Kitabı oxu: «Юные»
I
До Рождества – рукою подать. Из учащейся молодёжи, кто поюнее – книжки под мышки, кто постарше – лекции в портфель, и айда по домам, к весёлым ёлочным праздникам.
Для всех ли весёлым?
Сегодня – так называемое на школьном условном языке – «разъездное воскресенье», последнее пред святочным роздыхом. Начиная с нынешнего дня, вплоть до самого сочельника, все отходящие из Петербурга поезда будут переполнены спешащею восвояси молодёжью. Всё – светлые пуговицы, чёрная шинель, да синий околыш. Вагоны третьего класса битком набиты. Спят вповалку, курево – как в мертвецкой, и громовое Gaudeamus1, сквозь грохот поезда и двойные, замёрзлые окна, заставляет дорожных сторожей с любопытством таращить глаза на змею поезда, увлекающего вглубь России эту живую, милую кладь…
Ой ты, кладь! молодецкая кладь!
Где придётся тебя выгружать?
– Студент повалил… эк его ноне сила какая! – ухмыляясь, думает и светит зелёным фонарём заиндевелый сторож.
– Студент повалил! – гудят молвою захолустные станции, – и всюду радостно встречен этот молодой вольный поезд – и своими, и чужими.
– Ну, вот! Привёл Бог свидеться! – обнимаясь и целуясь, восклицают свои. А чужие сочувственно улыбаются:
– И со стороны приятно взглянуть. Ишь, какие славные ребята понаехали!
– Сам жду своего, такого же, завтра.
– А у меня молодцы уж тоже на выросте… старший весною кончает… как же! на юридический ладит… товарищи будут.
– Ну, с приездом вас, молодые люди! Отдыхайте на родительских хлебах, надо вам в тело хоть малость войти… Что это в Питере-то вас как будто голодухой заморили?
Так они едут. Все ли вернутся?
Идиллию писать приятно, но идиллии – немногие заревые минуты в долгой чёрной ночи, короткая пасторальная интермедия в антракте тяжёлой, многослёзной драмы. Из тех, что, так весело развалясь на жёстких скамейках вагона и, с виду, всякие житейские отложив попечения, взывают к товарищам:
Gaudeamus igitur,
Juvenes dum sumus! –
не одной сотне, – на самом деле, в глубине души, – вовсе не до того, чтобы gaudere2…
Doleamus igitur,
Juvenes nam sumus!
«Загорюем-ка, друзья, ибо мы имеем несчастие быть юношами!» – с гораздо большею правотою и искренностью, запели бы эти горемычные десятки молодых людей на торжественный мотив исконного студенческого гимна, кабы юношеская гордость позволила дать волю сердцу, накипевшему гневом и печалью.
Doleamus igitur,
Juvenes nam sumus!
Это – десятки, которым не на что больше учиться, не на что больше кормиться в Петербурге. Маленькие Ломоносовы, нахлынувшие – «босы ноги, грязно тело и едва прикрыта грудь» – из Холмогор, Весьегонсков, Боровичей – в огромную, сияющую знанием, столицу, чтобы напитаться светом её мудрости и потом вернуться светоносцами в своё глухое, тёмное царство. Но – увы! Столичная мудрость лишь светит, а не греет, и, приблизившись к ней, босые и нагие светолюбцы дрожат от холода, стуча зубом о зуб и коленом о колено.
– Нам зябко! – с робостью говорят они столичной мудрости, а столичная мудрость благосклонно отвечает:
– Да? Ну, что ж, – это очень естественно. Зимы в Петербурге отличаются весьма низкими температурами, а вы, сколько я могу заметить, одеты более, чем легко. Это нехорошо, вредно. Вы можете простудиться, заболеть, слечь в постель, – и тогда что же будет с вашими занятиями? Кто хочет познавать меня в Петербурге, должен предварительно купить себе хорошую тёплую шинель, ватный картуз, калоши на ноги и кашне на горло.
– Нам есть нечего! – звучит новый робкий голос.
Столичная мудрость слегка морщится, но она, хотя и несколько самозабвенная, однако, по существу, добрая, снисходительная старуха:
– Весьма, весьма неприятное обстоятельство! – отвечает она, сожалительно качая думною головою. – И неприятное, и неблагоприятное. Видите ли: в настоящее время наукою совершенно оставлено старинное правило, будто бы satur venter non studet libenter3, переводимое на русский язык несколько вульгарною пословицею, что сытое брюхо к ученью глухо. Это предрассудок. Напротив, вполне доказано, что успешность научных занятий развивается в точном соответствии с правильностью питания. Не давайте организму ослабевать, поддерживайте в равновесии обмен веществ, – только тогда пойдёт вам в настоящий прок моя наука. Ешьте мясо, яйца, бульон, пейте бутылку-другую пива в день – и вы увидите, каких полезных деятелей и добрых мыслителей сделают из вас мои лекции.
Только жаль этих обожжённых, смертельно жаль.
Вижу я комнатку – далеко, в Бежецке либо в Валдае. Вечер. Тишь. Лампа светит сдержанным, робким огоньком. Сверчок скрипит за печкою. Окно ледяным узором затянуто. Старушка у стола сидит, стучит швейною машинкою. Стучит и думает:
– Что-то сын Митя в Питере поделывает? Заучился, небось, родимый… старательный он у меня, тихий… Ну, да авось Бог милостив! Кончит курс, – сам в профессора выйдет… либо в адвокаты… Немного ведь и ждать-то: всего три годочка… Теперь мать сыну помощница, а там – сынок матери помоги! Намедни только пять рубликов Митеньке послала, казначеиха за юбку да кофту отдала… А пора! ох, пора помочь! Голодаем ведь мы в глуши нашей проклятущей… Господи! помоги ему! дай правый суд! Всем то грешна я пред Тобою, старая, всем грешна – одним не виновата: сыну любимому в черноте погибнуть не дала, в люди Митеньку вывела…
Поют полоза за окном. Лает дворовый пёс. Скрипнула дверь. Холодом пахнуло. Оглянулась старуха, – глазам не верит: с нами крёстная сила! Митенька – сам он тут, как тут, позади стоит, и шинелишка на нём истёртая, а худое лицо – бело, как полотно, и тонкие бескровные губы, под тёмным усом, судорога так на сторону и дёргает…
– Митенька! голубчик! да что ж это ты? Да когда же? Да как же?
– Так вот, маменька… приехал…
– А университет-то как же, Митенька?
– Университет?.. Ничего… стоит… на острову… по-прежнему…
И ещё пуще перекосило у Митеньки нижнюю губу, и ползёт по лицу его насильная, жалкая-жалкая улыбка.
– А я, маменька, – храбро начинает он. – я к вам, того…
И голоса не хватило. Шепчет:
– Я… того… уже отучился…
– Митенька?!
Вся белая, опустилась на стул старуха. И валится сын к ногам её и, как ребёнок, прячет голову в материнские колена, и сотрясаются рыданиями придавленные лихим горем юношеские плечи…
– Не для нас с тобой, маменька, университеты… Кормилец-то… на хлеба к тебе приехал… на хлеба!
II
Минут праздники – начнутся университетские годовщины: акты, медали, речи, обеды. Петербург будет кутить в честь своей almae matris 8-го февраля. Москва – 12-го января, в пресловутый Татьянин день. Это не худо, это никому не мешает, и оставим Толстому доказывать обратное. Но…
Ах, это очень серьёзное и обидное «но»!
После «письма в редакцию» пр. Н. И. Кареева, я стал внимательно следить за газетными известиями из университетских городов. Везде одна и та же история: охота учиться смертная, а участь горькая. Там, за невзнос платы, гонят из университета единицы, там десятки студентов, а, в общем, наберутся сотни, а, пожалуй, и перейдёт за тысячу.
Не без добрых душ на свете!
Кто-нибудь свезёт в Москву –
Будешь в университете,
Сон совершится на яву…8
учили мы в детстве. Часто, читая газетные сообщения о нужде студенческой, я вспоминаю стихи эти, и не без иронии подолгу стоят они предо мною. О, архангельский мужик! Ты, который «по своей и Божьей воле стал разумен и велик»! Вот загадка для детей старшего возраста: если бы ты в наше время пришёл в столицу пешком из своих Холмогор и определился в университет, то через сколько семестров тебя исключили бы, как несостоятельного плательщика?.. И было бы на Руси одним Ломоносовым меньше, а одним разочарованным, озлобленным бедняком-недоучкою, кого никуда не пристроишь, ни к какому месту не определишь, больше. Он не годится в чёрный труд, потому что он образованный, и не годится на интеллигентную работу, потому что спасовал в борьбе с дипломом, до которого не допустила его проклятая нищета.
Исключение из какой бы то ни было корпорации – кара нелёгкая. Но исключённый студент – по особым, специальным условиям русского быта – существо нарочито злополучное. Я сам неоднократно был свидетелем, как – приходит к местодателю бедняк, понравился, показался дельным, подходящим, столковался, сторговался…
– Ваше звание?
– Бывший студент …ского университета!
– Гм… не кончили, стало быть?
– Да, средств не хватило.
– Гм… сейчас я не могу дать окончательного ответа… побывайте завтра!
А на завтра – «окончательный ответ»:
– Очень сожалею, но место уже отдано другому.
И мотивировка ответа в приятельской беседе:
– И рад бы взять, малый-то, кажись, хороший, да – чёрт его знает, исключённый какой-то. Говорит: за невзнос платы. Хорошо, коли так, а ну – вдруг за политику какую-нибудь? Разбирай их там!
Студент – соль столичной земли, пока он связан с университетом и пария столицы, когда университет пресекает эту связь. Достоевский хорошо понимал это. Недаром же Раскольников – бывший студент.