Kitabı oxu: «О ревности»

Şrift:

I

Убійство въ Царскомъ Селѣ баронессою Врангель сестры своей, Чернобаевскій процессъ въ Москвѣ и рѣчи и ходатайства женскаго конгресса въ Парижѣ заставили печать и общество снова разговориться на тему о ревности, мирно спавшую въ архивѣ чуть ли не со временъ «Крейцеровой сонаты».

Признаюсь откровенно. Говоря о ревности, я буду писать о чувствѣ, мнѣ совершенно неизвѣстномъ, которое я могу вообразить себѣ лишь вчужѣ, отвлеченно, по конфиденціямъ добрыхъ друзей и знакомыхъ изъ разряда Отелло, да по романическимъ книжкамъ съ исторіями о ревности или съ анализомъ ея психологіи. Я, словомъ, знаю, что есть такое скверное чувство въ разрядѣ страстей человѣческихъ – ревность, знаю, какъ она выражается внѣшнимъ образомъ въ поступкахъ человѣческихъ, понимаю ея источники и мотивы; но рѣшительно не въ состояніи вообразить ее въ субъективномъ примѣненіи. Мнѣ никогда не случалось ревноватъ, – думаю, что и не случится, развѣ что къ дряхлой старости натура человѣка, говорятъ, иной разъ мѣняется до корня, и удовольствіе испытать муки Отелло или Позднышева сохранено для меня благодѣтельною природою лѣтъ на 70–75. Но старческая ревность, обыкновенно, относится къ разряду комическихъ явленій жизни, a не трагическихъ; она обычный сюжетъ для водевиля, но рѣдко возвышается до трагедіи. Такъ что удивить міръ ревнивымъ злодѣйствомъ я, кажется, пропустилъ всѣ сроки. такимъ образомъ, могу говорить о ревности – «какъ старый дъякъ, въ приказахъ посѣдѣлый, добру и злу внимая равяодушно, не вѣдая ни жалости, ни гнѣва».

Прошу извиненія за субъективный и даже автобіографическій тонъ выше напечатанныхъ строкъ. Но такія сомнительныя, неопредѣленныя чувства, какъ ревность, всегда анализируются y насъ въ субъективной примѣркѣ. Читаешь разсужденія о ревности россійскихъ Платоновъ и – такъ и видишь въ промежуткѣ общихъ фразъ, обвиняющихъ или оправдывающихъ, глядя по убѣжденіямъ автора, какъ онъ мысленно прикидываетъ теорію на свой личный практическій салтыкъ:

– A что, молъ, если бы сбрендила моя Марья Ивановна?! О!!!..

И точки. Много много выразительно-кровавыхъ точекъ. Или наоборотъ:

– A вотъ, кабы отъ меня сбѣжала Пульхерія Андреевна, – ужъ показалъ бы я міру, какъ гуманно и рыцарски долженъ относиться къ подобнымъ происшествіямъ истинно интеллигентный и порядочный человѣкъ.

– Ахъ, если бы онъ измѣнилъ мнѣ, я бы убила ero!.. ее!.. всѣхъ!!!

– A я… я пожертвовала бы собою для ихъ счастія и потомъ… умерла бы!

Мнѣ кажется, что сильное развитіе половой ревности въ нашемъ современномъ обществѣ, – a развитія этого отрицать нельзя, – происходитъ отъ романической привычки удѣлять ей вниманія гораздо больше, чѣмъ она того заслуживаетъ, a вниманія больше заслугъ удѣляется ей по романическому же предразсудку считать ревность чувствомъ возвышеннымъ, благороднымъ, украшающимъ любовь и представляющимъ непремѣнный ея признакъ, чуть не доказательство ея истинности.

Кому не случалось слышать жалобъ отъ женъ, сомнѣвающихся, любятъ ли ихъ мужья, потому что:

– Что же это? За мною всѣ ухаживаютъ, я кокетничаю направо и налѣво, a ему – что стѣнѣ горохъ: хоть бы замѣчаніе сдѣлалъ, хотя бы поморщился… Значитъ, онъ не боится потерять меня для другого! Значитъ, я ему – «все равно!» Значитъ, онъ меня не любитъ! О, я несчастная! Или, наоборотъ, дикихъ и глупыхъ восторговъ:

– Ахъ? душка! какъ онъ меня любятъ, какъ любитъ! Иванъ Ивановичъ всего лишь тѣмъ и провинился, что заѣхалъ къ намъ въ непріемный часъ, a я все-таки его приняла… Ну, и досталось же мнѣ! буду помнить! Чуть не убилъ, – право: ты, говоритъ, такая, ты, говоритъ, сякая… Едва-едва отговорила его не вызывать Ивана Ивановича на дуэль. Просто, – тигръ какой-то!

Извѣстенъ трагикомическій разсказъ Герберштейна, имѣющій уже почтенную давность четырехъ вѣковъ, о русской дамѣ, на которой жедился нѣмчинъ. Супруги жили счастливо, но молодая думала, что она несчастна, и плакала горькими слезами, потому что мужъ ее не колотилъ.

– Всѣ мужья бьютъ своихъ женъ, a ты не бьешь, – значитъ, я тебѣ не люба! ты другую любишь.

Нѣмецъ, изумленный столь странною логикою супружескихъ отношеній, долгое время уклонялся отъ доказательствъ своей нѣжности чрезъ посредство побоевъ. Но, наконецъ, жена его такъ одолѣла, что онъ рѣшилъ: «съ волками жить, по-волчьи выть», – и отдулъ благовѣрную разъ, другой, третій, къ полному ея удовольствію. Потому-ли, что нѣмецъ, какъ нѣмецъ, любилъ все дѣлать аккуратно, и, ужъ если взялся бить, то билъ на совѣсть; потому ли, что, ознакомясь съ новымъ спортомъ, вошелъ во вкусъ и сталъ упражняться въ немъ до чрезмѣрнаго усердія, – только жена нѣмца вскорѣ захирѣла и умерла. A нѣмцу отрубили голову

– Что ты сдѣлалъ? – говоритъ ему дѣдъ Архипъ, Стародумъ драмы, носитель народной мудрости, – кто тебѣ волю далъ? Нешто она предъ тобою однимъ виновата? Она прежде всего передъ Богомъ виновата, a ты, гордый, самовольный человѣкъ, ты самъ своимъ судомъ судить захотѣлъ. Не захотѣлъ ты подождать милосерднаго суда Божьяго, такъ и самъ ступай теперь на судъ человѣческій!

И таковъ былъ русскій взглядъ на права ревности всегда, начиная отъ самыхъ древнихъ «правдъ», еще лишь полухристіанскаго происхожденія. Нѣтъ, не ревнивый мы народъ, – и оттого-то каждая уголовщина, возникающая y насъ изъ ревности, вызываетъ въ обществѣ столько толковъ, споровъ, недоумѣнія…

1900.

II

Купеческія дочки въ старинномъ Замоскворѣчьи Островскаго упражняли не весьма быстрые умы свои рѣшеніемъ многихъ глубокомысленныхъ вопросовъ, какъ-то: что пріятнѣе – ждать и не дождаться, или имѣть и потерять? какой цвѣтъ лучше – голубой или розовый? и, наконецъ, – верхъ философіи! – кто болѣе способенъ любить: мужчина или женщина? Настя Ничкина утверждала, что женщина; Бальзаминовъ говорилъ, что мужчина, – и время проходило весьма пріятно, невинно и незамѣтно. Къ большому ущербу нашей литературы, двѣ первыя публицистическія темы, о преимуществѣ цвѣтовъ и объ ожиданіи, исчезли изъ нея, кажется, безвозвратно. Зато третья процвѣтаетъ въ авантажѣ, ничуть не меньшемъ, если не въ большемъ, прежняго замоскворѣцкаго. И Настя Ничкина, и Бальзаминовъ не умираютъ въ родной словесности.

– Нечего сказать: хороши ваши женщины! – зудитъ Бальзаминовъ.

– Да ужъ и мужчины ваши хороши! – отзуживается Ничкина.

– Да ужъ и женщины!!!

– Да ужъ и мужчины!!!

Занятіе сіе можно было бы, по справедливости, назвать празднымъ, если бы, къ сожаленію, оно не было занятіемъ боговъ. Ибо, по миѳологіи греческой, еще Зевесъ и Гера вели диспутъ на эту безысносную тему, и, когда нѣкто Тирезій, имѣвшій всѣ основанія судить о любви обоихъ половъ, попробовалъ рѣшить ихъ споръ, Гера наказала его слѣпотою. Вотъ оно какъ – въ старину-то! И, хотя Тирезій клялся и божился:

– О, пресвѣтлая богиня! Сама же требовала ты отъ меня, чтобы повѣдалъ я тебѣ чистую правду!

Тѣмъ не менѣе – глаза къ нему не вернулись.

Тирезіи въ отечествѣ нашемъ обрѣтаются въ умаленіи, но Бальзаминовыхъ и Ничкиныхъ не орутъ, не сѣютъ, сами плодятся. И – хоть ты что – ни о чемъ другомъ думать они не хотятъ:

– Женщины ляка!

– Мужчины бяки!

– Женщины!!!

– Мужчины!!!

– Ляки!!!

– Бяки!!!

Нѣтъ никакого сомнѣнія, что укладъ европейской семьи, созданной буржуазнымъ строемъ и отражающей его, какъ зеркало, переживаетъ сейчась тяжелый и рѣшительный, повсемѣстный кризисъ – y насъ въ Россіи замѣтный, можетъ быть, болѣе, чѣмъ гдѣ-либо, потому что, во-первыхъ, мы, вообще, великіе мастера оттачивать свои психологическіе кризисы до рѣжущей остроты, а, во-вторыхъ, потому, что наша малочисленная интеллигенція – чуть не вся на перечетъ, и каждое проявленіе кризиса въ ея тѣсномъ углу – какъ на ладони. И – послѣ каждаго проявленія – газеты, журналы, публичныя лекціи оглашаются воплями:

– Еще примѣръ женскаго звѣрства!

– Еще случай мужского изувѣрства!

И, взывая къ высшей морали, строго приглашаютъ впередъ исправиться – мужчины женщинъ, женщины мужчинъ. A затѣмъ летятъ тучами «письма въ редакцію», оповѣщая, если не почтеннѣйшую публику, то редакціонную корзину, что:

– Мой подлецъ еще хуже!

– Нѣтъ? вы послушайте, что моя шельма выдумала!

Я увѣренъ, что, напримѣръ, сотрудникъ «Руси» г. А. Зенгеръ, задавшійся цѣлью слить всѣ супружескіе ручьи въ морѣ своего отдѣла «Женщины и мы», заваленъ подобными письмами паче самаго ходового адвоката по бракоразводнымъ дѣламъ. Ибо ничего на свѣтѣ не любитъ такъ россійскій мужъ, какъ пожаловаться стороннему внемлющему на свою жену, и ничего на свѣтѣ не обожаетъ болѣе россійская жена, какъ пожаловаться третьему лицу – особливо же литератору – на своего мужа.

– Вы занимаетесь женскимъ вопросомъ… ахъ, напишите мою жизнь! Это цѣлый романъ!

И бѣдняжки увѣрены, что «романъ» не только входитъ въ составъ «женскаго вопроса», но даже представляетъ собою какъ бы нѣкоторое руководство къ оному. И не подозрѣваютъ того, что въ томъ-то и суть, и идеалъ «женскаго вопроса», чтобы уничтожились всѣ эти «романы» и, зачеркнутые равноправіемъ половъ, сдѣлались бы въ будущемъ невозможными, какъ правило, аномаліями изъ ряда вонъ, какъ исключенія.

Изъ всѣхъ, записанныъъ А. Зенгеромъ, исторій, такъ сказать, «объ ейныхъ подлостяхъ и евоныхъ благородствахъ», на меня произвела наибольшее впечатлѣніе трагическая поэма о ревнивой женѣ, которая никакъ не могла простить мужу, что однажды онъ до бѣлаго утра пропадалъ внѣ дома, превесело проводя это время въ эстетическомъ разговорѣ съ ея соперницей, a она, жена, совсѣмъ не эстетически штопала, тѣми часами, мужнины «поганые штаны». Занятіе это осточертѣло бѣдной дамѣ (по-моему, вполнѣ заслуженно), и, когда супругъ удостоилъ явиться и полѣзъ къ женѣ съ нѣжностями, она сего эстета и платоническій предметъ его обругала скверными словами и вела себя, въ истерикѣ, столь дико и вульгарно, что въ возмездіе за ревнивое сквернословіе, оскорбленный въ лучшихъ чувствахъ своихъ, эстетъ былъ поставленъ въ печальную необходимость жену поколотить. Страдалецъ требуетъ сочувствія къ судьбѣ своей – очевидно, по той же логикѣ, какъ Митрофанушка жалѣлъ матушку, что она сильно устала, колотя батюшку. Лѣтописное спокойствіе, съ какимъ А. Зенгеръ удачно разсказалъ этотъ эпизодъ, несомнѣнно, взятый съ натуры, еще подчеркиваетъ его вопіющую нелѣпость, отъ которой было бы смѣшно, когда бы не было грустно. Я долженъ сознаться pre domo sua: разбираться въ вопросахъ ревности съ психологической точки зрѣнія я и не мастеръ, и не охотникъ, ибо субъективно чувства этого никогда не могъ воспринять (когда молодъ былъ, даже стыдился этой ревнивой атрофіи!); объективно же разсуждая, всегда находилъ его очень сквернымъ, болѣзненнымъ проявленіемъ хищнаго инстинкта, требующаго, чтобы твое было мое, a мое – тоже мое. Что болѣзнь ревности можетъ развиться въ человѣкѣ до степени всепожирающаго недуга, вчужѣ повимаю, но отъ того не дѣлается она ни законною, ни благородною, ни красивою, ни заслуживающею симдатіи и уваженія. Жалѣть ревнивца можно, какъ всякаго душевнобольного, но уважать въ фактѣ ревности даже и самого Отелло не за что. Медея мнѣ, все-таки, понятнѣе: ея преступленіе – конечно, тоже результатъ умопомраченія, душевной горячки, но простуда-то ревностью y нея болѣе извинительна, какъ, впрочемъ, и вообще y женщинъ…

– Послушайте! – говоритъ ему миссъ Гоббсъ, – a вамъ нечего дѣлать на палубѣ?

– Нѣтъ, – съ чистосердечіемъ отвѣчаетъ Кингсеръ, – покуда нечего.

И вотъ получается картина, которой не предвидѣлъ Джеромъ, отдавая свои симпатіи врагу феминизма: дѣвушка трудится, какъ чернорабочая, – краснобай сидитъ праздно и точитъ нравоучительныя лясы, – a на палубѣ ему, дѣйствительно, дѣлать нечего, потому что онъ – лгунъ: совсѣмъ яхта не сорвана съ якоря, и никуда не плыветъ, a смирнехонько стоитъ на своемъ мѣстѣ, не требуя никакихъ о себѣ заботъ, и только густой туманъ въ воздухѣ препятствуетъ обманутой дѣвушкѣ разобрать все это плутовство.

Ей-Богу же, это можетъ быть символомъ! Это обычная картина устной и печатной борьбы съ феминизмомъ! Туманъ въ воздухѣ, жупельныя слова, чувствительное склоненіе слова «семья» во всѣхъ падежахъ, краснорѣчивыя доказательства, что женщина должна посвятить себя «своему дѣлу» y печки, чтобы мужчина могъ спокойно дѣлать «свое дѣло» y кормила общественнаго корабля, – a пресловутый корабль-то совсѣмъ и не думаетъ двигаться, и велерѣчивые проповѣдники сами про то отлично знаютъ, да хитро молчатъ, пока «баба приручится»… A та-то, въ довѣрчивости, кипятитъ «труженику» молоко, мелетъ-варитъ кофе, жаритъ котлеты!

Начинается обманомъ – поддерживается туманомъ – разрѣшается въ чернорабочую кабалу.

Хорошо еще, что на туманы есть солнце!

И оно засіяетъ, и будетъ правда на землѣ!

1904.

III
А. В. Зенгеру

Collega!

Берусь за перо съ чувствомъ глубочайшаго раскаянія, что незаслуженно обвинилъ въ своей статьѣ о ревности вашего героя-эстета, будто онъ поколотилъ свою ревнивую жену, тогда какъ онъ «только облилъ ее водою, въ виду крайняго ея бѣшенства», что, справедливо замѣчаете вы, «рекомендуется и врачами въ случаяхъ всевозможныхъ истерикъ, какъ женскихъ, такъ и мужскихъ». Не могу, однако, не замѣтить, что опыты гидропатическаго лѣченія, производимые мужемъ надъ женою въ пятомъ часу утра, при томъ послѣ громкой супружеской сцены, смѣлою необычайностью своею нѣсколько извиняютъ мою обмолвку, – тѣмъ болѣе, что, по наблюденіямъ многихъ ученыхъ, не всѣ женщины любятъ, чтобы мужъ внезапно опрокидывалъ имъ на голову кувшинъ съ водою, и, для успѣшнаго выполненія подобной операціи, паціентку надо крѣпко держать, a то вырвется и убѣжитъ. Не могу также не замѣтить, что мужъ, который, возвратясь отъ дамы сердца въ пятомъ часу утра, лѣзетъ къ женѣ за ласками, a будучи обруганъ и отвергнутъ, обливаетъ ее водою, можетъ быть женою легко принятъ самъ за находящагося въ крайнемъ бѣшенствѣ – и даже до связанія его черезъ призванныхъ дворниковъ, что иногда тоже рекомендуется врачами, конечно, не изъ поклонниковъ системы no restreint.

Исправивъ эту свою ошибку, я, къ сожалѣнію, немогу взять обратно своей антипатіи къ вашему гидропату – и, конечео, не потому, что – ахъ, какъ смѣшно! съ бабою не справился! – что приписываете вы мнѣ; collega, сказать правду, по совершенно субъективной и произвольной догадкѣ, которой противорѣчитъ все мое отношеніе къ женскому вопросу. A потому, что, послѣ вашихъ новыхъ разъясненій типа, онъ опредѣлился еще яснѣе: страдалецъ съ сердцемъ, вложеннымъ въ два банка – съ идеальною дамою для чувствъ возвышенныхъ и хорошенькою женою для домашняго обихода. А, при протестѣ домашняго обихода: «ежели я твоя нераздѣльно, то не угодно ли и тебѣ быть моимъ полностью»! – мы выливаемъ домашнему обиходу на голову кувшинъ воды, и, развязавшись съ ревнивою обузою, красиво удаляемся въ какую-то принципіальную женобоязнь: «женщины опошляютъ жизнь ревностью… онѣ ужасны…. ничтожество вамъ имя, женщины»!.. Этотъ Гамлетъ-обливатель – продуктъ «эстетическаго рабовладѣльчества», collega, и оченъ скверный, потому что капризный, изнѣженный неврастенически избалованный – именно тою широкою свободою выбора женщины, о которой писалъ я въ прошлый разъ и которою вы сами теперь характеризуете «любовь» вашего героя:

– Опять это не та!..

И такъ какъ «опять не та», то и разстанемся съ нею, и если надоѣло выбирать дальше, то проклянемъ женскій родъ, a не собственную безхарактерность, и уйдемъ въ «полное разочарованіе въ поэзіи жизни»?! Ko мнѣ вчера апельсинщикъ пришелъ, – все клялся, что на лоткѣ – все корольки. Однако, что ни попробуемъ отлупить кожу, самая подлѣйшая, желтая кислятина:

– Опять не королекъ!

Ну, и, конечно, къ чорту его… Съ выборомъ апельсиновъ это свободное «опять» очень удобно, – ну, a женщина – не апельсинъ, и, говоря о выборѣ жены, да еще въ сопровожденіи такого громкаго слова, какъ «любовь», подобныя «опять» надо изъ репертуара выкинуть. Ибо даже институтки старыхъ временъ твердили, что «любовь не картошка – не выбросишь изъ окошка». A что выбрасывается изъ окошка съ такою легкостью, какъ покончилъ со своимъ супружествомъ вашъ гидропатическій мужчина, то, по всей вѣроятности, есть картошка, a не любовъ… И – никакихъ ужасовъ тутъ нѣтъ, collega, сколько бы герои эти, messieurs d'Опять, краснорѣчивыхъ ужасовъ на себя ни напускали, ибо – Отелло темперамента хоть по человѣчеству жалки, a Отелло картофельныхъ драмъ только ничтожны. Вообще, я долженъ сознаться, что рѣшительно не могу взять въ толкъ, какъ это можетъ родиться «полное разочарованіе въ поэзіи жизни» изъ ссоры съ женщиною, повинною лишь тѣмъ, что мыслитъ и чувствуетъ иначе, чѣмъ ты?! То есть – взять-то въ толкъ могу, но думаю, что вѣкъ Эрастовъ Чертополоховыхъ и «Бѣдной Лизы» остался нѣсколько позади насъ, и даже прутковскій юнкеръ Шмидтъ сейчасъ – мало трагическая фигура… Какой прокъ въ мужчинѣ, для котораго вселенная можетъ быть завѣшена женскою юбкою? Какой прокъ въ женщинѣ, для которой мужскія панталоны – Геркулесовы столбы, nec plus ultra воли и мысли? Жизнь не баловство, – «природа не храмъ, a лабораторія», – поэзія жизни не въ спальнѣ и будуарѣ, a въ мастерской.

5,0
1 reytinq