). Из всего этого разнообразия остановимся на волшебных сказках с центральным женским персонажем.

В. А. Чернышев вывел своеобразную систему координат, в которую поместил двенадцать типажей, с одной стороны восходящих к архетипам древности родом из русского фольклора, с другой – к архетипам юнгианской школы (о них чуть ниже).

Женские образы представлены здесь фигурами матери (мачехи), Василисы Прекрасной и бабы-яги. У каждой из них есть своя цель, обозначенная на «оси мотивации» («Стабильность и контроль», «Риск и мастерство», «Принадлежность и обладание», «Независимость и самореализация»). «Ось стадий» показывает уровень сформированности личности на этапах «подготовки», «пути» и «возвращения».

Мотив пути-испытания со своими антагонистами и помощниками лежит в основе любого сказочного сюжета. Несмотря на различие «декораций», маршрут неизменен: мир живых (точка отправления, «подготовка» по Чернышеву) – мир мертвых («путь») – мир живых («возвращение» в новом качестве). В. Я. Пропп демонстрирует это на примере двух царств: того, куда слушатель попадает в зачине сказки («В некотором царстве, в некотором государстве»), и того, куда герой вынужден отправиться «за тридевять земель».

При этом «виновником» или «заказчиком» путешествия может выступать представитель любого из указанных миров (девушка отправляется «на тот свет» к бабе-яге по приказу мачехи, Иван-царевич совершает свое странствие, чтобы вызволить Марью Моревну или Царевну-лягушку из царства Кощеева).

В. Н. Люсин соотносит этот маршрут с определенным «сценарием успеха». Ведь героиня, которая занимает центральное место в истории, страдает, странствует по белу свету, совершает то подвиги, то ошибки, сражается и выживает, достойна награды. Для персонажа-мужчины это, как правило, прекрасная невеста, а заодно полцарства с перспективой престолонаследия или хотя бы богатые подарки. Героини, кажется, скромнее: им достаточно замужества; правда, выйти им предстоит порой за неожиданного, но наиболее достойного кандидата.

Героини русских народных сказок занимают прочные позиции «хороших» или «плохих» и действуют по активному или пассивному сценарию успеха. «Хорошие активные» представлены образами героинь-воительниц и спасительниц; к «хорошим пассивным» относятся угнетенные «девы в беде». Отрицательные героини (злодейки) как движущая сила сюжета традиционно занимают активную позицию.

Чтобы создать достаточно полные портреты женских архетипов, рассмотрим их с психологической, мифологической, социально-исторической и нравственно-этической точек зрения.

* * *

Уже в дошкольном возрасте ребенок идентифицирует себя с персонажем: принимает или не принимает его позицию, оправдывает или осуждает действия, оценивает ситуацию, мотивы, испытания, «примеряет», в том числе гендерные, модели поведения, усваивает морально-этические нормы и здоровые реакции на то или иное событие (гнев, торжество, чувство вины, правоты и т. д.), формируя таким образом собственную субъектность (А. В. Бездидько, М. Киммел и Э. Берн).

Не менее важна подобная самоидентификация и в зрелом возрасте: «грамотно проживая [архетипическую последовательность событий] человек приобретает духовный опыт и силу» (Т. Д. Зинкевич-Евстигнеева). Сопоставление в этом случае касается в первую очередь психологической грани архетипа.

К. Г. Юнг рассматривал сказки «в качестве спонтанных высказываний бессознательного о самом себе». Сам он признавал бесконечное число архетипов, однако впоследствии К. Пирсон и Х. Марр сократили их до двенадцати наиболее показательных образов. Некоторые из них успешно коррелируют со сказочными образами¹.

Архетип Воина (в нашем случае Воительницы) отличается эмоциональной устойчивостью, решительностью, практичностью, смелостью; героиня «стремится к порядку и не может поступать иначе по своим убеждениям». Для нее важно «проявлять лидерство, стремиться во всем добраться до сути», при этом отмечается нетерпимость «к любым ограничениям» и «жизненное кредо – „Честь превыше всего“». А. В. Чернышев помещает Воительницу на пересечении осей «Риск и мастерство» и «Подготовка (архетип семьи)».

Все героини этого типа «хорошие и активные», хотя на первый взгляд не слишком похожи. Это и пленившая Кощея «амазонка» Марья Моревны», и волшебница Елена Премудрая, сурово испытывающая солдата, и дочь Морского царя, которая помогает герою выполнить все задания, а затем вернуться к родным. Это и девочка, вызволяющая братца из плена бабы-яги («Гуси-лебеди»), и целый сонм царевен, обладающих тайными знаниями («Царевна-лягушка», «Царевна-змея» и другие).

Сторонницы пассивного сценария узнаются в архетипе Служителя, или Заботливого: им свойственны честность, доверчивость, покорность, мягкосердечие; они «скорее интуитивны, чем последовательны» и склонны к сопереживанию. Многие из этих черт соотносятся и с архетипом Матери – помощницы и защитницы, чей образ часто завуалирован (куколка – материнское благословение; Речка, Печка и Яблонька в сказке «Гуси-лебеди»: дети прячутся от преследователей как бы в материнское лоно).

К героиням-антагонисткам ближе всего стоит архетип Правителя. Он «представлен эмоциональной зрелостью, приспособленностью к жизни, способностью достигать своих личных целей», не склонен к сентиментальности и сомнениям. Здесь речь идет только о «злодейках» из мира живых: служанке («Купеческая дочь и служанка»), подставной жене («Арысь-поле»), мачехе и сестре («Василиса Прекрасная», «Морозко»).

По А. В. Чернышеву, Служители и Правители (падчерицы и мачехи) находятся на разных осях стадий («подготовка» и «возвращение»), но их жизненные цели, по большому счету, совпадают (находятся на единой оси «Стабильность и контроль»). Это наглядно указывает на будущее девы в беде: получив в финале новый статус, она получит и роль Правительницы, станет хозяйкой своему дому и самой себе.

Примечательно, что с точки зрения психологии Правителя нельзя назвать сугубо отрицательным персонажем, хотя он и крайне «неудобен» для заглавной героини и не вызывает сочувствия. По закону фольклорной сказки, мачеха-угнетательница лишь вначале занимает позицию Правителя, в конце проигрывая своей жертве. В то же время и положительные героини не всегда ведут себя «по-человечески», подвергая женихов испытаниям и карая соперниц с одинаковой суровостью и непреклонностью.

В чем же причина такого несоответствия? Да в том, что героини фольклорных сказок и не должны вести себя по-человечески. У них другие задачи.

* * *

Социально-историческая сущность архетипа хорошо прослеживается на примере сказок о деве в беде – образцах «традиционной женственности» (В. Н. Люсин). Героиня, как правило, круглая сирота («Крошечка-Хаврошечка») или потерявшая родную матушку, но сохранившая ее благословение и символически повторяющая материнский сценарий.

Главной, подчас единственной антагонисткой девушки является мачеха («антимать»), и причин для ее совсем не материнского, отношения к падчерице не так мало. Первая причина неприязни лежит на поверхности: это зависть. Ведь падчерица, в противоположность сводной сестре, показана умницей и красавицей, мастерицей и завидной невестой. Бывает и так, что повод не указывается, вроде бы отсутствует, но констатируется факт: «невзлюбила», «думала, как извести».

Однако человек, слушавший сказку во время ее возникновения, сразу отмечал противопоставление «родная – неродная». Героиня с кровными родственниками и вторая жена отца происходят из разных кланов, разных социальных групп, а потому изначально принадлежат к разным, враждующим мирам. Воплощению коварных планов антагонистки-мачехи может помешать, например, родная тетка девы в беде, сестра матери.

Наконец, еще одно объяснение обязательных страданий героини служит и жанровым оправданием действий «злодейки». Если вспомнить бытовавшие на Руси обряды, которые предшествовали замужеству и сопровождали весь этот многодневный процесс (песни-плачи, проводы и т. п.), становится очевидной параллель между свадьбой и смертью, точнее, перерождением. В. Н. Люсин уравновешивает риск и страх смены статуса тем, что «влечение к смерти, непременная черта страдательных сказочных персонажей, способно обернуться позитивным импульсом». Переживая таким образом всевозможные страдания, героиня не только обретает множество необходимых будущей жене хозяйственных и моральных навыков, но и легче порывает с прежней жизнью, символически «умирает», как некогда «умерла» и ее мать, переходя в клан мужа.

Поскольку же в девичьем сценарии успеха именно свадьба играет роль наградного кубка, сюжет и действия второстепенных персонажей направлены на приближение этого события.

Социально-исторический пласт перекликается с психологическим, подтверждая жизненную достоверность последнего. Чтобы заслужить награду, девушка должна «увидеть то, что следует видеть, стать хранительницей своего творческого огня и получить сокровенное знание о циклах жизни – смерти – жизни всей природы – после этого женщину можно назвать инициированной», то есть готовой к замужеству (К. П. Эстес, представительница юнгианской школы).

Тот же путь-подготовку к перемене статуса проходит и падчерица, с честью выдержав испытания и вернувшись от Морозко с богатым приданым. Героини-воительницы отказываются от своей роли лидера, буквально отступая «за мужа» и отныне предоставляя ему право и возможность выступать активным началом и победителем (а архетип Воительницы, по Чернышеву, фигурирует только на стадии «подготовки», в дальнейшем отступая).

Но дает ли социально-исторический контекст исчерпывающее объяснение?

* * *

Е. М. Мелетинский в «Классических формах мифа» отмечал, что на генетическом уровне «литература связана с мифологией через фольклор». На этой, фольклорной, стадии произошла «деритуализация и десакрализация» мифа, строгая вера в истинность мифических событий оказалась ослаблена, получил развитие сознательный вымысел. На смену мифическим героям пришли обычные люди, на смену мифическому времяисчислению – «сказочно-неопределенное». Внимание переключилось «с коллективных судеб на индивидуальные, с космических на социальные».

Мифология преследовала цель показать преображение хаоса в космос, а главная задача архетипических персонажей сводилась к наведению вселенского порядка, то есть достижению и сохранению равновесия. В том числе между миром мертвых и миром живых.

Не случайно героиням так часто приходится проходить через лес. Фольклорист Н. А. Криничная замечала, что он «оставался природной стихией, хаосом, где единственным организующим началом был его дух-„хозяин“ и другие „отпочковавшиеся“ от него божества». В чаще встречает героинь баба-яга, через леса бежит вызволять братца сестрица, в лесу обитает Арысь-поле в звериной шкурке, в лесном же сугробе оставляет отец родную дочь по приказу сварливой жены.

Древние взаимоотношения людей с хаосом, обиталищем хтонических сил, носили ритуальный характер, включавший и жертвоприношения. Символическая, обрядовая связь замужества со смертью здесь обретала буквальное значение: жертву «сочетали браком» с мрачным божеством. Такова падчерица, отданная «на откуп» Морозко. Только со временем, перейдя в сказку, утратив ритуальную сущность, миф увенчивается счастливым для главной героини финалом и становится нестрашным.

Неоднозначен образ бабы-яги. Функцию хранительницы рубежа между мирами доказывает уже ее описание: костяная нога, нос в полоток врос; под отвернувшейся от мира живых избушкой понимается гроб, в котором старуха проживает. Однако сам по себе этот факт в сказке воспринимается как данность, не несущая негативного смысла. Яга может быть воплощением архетипа Матери, старухи-ведуньи, олицетворением мудрости и тайного знания – и в этом случае не только испытывает героя, но и помогает ему. Надо отметить, что для яги-испытательницы одинаково важны как сработанные задания, так и правильные речи ее временной пленницы («Хорошо, что ты спрашиваешь только о том, что видала за двором, а не во дворе!»). А крепкой связи с миром живых (в виде материнского благословения, например) ей вовсе нечего противопоставить («Василиса Прекрасная»). Таким образом, героиня доказывает свое право остаться в мире живых – в отличие от своих антагонисток. По возвращении условной Василисы с того света ее угнетательницы часто погибают от злости, от зависти, по решению справедливого суда, а в общем потому, что им нечем доказать свое право на пребывание в мире живых. Суровый закон вселенского равновесия требует меру за меру, а девушка, как, впрочем, и баба-яга, служит только его орудием и проводником высшей воли.

В других случаях та же яга показана как страшная обманщица, похитительница детей и людоедка («Ивашко и ведьма», «Князь Данила-Говорила», цикл сказок о ведьмах). В последнем случае ее образ сближается с архетипом ведьмы как однозначно отрицательного персонажа и, согласно канону, она проигрывает перед мужеством, хитростью и смекалкой героя.

Непростой персонаж и Марья Моревна. А. А. Абрашкин и другие исследователи (пользуясь тем, что сказка утратила сакральный смысл и о подобных вещах вообще можно говорить) называют настоящее имя героини – Морена, она же Марана или Маржана. Языческая богиня «умирания и воскресения природы», известная и как богиня смерти (в другой интерпретации это дочь бога смерти Мора). Уже не ее, а ей принято было приносить жертвы, в том числе человеческие (побитое войско тому доказательство). Заточив в плену Кощея Бессмертного, она тем самым поддерживает мировой порядок, сохраняя на земле равновесие жизни и смерти, которое не должно склоняться ни в ту, ни в другую сторону.

И снова десакрализованный миф, переходя в сказку, смягчает картину: героиня-«амазонка» уже не богиня и не требует человеческих жертв. Ее зловещее имя смещается в не очень понятное отчество или прозвище, сама же она становится женой и помощницей Ивана и наделяется одним из любимых русских имен.

* * *

Имена главных героинь русских народных сказок часто взаимозаменяемы, и все же выбор их едва ли случаен. В предложенной выборке встречаются такие любимые на Руси имена, как Василиса, Елена, Хаврония, Марья и Катерина.

Имя Василиса восходит к древнегреческому βασίλισσα – «царица». В античном пантеоне этого звания удостоились всего три богини: покровительница брака и рожениц Гера; богиня любви, красоты, плодородия, вечной весны, а также брака и родов Афродита и Персефона – царица преисподней, попутно отвечающая за плодородие. Все эти признаки отличают прекрасных и премудрых сказочных Василис: образцовых, потенциальных или состоявшихся жен, хорошо знакомых с потусторонним миром (царством Морского царя, службой у бабы-яги).

В то же время имя ассоциировалось с раннехристианскими святыми, пострадавшими от гонений. Чем они не святые покровительницы Василисушки, терпевшей гонения от мачехи и сводных сестер, но хранимой материнским благословением! Или даже ее тезки языческого происхождения, которой Морской царь мешает приобщиться к наземному, христианскому миру.

Этимология греческого же имени Елена не вполне ясна. Вероятно, оно восходит к имени солнечного бога Гелиоса и потому переводится как «светлая, солнечный свет», возникает ассоциация и с Еленой Троянской. Христианская традиция отсылает прежде всего к образу святой равноапостольной Елены Константинопольской, деятельной и сильной матери императора Константина I. Сказочные героини с этим именем не покладистые робкие «жертвы», а царицы и по статусу, и по сути, требующие от героя приложить большие усилия.

Имя Хавронья бытовало на Руси как усеченная форма греческого Феврония (от др.-греч. φεβρων – «очищение). Исторически оно также связано с христианскими святыми.

Мотив чистоты звучит и в имени Катерина (от др.-греч. καθάρια – «чистая»). Следуя этимологическому предначертанию, Катерина из сказки «Князь Данила-Говорила» отказывается от кровосмесительной связи с братом, поддавшимся убеждениям ведьмы. Как и имя Василиса, имя Катерина связано с памятью об одной из самых почитаемых христианских святых, мученице Екатерине Александрийской.

Имя Марья обычно рассматривают как вариант древнееврейского имени Мария; на Руси его давали в честь святых Марии Магдалины и Марии Египетской и глубоко почитали. Некоторые именологи, впрочем, настаивают на разделении этих форм. Марье, в отличие от Марии, приписывают такие сугубо женские черты, как стабильность, гармонию, размеренность, склонность быть проводником не собственных идей, а окружения. Получив такое имя, бывшая Марена принципиально меняет не только свой статус, но и суть.

Таким образом, архетипические женские образы русского фольклора получают дополнительные стойкие характеристики: житейскую мудрость, целеустремленность, жертвенность, царственность, гармоничность, роль помощницы и награды.

* * *

Общекультурные архетипы, по мнению фольклориста С. Ю. Неклюдова, не только создают устойчивую канву русских народных сказок, но и наряду с межкультурными заимствованиями и базовыми эмоциями, объясняют родство бродячих сюжетов.

Жанр волшебной сказки претерпел значительные эволюционные изменения, из формы ритуала превратившись в сказку-вымысел. Е. И. Лутовинова в статье «Нравственный идеал русских волшебных сказок» отмечает, что вместе с ними изменялся и характер главного героя, и нравственный посыл, адресованный слушателю. Изустная передача сюжета способствовала тому, что подобные трансформации проходили плавно, органично следуя за формированием народного идеала.

В архаических сюжетах «доминирующим признаком героя ‹…› была не сила, не доброта и честность, а чудесные знания ‹…› и хитрость» (отзвуки этого заметны в образах Василисы Премудрой и Елены Премудрой, которые прибегают к помощи волшебных помощников и волшебных книг).

На следующей, «героической» стадии на первый план выступает «сила, отвага, психологический максимализм». В сюжет входит ложный герой, у которого героине предстоит отвоевывать свои законные права («Купеческая дочь и служанка», «Волшебное зеркальце», «Арысь-поле»), при этом «непримиримость ко злу, – по словам Т. М. Миллионщиковой, – проявляется в стремлении покарать порок, наказать лжегероя», а не в слепом следовании закону равновесия.

Постепенно в образе героини нашли отражение такие черты, как бесстрашие, преданность, трудолюбие, деятельность, доброта, скромность, честность, терпение, осознание себя достойной лучшей участи. Те самые черты, которые сегодня мы можем соотнести с собой и благодаря которым можем прожить и преодолеть все трудности, окунаясь в мир русской народной сказки.

Ольга Юрченко

Архетип 1. Героиня-воительница

Василиса Прекрасная

В некотором царстве жил-был купец. Двенадцать лет жил он в супружестве и прижил только одну дочь, Василису Прекрасную. Когда мать скончалась, девочке было восемь лет. Умирая, купчиха призвала к себе дочку, вынула из-под одеяла куклу, отдала ей и сказала: «Слушай, Василисушка! Помни и исполни последние мои слова. Я умираю и вместе с родительским благословением оставляю тебе вот эту куклу; береги ее всегда при себе и никому не показывай; а когда приключится тебе какое горе, дай ей поесть и спроси у нее совета. Покушает она и скажет тебе, чем помочь несчастью». Затем мать поцеловала дочку и померла.

После смерти жены купец потужил, как следовало, а потом стал думать, как бы опять жениться. Он был человек хороший; за невестами дело не стало, но больше всех по нраву пришлась ему одна вдовушка. Она была уже в летах, имела своих двух дочерей, почти однолеток Василисе, – стало быть, и хозяйка, и мать опытная. Купец женился на вдовушке, но обманулся и не нашел в ней доброй матери для своей Василисы. Василиса была первая на все село красавица; мачеха и сестры завидовали ее красоте, мучили ее всевозможными работами, чтоб она от трудов похудела, а от ветру и солнца почернела; совсем житья не было!

Василиса все переносила безропотно и с каждым днем все хорошела и полнела, а между тем мачеха с дочками своими худела и дурнела от злости, несмотря на то что они всегда сидели сложа руки, как барыни. Как же это так делалось? Василисе помогала ее куколка. Без этого где бы девочке сладить со всею работою! Зато Василиса сама, бывало, не съест, а уж куколке оставит самый лакомый кусочек, и вечером, как все улягутся, она запрется в чуланчике, где жила, и потчевает ее, приговаривая: «На, куколка, покушай, моего горя послушай! Живу я в доме у батюшки, не вижу себе никакой радости; злая мачеха гонит меня с белого света. Научи ты меня, как мне быть и жить и что делать». Куколка покушает, да потом и дает ей советы, и утешает в горе, а наутро всякую работу справляет за Василису; та только отдыхает в холодочке да рвет цветочки, а у нее уж и гряды выполоты, и капуста полита, и вода наношена, и печь вытоплена. Куколка еще укажет Василисе и травку от загару. Хорошо было жить ей с куколкой.

Прошло несколько лет; Василиса выросла и стала невестой. Все женихи в городе присватываются к Василисе; на мачехиных дочерей никто и не посмотрит. Мачеха злится пуще прежнего и всем женихам отвечает: «Не выдам меньшой прежде старших!» – а проводя женихов, побоями вымещает зло на Василисе.

Вот однажды купцу понадобилось уехать из дому на долгое время по торговым делам. Мачеха и перешла на житье в другой дом, а возле этого дома был дремучий лес, а в лесу на поляне стояла избушка, а в избушке жила баба-яга: никого она к себе не подпускала и ела людей, как цыплят. Перебравшись на новоселье, купчиха то и дело посылала за чем-нибудь в лес ненавистную ей Василису, но эта завсегда возвращалась домой благополучно: куколка указывала ей дорогу и не подпускала к избушке бабы-яги.

Пришла осень. Мачеха раздала всем трем девушкам вечерние работы: одну заставила кружева плести, другую чулки вязать, а Василису прясть, и всем по урокам. Погасила огонь во всем доме, оставила только одну свечку там, где работали девушки, и сама легла спать. Девушки работали. Вот нагорело на свечке; одна из мачехиных дочерей взяла щипцы, чтоб поправить светильню, да вместо того по приказу матери как будто нечаянно и потушила свечку. «Что теперь нам делать? – говорили девушки. – Огня нет в целом доме, а уроки наши не кончены. Надо сбегать за огнем к бабе-яге!» «Мне от булавок светло! – сказала та, что плела кружево. – Я не пойду». «И я не пойду, – сказала та, что вязала чулок. – Мне от спиц светло!» «Тебе за огнем идти, – закричали обе. – Ступай к бабе-яге!» – и вытолкали Василису из горницы.

Василиса пошла в свой чуланчик, поставила перед куклою приготовленный ужин и сказала: «На, куколка, покушай да моего горя послушай: меня посылают за огнем к бабе-яге; баба-яга съест меня!» Куколка поела, и глаза ее заблестели, как две свечки. «Не бойся, Василисушка! – сказала она. Ступай, куда посылают, только меня держи всегда при себе. При мне ничего не станется с тобой у бабы-яги». Василиса собралась, положила куколку свою в карман и, перекрестившись, пошла в дремучий лес.

Идет она и дрожит. Вдруг скачет мимо нее всадник: сам белый, одет в белом, конь под ним белый, и сбруя на коне белая, – на дворе стало рассветать.

Идет она дальше, как скачет другой всадник: сам красный, одет в красном и на красном коне, – стало всходить солнце.

Василиса прошла всю ночь и весь день, только к следующему вечеру вышла на полянку, где стояла избушка бабы-яги; забор вокруг избы из человечьих костей, на заборе торчат черепа людские, с глазами; вместо верей у ворот – ноги человечьи, вместо запоров – руки, вместо замка – рот с острыми зубами. Василиса обомлела от ужаса и стала как вкопанная. Вдруг едет опять всадник: сам черный, одет во всем черном и на черном коне; подскакал к воротам бабы-яги и исчез, как сквозь землю провалился, – настала ночь. Но темнота продолжалась недолго: у всех черепов на заборе засветились глаза, и на всей поляне стало светло, как середи дня. Василиса дрожала со страху, но, не зная, куда бежать, оставалась на месте.

Скоро послышался в лесу страшный шум: деревья трещали, сухие листья хрустели; выехала из лесу баба-яга – в ступе едет, пестом погоняет, помелом след заметает. Подъехала к воротам, остановилась и, обнюхав вокруг себя, закричала: «Фу, фу! Русским духом пахнет! Кто здесь?» Василиса подошла к старухе со страхом и, низко поклонясь, сказала: «Это я, бабушка! Мачехины дочери прислали меня за огнем к тебе». «Хорошо, – сказала яга-баба, – знаю я их, поживи ты наперед да поработай у меня, тогда и дам тебе огня; а коли нет, так я тебя съем!» Потом обратилась к воротам и вскрикнула: «Эй, запоры мои крепкие, отомкнитесь; ворота мои широкие, отворитесь!» Ворота отворились, и баба-яга въехала, посвистывая, за нею вошла Василиса, а потом опять все заперлось. Войдя в горницу, баба-яга растянулась и говорит Василисе: «Подавай-ка сюда, что там есть в печи: я есть хочу».

Василиса зажгла лучину от тех черепов, что на заборе, и начала таскать из печки да подавать яге кушанье, а кушанья настряпано было человек на десять; из погреба принесла она квасу, меду, пива и вина. Все съела, все выпила старуха; Василисе оставила только щец немножко, краюшку хлеба да кусочек поросятины. Стала яга-баба спать ложиться и говорит: «Когда завтра я уеду, ты смотри – двор вычисти, избу вымети, обед состряпай, белье приготовь да пойди в закром, возьми четверть пшеницы и очисть ее от чернушки. Да чтоб все было сделано, а не то съем тебя!» После такого наказу баба-яга захрапела; а Василиса поставила старухины объедки перед куклою, залилась слезами и говорила: «На, куколка, покушай, моего горя послушай! Тяжелую дала мне яга-баба работу и грозится съесть меня, коли всего не исполню; помоги мне!» Кукла ответила: «Не бойся, Василиса Прекрасная! Поужинай, помолися да спать ложися; утро мудреней вечера!»

Ранешенько проснулась Василиса, а баба-яга уже встала, выглянула в окно: у черепов глаза потухают; вот мелькнул белый всадник – и совсем рассвело. Баба-яга вышла на двор, свистнула – перед ней явилась ступа с пестом и помелом. Промелькнул красный всадник – взошло солнце. Баба-яга села в ступу и выехала со двора, пестом погоняет, помелом след заметает. Осталась Василиса одна, осмотрела дом бабы-яги, подивилась изобилью во всем и остановилась в раздумье: за какую работу ей прежде всего приняться. Глядит, а вся работа уже сделана; куколка выбирала из пшеницы последние зерна чернушки. «Ах ты, избавительница моя! – сказала Василиса куколке. – Ты от беды меня спасла». «Тебе осталось только обед состряпать, – отвечала куколка, влезая в карман Василисы. – Состряпай с богом да и отдыхай на здоровье!»

К вечеру Василиса собрала на стол и ждет бабу-ягу. Начало смеркаться, мелькнул за воротами черный всадник – и совсем стемнело; только светились глаза у черепов. Затрещали деревья, захрустели листья – едет баба-яга. Василиса встретила ее. «Все ли сделано?» – спрашивает яга. «Изволь посмотреть сама, бабушка!» – молвила Василиса. Баба-яга все осмотрела, подосадовала, что не за что рассердиться, и сказала: «Ну, хорошо!» Потом крикнула: «Верные мои слуги, сердечные други, смелите мою пшеницу!» Явились три пары рук, схватили пшеницу и унесли вон из глаз. Баба-яга наелась, стала ложиться спать и опять дала приказ Василисе: «Завтра сделай ты то же, что и нынче, да сверх того возьми из закрома мак да очисти его от земли по зернышку, вишь, кто-то по злобе земли в него намешал!» Сказала старуха, повернулась к стене и захрапела, а Василиса принялась кормить свою куколку. Куколка поела и сказала ей по-вчерашнему: «Молись богу да ложись спать; утро вечера мудренее, все будет сделано, Василисушка!»

Наутро баба-яга опять уехала в ступе со двора, а Василиса с куколкой всю работу тотчас и справили. Старуха воротилась, оглядела все и крикнула: «Верные мои слуги, сердечные други, выжмите из маку масло!» Явились три пары рук, схватили мак и унесли из глаз. Баба-яга села обедать; она ест, а Василиса стоит молча. «Что ж ты ничего не говоришь со мною? – сказала баба-яга. – Стоишь как немая!» «Не смела, – отвечала Василиса, – а если позволишь, то мне хотелось бы спросить тебя кой о чем». – «Спрашивай; только не всякий вопрос к добру ведет: много будешь знать, скоро состареешься!» – «Я хочу спросить тебя, бабушка, только о том, что видела: когда я шла к тебе, меня обогнал всадник на белом коне, сам белый и в белой одежде: кто он такой?» «Это день мой ясный», – отвечала баба-яга. «Потом обогнал меня другой всадник на красном коне, сам красный и весь в красном одет; это кто такой?» «Это мое солнышко красное!» – отвечала баба-яга. «А что значит черный всадник, который обогнал меня у самых твоих ворот, бабушка?» – «Это ночь моя темная – все мои слуги верные!»

Василиса вспомнила о трех парах рук и молчала. «Что ж ты еще не спрашиваешь?» – молвила баба-яга. «Будет с меня и этого; сама ж ты, бабушка, сказала, что много узнаешь – состареешься». «Хорошо, – сказала баба-яга, – что ты спрашиваешь только о том, что видала за двором, а не во дворе! Я не люблю, чтоб у меня сор из избы выносили, и слишком любопытных ем! Теперь я тебя спрошу: как успеваешь ты исполнять работу, которую я задаю тебе?» «Мне помогает благословение моей матери», – отвечала Василиса. «Так вот что! Убирайся же ты от меня, благословенная дочка! Не нужно мне благословенных». Вытащила она Василису из горницы и вытолкала за ворота, сняла с забора один череп с горящими глазами и, наткнув на палку, отдала ей и сказала: «Вот тебе огонь для мачехиных дочек, возьми его; они ведь за этим тебя сюда и прислали».

Бегом пустилась домой Василиса при свете черепа, который погас только с наступлением утра, и наконец к вечеру другого дня добралась до своего дома. Подходя к воротам, она хотела было бросить череп: «Верно, дома, – думает себе, – уж больше в огне не нуждаются». Но вдруг послышался глухой голос из черепа: «Не бросай меня, неси к мачехе!»

Она взглянула на дом мачехи и, не видя ни в одном окне огонька, решилась идти туда с черепом. Впервые встретили ее ласково и рассказали, что с той поры, как она ушла, у них не было в доме огня: сами высечь никак не могли, а который огонь приносили от соседей – тот погасал, как только входили с ним в горницу. «Авось твой огонь будет держаться!» – сказала мачеха. Внесли череп в горницу; а глаза из черепа так и глядят на мачеху и ее дочерей, так и жгут! Те было прятаться, но куда ни бросятся – глаза всюду за ними так и следят; к утру совсем сожгло их в уголь; одной Василисы не тронуло.

Поутру Василиса зарыла череп в землю, заперла дом на замок, пошла в город и попросилась на житье к одной безродной старушке; живет себе и поджидает отца. Вот как-то говорит она старушке: «Скучно мне сидеть без дела, бабушка! Сходи купи мне льну самого лучшего; я хоть прясть буду». Старушка купила льну хорошего; Василиса села за дело, работа так и горит у нее, и пряжа выходит ровная да тонкая, как волосок. Набралось пряжи много; пора бы и за тканье приниматься, да таких бёрд² не найдут, чтобы годились на Василисину пряжу; никто не берется и сделать-то. Василиса стала просить свою куколку, та и говорит: «Принеси-ка мне какое-нибудь старое бёрдо, да старый челнок, да лошадиной гривы; я все тебе смастерю».

Василиса добыла все, что надо, и легла спать, а кукла за ночь приготовила славный стан. К концу зимы и полотно выткано, да такое тонкое, что сквозь иглу вместо нитки продеть можно. Весною полотно выбелили, и Василиса говорит старухе: «Продай, бабушка, это полотно, а деньги возьми себе». Старуха взглянула на товар и ахнула: «Нет, дитятко! Такого полотна, кроме царя, носить некому; понесу во дворец». Пошла старуха к царским палатам да все мимо окон похаживает. Царь увидал и спросил: «Что тебе, старушка, надобно?» «Ваше царское величество, – отвечает старуха, – я принесла диковинный товар; никому, окроме тебя, показать не хочу». Царь приказал впустить к себе старуху и, как увидел полотно, вздивовался. «Что хочешь за него?» – спросил царь. «Ему цены нет, царь-батюшка! Я тебе в дар его принесла». Поблагодарил царь и отпустил старуху с подарками.