Kitabı oxu: «Повышение по службе»

Name: Повышение по службе
Author: Александр Громов
ISBN: 978-5-222-40800-1

Şrift:

Глава 1
Разгильдяй премиум-класса

Скверно, если твоя машина вдруг ни с того ни с сего взрывается. Хуже этого только одно: если она взрывается именно в тот момент, когда ты в ней находишься.

Судьба – или дурная случайность? – выбрала для меня еще не самый скверный вариант. Я находился не внутри, а в стороне, поэтому меня не убило на месте, а только швырнуло вперед, впечатав лицом в осклизлый древесный ствол. Сзади налетел воздушный кулак, что-то крупное по-разбойничьи свистнуло над самым ухом, но ни один осколок меня не задел. Я просто остался без машины. Один. С расквашенным носом и перемазанным зеленой слизью лицом.

Хорошо, что у здешних деревьев толстая и мягкая кора…

Я потер нос, невнятно выругался и оглянулся на то, что осталось от моей «бабочки». Осталось в общем довольно много, сильнее всего пострадала кабина, потому что как раз под ней помещался аккумулятор, который, собственно, и рванул. А без питания, как известно, не заработает ни двигатель, ни антиграв. Не умеют они работать без питания, вот в чем штука… И теперь искалеченная машина не висела над слоем гниющего валежника, как ей полагалось, а ушла в него больше чем наполовину и, кажется, намеревалась провалиться еще глубже. Когда начнется прилив, она утонет просто и без затей.

Хотя нет – раньше.

Дерьмо эти новые аккумуляторы. Да-да, я все знаю: они легкие и емкие, энергии в них хватает минимум на сутки активного полета, реклама не врала, – но это уже третий известный мне случай взрыва. И главное, ни с того ни с сего.

Случись такое на Земле, я погнал бы такую волну, что «Глобал электрик» была бы рада откупиться, не доводя дело до суда. Но здесь?.. Где мои свидетели? Где записанные независимо от меня показания приборов, неопровержимо доказывающие, что изделие эксплуатировалось в допустимых режимах и допустимых же природных условиях? Увы, не наблюдается ни того ни другого. Жив остался – вот и вся моя выгода, она же награда. Радуйся.

Радуешься?

Ну, в какой-то мере, в какой-то мере…

На Земле, отклеив физиономию от дерева, я мог бы еще допустить – чисто теоретически, – что мою малютку грохнули каким-нибудь оружием. Но то на Земле, а не на Реплике. Местные формы жизни никогда не разовьются до такой степени, чтобы выдумать специальное оружие для уничтожения летающих машин. Времени у них не хватит отрастить мозги.

До лагеря было не так уж далеко, километров шесть по прямой. Но два из них мне предстояло пройти по здешнему лесу. Опасно? Не очень. Но и не сказать чтобы совсем безопасно. И уж наверняка крайне утомительно.

Два километра по той несусветной дряни, что называется здесь лесом за отсутствием на Реплике привычных землянину лесов… Если повезет, то часа за три доберусь до твердой почвы.

Леса-водоемы, вот что это такое. Как утверждают биологи (и геологи с ними согласны) – почти точная копия тех верхнедевонских или нижнекарбоновых зарослей, какие существовали у нас на Земле в то время, когда до первого динозавра еще оставалось двести миллионов лет. Тем эти мокрые заросли и интересны биологам. Но здесь динозавров не будет…

Ветер дул с моря. До начала прилива оставалось около двух часов, и мешкать не стоило. Я с неодобрением посмотрел на крупную бледную луну, чей серп напомнил мне сейчас лезвие бердыша, стряхнул с рукава черно-красную пиявку, наметил направление и двинулся в путь. С одного поваленного ствола на другой, с другого – на третий… Здоровенные стволы с толстой, вечно покрытой склизкой гадостью зеленой корой торчали там и сям среди завалов мертвой древесины, прорастали откуда-то снизу из никогда не покидающей эти леса солоноватой воды, пробивались наружу, торчали и жили в свое удовольствие. На другой планете спустя сотню-другую миллионов лет в этом месте образовался бы неслабый каменноугольный бассейн. Но не здесь. Здесь – не успеет.

Потому что местное солнце уже понемногу превращается в красный гигант. Процесс этот нетороплив, но неуклонен. Через пятьдесят миллионов лет на планете не останется ничего живого, а еще спустя такой же срок выкипят и океаны. Дольше других продержатся термоустойчивые глубинные бактерии, но в конце концов сварятся и они. Мир без перспективы – и уж конечно, без понимания, что ее нет. Мир, где жизни местами нет вообще, а кое-где она так и прет сдуру.

Не повезло планете…

Глупый в общем-то мир. Интересный лишь тем, что очень уж он оказался похожим на палеозойскую Землю…

И силой тяжести.

И плотностью атмосферы.

И ее составом – с поправкой на девонский период.

И наклоном орбиты.

И средним уровнем инсоляции.

И крупным – даже более крупным, чем наша Луна, – спутником.

Ну и жизнью, конечно. Недаром в нашей экспедиции из шестнадцати научников всего три геолога, причем один из них гидролог, а биологов аж целых восемь! Им тут непочатый край. Прилечь некогда. Цокают языками, таращат глаза, как ночные лемуры, и аж повизгивают от восторга.

Роб Тернер, открывший этот мир буйной и мокрой жизни, пришел в неописуемый восторг и без особого взлета фантазии окрестил планету Палеоной, но название не прижилось. Зато после того как по причине взрыва Бетельгейзе траектории субпространственных каналов в этом секторе Галактики исказились до неузнаваемости и ни один звездолет не мог пробиться сюда в течение двадцати лет, то есть ровно столько же времени, сколько мечтал о доме Одиссей, планету стали называть Итакой. Некоторые земляне, живущие в убогих городишках с тем же названием, аж возгордились. Еще позднее планету переименовали в Реплику – в смысле, копию Земли, созданную, вестимо, позднее оригинала по уже имеющемуся образцу. Не такое уж плохое имечко. Хотя, по-моему, какую кличку планете ни дай, лучше или хуже она от того не станет.

За десять минут я одолел метров сто. Уже хотелось отдышаться. Дрянной желтый стручок, торчавший прямо из зеленого ствола, вдруг взорвался с негромким хлопком, выбросив сизое облако спор. Я чихнул и мысленно высказал пару ласковых в адрес палеозоя. Скользко. Жарко. Влажно. Кислорода в атмосфере хватает, а дышать все равно трудно. Солнце жарит, пот ест глаза. Стоило бы назвать планету Сауной. А тут еще допотопной флоре приспичило размножаться, как будто в этом есть великий смысл…

Врать не стану: геологу на Реплике тоже интересно, пусть даже интерес этот чисто академический. Никогда тут не возникнут поселения вокруг шахт и рудных карьеров, потому что колонизировать эту планету никто не станет. Здесь пока не найдены уникальные месторождения, ради которых можно было бы решить, что игра стоит свеч. Богатые ценным сырьем планеты есть и поближе. Да, найти кислородный мир – редкая удача, но много ли с него толку, если это обреченный мир? Он нам не нужен. Человечеству хочется продолжить себя в вечность, а не на какие-то жалкие миллионы лет. От скромности мы не умрем.

Здоровенное – с ворону – насекомое басовито прожужжало над самым ухом; с древесного ствола на него прыгнул, растопырив мохнатые лапы, полосатый паук. Промахнулся. Насекомое умчалось. Что-то внятно хлюпнуло внизу, под слоем мертвой древесины – примитивная жизнь кишела и там. По осклизлому бурелому я выбрался на то, что условно назвал поляной (древесные стволы торчали здесь пореже), еще раз сопоставил скорость моего движения с расстоянием до края леса, вздохнул и пустил сигнальную ракету.

Единственную.

В индивидуальном аварийном комплекте только одна и есть. Знаю-знаю: в одиночку вообще не положено удаляться от лагеря за пределы прямой видимости. Но если твой друг внезапно заболел, а ему позарез нужно расставить по этому гнилому лесоболоту ловушки на мелкую фауну, то как не нарушить инструкцию? Все нарушают. Вот только аккумуляторы взрываются не у всех…

Ракета пошла как надо: сначала с жутким свистом взвилась на тысячу метров, оставляя за собой коричневый, фосфоресцирующий в темноте – жаль, сейчас не ночь – след, и в верхней точке грохнула так, что я не зря заранее зажал уши. Наверное, в радиусе трех километров все пауки попрыгали с деревьев от испуга. Там и сям зашевелился валежник – очевидно, грохот не сильно понравился затаившимся в мокрых берлогах местным земноводным гадам – вчерашним рыбам, завтрашним саламандрам. Вообще-то почти все эти твари из породы «ни рыба ни мясо» считаются неопасными, мелковаты они, чтобы одолеть человека, но кто может знать, чем кончится дело, если эта безмозглая дрянь по-бульдожьи цапнет тебя за лодыжку? Не заражением ли крови?

Словом, ракета пошла – и ушла, и жахнула, и оставила за собой след, уже понемногу поплывший вглубь материка под несильным бризом с моря… По идее мне осталось только ждать, когда кто-нибудь прилетит и заберет меня из этого земноводного «рая». Ага, как же!..

Совсем не факт, что мои друзья-коллеги увидят и услышат мою ракету, – это я знал прекрасно. Половина людей в разгоне, каждый добывает свое, а вторая половина описывает и систематизирует находки, то и дело ломая головы над какой-нибудь очередной загадкой натуры – чаще всего без особого успеха. Они ругают этот мир за то, что слишком уж он похож на верхнедевонскую Землю, а все равно находят что-нибудь необъяснимое… А кто-то непременно занят бытовыми надобностями экспедиции, ему тоже нет интереса смотреть в небо и держать уши открытыми… Короче говоря, я понимал, что, пуская ракету, несколько увеличиваю свои шансы, но не более того. Шансы – это еще далеко не определенность, а я всегда считал себя реалистом, от беспочвенных фантазеров меня мутит.

Средних размеров – в руку длиной – многоножка, вся в мелькании лапок-жгутиков, шустро вытекла из валежника и замерла передо мной, подняв переднюю часть туловища, как кобра. Жвалы ее мне не понравились. Я от души пнул тварь ногой, заставив ее совершить небольшой полет. Шмякнувшись о древесный ствол, многоножка предпочла унести ноги. Это правильно. Даже без оружия я все-таки ощущал здесь себя царем природы. Особенно в отлив. Нет, во время прилива я никакой не царь, меня запросто свергнет с престола и сожрет любой крупный хищник из тех, что заходят сюда с моря подкормиться мелочовкой… но я не собирался ждать прилива. Успею уйти от него, не успею – идти все равно надо. Планида моя такая. Если в лагере видели ракету, меня отыщут. А если не видели, то сидеть на месте и вовсе глупо.

Жаль только, что мой радиомаячок остался в «бабочке». И зачем я, идиот, выложил его из кармана? Мешал он мне? Не говоря уже о рации, оставшейся там же. Или я не знал, что инструкции по поведению на иных планетах напоминают военные уставы именно тем, что оба вида этой литературы, фигурально выражаясь, написаны кровью?

Знал ведь…

Предаваться самоуничижению, оставаясь в зоне опасности, – занятие довольно бессмысленное, и я честил себя на все корки лишь потому, что моему продвижению это в общем не мешало, а поддерживать здоровую злость, наоборот, помогало. Мешала не ругань – мешал ландшафт. Перед каждым шагом я тщательно выбирал, куда поставить ногу, затем ступал, переносил на нее тяжесть, и мокрый насквозь валежник не хрустел, а пищал под моим весом. Под ним булькало и пузырилось. Я пробирался вдоль упавших мертвых стволов, покрытых такой скользкой слизью, что пройти по ним не рискнул бы и самый отчаянный эквилибрист, я обходил ямы и завалы и в целом приближался к берегу леса-водоема. Правда, очень уж медленно приближался…

Помощь не шла. Обыкновенный разгильдяй почему-то воображает, что окружающие его люди уж никак не разгильдяи, а потому его непременно выручат вопреки всякой логике… Прошел час, и я окончательно уверился: помощь не придет, никто не заметил сигнальную ракету, и рассчитывать мне придется только на себя. Из этого умозаключения я сделал вывод: знаешь, Стас, ты, конечно, разгильдяй, но разгильдяй необыкновенный. Премиум-класса.

Мысль не грела.

Пот щипал глаза не хуже мыла. Очень хотелось пить. Дважды я зачерпывал горстью тухлую соленую воду и обтирал ею лицо. В третий раз едва успел отдернуть руку – из бочажка к ней метнулась голая пятнистая зверюга с алчно разинутой пастью, усаженной ненормальным количеством мелких зубов. Одна из тех тварей, которые «ни рыба ни мясо», сдуру вздумала обогатить мною свой рацион. Я шуганул ее, с неудовольствием подумав, что было бы, повисни она у меня на руке, как бульдог. Пришлось бы колотить земноводной тварью о ближайшее дерево, деликатно намекая, что человек ей не по зубам, так что пора бы тритону-переростку включить мозг – уж какой есть – и разжать челюсти… Вот уж всю жизнь мечтал вправлять мозги тритонам!

Шаг… Еще шаг…

Сказать по правде, я изрядно устал, только не хотел себе в этом признаться. Ошибки в общем направлении движения быть не могло, но сколько я уже прошел? Вряд ли более километра. Значит, до твердой почвы осталось как минимум столько же. Если бы я еще мог двигаться по прямой! Но нет – то и дело приходилось забирать то вправо, то влево, обходя совсем уж ненадежные места, и дважды я возвращался, упершись в лагуну. Скрипя зубами, что, по правде говоря, мало помогало делу.

Добраться до сухой безжизненной земли, прежде чем меня застигнет прилив, – вот и все, чего я хотел. Неужели это так много?

Прилив, кажется, уже начинался – пока очень медленно, как это обычно и бывает. Потом вода начнет подниматься гораздо быстрее. Подлая луна гнала с моря водяной горб, не желая считаться с моими намерениями. Наверное, она ждала, когда намерения превратятся в жаркие молитвы и жалкие мольбы, чтобы вволю потешиться над ними.

Я заскрипел зубами и наддал, если можно так выразиться. Какое-то время я умудрялся держать фантастическую скорость не менее полутора километров в час, и мне казалось, что вон за той группой древовидных хвощей уже желтеют сложенные твердым песчаником скалы… берег…

А потом я поскользнулся.

Надо было сразу падать – тогда, наверное, я остался бы цел. Но я замахал руками и постарался восстановить равновесие – точнее, это сделал мой мозжечок или, может быть, спинной мозг, а уровень мыслительных способностей того и другого человеческого органа хорошо известен. Треск и хлюпанье под ногами, последние судорожные попытки за что-нибудь ухватиться, острая ослепляющая боль…

Когда я пришел в себя, то сразу понял: дела плохи. Я лежал в теплой тухлой воде посреди все того же осклизлого бурелома, правая голень застряла между двумя лежащими мертвыми стволами и искривилась так, словно там был еще один сустав. Перелом обеих берцовых, ясное дело. Хорошо еще, что вроде бы закрытый…

Я попробовал вытащить ногу и едва не потерял сознание от боли. Накатила чернота, но все же рассеялась понемногу. Тогда я попытался сесть, что получилось не сразу, и, бережно придерживая ногу обеими руками, умудрился извлечь ее из плена. Шина… Шина на голень… Нужны две недлинные ровные палки и чем примотать…

Куда только девалась духота? Меня колотил озноб. Палки я нашел, достал из аварийного комплекта нож и кое-как довел их до ума. Разрезал штанину на полоски. Медленно, с темнотой в глазах и разными словами, выпрямил голень и худо-бедно сумел наложил шину.

Н-да, это-то я сумел. Суметь бы еще добраться до сухого места…

При одной только мысли передвигаться на своих двоих озноб усилился. Нет у меня больше тех двоих – осталась одна. Здесь не поскачешь на одной ножке и не будет толку от самодельного костыля. Ползти?

Да, ползти. А когда прилив затопит весь этот осклизлый валежник – плыть.

Чуть только осознаешь, что выбора нет, голова как-то очищается. Я пополз. Наука в общем нехитрая: перевалиться через один ствол, потом через другой, далее по грязи на брюхе… Мелкие и не очень мелкие многоножки не слишком проворно разбегались от меня во все стороны, одни прятались, а другие, отбежав, принимали угрожающие позы. Одна куснула. Из бочага тупо таращилась на меня голая плоскоголовая тварь, схожая с земным доисторическим лабиринтодонтом, и, должно быть, прикидывала зачаточным мозгом, опасен ли я или, наоборот, гожусь в пищу. Крупный паук свалился прямо на голову и немедленно тяпнул за шею. У членистоногих было еще меньше ума, чем у рептилий. Они просто хотели жрать. Местную ли пищу, земную ли – без разницы.

Они почему-то вообразили, что я идеально подхожу для решения этой проблемы.

Стряхнув паука и еще какую-то гадость, пытающуюся заползти мне за шиворот, я отполз подальше от развесистого дерева, откуда на меня могли пикировать любители кусаться, поднял голову и в очередной раз огляделся. Вода уже заметно прибывала, а до края леса – или, вернее, до берега – оставался еще порядочный кусок пути. Озноб, что удивительно, не прекращался. Я счел это дурным признаком.

Одно радовало: направление я не потерял. Дурная это привычка – терять направление, особенно если имеешь компас в кармане и солнце в небе.

Интересно, подумал я, когда меня хватятся? Очень может быть, что не раньше вечера. За это время вполне можно отбросить коньки или копыта – словом, все, что в таких случаях отбрасывают.

Кое-как одолев еще метров сорок, я решил передохнуть. Ползти было уже поздно, плыть – рано, а набраться сил перед решающим и последним, как мне думалось, рывком – самое время.

Озноб внезапно сменился таким жаром, что удивительно, как это мои уши не свернулись в трубочку и не захрустели. Сердце, по-моему, вообще остановилось. Продолжалось это недолго, наверное, секунд десять, но за это время я приблизительно понял, что чувствуют люди, когда умирают. Мне не понравилось. И сразу, без предупреждения, кто-то вновь сунул меня в криогенную установку.

Лихорадка. Самая обыкновенная. Но что-то очень быстро.

И я не сказал бы, что очень вовремя.

Я проглотил тонизирующую таблетку. Подумал – и принял еще одну. Лучше мне не стало, но если организм хоть на время перестанет расклеиваться – уже хорошо. Вода поднималась, затапливая первобытный лес. Она и пахла теперь так, как положено пахнуть морской воде, загнанной в мелкую теплую лагуну: солью, водорослями и лишь немного тухлой гнилью. Море без всяких затей показывало, кто здесь главный.

Когда вода поднялась настолько, что риск распороть себе живот о какой-нибудь торчащий сук сильно уменьшился, я поплыл. Лес медленно тонул, пауки и многоножки спасались на деревьях, а по воде там и сям пробегала рябь – надо полагать, амфибии бросили отсиживаться в укромных местах и принялись охотиться. Ко мне они не приближались. Доплыву! Я твердо верил в это. Четыре километра по твердой почве уже казались мне большей проблемой, чем этот сравнительно небольшой заплыв.

Большинство людей вообще склонно предаваться розовым иллюзиям. Они приятны, а кто же не любит приятное?

Прошло какое-то время, и я начал уставать. Не очень-то легко плыть, когда одна нога не действует да еще отзывается болью при каждом движении. Мертвую древесину затопило повсеместно, из воды торчали лишь зеленые стволы древовидных хвощей и плаунов, а за ними уже желтел и круто поднимался вверх берег. Доплыву, уже гораздо увереннее подумал я. Найду промоину и вскарабкаюсь. Сил мало, но на это хватит…

Откуда-то пришла волна, меня качнуло. Полуметровый зеленый тритон вдруг выскочил из воды как ошпаренный и, запрыгнув на наклонный ствол, шустро замельтешил лапками, торопясь забраться повыше. Тритону отчаянно не хотелось быть съеденным.

Мне тоже. И когда, оглянувшись назад между двумя взмахами, я увидел, что под поверхностью мутной воды ко мне целеустремленно движется нечто большое, я не стал тратить время на осмысление, что бы это могло быть, а равно и на бестолковую суету, способную лишь взбаламутить воду. Я рванул вперед со всей скоростью, на какую только был способен, умудряясь даже подгребать сломанной конечностью. Боль в ноге сразу перестала беспокоить меня, что и неудивительно: ко мне приближался куда больший предмет для беспокойства.

Рыба из океана? Возможно. Здоровенная такая рыбина, метров пяти в длину, то ли еще панцирная, то ли уже костистая, явилась в прилив перекусить недоделанными земноводными, прячущимися от нее в поросших девонским лесом лагунах, явилась – и обнаружила меня. Более продвинутый хищник начал бы кружить возле незнакомой добычи, прикидывая, стоит ли нападать, – но эта примитивная тварь видела перед собою лишь пищу.

Это я-то пища?

Нечего и говорить, что у меня было другое мнение на этот счет!

Самообладания я не потерял, у меня вообще крепкая психика, поэтому сразу решил: деревья – побоку. На дереве мне не спастись хотя бы потому, что нипочем не забраться на скользкий ствол даже со здоровой ногой, не говоря уже о сломанной. Я сразу устремился к куче мертвых стволов, вынесенных сюда, наверное, потопом после хорошего ливня. И знаете – я успел! Причем даже не в последнюю секунду.

В предпоследнюю. Себя-то я выдернул из воды на хаос мертвой древесины одним могучим рывком, какой даже не буду пытаться повторить, а ногу не уберег. Стукнувшись обо что-то, она взорвалась такой адской вспышкой боли, что на секунду я потерял сознание. А когда тьма перед глазами рассеялась, понял: ничего еще не кончено.

Тварь лезла из воды за мной.

Огромная плоская голова, широченная пасть, мокрая бурая кожа с глянцевым отсветом, два выпученных глаза… Конечно, это была не рыба. На меня охотилось такое же земноводное, какие водились здесь в изобилии, но гораздо больших размеров. Этакий царь здешнего леса-водоема, пожирающий своих мелких собратьев во время прилива и отдыхающий в отлив где-нибудь под корягой за невозможностью двигаться… Я поразился, какие у него тонкие и слабые лапы. Достаточно быстрое в водной среде, чудовище переваливалось через первый ствол натужно, как параличное. Задние лапы и хвост все еще находились в воде. У меня появился шанс.

Эх, если бы не нога!..

Весь заляпанный зеленой слизью, я отползал и отползал. Накидайте кучу бревен, полейте ее гелем для душа – и вы поймете, сколь медленно я полз. Тварь двигалась ничуть не быстрее, но я понимал: как только она сгонит меня с этой кучи, я труп. Проглоченный и переваренный труп.

Тварь разинула пасть, оказавшуюся едва ли не шире морды, и испустила крик. Самый искусный звукоподражатель не сумел бы воспроизвести эту смесь кваканья, рычания и писка. Я даже не сообразил, что охотники так не кричат…

В следующее мгновение кто-то дернул тварь за хвост с такой силой, что она наполовину съехала в воду. Захлопнула пасть, замотала башкой, заелозила – но куда там! Не ее слабым лапам было сопротивляться тому локомотиву, что тянул ее назад, в воду. Тварь корчилась, извивалась, выражала извечный протест жертвы, угодившей на зуб более крупному хищнику, и лишь глаза ее оставались такими же бессмысленными, какими были до перемены ролей. Затем последовал новый мощный рывок, и тварь исчезла, обрушив крайнее бревно, а вода возле моего убежища взбурлила. На поверхности показался очень солидных размеров плавник. Ага, понятно… Местный тритон-переросток не был здесь гегемоном, царем и вершиной пищевой пирамиды – на эту роль, как я и думал, вполне успешно претендовали огромные рыбы, терроризирующие в прилив обитателей леса-водоема. Что ж, знай, тритон, свое место в пищевой цепи…

Рыба меня спасла – так на моем месте решил бы стопроцентный оптимист, а я подумал: она дала мне время. Даже не столько мне, сколько моим товарищам и коллегам. Должны же они рано или поздно хватиться, что меня нет подозрительно долго!

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я впал в забытье. Может, час, может, больше. Все сильнее болела проклятая нога. Я лежал наполовину в воде, наполовину на мертвой древесине, найдя такое положение тела, чтобы не утонуть, если отключится сознание. Рыба, сожравшая тритона-переростка, уплыла по своим рыбьим делам. Прямой опасности вроде не наблюдалось, но соваться в воду все равно не стоило.

Я думал о многом: о Реплике, которой суждено быть поджаренной, о нашей экспедиции, о том, что мы наконец закончим работу и вряд ли сюда вернемся… Кислородных миров, где кишмя кишит жизнь, крайне мало только в процентном отношении, а в абсолютных цифрах их в Галактике более чем достаточно. Я вспоминал, как Веня Фейгенбойм, крутя свою козлиную эспаньолку (когда-нибудь он ее оторвет), сказал мне: «Знаешь, Стас, это ясно даже дебилу: Реплике нужны не ксенозоологи, а палеонтологи. Вот эта тварь, которую я нескромно назвал в свою честь, – почти наша, земная, девонская вентастега. Ну, у моей лишняя пара ребер – вот и все отличие. Понимаешь, Стас, мне скучно здесь!»

Я знаю, когда он перестанет скучать: когда найдет животное, у которого ноги растут из спины, живот помещается в голове, и в том животе три печени и четырнадцать желудков. Вот тогда он будет счастлив. Ему, видите ли, скучно здесь. А мне? Гм, как-то не думал об этом раньше. Ну да, на Реплике я нашел и описал новый минерал, каких нет на Земле, внес вклад в науку… Опять-таки интересно было поначалу, глаза разбегались… А по большому счету?

Зарабатываю деньги, занимаясь тем, чему меня учили, не замахиваясь на великое, – вот как оно выглядит в действительности. И только.

Хреново это, если хорошенько подумать. Но большинство людей живет именно так, а разве есть во мне силы оставаться в гордом меньшинстве? Никогда их не было, мечты только, да и то не настойчивые, а от случая к случаю, под настроение…

Шевелились и еще какие-то мысли, однако они были прерваны, потому что в глазах вдруг стало темно. «Умираю?» – подумал я, успев еще удивиться тому, что это, оказывается, вовсе не страшно, а всего лишь грустно, – и отключился.

Включившись вновь, увидел над собой тускло светящийся потолок корабельного медотсека и физиономию Вени Фейгенбойма с зажатой по обыкновению в кулаке эспаньолкой. Физиономия была озабоченная.

– Слышишь меня? – проговорил Веня таким голосом, каким говорят с детьми и умалишенными. – Моргни, если слышишь. – Я поморгал, и он расцвел. – Ну, все путем, все замечательно, теперь ты пойдешь на поправку…

Секунду-другую я размышлял о том, как в туземном лесу-водоеме, набитом примитивными земноводными и доисторическими акулами, оказались медотсек и Веня, кто и зачем их сюда приволок. Затем все-таки сообразил, где я нахожусь и как все было.

Натурально, меня нашли, а найдя – доставили в медотсек корабля, где всяким травматикам и место. Тела я не чувствовал – следовательно, был помещен в ванну с гелем-регенератором. Скосив глаза, я убедился, что так оно и есть. В гелевой ванне никогда не ощущаешь своего тела, я это уже проходил. Голова, естественно, помещается над слоем геля и фиксируется, чтобы врачуемый не захлебнулся, если он в отключке или ему приспичит поспать.

– Со мной… серьезно? – не без труда высипел я.

– Не очень. – Я знал, что Веня врать мне не станет. – Но сутки пролежишь как миленький. Кстати, где «бабочка»?

– Взорвалась. Аккумулятор.

– Да ну? – Веня выпучил глаза и даже перестал жамкать в кулаке эспаньолку. – Слушай, я чувствую себя негодяем…

– Перестань… Ты не мог знать.

– Мог, не мог – все равно. Это я должен был лететь, а не ты.

– Тебя там только не хватало… – Я представил себе, как долговязый и сутулый Веня Фейгенбойм, совсем не гимнаст и очень скверный пловец, выжил бы там, где сумел выжить я, и тут же мне пришлось представить сцену символических похорон с траурными речами возле топорно вытесанного из песчаника надгробия над пустой могилой. Останков бы не нашли. – Как твоя лихорадка?

– Прошла. Не поверишь, совсем прошла. Слабаки эти местные бациллы. – Веня заулыбался. – Если по-честному, еще бы часика три – и я вполне мог бы лететь.

– Ладно, я помню, что сам напросился, – проворчал я. Язык во рту уже не лежал студнем, а шевелился нормально, и слова давались мне без проблем. – Какие еще новости?

– Симпсон всем шею намылила, а Дювивье в особенности, – сказал Веня. – Он нынче дежурный по лагерю. Говорит, что слышал твою ракету, но принял за отдаленный гром и не придал значения. То ли возился со своей почвенной фауной, то ли обед переваривал. Клянется, что все время был на связи и если бы что, так он бы сразу… Откуда ему было знать, что твоя «бабочка» взорвется. Террористов, мол, здесь нет. Ну, Этель ему и выдала. Ротозей, говорит, хуже террориста. И три дежурства ему вне очереди. Дювивье, по-моему, обиделся.

– Считай, что я тоже обиделся, – сказал я. – Три дежурства – мало. Гром ему… В это время года – гроза?

– Ну, ты у нас экстремист, ты бы его вообще расстрелял… Учти, он еще извиняться к тебе придет. Парень он хороший, переживает. Успокой его, ладно?

– Посмотрим…

– Понимаю. – Веня сочувственно покивал. – Ты, конечно, решил, что все о тебе забыли?

– А разве не так?

– Не так.

– А как? Кто тревогу-то поднял?

– Я.

– Ну вот видишь. Значит, все, кроме тебя. Да и ты не слишком торопился… Ладно-ладно, не оправдывайся, проехали. Что еще новенького?

– Восемьдесят пять и две, – сказал Веня.

– Если это моя температура в градусах Цельсия, то странно, что я еще не мумифицировался, – кое-как сострил я. – Заметно усох?

– Восемьдесят пять пиявок с тебя сняли, – пояснил Веня. – Среди них два новых вида – по одному экземпляру. Одна гигантская, вот такая вот. – Веня растопырил пальцы. – Вторая – красная с продольными черными полосками…

– Тьфу, мерзость, – скривился я. – Зачем ты мне это рассказал?

– Я думал, тебе будет интересно, – кротко ответствовал Веня. – Похоже, ты залез в самый пиявковый питомник да там и отключился. Литр крови потерял, не меньше. Они все толстые были, когда отваливались…

– Замолчи, будь любезен. – Меня замутило, зато я понял, почему так ослабел, что даже не попытался доплыть до берега леса-водоема. У всякой непрухи есть причина.

– С обоих новых экземпляров я взял образцы покровных тканей и отсеквенировал их, – как ни в чем не бывало продолжал Веня. – Большая черная – довольно типичный вид, ничем особым, кроме размеров, не интересна. А вот полосатая – это нечто! – Глаза Вени сверкнули, он дернул себя за эспаньолку, и я только сейчас догадался: все это время Веня тщательно маскировал свое торжество. – Это то, что может оправдать в глазах большой науки всю нашу экспедицию. Там такой геном… Это совсем-совсем иное, понимаешь?

– Нет.

– Куда тебе. Мне самому еще разбираться и разбираться. Но там – это уже точно! – наследственный код, записанный на молекуле, свернутой не двойной, а тройной спиралью! В точности по Лайнусу Полингу! – Веня сам не заметил, как перешел почти на крик. Он ликовал. Ему хотелось скакать и вопить. – Это тебе как?!.

Как-как, подумал я. Да никак. Если бы он спросил меня, чем жила отличается от дайки, ретинит от риденита и автометаморфизм от аллометаморфизма, я оказался бы в своей стихии, а геномом пиявки пусть интересуются те, у кого мозги устроены иначе. По мне, лучше бы уж не было на свете ни уникального генома, ни самих пиявок.

Литр крови им отдал – это же надо! Мне этот литр самому пригодился бы…

Не без труда выпростав из геля правую руку, я убедился в Вениной правоте: рука была усеяна пятнами синяков. Раз, два, три… много. По всему телу их, стало быть, восемьдесят пять? Проверять незачем – и так верю. Гель медленно стекал с руки, и мокрая скользкая кожа глянцево отсвечивала – совсем как у недоделанных местных амфибий, которые «ни рыба ни мясо». Из-за синяков она была столь же мерзко пятнистой.

Пришла Лора Паттертон, наш врач, и выгнала Веню за дверь, а мне включила гипносон. Я уснул и видел сны. В них я был, естественно, пятнистым земноводным существом, сидел в залитом водой коряжнике, раздувал горловой мешок и временами пытался цапнуть то проплывающую мимо рыбку, то гигантское насекомое, пролетающее над плоской моей башкой. Порой это удавалось. Мне было тепло и сытно, никакие пиявки не сосали мою кровь, где-то поблизости плавали, шевеля налимьими хвостами, сговорчивые самки, и мир был бы прекрасен, не водись в нем большие рыбы со страшными зубами. Я гнал от себя видение зубастой рыбьей пасти, чтобы на меня сошло полное умиротворение, но тут в мутной воде передо мной появлялась та самая пасть, стремительно наплывающая на меня, и сновидение обрывалось.

Увы, лишь на время. Оно возвращалось снова и снова, повторяясь в удручающем однообразии. И каждый раз я либо не мог шевельнуться, либо мог, но бежать мне было некуда, что в общем-то сводилось к тому же. Типичный посттравматический кошмар. Уж не знаю, для чего они существуют, – наверное, для того, чтобы человеку и во сне жизнь медом не казалась.

Найти бы того, кто решает, что должно и чего не должно мне казаться, поймать и отделать так, чтобы мать родная не узнала!

И еще я видел человека, очень странного человека, и мне до боли непонятно было, что он делает на болоте, битком набитом пиявками и зубастыми пастями. Он не проваливался, не тонул и, кажется, улыбался. Темен и смутен был этот человек, скорее силуэт, чем объемная фигура, и к его подбородку была приделана эспаньолка, как у Вени. Но то был не Веня.

Глава 2
Белая чайка, черный человек

Что такое пять веков для нашей Галактики?

Правильно, ничто. Ну почти ничто. Даже рисунок созвездий толком не изменится. А уж внешний наблюдатель вообще не заметит никакой разницы.

И пусть космическая пылинка по имени Земля намотает за это время пять сотен оборотов вокруг довольно тусклой желтой звезды – это ничуть не меняет дела. Пылинкам вообще свойственно суетиться, и чем мельче пылинка, тем сильнее ее тянет поучаствовать в общем мельтешении. Она и сама шустрит, и других пинает: двигайся! Живи здесь и сейчас! На всю катушку!

Это резон. Особенно если забыть, что ты сам мельчайшая пылинка, ползающая на пылинке покрупнее – Земле, принять постулат о достижении твоими потомками безграничного могущества и без всяких оснований присвоить себе титул пупа и потрясателя Вселенной.

Люди это умеют. Им не с кем сравнить себя. На острове, населенном единственным человеком, этот единственный – царь. И такой подход приносит плоды: вон куда шагнуло человечество за ничтожный срок – к звездам! Оно захватывает для себя бесхозные миры, оно стремительно расширяет свой ареал и когда-нибудь обживет всю Галактику, если его не остановят извне или не иссякнет запал внутри. Впрочем, до этого еще далеко. Пока же переключим внимание с одной планеты-пылинки на другую, дадим ей мысленного щелчка, чтобы побежала по орбите в обратную сторону, и отсчитаем примерно пятьсот оборотов.

Сделали? Сделали. Теперь возьмем сильную лупу и начнем следить.

В один ничем не примечательный апрельский день 200… года…

Стоп. Прервемся, пока не разогнались. Некоторые думают, что апрель – это четвертый месяц года, и до некоторой степени они правы. Но тому, кто глубже проник в суть вещей, ясно иное: апрель – это климатическое недоразумение. Хуже того, это климатическая насмешка над человеком. То пригреет солнышко, и размякшему прохожему мнится, что он живет в лучшем из миров, то исподтишка налетит клубящаяся серая муть, утопит город, завоет в переулках, нашвыряет в морду и за воротник мокрого снега. Терпи, человече! Думаешь, в сказку попал?

А хоть бы и так. Сказки ведь тоже бывают разные.

И хочется человеку уже не мурлыкать неслышно, подставляя солнышку бледное лицо и улыбаясь во весь рот неведомо чему, а хочется ему в лучшем случае напиться, в худшем же – удавиться или, скажем, влезть куда повыше да и спрыгнуть оттуда раскоряченной лягушкой, чтобы хлоп – и амба!

Итак, в один ничем не примечательный апрельский день некий молодой человек астенического телосложения стоял у перил косо переброшенного через Москву-реку пешеходного моста и смотрел вниз, туда, где в сморщенные ветром воды валились с неба серые неопрятные хлопья. Валились они также за воротник дешевенькой куртки молодого человека, на что он не обращал никакого внимания. Лицо молодой человек имел узкое, скорбно-задумчивое, глаза желто-зеленые, как у кота, а рыжевато-соломенную бородку, оставленную лишь на самом подбородке одиноким островом, – короткую, редкую и в целом неубедительную. Облик дополняли длинные волосы, собранные на затылке в хвост, и серьга в левом ухе. Словом, классический интеллигентный вьюнош, доросший до вопроса о цели и смысле бытия, поискавший там и сям ответ на данный вопрос и не нашедший его, а следовательно – без пяти минут самоубийца.

Кто же еще потащится в такую погоду через пешеходный мост не по стеклянному коридору, проложенному от берега до берега вроде оранжереи для теплолюбивых овощей, а снаружи, возле самых перил, где и проход-то не разрешен? Только тот, кому уже все безразлично и наплевать на весь мир.

Однако молодой человек не плевал в зябкую морщинистую воду. Он настроился дождаться проходящей под мостом баржи и ждал ее стоически, без ропота терпя непогоду. Напоследок ведь можно и потерпеть, верно?

Способы лишить себя жизни многочисленны и разнообразны. Яды – это, скорее, женское. Вешаться – мучительно, не говоря уже об отъявленно мерзком зрелище, каковое представляет собой удавленник. Топиться попросту не хотелось. С выстрелом себе в висок молодой человек в сущности готов был примириться, но отродясь не имел огнестрельного оружия и не собирался предпринимать каких бы то ни было попыток заполучить его. Дольше всего он обдумывал вариант с горячей ванной и бритвенным лезвием, однако, во-первых, этот вариант тоже казался не вполне мужским, а во-вторых, здравый смысл говорил о высокой вероятности испугаться и прекратить суицид. Оставалось падение с высоты.

Полет с крыши не устраивал: было страшно. Несколько дилетантских попыток научиться наслаждаться страхом не дали результата. Внезапно блеснула мысль: а ведь падать в воду не так жутко, как на асфальт или, скажем, на чью-нибудь припаркованную возле дома машину! Пустив корни, мысль дозрела: падение в воду в принципе годится, но полной гарантии не дает. А вот упасть, желательно плашмя, на палубу проходящей под мостом порожней баржи – это совсем другое дело. Во-первых, не так страшно, поскольку сохраняется иллюзия прыжка в реку, а во-вторых, железо баржи ничуть не мягче асфальта. Хлоп – и готово.

В-третьих, никто не виноват. Это ведь не броситься нырком под мчащуюся машину, после чего из водителя всю душу вытрясут, не говоря уже о незаслуженно причиненном душевном потрясении незнакомому и скорее всего ни в чем не виновному человеку. Речники, наверное, народ простой и на нервы крепкий – обругают придурка, чего тот, понятно, уже не услышит, сдадут тело полицейскому наряду на ближайшей пристани, наряд вызовет труповозку, тем дело и кончится. Минимум проблем.

Баржа, как назло, не шла, сколько молодой человек ее ни высматривал. Мутна и неуютна, а главное, пуста была рябая жидкая поверхность. Не наблюдалось на ней ни вожделенной баржи, ни прогулочного теплоходика, ни даже какого-нибудь завалящего буксира. Вообще никаких плавсредств. Возникла было гипотеза о еще не начавшейся навигации, побултыхалась немного в голове и сгинула, чуть только из-под моста вынеслась белая чайка на распростертых неподвижных крыльях. А ведь чайки – перелетные птицы. Значит, точно весна. И непрочный лед на Москве-реке еще когда сошел…

По какой-то причине белоснежная чайка особенно расстроила молодого человека. Настроение не располагало любоваться изяществом.

– Сволочь, – сказал он с чувством, имея в виду, собственно, не только птицу, но и отсутствующую баржу, и погоду, и вообще жизнь такую. Что это за жизнь, которая не позволяет прервать ее единственно приемлемым, любовно выбранным способом? Дрянь, а не жизнь.

Он еще раз внимательно посмотрел вперед себя, но ничего интересного не высмотрел. Были там два моста – автомобильный и для метропоездов, – но баржи не наблюдалось. Тогда он обернулся, привстал на цыпочки и посмотрел назад сквозь стеклянную оранжерею. Не было ничего и там, кроме редких пешеходов, а на реке не наблюдалось ни порожней баржи, ни вообще никакой. Сошла бы баржа, груженная, скажем, углем или щебнем…

А груженная песком – не сошла бы. Ибо амортизирующие свойства.

То есть демпфирующие…

Внизу каркнуло. Из-под моста вновь вынеслась давешняя чайка, неведомо когда успевшая сделать полный круг, а может быть, вовсе не та чайка, а другая. Но теперь за чайкой, старательно работая крыльями и постепенно сокращая отрыв, гналась большая серая ворона. Того и гляди вцепится в хвост или долбанет клювом по копчику… или как он у птиц называется?.. О, вспомнил! Пигостиль.

Белоснежная красавица чуть шевельнула головой, грамотно, как опытный пилот, отслеживая заднюю полусферу. Когда расстояние между перьями ее хвоста и вороньим клювом сократилось до незаметной величины, чайка заложила резкий вираж, а одураченная ворона, проскочив по инерции мимо, возмущенно каркнула. Суетливо замолотив крыльями, она вновь тяжело и неуклюже попыталась зайти чайке в хвост. Та никуда не делась: парила в пределах досягаемости, словно приглашая серую разбойницу повторить попытку.

И серая – даром что вороны считаются умными птицами – повторила, и вновь с тем же результатом. И повторила еще раз и еще. По прямой она летала быстрее, но тот, кто конструировал летательный аппарат марки «ворона», по-видимому, мало заботился о маневренности. Чайка ни разу не дала застигнуть себя врасплох, в последний момент изящным маневром уходя от атаки и ни разу не попытавшись атаковать в ответ. Происходящее ей явно нравилось. Наверное, она поставила перед собой задачу загонять ворону до полусмерти.

«Развлекается, зараза, – неприязненно подумал молодой человек о чайке. – А серая – просто дура».

Мелькнувшая было мысль о встрече верткого «МиГ-17» с тяжелым «Фантомом» над джунглями Вьетнама показалась ненужной и неуместной. Суицид – дело ответственное и серьезное, отвлекающие факторы здесь неуместны. Какие могут быть вороны с чайками и какой Вьетнам, когда настала пора осуществить последнее и самое важное решение в жизни? Сам решил, и не с бухты-барахты, не вдруг и не сдуру, а тщательно обдумав и взвесив решение, сам выбрал место и время – а тут, понимаете ли, дурацкие забавы пернатых!

Мешают. Сбивают настрой.

Взвихрился воздух, как гигантской ложкой взбаламученный, и новая порция мокрого снега ударила в лицо, убив наповал всякое легкомыслие. Вот сейчас бы и броситься плашмя с моста… Самый подходящий момент. Одна беда: проклятая баржа все не шла и не шла, ни спереди, ни сзади, а плашмя о воду – еще расшибешься ли насмерть? Уйти не солоно хлебавши, что ли?

Ага. И потом остервенело ругать себя придурком и всякими другими поносными словами, а обнаружив в себе толику радости, животной радости организма, – еще и слабаком, малодушным сукиным сыном. И вновь настраиваться… Очень надо!

Господи, как тошно… Заснули речники, что ли? Забастовка у них? Ну когда же подойдет эта чертова баржа?..

– Через пятнадцать минут с секундами, – послышался справа звучный баритон с хрипотцой. – Со стороны центра города.

Другой бы, находясь в столь издерганном состоянии души, подпрыгнул от неожиданности. Подпрыгнуть молодой человек не подпрыгнул, но вздрогнуть – вздрогнул. Нормальный рефлекс. Пока тело живо, оно во власти всякого непотребства вроде физиологии, а значит, отзывается на рефлексы. Но это временно и поправимо…

Шагах в пяти справа от себя молодой человек обнаружил мужчину лет сорока, непринужденно сидящего на перилах и свесившего ноги в сторону реки. Обоих можно было принять за собратьев по духу с той разницей, что мужчина был изжелта-смугл, горбонос, одет в черную кожаную куртку и черные же кожаные брюки, бороды не имел вовсе, а перетянутый резинкой хвост на затылке отливал не блеклой соломой, а вороненой сталью.

– Вам бы надо сместиться метров на двадцать – двадцать пять вон туда, – как ни в чем не бывало продолжал незнакомец, указав рукой в сторону Киевского вокзала. – Тогда баржа пройдет точно под вами.

В ответ молодой человек лишь дико посмотрел на незнакомца и ничего не сказал. Не каждый же, подобно голливудскому киногерою, никогда не лезет в карман ни за словом, ни за пистолетом.

– Я знаю, где проходит фарватер, – пояснил незнакомец.

Тут только молодой человек начал приходить в себя.

– Какого… – приступил он к произнесению гневной и вряд ли цензурной тирады, целиком оправданной в данном случае, ибо в некоторых ситуациях непрошеный советчик ничем не лучше помехи, – и осекся. До серого вещества наконец дошли и поразительная догадливость незнакомца, и странная его внешность, и не менее странное место, выбранное им для сидения, и то, что позади него сквозь стеклянный туннель по-прежнему двигались спешащие и не очень спешащие пешеходы – причем хоть бы один из них повернул головы кочан! Никому не был интересен сидящий на перилах моста черный человек. Воробей, усевшийся там же, наверное, привлек бы к себе больше внимания.

Тут молодой человек потерялся и забормотал вначале шепотом, потом непроизвольно взвил голос до петушиного дисканта, поперхнулся и вновь зашептал:

– Вы кто?.. Вы… зачем?! Что… кх… вам надо?..

Черный человек расхохотался.

– Вы бы сначала определились с тем, что надо вам, – веско сказал он. – Разбиться о баржу? Ну-ну. Через четырнадцать минут у вас будет такая возможность. Однако я замечаю в вас нерешительность и, простите, некоторую жалость к себе. Это видно по выбранному вами способу самоубийства. Кто хочет уйти из этого мира, тот просто уходит, не изобретая для этого сложных сценариев. На самом деле вы не хотите уйти, я это вижу. Вам просто желательно, чтобы мир вокруг вас изменился настолько, чтобы вы чувствовали себя в нем более приемлемо. Жаль, что с вашими средствами эта задача неосуществима. И никому вы ничего не докажете вашим суицидом, потому что всем в общем и целом наплевать, разве нет? От вашего ухода ровным счетом ничего в мироздании не изменится, уж мне-то вы можете поверить…

Кем бы ни был незнакомец, пришлось признать: он глядит в корень. Но не его, едрена-матрена, собачье дело лезть в душу первому подвернувшемуся человеку со своей непрошеной правдой!

– Настроение дрянь, понимаю, – продолжал тем временем разглагольствовать незнакомец. – Погода тоже дрянь. Одна дрянь влияет на другую, получается суперпозиция и интерференция дряни. Оттого и кажется, что и люди поголовно дрянь, и весь мир вокруг дрянь, и конца этому не будет. А это несерьезно и может быть объяснено лишь слабостью логики или узостью кругозора. Погода… пф! Тоже мне причина!..

– Погода… – забормотал молодой человек, находясь в том странном состоянии, когда соображалка не подсказывает адекватного ответа, а толика разума, затаившись в глубине и не высовываясь, с болезненным интересом ждет, какой фортель выкинет остальной организм. – При чем тут погода?..

– Наступит ведь и лето, – вкрадчиво молвил черный незнакомец.

– Наступит, – без энтузиазма согласился молодой астеник. – Жара. Пот. Комары.

– Слепни, – подсказал собеседник и отчего-то хихикнул.

– Да, и слепни, – терпеливо согласился молодой человек.

– Энцефалитные клещи, – вкрадчивым голосом продолжил незнакомец.

Молчание.

– Муха цеце…

– Ну, может, хватит издеваться? – возопил молодой человек по закоренелой привычке не употреблять походя грязных слов. Потом все-таки употребил.

Черный человек захохотал, раскачиваясь на перилах моста. Казалось, он вот-вот потеряет равновесие и свалится в реку, – однако качался и качался в свое удовольствие, невообразимо кренясь, и вопреки законам физики не падал.

А потом вдруг и вовсе учудил: плавно взмыл на полметра и продолжал сидеть прямо на воздухе, не касаясь перил. Качаться, впрочем, перестал. Смеяться тоже.

– Ну что вы рот разинули? – напустился он на молодого человека. – Ох, люди!.. Одно и то же, всегда и везде одно и то же! Кого ни возьми, все до одного как штампованные, никакого разнообразия реакций. Ну что, теперь небось пуститесь наутек? Валяйте, догонять не стану…

Молодой человек молчал. Закрыть рот ему удалось сразу, а вот отрицательно помотать головой вышло только со второй попытки, да и то мотание получилось неубедительным, словно у заржавленного флюгера на порывистом ветру.

Но незнакомец понял.

– И на том спасибо, – сказал он язвительно. – Полагаю, теперь вы сообразили, что со мною следует хотя бы побеседовать? Или надо предъявить вам рога и копыта?

Бросив взгляд на ноги черного незнакомца, незадачливый самоубийца установил наличие на ногах ботинок – очень хороших черных ботинок с высокой шнуровкой, то ли дорогих туристских, то ли спецназовских. Но что в них пряталось, ступни или копыта, понять было невозможно.

– Ну-ну, – поощрил незнакомец. – Неужели вам не интересно, какие копыта у дьявола: раздвоенные, как у коровы, или цельные, как у лошади? Парнокопытный он или непарнокопытный? А может, мозоленогий, как верблюд? Да, чуть не забыл, еще ведь хвост! Как вы думаете, есть у моего хвоста кисточка на конце?

– А вы покажите, – нашелся молодой человек.

– Еще чего – штаны снимать у всех на виду, – брюзгливо молвил незнакомец, кивнув на стеклянный туннель, хотя никому из проходящих по туннелю пешеходов был решительно не интересен зависший в воздухе черный человек. – Но меня устраивает, что вам не очень страшно, и мне нравится, что хамить вы начали не в полную силу, а так, чуть-чуть… Может, поверите на слово? Нет у меня хвоста. И копыт нет, и рогов. Голову могу дать пощупать… хотя нет. Сделаем иначе.

Черная фигура стала бледнеть. Исчезла кожаная куртка, ее заменил белоснежный балахон до пят, расположившийся на фигуре незнакомца безупречно живописными складками, а на спине выросли солидных размеров крылья такого ослепительно-белого цвета, что захотелось зажмуриться. Трансформировать свою голову незнакомец то ли не смог, то ли посчитал излишним, вследствие чего остался таким же смуглым чуть седеющим брюнетом, каким был. Лишь вокруг головы сгустилось из пустоты радужное сияние в форме нимба.

– Так вам удобнее со мной разговаривать? – с плохо скрываемым сарказмом проговорил незнакомец. – Или когнитивный диссонанс мешает? Мешает? Тогда давайте разберемся, какого рода этот диссонанс. Вы верующий? Ну-ну, не тушуйтесь. Понимаю, что сейчас вам больше всего хочется не отвечать на вопросы, а оказаться в мире привычных для вас представлений… понимаю и терпеливо жду. Кстати, я не дьявол и не собираюсь покупать вашу душу. Я также и не ангел, не смотрите на мой временный облик. Хвоста у меня нет, и отращивать его ради вашего удовольствия я не собираюсь. Хватит с вас и крыльев. Итак, вы верующий?

– Не сказал бы, – выдавил из себя молодой человек.

– Даже сейчас? Замечательно. Значит, атеист?

– М-м… тоже не сказал бы. Вера в отсутствие бога…

– Можете не продолжать. Она тоже вера. Это тривиально. Следовательно, вы агностик?

– Ну… наверное.

– Прекрасно. Чтобы сознавать, что на свете есть и всегда останутся истины, недоступные человеческому разуму, нужно иметь какое-никакое мужество. А чтобы продолжать жить с этим пониманием, нужно еще большее мужество, которое не у всех есть, а уверовать в божественное для них невозможно, психотип не тот, вот и остается поджидать баржу, чтобы разбить о нее голову… Не дергайтесь! С вашим, без сомнения глубоким, внутренним миром мы разберемся немного позже. Сейчас меня интересует…

– А скажите, – вдруг перебил молодой человек, – это вы были вороной? Ну, той, что гонялась за чайкой?

– И чайкой был тоже я, – ответил собеседник. – Знаете, что такое ворона? Та же чайка, только в переводе Гоблина. Вам не смешно? Мне смешно. Думать люди, конечно, не умеют, но их афоризмы порой неплохи. Кстати, я попросил бы вас не перебивать меня. Итак, вопрос чисто для проформы: причина вашего намерения прервать свое существование? Надеюсь, дело не в изменившей вам девушке?

– Нет…

– Очень хорошо. Хотя немного жаль: в этом мире осталось так мало романтиков! И не в неоплатных долгах?

– Нет…

– Совсем хорошо. Значит, кое в чем вы уже не слабак. Впрочем, многие ваши знакомые не примут это во внимание. Все равно скажут: хлюпик, ничтожество. И забудут вас. Не пугает?

– Нет.

– Вероятно, дело в общей неудовлетворенности жизнью?

– Ну, можно и так сказать…

– Так и скажу. Приспособиться пробовали?

– Разумеется.

– О результатах не спрашиваю. Карьера не задалась?

– Знаете, а идите вы!.. – вспылил молодой человек.

Незнакомец в униформе ангела расхохотался.

– Могу пойти, – весело сказал он. – Могу полететь. А могу просто исчезнуть, и вы останетесь один на один с вашими проблемами. Хотите? Ну скажите мне: «Черный ворон, я не твой», – и сигайте. Баржа пройдет под вами примерно через шесть с половиной минут… Нет, я одного не понимаю! Ему предлагают надежду на совсем иную жизнь, ему только что перевернули вверх дном все убогие представления в его бестолковой голове, перед ним могут раскрыться такие горизонты, о которых он за скудостью фантазии и мечтать не мог, – а он воротит нос! Пф! Что меня всегда удручало, так это человеческая психология. Не желаете показаться смешным, жалким, зависимым, так ведь? А вам не все равно за шесть-то минут до смерти? Вон она, баржа, видна уже. Ждать недолго.

– Свинство это – читать чужие мысли, – пробормотал молодой человек, с ненавистью глядя на незнакомца. А мысли были, и не только перечисленные собеседником. Кто он вообще такой, откуда взялся? Галлюцинация? Гм, вряд ли… Если ангел, то фальшивый. Да и не бывает никаких ангелов, ни фальшивых, ни настоящих. Дьявол? Та же фигня: дьявола тоже нет… Кто он?

– Я читаю мысли? – возмутился незнакомец. – По-моему, вы уж слишком возомнили о себе. Зачем мне читать ваши мысли, когда я и так их знаю? Никакого резона нет их читать. У людей вообще не мысли, а мыслишки. Полуфабрикаты и отбросы. Зачем бы я задавал вам вопросы, если бы рылся в мусоре? Я, например, не знаю, как вас зовут. Может, представитесь? – Поглядев на свинцовую воду Москвы-реки у себя под ногами, он добавил: – Напоследок…

– Василий, – с явственным отвращением процедил молодой человек.

– Рудра, – в свою очередь представился незнакомец и даже слегка наклонил голову, причем нимб вокруг нее успел за это короткое время растаять бесследно. – Профессия: ну, скажем упрощенно, бог. Подробности – со временем. Служебная обязанность: надзор за этой планетой. Хобби: изучение человеческих экземпляров. Не всех подряд, естественно. Вы, например, мне интересны… пока. Итак, продолжим. Верно ли я понял, что ваша неудовлетворенность жизнью проистекает не от вашего скромного места в человеческой иерархии, а, так сказать, вообще?.. Ну хоть кивните… Та-ак. Значит, у вас философская неудовлетворенность. Забавно… Знавал я в былые времена одного такого, соотечественники прозвали его Плачущим философом. Толковый был парень, диалектику выдумал, а это не каждому дано, и мог бы стать еще толковее, если бы меньше плакал и темнил… Ну, темнил – ладно… а плакать-то зачем? Не понимаю. Между нами говоря, и философствовать-то ему было совершенно незачем, как и вам. Много вы нафилософствуете, толком не зная мира, в котором живете, а? Я вас спрашиваю! – Василий молчал. Но если бы даже он попытался возразить, незнакомец, назвавшийся Рудрой, не дал бы ему и рта раскрыть. – Ну что вы можете знать? – бушевал он. – Физику этого мира? Не смешите. Люди никогда не познают ее до конца. Ваши теоретики не в состоянии просто представить себе то, что они насчитали в своих моделях, а ведь они только начали подбираться к таким безднам, перед которыми иной раз пасую даже я! Может, вы убеждены, что знаете людей? Тоже смешно: даже я не всегда могу предсказать, чего от них ждать. Только в общих чертах… Ну а вы? Набрали в свое очень серое вещество малую толику информации, сделали скоропалительные выводы и решили, что вы слишком хороши для этого мира?

– Может быть, – зло бросил Василий.

Поражало его только одно: то, что он вовсе не удивляется беседе с этим типом, ангел он там, дьявол или бог. Как он сказал – Рудра?.. Э, стоп! Рудра! Кажется, об этом Рудре что-то когда-то было читано…

Точно! Древнеиндийский бог сил природы, причем бог грозный, родившийся из земли в виде языка пламени… можно себе представить, каков был тот язык – как у взорвавшейся нефтяной платформы, наверное… Людей вроде не любил, а губил, всячески безобразил, предпочитая, чтобы его боялись, а не обожали. Потом… потом вроде смягчился, стал называться Шивой, обзавелся обширной паствой…

– А почему у вас только две руки? – спросил Василий, впервые за время беседы проявив к чему-то неподдельный интерес.

– А сколько бы вам хотелось? – огрызнулся Рудра. – Шесть? Шесть рук плюс две ноги – будет восемь. Паук. Когда я разговариваю с человеком, не желая его напугать, я не арахнид, а человек. Ну что ты будешь делать! Один раз пошутил на сельском празднике – так дураки вообразили себе, что я и впрямь шестирукий… Нет никакого Шивы, Василий, уж мне-то вы можете поверить. И Вишну нет, и Брахмы, и Иеговы. Вицлипуцли – и того нет… Я один. Вы не возражаете, если я приму привычный мне вид?

– Пожалуйста, пожалуйста, – пробормотал Василий.

О барже он уже забыл, как и о своем намерении. Любопытство – наверное, самая великая сила на свете, только не все это понимают.

Крылья исчезли, белоснежный балахон растаял, черная фигура опустилась ниже. Теперь назвавшийся Рудрой незнакомец вновь стал выглядеть как человек и уже не сидел на перилах моста и не висел над ними, а стоял в трех шагах от Василия, грубо копируя его позу.

– Униформа, – ткнул он пальцем себе в грудь, вероятно, имея в виду не только одежду, но и свой телесный облик. – Упрощенный вариант. Некоторые думают, что Рудре полагается еще лук с черными стрелами, но это от невежества. Зачем мне лук? Если уж пугать современных людей, то хотя бы огнеметом… Впрочем, к делу! Верно ли я понял, что вы не верите в бессмертие души?

– Да, – подтвердил Василий, подумав со страхом, что теперь уже, пожалуй, ни в чем не уверен. И с еще большим страхом подумал он о том, что может сделать с ним этот черный тип, кем бы он ни был, богом или не богом. Пожалуй, что захочет, то и сделает…

– Вы грубый материалист, – упрекнул Рудра. – Но знаете, в подавляющем большинстве случаев вы правы. Души… душонки… нематериальная субстанция… информация, одним словом. Человек умирает, и составляющие его тело химические элементы возвращаются в естественный круговорот веществ, а информация, или, если угодно, душа, теряется при этом процессе безвозвратно. На информацию не распространяются законы сохранения, что, между прочим, доказано вашими математиками. То есть чтобы сохранить душу какого-нибудь человека, чье пребывание в числе живых заканчивается, мне пришлось бы предпринять определенные действия, конкретно – переписать информацию на другой носитель, хотя бы и временный… Нудная, утомительная, а главное, почти всегда совершенно бессмысленная работа. Нет, этим я занимаюсь лишь в совершенно исключительных случаях… – Он замолк и выжидательно поглядел на жертву когнитивного диссонанса.

– Например? – как-то само собой вырвалось у Василия, и он похолодел при мысли о том, что разговаривать подобным образом с богом, пожалуй, чересчур самонадеянно.

– Скажите, чего бы вам хотелось, – ушел от прямого ответа Рудра. – Что бы вы желали получить прямо сейчас для того, чтобы навсегда отказаться от вашего глупого намерения лишить себя жизни и впоследствии вспоминать о нем с неловкостью или снисходительной усмешкой? Ну? Говорите же, не стесняйтесь. Вам нужно денег? Всемирной славы? Любви женщины? Может, всеобщего обожания?

– И вы все это мне дадите?

– Не исключено. Но если дам, то лишь то, что в моей власти и что не нанесет никому особого вреда. Вдруг вам придет в голову фантазия уронить Землю на Солнце? Я буду вынужден отказать вам в этой причуде. Не требуйте также, чтобы я прекратил мое существование, – это в принципе возможно, но я, знаете ли, против… – Последовала усмешка. – Итак, подумайте хорошенько: чего вам недостает?

– Ума, – буркнул Василий.

– О! – просиял Рудра и даже всплеснул руками. – Потрясающе! Редкий случай. Но зачем вам избыток ума, коль скоро вы ощущаете его нехватку? Ведь это по минимуму означает, что вы уже не дурак. А о том, что во многой мудрости много печали, вы, надеюсь, слышали?.. Гм, ну если вам так хочется, я, пожалуй, смогу пойти вам навстречу, но только не вдруг. Или вы куда-то торопитесь?

Василий сам не знал, торопится ли он теперь и куда. На всякий случай он пожал плечами.

– Вы получите шанс стать богом, – без обиняков заявил Рудра, по-видимому, воспринявший жест Василия как надо. – Бог, как вы понимаете, теоретически бессмертен. Он также мудрее большинства людей, поскольку имеет время подучиться на своих и чужих ошибках. Мне нужно только ваше согласие. Прошу внимания: речь идет не о вашем согласии стать богом, а только лишь о согласии получить шанс сделать это. Ничего еще не решено, так что потом не жалуйтесь. Не трудитесь задавать вопрос, почему я предлагаю шанс именно вам. Возможно, это просто мой каприз, но лучше считайте, что я нашел вас подходящим кандидатом на данную роль. Подходящим, но, заметьте, не единственным! Если вы не подойдете, я обязуюсь вернуть вас в исходное состояние, то есть поместить в эту же пространственно-временную точку с подчищенной памятью, и делайте с собой что хотите. Годится?

Василий наморщил лоб.

– А можно не стирать память? – спросил он, и в его голосе впервые за весь разговор проявились робкие нотки.

– Можно, можно, – засмеялся Рудра. – Так и быть: если до этого дойдет – я спрошу вас, стирать или не стирать. Неужели вы думаете, что я боюсь огласки информации обо мне? Кричите хоть на каждом углу, никто не поверит. Рудра! Рудра! Да кто он такой? Три четверти людей о нем вообще ничего не слыхали, прочие же решат, что еще у одного психа окончательно съехала крыша. Все боятся когнитивного диссонанса, а что до вас лично, то вы в качестве отвергнутого претендента будете мне уже совсем не интересны, и какое мне дело до ваших душевных терзаний? Хоть самозажарьтесь на газовой плите, хоть сами себя посадите на кол, мне безразлично. Ежедневно сколько-то людей погибает не менее мучительным образом, так почему же меня должна волновать именно ваша судьба? Быть может, вы сами будете умолять меня стереть ту часть вашей памяти, которая касается упущенного вами шанса, откуда мне знать? Я ведь бог простой, не всеведущий. Хотя на вашем месте я бы не слишком держался за лишние воспоминания, потому что вы, насколько я понял, уже и без меня раздумали самоубиться. Ну и останетесь целы, будете жить-поживать, как все прочие люди, и добра, естественно, наживать… Ну что, согласны?

Василий молчал, морща лоб. Великая путаница царила в его голове.

– Подвох ищете? – совсем развеселился Рудра. – Ну-ну, валяйте. Не стану уверять вас, что его нет, все равно ведь не поверите. Просто приведу понятную вам аналогию: что теряет абитуриент, не прошедший по конкурсу? Ничего он не теряет – он просто ничего не приобретает. А если стереть ему память о неудачной попытке, то он даже не огорчится… Итак?..

– Согласен, – сказал Василий. – А когда…

– Первое испытание? Прямо сейчас. Через сорок пять секунд из-под моста покажется нос баржи. Где – вы знаете. Вы прыгнете с моста на баржу именно так, как хотели – плашмя. Задание понятно?

– Да… – вымолвил Василий, чувствуя, как внезапно побежали мурашки по коже. – Но… зачем?

– Для проверки силы вашего желания стать богом, – сурово молвил Рудра. – Вы ведь не думаете, что мне нужны нерешительные кандидаты, сами не знающие, чего им хочется? Нет, не думаете?.. Тогда делайте, что вам говорят.

В голове Василия бушевал шторм баллов на двенадцать. Перестаньте уговаривать самоубийцу отменить свое решение или хотя бы повременить с его исполнением, заявите ему, что он не просто имеет право, а именно обязан добровольно перейти в мир иной, – и ему неудержимо захочется жить. Кто он, этот тип, назвавший себя Рудрой, – действительно бог, что бы ни подразумевалось под этим словом, или просто развлекающийся гипнотизер? Но даже если он бог, то чем закончится падение на баржу?..

Неужели тем, чем оно должно закончиться по законам физики?

И неужели тот, древнеиндийский Рудра предпочитает теперь убивать не черными стрелами, а вульгарным обманом?

Очень хотелось выругаться, плюнуть и уйти. Да, потом будет стыдно. Удастся ли когда-нибудь забыть этот стыд?

Очень вряд ли.

Хорошо, что Василий не видел себя в этот момент. Расширенные глаза безумца и деревянные непослушные ноги. На деревянных ногах он удалился шагов на тридцать в указанном Рудрой направлении и глянул вниз. Долго ждать не пришлось – из-под моста сейчас же показался черный мятый нос идущей порожняком баржи – широкий, как шоссе, и тупой, как сама идея прыгнуть вниз. Он выползал, как кит, как чудовищный Моби Дик, надменный, безобразный и равнодушный ко всякой мелюзге, и грубые сварные швы походили на боевые шрамы старого кашалота.

Со второй попытки Василий перебрался через перила. Ох, как не хватало руки, могучей руки, чтобы взяла за шиворот и властно толкнула вниз! Секунда… еще одна… и еще…

Нос баржи ушел далеко вперед. Как ни длинна была посудина, а всему есть предел, и Василий почувствовал, что скоро под ним появится рубка, если баржа самоходная, или буксир-толкач, если простая. Не выдержал – оглянулся на Рудру. Тот стоял у перил и улыбался – кажется, насмешливо.

– Ну и хрен с ним, – прошептал Василий. – Плевать. Решил – сделаю. Хрен с ними со всеми…

Кого он имел в виду под «всеми», он и сам не смог бы объяснить в данный момент.

А в следующий – выпустил перила и, оттолкнувшись от них тощим задом, рывком наклонился над пустотой. Ощутив начало падения, дернулся было вновь вцепиться в ускользающую опору, но каким-то чудом поборол малодушие. Не закричал, хоть и было нестерпимо жутко. Просто падал плашмя, как и собирался, и наблюдал расширенными зрачками стремительное приближение грязной палубы.

Две секунды свободного полета – это очень немного.

Для самоубийцы, впрочем, более чем достаточно.

Для бога, как оказалось, тоже. Неудержимое падение внезапно прервалось в полуметре от грязного железа, и целое мгновение изумленный Василий наблюдал под собой проплывающие вмятины, швы и пятна ржавчины.

Потом все завертелось перед глазами и накатила темень.

Глава 3
Чемпион среди феноменов

Веня соврал: я не выздоровел ни через сутки, ни через двое. Переломы, правда, срослись за считаные часы, как им и положено, и теперь я не плавал в ванне с гелем, как склизкий комок в киселе, а просто лежал на больничной койке в корабельном медотсеке, но встать с нее не мог, хоть и пытался. Кружилась голова, падал. Наша красотка Лора удивилась и прописала мне серию инъекций. Когда не помогли и они – помрачнела и взялась за меня по-настоящему.

А я умирал. Наверное, мой организм умудрился совершить невозможное – подцепил-таки смертельный местный вирус или бациллу. Я всерьез нацелился переселиться в лучший мир, и мой личный «всерьез» свирепо, как разъяренный хищник, боролся с Лориным обстоятельным врачебным «всерьезом». Я знал, что, выживу я или нет, мой случай попадет в анналы как редчайший пример тяжелого течения заболевания от инфицирования человека инопланетным возбудителем, миллионами лет эволюции вовсе не к человеку приспособленным. Никогда я не стремился к такой славе, да и кто к ней стремится? Но мне уже было все равно.

Умирать от болезни не страшно, нет. Подлая хвороба сначала вымотает жертву так, что та охотно согласится принять любой исход. Я и принял. Помру так помру, не помру так не помру. Очень просто. Хотелось только, чтобы все это поскорее кончилось.

Но оно не кончалось. Страшный жар внезапно сменялся ледяным ознобом, я стучал зубами, затем вновь потел, проваливался в жуткие кошмары и выныривал из них, адски болели суставы, из пор сочилась сукровица, которую едва успевала впитывать адаптивная койка. Неизвестная геморрагическая лихорадка, что же еще. Прогноз, как водится, плохой, а ощущения – как при колесовании. Впрочем, не уверен, не подвергался.

Мелкие букашки-роботы ползали по мне, силясь помочь. По-моему, Лора науськала на меня сразу три комплекта этих букашек. Они щекотали и массировали меня, они неутомимо собирали информацию и передавали ее в умные мозги задействованного ради меня «Парацельса», они даже дрались между собой за особо привлекательную для них точку на коже, куда так сладко воткнуть тончайшую иглу с микроинъекцией. Они были заняты своим делом, я – своим.

Я попросту умирал.

Это тоже дело, и довольно ответственное. А вы что думали? Глупо испортить конец жизни мольбой или истерикой – и стыдно, и толку нет никакого. Из набора атомов родился, в набор атомов возвращаешься. Разве кто-то обещал тебе, что будет иначе? Ведь только в раннем детстве ты наивно верил, что к твоей старости ученые обязательно изобретут некий эликсир бессмертия. Повзрослев, понял: нет такого эликсира, никогда его не будет, да и не надо.

Словом, мне снилось – если бредовые видения можно назвать снами, – что мое бренное тело рано или поздно превратится в межзвездную пыль. Если меня закопают на Реплике, это произойдет довольно скоро по астрономическим меркам – когда местное солнце станет красным гигантом и понемногу испарит планету. Если же мои товарищи и коллеги окажутся настолько глупы, что заморозят труп и повезут его на Землю, ждать придется несколько дольше – не менее пяти миллиардов лет.

Ну скажите, велика ли разница для того, кто уже не существует? Очень «мудрые» мысли возникают порой у умирающего!

Зато я не ныл.

По правде говоря, особой моей заслуги в том не было. Непросто ныть тому, кто выплывает из бреда лишь изредка и только для того, чтобы вспомнить, кто он такой и где находится. Вроде глотка воздуха перед очередным нырком. На жалобы просто не остается времени.

Сны скоро изменились, и были они чудовищны. В них я летал по воздуху и в космосе, нырял в звезды и планеты, без труда протыкая собой конвекционные слои горячей плазмы и древние геологические пласты, вновь устремлялся в черную пустоту, заполненную лишь всевозможными полями, мое присутствие выбивало из них стаи виртуальных частиц, и я не ощущал ни веселья, ни жути. Мои полеты были не удовольствием, а работой, каким-то очень важным и довольно скучным делом, которому отдаешься только потому что надо, надо, иначе никак нельзя, это неизбежность, надо начать и кончить, впереди отдых, – но работа никак не кончалась, не отвязывалась, и я таскал на себе груз недоделок, как баран таскает курдюк, не имея с него никакой пользы. Иногда полеты на время прерывались, и тогда я превращался в грозного судию, кого-то карал, кого-то миловал, а кого именно – не мог понять. Какую-то безликую толпу. Качались люди с белесыми пузырями вместо голов, и никто не смел, да куда там не смел – даже в мыслях не держал оспорить мой самый дикий приговор, и это было самое страшное. Я жалел их, но карал, ибо было за что, жалел и все равно карал, и они пели мне хвалу, корчились в муках, но все равно голосили нараспев, а я покрывался липким потом. Мне не было противно – было страшно.

Никогда не думал, что из человеческого тела может выйти столько пота! Я буквально плавал в нем, как селедка в рассоле, и, вываливаясь ненадолго из сна, мечтал нырнуть в прохладную воду, и нырял, конечно, но уже снова во сне, и опять летал, уже понимая, что лечу не просто так, а спешу туда, где опять надо карать и миловать, разрушать и строить…

Хуже всего было то, что мне это порой нравилось. Даже разрушать. Даже обрекать на казнь. И это пугало меня еще сильнее, чем муки осужденных мною людей. Я понимал, что со временем привыкну, но эта перспектива не приносила мне облегчения, а в точности наоборот. Что-то случилось со мной, и я откуда-то знал, что уже никогда не стану таким, как прежде. «Никогда» и «навсегда» – вот самые страшные на свете слова. И ни повернуть, ни отказаться, завопив жалобно, замахав руками, спрятав голову под подушку… Дело сделано, рыбка задом не плывет. За что мне такое, Господи, за что?

А не позволяй кусать себя заразным пиявкам, вот за что!

Галлюцинируешь? Валяй дальше. Если можешь, постарайся не помереть, и это все, что от тебя требуется…

И вновь появлялся темный силуэт с острой бородкой, он говорил мне что-то, а я его не понимал. Но чувствовал, что его появление как-то связано и с болотом, и с пиявками, и с навязанной мне ролью судии и демиурга. Не раз я хотел прогнать темного человека, однако не решался сделать это и понимал: никогда не решусь. Странно… Я боюсь? Я трус?! Не замечал этого за собой. А получается, что все-таки трус!

В очередной раз выпав из сна, я вдруг понял, что больше не хочу спать. Журчала специальная подстилка, отсасывающая пот, тело было липким. Из вены на сгибе правой руки змеилась трубочка, и еще какие-то провода тянулись к приборам от датчиков, прилепленных там и сям к моему телу. Кожу щекотали букашки-роботы, тихо гудел «Парацельс», думая свои медицинские думы. В медотсеке никого не было. Но только я собрался стряхнуть с себя букашек, как «Парацельс» пискнул, и тут же вошла Лора.

Одарила меня профессиональным взглядом и уставилась на экран.

– Однако! – Скрыть удивление ей не удалось. – Тебя можно поздравить. Как самочувствие, Стас?

– Сносно, – сказал я. – Буду жить, а?

– Будешь.

– Тогда сними с меня этих клопов, не то я сам это сделаю.

Лора поколебалась и задала команду. Букашки побежали по мне галопом, и через полминуты ни одной не осталось. Тогда я вволю и с наслаждением почесался там и сям.

– Ну так как же ты все-таки себя чувствуешь? – спросила Лора. – Изложи как можно подробнее.

– Статью напишешь? – прищурился я.

– Конечно.

– Валяй. Могу встать, могу работать – вот как я себя чувствую. Кстати, завтрак не помешал бы. Посытнее.

– О! – сказала Лора. – Аппетит – это уже кое-что. Это просто замечательно. А скажи…

Прежде чем я получил завтрак, мне пришлось ответить на добрую сотню вопросов в диапазоне от не болит ли у меня чего до здоровья моих прабабушек. Кажется, Лора все-таки осталась недовольна. Врачам не нравится, когда организм пациента ведет себя вопреки их прогнозам.

– Я могу встать?

– Полежи еще хотя бы сутки. Тебя надо понаблюдать в стационарных условиях. Возможен рецидив.

Ну вот, так я и думал.

– Сутки, пожалуй, вытерплю, – проворчал я. – Но не больше.

– Это уж как Этель скажет…

Что да, то да. Наша Этель Симпсон – кремень-женщина, да другую бы и не назначили начальником экспедиции. Препираться с Этель – дохлый номер.

– Пусть она для начала скажет, чтобы мне поесть дали…

Еда оказалась превыше всяких похвал: мало того, что расстарался дежурный по кухне, так еще и личный состав прислал мне вкусные заначки. Плохо только, что Лора торчала в медотсеке, вероятно опасаясь, что пища полезет из меня обратно. И напрасно торчала.

Она даже не возразила, когда в медотсек шумно, как горный обвал, ввалился Веня. То ли Симпсон расщедрилась до того, что разрешила пускать ко мне посетителей, то ли Веня наплевал на риск получить внеочередное дежурство по лагерю.

– Стас! – завопил он так, что у меня зазвенели барабанные перепонки. – Стас, ты глянь, что творится!..

– Алмазные копи нашел? – съехидничал я. – Или пиявку нового вида?

– Какие еще копи! Дювивье летал в лес проверить свои ловушки, так там знаешь что?..

– Неужели мамонты?

– Да не в ловушках! Дурень! Не в ловушках, а во всем этом палеозойском лесу-водоеме! В недоделанном угольном бассейне! Известкование всего и вся! Я тоже летал, образцы взял. Вот глянь пока снимки…

Я просмотрел снимки, затем взялся за образцы. Да, это был банальный известняк, простой и доломитизированный… Натеки кальцита, какие бывают в карстовых полостях. Повертел в руках кристаллик исландского шпата и посмотрел сквозь него на Веню. Тот, конечно, удвоился. Да и без удвоения исландский шпат ни с чем не спутаешь.

– Ну и где ты его добыл?

– Прямо на стволе местного хвоща! – выпалил Веня. – И ствол весь кальцитом покрылся… Да вот же снимок, я сначала заснял этот кристалл, а потом уже отколол…

– Плохо заснял. Я его за чешуйку на стволе принял.

– Сам ты чешуйка! Кто из нас биолог, а кто только и умеет, что молотком махать? Не бывает на хвощах таких чешуек…

– Там еще есть такое?

Веня замахал руками.

– Сколько угодно! Этот известняк прямо на глазах растет. Слушай, я чего-то в этой жизни не понимаю…

Я и сам не понимал.

– Полетели.

– Э, куда? – встрепенулась Лора. – Тебе лежать надо.

– Еще успею после смерти, – отрезал я. – Портки отдай, а?

Плох тот медик, который дает пациенту много воли. Разумеется, никакой одежды я не получил, а Лора после бурной перепалки унеслась к Симпсон за поддержкой. Мне только этого и надо было. Завернувшись в полотенце и оставляя на полу следы потных ног, я проник в свою каюту, оделся в запасное и принялся понукать Веню, как понукают лошадь. Скорее, черт, пока не засыпались! Взяли дежурную «бабочку» – чего мелочиться, так и так Симпсон мне шею намылит.

Лес-водоем обмелел – это я увидел еще издали. А вблизи оказалось, что странный цвет древесных стволов не игра светотени, а самое настоящее известкование. Белые и серые тона легли на первобытный лес, как будто кто-то сверху щедро присыпал его известкой, только искорки кристаллов сверкали на солнце так, что резало глаз. Что же это?.. Обычно я понимаю, когда Веня пытается разыграть меня, а когда серьезен, и в этот раз сразу понял, что он не разыгрывает, даже не думает разыгрывать, но, оказывается, поверил в это не до конца… Да и как прикажете трактовать сей феномен? Все, чему меня учили, вся геологическая наука, весь мой полевой опыт рухнули ко всем чертям. Хлоп – и нет их, и оказывается, что на этой паскудной планете иные законы природы, и постигай их заново, если только планета разрешит… Мы посадили «бабочку» на сером от известняка островке и принялись осматриваться.

– Вот здесь я и был, – сказал Веня. – А вот отсюда, значит, я и…

Он осекся. Древовидный хвощ – точнее, его местный аналог – был весь покрыт коркой известняка. На том месте, где Веня отколол образец, выросла целая друза прозрачных кристаллов, каждый в форме параллелограмма, почти ромба. Но не исландский шпат привлек мое внимание. В нескольких местах на стволе пучились наросты извести, похожие на каповые, они шевелились, точно живые, они бугрились и увеличивались в размере. Я стукнул один геологическим молотком, чтобы убедиться в том, что и так видел: на стволе, возникая непонятно откуда – не из атмосферы же, – бурно росла рыхлая влажная известь, она быстро твердела, реагируя с углекислотой, и застывала твердым панцирем. Да что же это такое…

Этого не могло быть, но это было. Перистые листья плаунов поникли под нежданным грузом, с них звучно падали мутные капли, буквально на глазах росли сталактиты. То и дело слышался громкий треск, а затем либо всплеск, либо каменный стук – обламывались ветви, не выдержавшие тяжести. Причем стук слышался чаще всплеска – лес-водоем сильно обмелел, вода ушла, обнажив мертвые стволы и коряги, также одетые в известковую броню. С шумом рухнуло дерево, заслонявшее соседнюю крону, поросшую мириадами кристалликов арагонита, и они так засверкали на солнце, что я зажмурился. Ущипнуть себя, что ли? Не поможет…

Некоторое время мне казалось, что я все еще сплю и вижу сон. Эту гипотезу пришлось отбросить как несостоятельную.

Мы перелетали с места на место. Я собирал и собирал образцы, хоть и понимал уже, что они не дадут мне понимания, я просвечивал дно леса-водоема на пятьдесят метров, то есть на предельную для моего портативного геолокатора глубину, и не видел там ничего, что могло бы вызвать такой феномен. Не было там избытка соединений кальция, магния и стронция, ну не было! Откуда же тогда они взялись? Я пойму, мысленно твердил я себе, я обязательно пойму, вот только разберусь вон с тем местом… и с этим… и вон с тем еще… И я «разбирался» – осматривал, фотографировал, скалывал, просвечивал, то есть делал все, что полагается делать в поле, но ничегошеньки не понимал в том, что происходит, а понимал лишь то, что на самом-то деле я ни с чем не разберусь, потому что не умею переть буром против моих же представлений о природе. Все это было похоже не на природный процесс, а на чью-то глупую выходку, на выдумку психа, которая вдруг взяла и решила овеществиться. Знать бы еще – зачем…

Чтобы свести меня с ума? А что, это тоже версия.

Творилось что-то неописуемое. Растительность не только покрывалась известняковой коркой – она сама становилась известняком. Сверкающие кристаллы с одинаковой легкостью обволакивали тонкие былинки и толстенные стволы, это творилось прямо на глазах, и двоились внутри исландского шпата поглощенные растения, вначале четкие, как нарисованные, а потом лишь зыбкие полупрозрачные тени. Замещение живой ткани карбонатом кальция происходило стремительно, как в анимационном фильме, и плевать было природе на то, что обычно этот процесс требует как минимум десятков лет и обязательно идет в растворах. Я-то видел: бурное, практически взрывное известкование шло повсюду. Природа насмехалась над нами, известняк глумился, арагонит назойливо сверкал, вкрапления желтоватого магнезита и бурого сидерита сводили с ума, удивительной красоты сростки кристаллов гипса попросту издевались, и только зависшее вблизи зенита солнце по-прежнему жарило, делая вид, что ничего не изменилось, да с моря веял слабый ветерок. Вода куда-то уходила, а та, что не успела уйти, прямо на глазах покрывалась прочной известковой коркой. По ней можно было пройти от острова к острову, и я ходил, а Веня Фейгенбойм тащился следом, снимал кадры направо и налево, собирал образцы в набрюшный контейнер и все время бубнил, что пора возвращаться.

Куда? В скучный медотсек?

Больше всего меня поразила гигантская морда одной земноводной твари, торчащая из доломитовой корки. Местный владыка, гегемон этих полузатонувших зарослей, был еще жив, но уже не мог дышать. Плоская бородавчатая морда чудовища окаменела, лишь глаза, два темных глаза навыкате еще шевелились через силу. Но вскоре застыли и они, а спустя несколько минут побелели. Хоть бери молоток да откалывай эту голову – вот, мол, изваяние один в один, годный экспонат для музея, никакой скульптор не сделает лучше…

– Как бы нам самим не обызвестковаться, – громко сказал теряющий терпение Веня.

Между прочим, резонное опасение.

– Сейчас, сейчас… – пробормотал я, еще на что-то надеясь. – Еще пять минут…

Какие пять минут? О чем я? На что надеюсь – на озарение? Так оно не приходит по заказу. Или на то, что ополоумевшая действительность вдруг сама собой произведет на свет нечто объясняющее смысл и причину феномена? Так и это вряд ли.

Вокруг творилось до боли непонятное. Что это – неравнодушная природа? Природа, которой вдруг стало не наплевать? С чего бы вдруг?.. И на что ей не наплевать, спрашивается? И почему она хулиганит?

– Опасно здесь, говорю, – в который раз пробубнил Веня.

– Ты уже известкуешься? – огрызнулся я. – По-моему, нет.

– Когда до нас дойдет, поздно будет.

Я проигнорировал это паническое высказывание. Веня помолчал и сказал:

– Два. – У него вообще есть привычка изъясняться числительными.

– Чего два?

– Два придурка. Сунулись в то, чего не знают. Видел, как муха вязнет в варенье?

– Ладно, – нехотя согласился я. – Мотаем отсюда. Где наша «бабочка»?

– Да вроде там, – со вздохом облегчения показал Веня.

– Тогда веди.

У меня хорошее чувство направления, но Веня просто родился с компасом в голове. Тут с ним лучше не спорить.

«Бабочку» известкование не затронуло – как мы ее поставили на островке, примяв днищем мелкие хвощи и ветвистые водоросли, так она и стояла, только уже не на живом, а на мертвом, да и островок исчез, слившись с известковой твердью. Напоследок я отломил красивую, всю в мелких кристалликах веточку папоротника. Подарю Лоре, авось не станет злиться на меня за побег…

Лора не злилась – злилась Этель, и я ее понимал. Кто, как не начальник экспедиции, отвечает за выполнение программы и что ей, начальнице, делать, когда программа под угрозой? Наплевать на природный феномен и продолжать работать по плану? Или наплевать на план и бросить все силы на изучение феномена?

Она даже забыла наказать нас с Веней, тем более что Люк Дювивье, слетавший к морю посмотреть, как ведет себя растительность на литорали, вернулся сконфуженный и совершенно голый, а жизнерадостное ржание всех, кто находился в лагере, довело его до исступления. «Придурки вы! – кричал он. – Вас бы туда! Поглядел бы я, как вы…» Подколки быстро сошли на нет – уж очень Дювивье был расстроен.

– Что с одеждой-то случилось?

– Что-что… Рассыпалась прямо на мне. Побелела, сделалась хрупкой и давай отламываться да отваливаться… Думал, и мне каюк. Останусь на берегу, как те каменные рыбы…

На литорали он наблюдал примерно ту же картину, что мы с Веней в лесу-водоеме. То есть в бывшем лесу-водоеме, который теперь не лес и не водоем… Только Дювивье повезло чуточку меньше, чем нам.

Всех троих Симпсон сдала Лоре на предмет проверки – не несем ли мы в себе заразу известкования. Никто даже не посмел вякнуть, что это-де антинаучно. Так что я вновь оказался в медотсеке, причем в изоляции от всех, кроме Лоры. Почти в одиночном заключении, спасибо, что хоть в исподнем, а не нагишом, как в прошлый раз.

Как и следовало ожидать, никакой таинственной заразы «Парацельс» во мне не выявил. И все же я не был выпущен – остался на койке в изоляторе, причем Лора настаивала, чтобы я не сидел, а лежал. К моим просьбам она оставалась глуха, шуток не понимала, и апеллировать к нашим особым в недавнем прошлом отношениям было бесперспективно. Эх, Лора, Лора…

– Хорошая ты женщина, – вздохнул я. Правда иногда такова, что ее не произнесешь без вздоха.

– А ты не подлизывайся, – одернула Лора.

– Больно надо. Я вот лежу и думаю: что ты нашла в этом Гарсиа?

– Тебе не понять.

– Нет, правда. Размер инструмента имеет значение?

– Конечно, имеет.

– Не упрощай. Ты ушла от меня не из-за этого.

– А ты не усложняй. Расстались – и расстались. Ты переживал?

– Немного.

– Так я и думала. Раз немного, так и жалеть особенно не о чем. Встретились, посовокуплялись и разбежались без претензий. У меня-то к тебе претензий нет. Если тебе так легче, считай, что это я тебе надоела, а не ты мне. Попробуй самогипноз, побормочи формулы самовнушения, помогает.

Она ушла, а я остался лежать не в самом лучшем настроении. Да, мы с Лорой остались друзьями и, положа руку на сердце, наш спокойный, без истерик, разрыв устроил бы меня… если бы не этот бык Гарсиа. Чем я хуже его – тем, что не бык? Или все-таки размером инструмента? А может, он предложил ей замужество? Да, это возможно. Я-то не предлагал…

Через минуту я решил больше не растравливать себе желчь. Ну, ушла от меня женщина и ушла. Что такого? Это случается. К тому же ушла она не к Гарсиа, то есть не сразу к Гарсиа, а был некоторый перерыв… Тем лучше, и нет у меня оснований противопоставлять мои стати статям быка. Пусть Лора будет счастлива, я только порадуюсь за нее.

Однако в душе у меня все равно шевелился какой-то червячок. Не кусал, не грыз, но присутствовал.

Я велел себе забыть о нем и стал думать об известковании. Ничего, конечно, не надумал, только стал еще тупее, чем был. Объяснить феномен я не мог, хоть бы и перерыл все справочники. То, что я видел, не имело права существовать, и точка. Прикажете верить в чудо? В общем-то в чудеса я верил… теоретически. Если они происходят где-то далеко и не со мной – пусть будут. Тем интереснее гадать: правда или мистификация? Но верить в заведомые, зримые чудеса, с которыми можно встретиться в быту или на работе, – увольте. Не бывает в наше время необъяснимых чудес. И не должно быть. Ни на Земле, ни на Реплике, ни в самом дальнем уголке Вселенной, куда наши потомки попадут не раньше чем через тысячелетие. Попадут, поглядят и скажут: никакие это не чудеса, это всего лишь местная специфика, а в общем-то везде одно и то же, скучно жить на свете, господа…

А когда не скучно просто потому, что тихо шизеешь, – лучше?

И еще я несамокритично думал, что мозги у всех нас – не только у меня – куриные, или, вернее, слегка модифицированные австралопитечьи и что не с такими мозгами понимают Природу. Объяснить-то мы можем что угодно, но понять – это уже совсем иное дело, и ничего-то мы не поймем, как бы ни тужились понять… А ведь как тужимся! Сколько экспедиций работает одновременно с нами в Галактике? Сорок? Пятьдесят? Да уж не меньше. И везде одно и то же. Если по результатам экспедиции планету признают перспективной, мы будем считать, что главное мы уже поняли, а с мелочами и тонкостями разберемся в рабочем порядке. И тут нам – хлоп по морде! Очень правильно это. Дураков бьют, это их удел и даже свойство. Мудрых бьют редко, но ведь мудрые куда попало не лезут…

Я проснулся от дурного сна, в котором ходил по потолку и сердился на всех, кто ходит по полу. По потолку же ходить удобнее, разве не ясно? Во-первых, на нем меньше пыли, во-вторых, он не загроможден предметами, а в-третьих…

Что «в-третьих», я не сформулировал, потому что посмотрел вверх. На потолке изолятора явственно отпечатались следы чьих-то потных ног. Они быстро таяли, но не настолько быстро, чтобы я не мог проследить, как тот человек двигался. Он пошел сначала в сторону двери, постоял там немного, потом вернулся другой дорогой, обогнув светильник… Следы обрывались как раз над моей койкой. Я вдруг понял, что лежу поверх одеяла и весь покрыт потом. А когда осознал, что это мои следы, – вспотел вторично.

Некоторое время я лежал и ужасался. Лунатизм – это с людьми еще случается, но человек не геккон, чтобы бродить по стенам и потолкам хоть во сне, хоть наяву. И ни в какого человека от рождения не встроен антигравитационный привод.

Это что же, я – феномен? В цирке меня показывать, в лабораториях на части разбирать?

Собравшись с мыслями, я напрягся и приказал себе воспарить над койкой на метр. С тем же успехом я мог бы приказать Галактике перестать вращаться. Значит, я нормален… А следы?

Следы на потолке уже растаяли. Да и были ли они вообще? Мало ли что померещится со сна. Наверное, я досматривал наяву занимательное сновидение…

Так я убеждал себя, разве что не бормоча «я нормален, я нормален», и к появлению Лоры почти убедил.

– Как самочувствие? – осведомилась она.

– Как у всякого нормального лодыря, – ответил я бодро. – Скоро это кончится?

– Потерпи еще. Думаю, скоро.

– Что там наша Этель?

– Собирается отрядить вас троих на изучение феномена. У остальных программа прежняя.

– Она не может быть прежней. Она уплотнится.

– Тебе-то что за дело? – Лора уставилась на меня с усмешечкой. – У них работа как работа, а у тебя риск.

– Ага, – сказал я. – Обызвесткуюсь и буду торчать на окаменелом болоте вроде памятника. Ты мне цветы носить будешь?

– На Реплике нет цветов. Принесу веник из хвощей.

– Может, все-таки венок?

– Не заслужил.

Мы еще немного потрепались. Приятная все же женщина Лора, и плохо в ней только одно: этот антропоид Гарсиа. Конечно, он не позвал ее замуж, это я зря нафантазировал. Он просто старший офицер нашего «Неустрашимого» и на Реплике занят куда меньше научников. Отчего бы ему не покрутить роман, о котором будет приятно вспомнить в отставке? Один из многих и многих подобных романов…

Быть не может, чтобы Лора этого не понимала. Она же умница. Выходит… Да ерунда сплошная выходит! Читай: я худший кандидат на эпизодический роман, чем этот Гарсиа. А почему? Со мною хоть есть о чем поговорить…

– Анализы у тебя приличные, – сказала Лора. – Думаю, на этот раз не обызвесткуешься.

Ну вот, подумал я, не хочет она со мной говорить. Кто о чем, а она об анализах.

– А те двое?

– Фейгенбойм в норме. Дювивье еще понаблюдаю сутки-двое.

Бедный Люк…

Он ведь тоже подбивал клинья под Лору, он завидовал мне, когда я владел ею, а теперь быть ему даже не на втором, а на третьем месте. С его-то темпераментом! Это же мука адова.

Черта с два я его жалел. Я ему завидовал. Ну и что, что с Лорой теперь спит космофлотская дубина в аксельбантах? Зато пациент может видеть ее каждый день.

Влюблен я, что ли?.. Нет, конечно нет. Это во мне взыграли собственнические инстинкты, сейчас мы поставим их на место. В два счета. Ну что такое Лора? Если объективно – женщина, каких много. Давно уже не юница, пользуется омолаживающими процедурами. Не всякий юмор понимает. Себе на уме. Знаем мы таких, видели их сотнями, шеренгами и батальонными коробками! Будут у тебя, Стас, еще такие. И даже не такие будут, а куда лучше!

Лора ушла, а я завершил сеанс психотерапии и почувствовал себя гораздо бодрее. Захотелось даже пробежать кросс – по первобытной безжизненной пустыне, по окаменевшему лесу, затем по литорали… Посмотреть, не окаменел ли океан, пнуть в каменную морду какое-нибудь туземное страшилище, насобирать хрупких кальцитовых насекомых… В этот момент я не думал о причинах феномена. Я мечтал, и было мне легко-легко.

Вот и потолок почему-то приблизился… Странно. Зачем он это сделал?..

Внезапно я обнаружил, что парю над койкой. Это было даже интересно. Очень, очень яркая галлюцинация, весьма правдоподобная… Мне захотелось узнать, что это я такое съел, раз галлюцинирую? Или чем Лора меня напичкала? Или…

Я понял, что нет никакого «или». Я летал, просто летал, точнее, висел в воздухе. Мне захотелось подняться повыше, и потолок послушно приблизился к самым глазам. Тогда я увидел на нем следы моих ступней, высохшие, едва заметные, но все же различимые, если приглядеться. Стереть их или оставить так? Пожалуй, стирать незачем: все равно снизу их никто не увидит.

А если и разглядит, то примет за чей-то неумный розыгрыш. Или за галлюцинацию, ха-ха.

Без всяких мускульных усилий я перенесся по воздуху к левой переборке, затем к правой. Заложил полубочку, перевернувшись на живот. Сгруппировался и кувыркнулся в воздухе. Опустился к полу и ввинтился спиралью снизу вверх и наискось. Все это получалось легко и естественно, как дыхание. Как ходьба. Так вот в чем дело!.. В прошлый раз я приказывал себе воспарить над койкой, а делать этого не следовало. Прикажите-ка себе поехать на велосипеде, если ни разу не ездили. Прикажите каждой мышце сокращаться именно тогда, когда надо, причем с четко выверенным усилием! Приказы тут бесполезны. Нужно просто один раз научиться, а потом достаточно захотеть.

Я все-таки ушибся о потолок. Наверное, я сделал это достаточно громко, потому что вскоре услышал шаги Лоры. Едва успел приземлиться на койку и кое-как набросить на себя одеяло.

– Ты чего буянишь? – строго осведомилась она.

– Размышляю, как отсюда выбраться, – нашелся я.

– Ты всегда так шумно размышляешь?

– Не без этого. Зато выработал план действий.

– Может, поделишься?

– Буду делать подкоп. Как граф Монте-Кристо.

Она даже не улыбнулась.

– Серьезно, – сказал я, – когда ты меня выпустишь?

– Если все будет нормально, то утром.

– А сейчас ночь?

– Сейчас вечер, – сказала Лора. – Пойду принесу тебе ужин.

Голода я не чувствовал, но решил не отказываться: некоторые медики любят принимать отсутствие аппетита за грозный симптом.

– Почитай или посмотри что-нибудь легкое на сон грядущий, – посоветовала мне Лора, запихнув в утилизатор грязные тарелки. Я изобразил готовность просмотреть хоть всю корабельную фильмотеку, и она ушла, пожелав мне спокойной ночи. А я остался размышлять.

Легко сказать «размышлять». Голова шла кругом. Я все еще не был до конца убежден, что не галлюцинирую. С чего бы человеку левитировать ни с того ни с сего? Нет таких причин в природе. Вот сейчас попробую – и ничегошеньки у меня не получится…

Я попробовал. Когда тело вместе с одеялом приподнялось над койкой сантиметров на десять, я быстренько уронил его обратно. Значит, все-таки летаю. Левитирую. Неясно, зачем это мне, но интересно…

Может быть, могу что-нибудь еще? Как насчет телекинеза?

На этот раз я остался лежать на койке, а мое одеяло, взметнув вихрь, устремилось к потолку с такой скороподъемностью, что куда там ковру-самолету. Я велел ему упасть, но подхватил взглядом на полпути, заставил зависнуть, расправил на нем складки и аккуратно опустил на себя. Передвинул чашку на столе. Заставил мои тапочки сплясать трепака. Ладно, это я умею. Что еще?..

Я решил поиграть с освещением, но с этим делом не справился и оставил попытки. Да оно и к лучшему. Пусть Лора думает, что я готовлюсь ко сну или уже уснул. Лучше продолжу эксперименты с бытовыми предметами, тихие такие эксперименты, без шума, без вони, без световых эффектов…

По моей воле мой правый тапок взлетел и завис посреди медотсека. Тапка мне было не жаль; не получится вернуть ему прежний облик – невелика беда. Ну-с, попробуем растянуть его от пола до потолка…

Тапок начал было растягиваться – и порвался. Я состыковал обе половинки (с непривычки управлять сразу двумя предметами оказалось непросто) и срастил их. Все правильно: если хочешь менять геометрию предмета, позаботься о том, чтобы предмет это выдержал. Сделай его хотя бы из латекса.

Я сделал – и на сей раз преуспел в задуманном. Тапок растянулся по моему приказу и сжался, чуть только я ему велел вновь стать добропорядочным тапком. Что бы еще попробовать? Менять геометрию предметов мне больше не хотелось, и я решил поупражняться в трансформации химсостава.

Черт возьми! Не успел я придумать, каким материалом я хочу заменить латекс, как тапок побелел и, если я не зря изучал петрографию, превратился в чистый известняк. Я до того растерялся, что чуть было не уронил свое «изделие», едва успев подхватить его взглядом у самого пола. Велел висеть. Страшное подозрение зародилось в моей душе. Почему известняк? Потому что я предостаточно насмотрелся на него сегодня? Или (страшно подумать!) известкование леса-водоема вместе со всеми его обитателями – моих рук дело?!

А что, очень может быть, что моих. Помню, снились мне кошмары, я был земноводной тварью, сидел в болоте и… и что? Мог я хотя бы мельком подумать во сне, что мне больше пристало ходить по твердому, нежели сидеть по горло в тухлой жиже? Подумать – и тут же забыть?

Мог.

Могла ли эта мимолетная мысль оформиться в неосознанный приказ?

Почему бы нет.

Я чуть не вспотел от такой мысли – и вспотел бы, если бы не приказал себе остаться сухим. Ну, если так, то завтра же я верну палеозойскому ландшафту свойственный ему палеозойский облик… Ладно, это будет завтра. А сегодня…

По моей команде тапок стал золотым. Мне не было тяжело держать его в воздухе, но я ощутил его инерцию, когда подвигал им туда-сюда. Все-таки золото куда массивнее известняка. Вслед за этим я приподнял над полом второй тапок и проделал с ним ту же процедуру. Еще один приказ – и оба золотых тапка выросли до размеров крупной собаки. Ба, да я же богач!.. Впрочем, тьфу на богатство, я нутром чувствовал, что все это не более чем мелкая чепуха, какое там богатство, когда у меня такие возможности! А что если превратить это золото в чистый уран-235 и как следует шмякнуть тапки друг о друга?

Мысль не успела развиться. Воздух в медотсеке потемнел, и в нем возник человек, еще более темный, чем воздух. Белело только его лицо, а пониже лица я разглядел остренькую бородку, почти как у Вени.

– А вот этого не надо, – молвил человек и погрозил мне пальцем.

Глава 4
Кандидаты

После кружения головы люди обычно неважно соображают – спросите любого, кто перекатался на карусели. Еще их тошнит, но Василия не затошнило.

А вот голова кружилась нешуточно.

– Новенький, – расслышал Василий сквозь белый шум, сопровождавший мучительные попытки осколков мира собраться во что-то целостное.

– Еще один, – равнодушно констатировал другой голос.

И мир наконец склеился воедино. Он оказался большой круглой комнатой, меблированной несколькими журнальными столиками и десятком кожаных кресел. На полу имелся пушистый ковер преогромных размеров, и на этом ковре Василий обнаружил себя в горизонтальном положении. Для гроба мир был велик, для Вселенной – мал. Рудры в этом мире не наблюдалось.

Зато в нем находились два человека: смуглый – смуглее Рудры – курчавоволосый крепыш с широким скуластым лицом и рослый нордический блондин с тонкими бескровными губами и квадратным подбородком. Оба уютно устроились в креслах, причем крепыш расставил короткие толстые ноги и поместил между ними выпирающее брюшко, а блондин закинул свою левую голенастую конечность на правую. Кресла были обыкновенные, не из дорогих, и без подлокотников. Такой мебели больше пристало бы украшать вестибюль недорогого отеля. Как видно, здесь не уважали сибаритов и пижонов.

– Очухался? – без особого любопытства спросил крепыш. Василий лишь помотал головой и дико вытаращился на сидящих.

– Сейчас вопросы начнет задавать, – утвердительным тоном молвил блондин и, зевнув, снял ногу с ноги. – Я, пожалуй, пойду к себе.

– Что так?

– Надоело.

– Давно ли сам был таким? – подколол смуглый.

– Время – понятие относительное, – сухо ответствовал блондин.

Однако с места не двинулся. Оба замолчали, без особого любопытства оглядывая Василия, и тот мог бы поклясться, что понимает их мысли. «Повадился Рудра таскать сюда кого ни попадя», – нелюбезно думал один. «Безрыбье», – соглашался другой.

Василий поднялся на четвереньки, но и в этом не очень-то приличествующем человеку положении его шатнуло. Пытаться воздвигнуться вертикально было бы, пожалуй, опрометчиво. Тогда Василий сел на ковер, подобрав под себя ноги, как заправский турок.

Он спросил бы, конечно, этих двоих, куда он попал и кто они такие, и ему очень хотелось спросить. Мешала пойманная на слух чужая фраза «сейчас вопросы начнет задавать». А вот не начну, подумал Василий, напрягаясь и чуточку злясь. Где Рудра, черт его побери? Откуда эта комната и эти люди? Кто они? Белая чайка, серая ворона, черный человек, холод в животе и потрясающее чувство падения, летящее прямо в лицо мятое железо баржи… все это было или нет?

Захотелось даже ущипнуть себя, но так поступают лишь книжные герои и дураки, поэтому щипаться Василий не стал и глупую мысль из головы выгнал.

Он молчал, глядя на этих двоих, и эти двое тоже молчали, глядя на него, с той разницей, что Василий глядел угрюмо, а эти двое – со смесью скуки и иронии. Секунды примерно с тридцатой молчания ситуация стала напоминать упражнение «кто кого переупрямит». Переупрямил Василий: самоубийцам упрямства не занимать.

Смуглый скосил глаза на блондина, блондин – на смуглого. Смуглый поджал губы и чуть заметно кивнул со значением: тяжелый, мол, случай. Блондин молчаливо согласился с данным мнением. Еще секунда – и кто-нибудь из них первым начал бы разговор с Василием, но секунда – достаточный срок, чтобы в него могло уложиться хотя бы одно событие.

Оно и уложилось.

Вспышка заставила ненадолго ослепнуть, а уж грохнуло просто неописуемо. Василию показалось, что у него взорвалась голова. С потолка посыпалась пыль. Стеклянная столешница одного из журнальных столиков раскололась с тупым звуком, по ковру запрыгали осколки. Оконные стекла не лопнули лишь потому, что комната не имела окон; Василий только сейчас это заметил.

А следом за вспышкой и грохотом в комнате неизвестно откуда появилось голое, мокрое, как из бани, человеческое с виду существо. Материализовавшись прямо в воздухе, оно обрушилось на пол, огласило помещение жалобным воем, скорчилось на ковре в позе эмбриона, явно стараясь занимать в этом мире как можно меньше места, задрожало и вдруг исчезло. Осталась оседающая с потолка пыль, осколки стекла да влажное пятно на ковре.

Все трое дернулись, но из троих лишь Василий не знал, что он будет делать в следующую секунду. А смуглый с белобрысым знали.

– Опять этот идиот!.. – зарычал смуглый, проворно вскочив с кресла.

– А кто же еще? – проскрежетал блондин, морщась и ковыряя длинным мизинцем в ухе.

– Он допросится!

– Тихо, тихо… Не делай резких движений… Да, допросится. Кто бы сомневался. Но не от нас.

– Ага, ага… – Курчавый крепыш потоптался и сел на прежнее место. – Откуда тебе знать, что не от нас? Может, Рудра так и запланировал, что как раз от нас?

Белокурая бестия погрузилась в задумчивость. Курчавый победно сверкнул глазами, после чего уставился на разбитый столик и срастил его взглядом. Один длинный стеклянный осколок переполз через ногу Василия, извиваясь червяком, как гуттаперчевый. Но не это поразило сильнее всего.

– Вы знаете Рудру? – спросил он.

– Да кто ж его не знает… – пробурчал курчавый, уничтожая взглядом пыль на ковре и в воздухе. Мокрое пятно также съежилось и пропало. – Слышь, парень, ты уже в себе? Тогда сядь нормально, вон кресло… Ты уж прости, но боги между собой не «выкают», им на «ты» как-то проще…

– Боги? – тупо спросил Василий.

– Потенциальные, – признался курчавый. – Но по мелочи и мы кое-что можем. А уж понять, зачем ты здесь, сможет кто угодно. Ведь Рудра и тебе предложил стать богом, верно? И ты согласился. Я потому так уверенно говорю, что знаю. Кто отказывается, тот сюда не попадает. Значит, богом, говоришь?..

Василий уже и сам не знал, кем он хочет стать.

– Что молчишь? – напирал курчавый. – Все еще в себя прийти не можешь? Пора бы уже. Раз уж ты здесь, так давай садись, как подобает богу, а не рабу. Или помочь?

– Не надо. – Василий сам дотащил себя до кресла. Ноги хоть с трудом, но слушались, а общее самочувствие вполне можно было выразить словами «отсидел весь организм».

«Это нервное», – подумал Василий, отметив, что, кажется, начинает приходить в себя. Контуженные барабанные перепонки и сетчатка тоже не беспокоили.

– Значит, боги, – пробормотал он, попытавшись состроить ухмылку, в чем не слишком преуспел. – Вообще-то я, можно сказать, почти атеист…

Это заявление насмешило странную парочку. Смуглый запустил пальцы в курчавую шевелюру и зашелся оглушительным хохотом. Раскачиваясь, он бил себя короткой рукой по толстому колену, бросал счастливый, как у ребенка в цирке, взгляд на Василия – и снова хохотал. Белобрысый веселился сдержаннее.

– Как же ты… ох, не могу… как же ты согласился стать богом, раз в бога не веришь? Ты Рудру-то видел?

– Видел.

– И все равно не поверил? Ой, у меня сейчас что-нибудь лопнет внутри… – Курчавый трясся и булькал. – А самому стать тем, в кого ты не веришь, – это тебе как, ничего? Вписывается в твою гносеологию?

Василий угрюмо молчал.

– Ладно, в кого ты там веришь, а в кого нет, это твое дело, – отсмеявшись, заявил смуглый. – Звать-то тебя как?.. Впрочем, знаю: Василием. Ничего, нормальное имя, бывают и похуже. Ты русский. Я Хорхе из Панамы, а вот этот долговязый неудачник – Ральф из Австрии. Оба – кандидаты в боги, прошу любить и жаловать.

При слове «неудачник» белобрысый, названный Ральфом, едва заметно усмехнулся, и Василий подметил презрение в той усмешке. Подметил – и спрятал в память. Сейчас его жгуче интересовало иное.

– Как вы узнали мое имя?

– Ну не Рудра же нашептал! – прыснул Хорхе. – Как кандидаты мы тоже кое-что можем, я ведь тебе уже говорил. И ты сможешь. Пыль уничтожать, стекло сращивать… словом, всякие несложные манипуляции с предметами. Скорее всего, уже можешь, только еще не осознал это. А на каком языке, по-твоему, мы говорим?

– На русском.

– Ага, ага. А мне поначалу казалось, что на испанском, тут у нас до тебя один монгол был, так я удивлялся: откуда он знает испанский? А монгол, как попал сюда, был уверен, что все кандидаты говорят по-монгольски…

– Монгол – был? – со значением спросил Василий. – И куда же он делся?

– Рудра его отчислил, – без особой охоты подал наконец голос белобрысый Ральф. – И не только его… Слышь, Хорхе, а этот новичок довольно быстро соображает, ты не находишь?

– Исмаил соображал еще быстрее, и где тот Исмаил? – возразил панамец.

– И Витольд, – заметил Ральф.

– Точно. И Витольд. И еще кое-кто. Не знаю, как в женской группе, но держу пари, что и там кто-нибудь недавно попал под отчисление, хоть одна кандидатка да вылетела. Чувствую… Эй, новичок, ты слушаешь? Запомни: Рудра терпелив, но до поры до времени. Другой на моем месте сказал бы тебе: не распаковывай вещи…

– Другой – это я? – осведомился Ральф.

– Какая догадливость! – просиял Хорхе.

Ральф лишь снисходительно усмехнулся. Понятно, подумал Василий. Этот долговязый белобрысый индюк считает себя кандидатом номер один, чего и не скрывает. Наверное, втихую сетует на бестолковость Рудры: пора бы, мол, уже сделать выбор, он же очевиден! Любопытно…

– А мне нечего распаковывать, – заявил он. – Вещей нет.

– Тебе они и не нужны, – холодно сообщил Ральф.

По-видимому, он не собирался менять свою манеру разговаривать со всеми свысока. Интересно, подумал Василий, как он держит себя с Рудрой? Впрочем, будет шанс увидеть…

– Вообще-то мне нужны вещи, – сказал Василий, решив стойко пройти этап «шлифовки» новичка. – Как же совсем без вещей?

– А что тебе нужно? – улыбаясь, спросил Хорхе.

– Ну… хотя бы зубная щетка.

– Захочешь – сделаешь. Зайди-ка для начала к себе, попривыкни, потренируйся… Потом возвращайся. Глядишь, вопросов поубавится.

Только теперь, обведя взглядом стены, Василий осознал, что круглая комната лишена не только окон, но и дверей.

– Выйти-то как? – беспомощно спросил он, борясь с нарастающим раздражением. Этот курчавый панамец Хорхе был еще ничего себе, Василий чувствовал, что смог бы подружиться с ним, но и Хорхе не избежал покровительственного тона. Ральф же не внушал ничего, кроме неприязни. Не то индюк, не то павлин.

– Выйти? Да ты, главное, иди… Выйдешь как-нибудь.

– М-м… куда?

– Куда тебе надо, туда и выйдешь, – сказал, как отмахнулся, Хорхе и стал глядеть в потолок.

Василий уставился на панамца, но помощи не дождался. Тогда он встал и вновь оглядел комнату. Гм… круглая. Без окон, без дверей, полна самовлюбленных личностей… Попадают в нее, а равно и выходят наружу только чудом, как тот голый и мокрый тип, что расколотил столешницу. Значит, требуется сотворить чудо?

Впоследствии он сам удивлялся, что в тот момент еще не полностью утратил способность рассуждать хоть сколько-нибудь логично. Хотя, если подумать, чего еще ждать от кандидата в боги? Ошалелых метаний? Вот уж вряд ли полоумного возьмут в кандидаты…

Хорхе все смотрел в потолок, собираясь, наверное, устроить так, чтобы в следующий раз пыль с него не сыпалась. Высокомерная белокурая бестия по имени Ральф изображала, будто погружена в некие раздумья, хотя Василий чувствовал: это поза. Оба старожила делали вид, что они неизмеримо выше мелкой суеты. Ну как же – полубоги! Ноблесс, как водится, оближ…

И черт с ними.

Ноги слушались уже лучше. Василий доковылял до стены и, коснувшись ее ладонью, убедился: действительно стена. Твердая, прохладная и чуть шероховатая на ощупь. Не бутафория. Мелькнула мысль, что под гипнозом человеку можно внушить, что холодное – это горячее, а жидкое – твердое. Следом мелькнула и другая мысль: вряд ли здесь стали бы баловаться гипнозом. Не тот уровень. Хотя… а если вся эта история с самого начала объясняется внушением под гипнозом? И Рудра, и прыжок с моста, и все остальное?.. Тогда как?

Морды тогда им набить, мрачно решил Василий, не смущаясь тем, что вряд ли одолел бы в драке крепыша Хорхе. Впрочем, если он галлюцинация… галлюцинацию побить можно. По роже ей, галлюцинации, по мордасам и сусалам! Только… что ей, галлюцинации, побои? Она и не заметит.

Тут он решил скосить глаза и убедился: Хорхе и Ральф, старательно делая вид, что новичок нисколько их не интересует, на самом деле внимательно наблюдают за ним.

Беглый взгляд не остался незамеченным – Хорхе прервал молчание.

– Не о том думаешь, – указал он.

– А о чем это, интересно, я должен думать? – раздраженно осведомился Василий.

– Думай о том, чего тебе хочется. Ты не можешь выйти отсюда только потому, что не захотел этого. Захоти.

– Вообще-то мне…

– Знаю: пока не хочется. Тебе хочется остаться здесь и получить от нас исчерпывающие ответы на все твои вопросы. Только мы их тебе не дадим. Ты ведь далеко не первый. Надоело. С нами тоже не особо церемонились.

– И это единственная причина?

– Нет, – помрачнел Хорхе, – не единственная. Просто первая и самая простая. Но и ее хватит. Слушай, я дело говорю: мотай-ка ты отсюда. Осмотришься, попривыкнешь – вернешься.

– Ты будешь здесь?

– Или я буду, или кто-то другой. Никого не будет – ну… тогда сам поймешь, что делать. Усвоил? Теперь иди.

Нельзя сказать, чтобы Василий удовлетворился словами панамца, но, подумав самую малость, решил, что совет дан толковый. А что надо делать с толковыми советами? Правильно, надо им следовать, а кто не следует, тот болван. Василий уставился на стену, старательно думая: хочу выйти отсюда.

И ведь сработало! Продолговатый кусок стены, достаточный для прохода человека, потемнел и как бы растворился. Василий решительно шагнул вперед. Куда – неизвестно.

Лучше бы не шагал. Он очутился в абсолютно темном пространстве, где немедленно повис в пустоте, не ощущая под ногами опоры, и задергался, как червяк. Было непроглядно черно, ниоткуда не доносилось ни звука, и нос не улавливал никаких запахов. Кроме Василия, вообще ничего не было в этом пространстве, кажется, даже воздуха, и последнее наблюдение сильно ушибло психику. Василий чуть было не запаниковал, то есть, если честно, все-таки запаниковал немного, поскольку в голову сразу полезли мысли о спасении. Вспомнилось: «Зайди-ка для начала к себе», – и Василий ухватился за эту фразу, как за нить Ариадны. Не оборвать бы ниточку…

«К себе» – это куда? Где вообще находится это «у себя»? Неясно, но оно точно не здесь, не в черноте этой… И какое оно, это место? Черт его знает, какое оно, но уж всяко получше, чем здесь, то есть «в нигде»! В нем свет должен быть, и какое-никакое пространство, огражденное снаружи стенами, полом и потолком, и пугать оно не должно, а должно быть хоть сколько-нибудь привычным…

И тьма рассеялась, словно сдутая ветром, и взору открылась комната. Были в ней все признаки той съемной комнаты в московской коммуналке, где проживал Василий, но мебель была как у Борьки Котова, хорошая дорогая мебель, а пол – как у Ленки Антиповой, то есть ухоженный наборный паркет из ценных древесных пород, а не обшарпанный скрипучий ламинат. Люстра… не было в комнате никакой люстры, был вместо нее матово светящийся потолок. Этот потолок вызвал неодобрение Василия: хорошо бы повесить над головой хоть плафон, а то как-то голо, – и плафон сейчас же возник, и свет с потолка перелился в него, будто пролитая из сосуда жидкость при показе задом наперед. Василий даже не удивился.

– Так-то лучше, – сказал он вслух больше для того, чтобы придать себе толику уверенности. Неуверенности было сколько угодно, а вот удивления уже не было. Наверное, на него иссяк лимит.

Немедленно и страшно захотелось спать. Большой, совершенно новый диван с пуфиком притягивал кандидата в боги, как водопад щепку. Будь голова Василия чуть яснее, не случись с ним за какой-нибудь час столько потрясений, диванному притяжению нашлось бы в той же голове вполне рациональное и верное толкование: перенапряг психику. Но на такое умозаключение Василий уже не был способен. Падая в объятия дивана, он успел лишь подумать, что хорошо бы расшнуровать и содрать с ног кроссовки, но сил проделать эти манипуляции уже не осталось решительно никаких. Последний их остаток был потрачен на мысль: и так сойдет. Ввиду чрезвычайных условий. Чрезвычайных… чайных… чайных… Василий уже спал, когда его голова упала на мягко спружинивший пуфик, и касания не почувствовал.

Проснулся он сразу, бодрый и с ясным сознанием. Чтобы вспомнить вчерашнее, хватило секунды. Вторая и третья секунды ушли на то, чтобы осознать: он лежит в джинсах и носках, а расшнурованные кроссовки аккуратно стоят возле дивана. Еще до истечения четвертой секунды родилось понимание: кандидату в боги с первых же шагов кое-что позволено. Уж некоторые манипуляции с предметами – точно. Хорхе же срастил вчера стеклянную столешницу, а это потруднее, чем пожелать сквозь сон, чтобы кроссовки сами расшнуровались и снялись с ног… А что он там говорил насчет зубной щетки?

Василий мысленно приказал появиться рядом с диваном низенькому деревянному столику, а на нем – зубной щетке в стаканчике и тюбику пасты. Затем вырастил в углу комнаты раковину и взглядом переместил зубочистные принадлежности на специально созданную полочку. Подумал и добавил зеркало. Еще подумал – и вылепил в противоположном углу комнаты унитаз. Понял, что мог бы вырастить целиком санузел любой степени роскоши, но отложил это на потом. Да что там санузел с банальным джакузи – он легко мог бы расширить личное пространство до любых мыслимых размеров и создать в нем плавательный бассейн с вышкой. Сотворить аквапарк, каких не бывало!

Он даже начал понимать, где все это помещается. В переводе на обычный человеческий язык место, где он находился и мог творить, называлось просто и кратко: нигде. Не было в человеческой вселенной такого места. Но кто сказал, что нет и не может быть иных вселенных?

И кто посмел утверждать, что в этих вселенных ограничено место для индивидуального творчества? Ни тебе прав собственности, ни глухих заборов с видеонаблюдением и будкой охраны при въезде…

Все это Василий понял как-то вдруг, после чего удовлетворенно хмыкнул и пожелал обуться. Кроссовки немедленно исчезли с пола и в то же мгновение возникли на ногах уже завязанными. Василию показалось, что правая жмет, и сейчас же шнуровку на ней чуть-чуть отпустило. Порядок.

Ладно, а теперь что? Использовать по назначению унитаз, затем умыться и почистить зубы? Между прочим, не мешало бы вообще помыться, да и носки постирать… Гм, а зачем? Достаточно захотеть удалить из тела отходы, а с тела и одежды грязь, и все сбудется.

Пожелал – и получил. Даже без глупых щелчков пальцами и выдирания волосинок из разных частей головы. Вот так.

Другой на его месте рассмеялся бы, почувствовав необыкновенный подъем духа, но не Василий. Слишком свежи еще были воспоминания о прерванном суициде, о явлении Рудры и о летящей в лицо грязной палубе баржи. Поежиться уже не тянуло, мурашки по спине не бегали, и лишь ощущалась изрядная неловкость, какая бывает, например, когда нижнему сфинктеру приспичит громко выпустить газ в людном месте. Тихонько выругавшись, Василий постарался выбросить из головы ненужные переживания, в чем не преуспел. Не выбрасывались они, хотя, впрочем, и не особо мешали. Их можно было отодвинуть в сторону. Голова работала прекрасно, мысли текли несколькими потоками сразу, иногда пересекаясь, но не смешиваясь и нисколько не конфликтуя друг с другом. В таком состоянии ума человек, бывает, пишет гениальную поэму или симфонию, доказывает головоломную теорему либо придумывает новый выдающийся способ облапошить ближнего.

Первым делом Василий осознал, что его пространство – это только его пространство, им самим созданное, лично для него предназначенное и не доступное для других кандидатов. Еще он понял, что не попал в эту комнату, а сам ее сотворил, и это понимание добавило ему бодрости. Вот, значит, как. Желаешь иметь личные апартаменты в виде роскошного дворца – пожалуйста. Только захоти, мысленно представь – и получи без подачи заявки и расписки в получении. Само собой, и без материальных затрат. Стало быть, подготовительной группы здесь нет, кое-какие способности Рудра дает кандидатам сразу. Оно и понятно: чтобы научиться плавать, волей-неволей приходится лезть в воду, и никто еще не научился ездить на велосипеде, не крутя педали.

Это какие же способности могут – нет, должны! – открыться впоследствии, если уже сейчас можно творить и творить! С легкостью создавать что захочется и так же легко уничтожать неудачное, начинать сызнова, добиваться максимального совершенства, и все это практически без мучений, без горькой усталости и самобичевания при упадке сил, без неслышных воплей: «Я не могу! Не могу! Я жалок, я ничтожество, я бездарь!»

Он изваял взглядом скульптурный портрет подлеца Жорки Климова и несколько минут измывался над ним, пока не получил помесь скунса с крокодилом, что полностью соответствовало общему представлению о Жорке, затем вернул статуе прежний облик, а рядом создал статую Наташки Головиной с непреклонным, а не жалким, как обычно, взглядом и плетью в руке. Заставить статуи двигаться оказалось чуть сложнее, но Василий справился и с этим. Наташка свирепо порола Жорку нагайкой, а тот вопил «уй-юй-юй-юй, я больше не буду!». Натешившись, Василий уничтожил квазиживые статуи и принялся размышлять, что бы еще сотворить. Среди прочих мыслей в голову пришла блистательная идея вылепить себе сексуальную рабыню, но эту идею Василий отодвинул на потом. Во-первых, за ним мог наблюдать Рудра, и не только наблюдать, но и войти без спроса. Он бог, ему можно. Во-вторых, гораздо проще было подавить в себе – конечно, временно! – всякое плотское влечение. В-третьих, пора было получить кое-какие ответы.

Pulsuz fraqment bitdi.