Kitabı oxu: «Штормовой десант»

Серия «Спецназ Берии. Герои секретной войны»

© Тамоников А.А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1

Несмотря на черно-белое изображение на экране, Шелестов буквально ощущал голубизну ясного средиземноморского неба, запах моря в его естественном легком волнении. И отлично видел красавец линкор под итальянским флагом, со всеми своими стремительными очертаниями уверенно резавший морские волны. Был слышен легкий плеск волн – видимо, съемка велась откуда-то с берега. Тишину неба над Средиземным морем разорвал гул авиационных двигателей. Высоко, почти на пределе видимости, силуэты серебристых немецких бомбардировщиков Dornier Do 217 медленно приближались к итальянской эскадре. На борту флагмана – линкора «Рома» – царило напряжение. Италия только что капитулировала перед союзниками, и в тот ясный день 9 сентября 1943 года корабли шли сдаваться на Мальту. Но немцы не собирались их отпускать.

Внезапно из-под крыльев одного из «Дорнье» отделилась небольшая стремительная тень.

– Это была FX-1400 – «Фриц-Икс», управляемая радиобомба, чудо немецкой инженерии, – негромко пояснил мужчина лет сорока пяти, сидевший рядом с Платовым.

Тяжелая, почти полторы тонны стали и взрывчатки, корректируемая по радиосигналу с самолета-носителя, она неслась вниз. Теперь на экране мелькали кадры, снятые на борту линкора. На мостике «Ромы» кто-то вскрикнул: «Бомбы!» – но было уже поздно. В 15:52, как было видно по ведущемуся хронометражу в углу кадра, FX-1400 вонзилась в палубу ближе к корме, пробила броню и взорвалась внутри корпуса. Огненный вихрь вырвался из вентиляционных шахт, стальные переборки стали скрипеть и гнуться, как бумага. Линкор содрогнулся, но остался на плаву.

Через несколько минут в небе появилась вторая волна бомбардировщиков. Еще одна FX-1400, словно ведомая самой смертью, устремилась к «Роме». На этот раз удар пришелся в район носовых башен главного калибра. Раздался чудовищный взрыв. Огненный столб взметнулся на сотню метров вверх. Боезапас главных орудий детонировал, и гигантский линкор буквально разорвало изнутри. Носовая часть отломилась и мгновенно ушла под воду. Оставшаяся часть корабля, объятая пламенем, еще несколько минут держалась на поверхности, но судьба его была решена.

Вода, черная от мазута, с ревом хлынула в развороченные отсеки. Линкор «Рома» медленно кренился на правый борт. Матросы в панике прыгали за борт, но многие уже не могли спастись – их затягивало в водоворот тонущего гиганта. В 16:18 линкор перевернулся, и его огромные винты еще на мгновение мелькнули в лучах солнца, прежде чем корабль окончательно скрылся под водой.

– Из тысячи восьмисот сорока девяти человек экипажа спаслись лишь пятьсот девяносто шесть, – пояснил мужчина, когда в маленьком зале загорелся свет и Платов поднялся из кресла.

– Вот так, Максим Андреевич, погиб один из самых мощных кораблей Италии, – сказал Платов, повернувшись к Шелестову. – Не в честном бою, а от удара с воздуха, став жертвой нового оружия, изменившего ход войны на море. Кстати, познакомьтесь, это Давид Вениаминович Свечарник, наш талантливый ученый, который еще перед войной стоял у истоков создания подобного высокоточного оружия.

– Ну, я бы не стал так однозначно и мрачно заявлять, что немецкие планирующие самонаводящиеся бомбы как-то изменили ход войны на море, – пожимая руку Шелестову, заявил ученый. – Да, факты успешного бомбометания у них были, удавалось топить даже вот таких монстров, как линкор «Рома». Но в целом у немецких ученых была в этом проекте масса недоработок.

Они вышли через дверь в кабинет Платова. Шелестов шел, слушал ученого и старался незаметно разглядывать его. Невысокий мужчина, волосы аккуратно зачесаны назад, глубокие залысины, большой прямой нос и близко посаженные умные уверенные глаза.

– Судя по описаниям и отрывочным сведениям, – продолжал говорить Свечарник, когда они вошли в кабинет, – бомба Fritz-X предназначалась в первую очередь для поражения сильно бронированных целей, таких как линейные корабли и тяжелые крейсеры. Поэтому немцам пришлось при весе бомбы в 1300–1500 килограммов доводить ее размеры до 3,3 метра в длину и 1,4 метра в ширину. Боеголовка имеет вес 320 килограммов. Взрывчатое вещество стандартное – аматол. То есть смесь тротила и аммиачной селитры. При скорости падения бомбы в 280 метров в секунду максимальная толщина брони, которую способна пробить FX-1400, составляет, по моим расчетам, 130–150 миллиметров.

– Видимо, определенную роль играет высота, с которой сбрасывается бомба, – предположил Шелестов.

– Разумеется, – соглашаясь, кивнул ученый. – Минимальная высота сброса – 4 километра, расчетная – 5,5 километра. И вот тут у немцев начались проблемы. Сброс можно проводить только в ясную погоду. В условиях облачности ниже 4 километров наведение невозможно. И методика захода на цель, и подготовка к сбросу тоже довольно сложные. За несколько секунд перед сбросом бомбардировщик должен резко набирать высоту с дальнейшим выравниванием. Таким образом, он должен как бы «подбросить» бомбу. Заодно снижалась скорость самолета, и оператор не терял бомбу из виду. Самонаведение проводилось непосредственно при планировании бомбы. Примечательно, что в это время самолет не мог совершать никаких маневров, а значит, и был крайне уязвим для истребителей.

– Вы говорили, Давид Вениаминович, – сказал Платов, – метод наведения у немцев основывается на простом принципе радиоуправления. Я полагал, что это упрощает наведение, делает его чуть ли не автоматическим.

– Как раз наша система наведения, над которой мы работали еще до войны, давала больше возможностей точного бомбометания. А немецкий принцип более сложен в исполнении. Оператору требуется и одновременно отслеживать бомбу, и направлять ее к цели. В связи с этим он должен был иметь высокую степень подготовки, так как малейшее нарушение концентрации внимания приводит к промаху. С учетом неустойчивой траектории полета, которая требует своевременной ручной коррекции, точность при высоком мастерстве оператора составляет примерно 15–30 метров от точки прицеливания. Ну а при наличии любых отвлекающих факторов, таких как зенитный огонь, атака истребителей или турбулентность, точность значительно снижается.

Платов посматривал на Шелестова, замечая, что лицо подполковника все больше и больше выражает непонимание, для чего его вызвали и какое отношение имеет опыт и профиль работы его группы к этим исследованиям. Пришло время ставить задачу, потому что как раз времени сейчас очень не хватало. Платов подозвал Шелестова и Свечарника к столу, на котором лежала развернутая карта северной части Германии.

– Видите ли, Максим Андреевич, – заговорил Платов, – наши ученые сразу пошли по несколько иному пути создания системы наведения аналогичного и высокоэффективного оружия. Но у немцев больше опыта в проектировании в области аэродинамики, стабилизации полета. Ведь одно дело, когда воздушный аппарат тянет пропеллер или иной движитель, а другое – управление самопадающим объектом. Тут одного опыта строительства планеров мало. Это не просто воздушные рули и стабилизаторы, это комплексная система… Я правильно говорю, Давид Вениаминович?

– Да, все так, – развел руками ученый. – Эти годы, когда мы перестали заниматься планированием в воздухе, позволили немцам опередить нас, хотя мы обогнали их в системе теплового и другого наведения на цель. Попытки создать подобное оружие у нас пока не увенчались успехом, хотя головки самонаведения уже создавались учеными лаборатории электрических систем и автоматики Всероссийского электротехнического института, где я занимался этими вопросами еще до войны. А потом в сорок первом эвакуация лаборатории в Свердловск. Хотя еще в конце тридцатых годов мы начинали разработку планирующих управляемых авиационных бомб под названием СНАБ-3000 «Краб». Но с началом войны, а потом и из-за того, что большой войны на море советский флот не вел, эти работы свернули. Теперь же с окончанием войны на суше и возможным выходом ее на морские просторы принято решение возобновить работы по созданию этого типа бомб. Для ускорения процесса необходимо выяснить, как далеко продвинулись в этом направлении немецкие ученые.

Теперь Шелестов понял причины этой лекции, которая по большей части рассчитана была для него самого, а не для Платова, который имел представление о сути проблемы и целях группы, которые он успел сформулировать для себя в голове.

– Смотрите, – Платов взял карандаш и обвел городок на карте. – Согласно сведениям нашей разведки с завода фирмы Ruhrstahl Allgemeine Gesellschaft, которая находится вот в этом городе Нойбранденбург в Померании, через два дня на побережье Балтийского моря будут отправлены важные документы по немецкой разработки – управляемой самонаводящейся авиационной бомбы. Куда отправятся материалы, мы не знаем. Возможно, что в Южную Америку, а возможно, и в другое секретное место. Задача вашей группы, Максим Андреевич, перехватить документацию и не дать вывезти ее за пределы Германии.

Шелестов нахмурился. Такого задания они еще не получали. Вчетвером за такой срок изучить обстановку, определить место, где находятся документы, спланировать нападение и благополучно уйти. Или как минимум организовать отправку документов через линию фронта к нашим. Для подготовки такой операции нужно один-два месяца, нужна группа разведки, нужна связь с антифашистским подпольем. Нужно изучение местности, и необходима группа захвата, которая в удобном месте и в удобное время атакует и захватит документацию. На заводе такое не провернуть. В прошлом году на чешском заводе группе просто повезло, но это не система, на заводе нападать глупо.

– Я понял, товарищ комиссар госбезопасности, – спокойно произнес Максим, хотя на душе у него спокойно не было. Это задание из числа смертельных.

– Самое главное, Максим Андреевич, – Платов внимательно посмотрел в лицо Шелестову, – чтобы вы поняли, какая угроза исходит от этого оружия, в чьих бы руках оно ни оказалось. Важно, очень важно, чтобы мы разработали его и имели на вооружении первыми. Даже если эти чертежи попадут в руки наших союзников, то вы прекрасно понимаете, что союзники они нам до поры до времени. А может быть, уже и нет. Великобритания, США? Нет, они всегда будут нас ненавидеть и хотеть гибели нашей страны, смерти нашему народу.

– Простите, товарищи, – к офицерам подошел Свечарник. – Мне пора идти, и хотелось бы несколько напутственных слов товарищу Шелестову. Понимаете, товарищ подполковник, ценность этих материалов такова, что я даже затрудняюсь вам посоветовать, что с ними сделать в трудную минуту.

– Простите, не понял вас, – удивленно посмотрел на ученого Шелестов.

– Может случиться так, что вы захватите чертежи, но не сможете пробиться назад. И тогда, по логике вещей, вам их следует уничтожить, чтобы они не достались никому. Но тогда мы потеряем последние шансы их получить. Я просто не знаю, что вам в таком случае посоветовать. Вот Петр Анатольевич вас лучше знает, он сказал, что пошлет лучших людей. Пусть уж он вам советует, а я просто хочу от всей души пожелать вам удачи и вернуться живыми. Черт ее знает, мне кажется, что это вообще самое главное – сохранить жизни, а придумать мы еще что-нибудь придумаем эдакое, от чего врагам нашей Родины станет тошно.

Свечарник пожал руку Шелестову, Платову и вышел из кабинета. Платов предложил сесть и вернулся за свой рабочий стол. Сцепив пальцы рук, комиссар госбезопасности на несколько секунд как будто ушел в себя. Но потом заговорил спокойным размеренным тоном, будто речь шла о подготовке поездки на дачу. И от этого тона на душе у Шелестова стало сразу намного спокойнее. Платов есть Платов, и он все продумал, взвесил, он выбрал наиболее эффективный вариант выполнения задания, а значит, наименее опасный для группы. Свести к минимуму риск можно в любом деле, сделать операцию абсолютно безопасной невозможно. Это хорошо знали все.

– Сейчас я вам изложу весь замысел этой операции, Максим Андреевич. На немецком заводе идет подготовка к эвакуации. Точная дата выхода колонны, в составе которой будут и машины с документацией, известна. Вам для усиления дается отделение десантников.

– Выброска на парашютах? – удивился Шелестов. – У меня Коган ни разу в жизни не прыгал с парашютом.

– Я знаю, – кивнул Платов. – Нет, вас забросят с помощью планеров. Парашюты использовать в данной ситуации нельзя. Вас может разбросать в воздухе на большой площади, и вы рискуете не успеть собраться в нужное время в нужном месте. Да и столько куполов в небе даже ночью может заметить враг. В условленной точке после посадки вы собираетесь вместе с десантниками. Они ваша ударная сила. Командир группы десантников майор Туманов ознакомлен с картой местности, он определит тактику боя. У него есть опыт проведения подобных операций в тылу врага. Вы просто помогаете и охраняете груз после захвата. Десантники прикрывают ваш отход.

– Но случиться может всякое, – Шелестов продолжил мысль комиссара госбезопасности. – И тогда атаковать колонну предстоит нам. Лучше всего переодеться в немецкую форму.

– Форма уже готовится. В группе Туманова есть люди, которые, как и он, владеют немецким языком. Общее командование за вами, Максим Андреевич, вы руководите операцией. Вылет завтра ночью. Изучите карту места проведения операции, подготовьте группу. Завтра до вечера вам нужно попасть в штаб 2-го Белорусского фронта. Там вас будут ждать десантники, два планера с пилотами и самолет-буксировщик.

Самолет не стал садиться на аэродроме в районе расположения штаба 2-го Белорусского фронта. По радио пришло распоряжение приземлиться на аэродроме польского городка Голенюв, где группу ждет представитель командования 2-й ударной армии. И действительно, стоило ЛИ-2 остановиться, как к спущенному трапу подбежал, придерживая фуражку, полковник в полевой форме.

– Вы подполковник Шелестов? – торопливо осведомился он. – Следуйте за мной.

В отдельной комнате штаба авиадивизии навстречу оперативникам поднялся со стула мужчина лет тридцати пяти, одетый в форму немецких десантников. Взгляд чуть с прищуром скользнул по оперативникам и остановился на Шелестове.

– Майор Туманов, – представился он, протягивая руку для пожатия. – Командир воздушно-десантной группы.

Оперативники принялись переодеваться в немецкую форму, а Туманов и Шелестов, стоя у стола над расстеленной картой, обсуждали предстоящую операцию. Оперативнику нравился этот немногословный подтянутый офицер. Сразу чувствовалось, что все, что он говорил или предлагал, – продумано, испытано не раз, подтверждено богатым боевым опытом.

– Давно вы в десантниках? – спросил Шелестов майора.

– Можно сказать, что с первых дней, как созданы в 41-м воздушно-десантные войска. И с неба прыгать приходилось, и с кораблей десантироваться. А под Москвой и как обычная пехота стояли насмерть. Так что всем видам боя нас жизнь и эта война обучили.

– А до войны вы кем были?

– Не поверите, – усмехнулся майор, – учителем. Но оказалось, хорошо, что учителем немецкого языка.

Апрельская ночь висела над аэродромом тяжелым, промозглым покрывалом. Небо, затянутое низкими облаками, не пропускало ни лунного света, ни звезд – была только густая, почти осязаемая тьма, перемешанная с сыростью балтийского ветра. Ветер этот был коварен: он пробирался под одежду, заставлял ежиться даже бывалых десантников и, казалось, шептал что-то невнятное в растяжках ангаров, будто предупреждая о чем-то.

Аэродром жил тревожной жизнью. В свете редких, затемненных фонарей копошились люди – авиационные техники в темных комбинезонах, десантники с автоматами на груди, водители тягачей, последний раз проверявшие тросы и узлы креплений. Их фигуры казались призрачными, расплывчатыми в этом влажном мраке. Изредка вспыхивала спичка, на мгновение освещая напряженное лицо, затем раздавался глухой вздох и снова наступала тьма.

– Боря, а ведь война кончается, – неожиданно сказал Буторин, сидевший рядом с Коганом под навесом.

– Я вот тоже сейчас об этом сидел и думал, – ответил Коган, бросив окурок и затоптав его каблуком сапога. – Никак не могу избавиться от ощущений, что уже ничего нет, что это мирная возня на обычном аэродроме. Что наступит утро и ветерок будет трепать красные знамена и из динамиков польется обычная праздничная музыка, марш советских спортсменов или какая-то песня в исполнении Шульженко. А по сути, через час мы поднимемся в небо и опустимся уже там, в Германии, среди озлобленных недобитых врагов. И снова нам придется стрелять в них, а они будут стрелять в нас. По-настоящему, а не как в детской игре с палками.

Буторин промолчал и посмотрел на планеры А-7. Они стояли на краю взлетной полосы, похожие на огромных притаившихся летучих мышей. Их крылья блестели от осевшей влаги, фюзеляжи казались неестественно хрупкими на фоне массивных буксировщиков. Но именно этим деревянным птицам предстояло бесшумно доставить группу во вражеский тыл.

Командир десантников, подтянутый, моложавый и с седыми висками майор, сверял часы и что-то обсуждал с Шелестовым над картой, разложенной на капоте «Виллиса». Карта была исчерчена красными стрелами и пометками – маршрут автоколонны, места возможных засад, точки высадки.

– Документы повезут на рассвете, – тихо сказал Шелестов, даже не поднимая головы. – Если не перехватим – уплывут в Швецию или сгорят в каком-нибудь бункере.

Разведчик молча кивнул. Он знал, что значит эта операция. Не просто захват бумаг – охота за тайнами, которые могли сказать, сколько еще продлится эта война.

Где-то вдали заурчали моторы – буксировщики ИЛ-4 готовились к взлету. Ветер донес запах бензина и нагретого металла. Пора. Один за другим бойцы подходили к планерам, цепляясь за поручни, проверяя в последний раз оружие. Лица у всех были спокойные – привыкли. Только в глазах читалось то, что не выскажешь вслух: мысль о том, что обратно, возможно, вернутся не все.

– По местам!

Двигатель бомбардировщика, работавший до этого на малых оборотах, взревел. Гул нарастал, нарушая тишину ночи. Планеры дрогнули, тросы натянулись. Тьма, ветер, рокот мотора – и где-то там, за линией фронта, дорога, по которой вскоре должны пройти немцы. Дорога, ставшая целью. Аэродром в Голенюве остался позади, растворившись в апрельской мгле.

Оперативники сидели лицом друг к другу, и каждый прислушивался к тому, что происходит за тонкими стенками фюзеляжа планера. Свистел ветер, обдувая крылья, сам планер покачивался, то чуть проваливаясь в воздушные ямы, то снова приподнимаясь на встречном потоке. Не прошло и пятнадцати минут, как на плексигласе боковых окон появились струйки воды. Сцепка попала в полосу дождя. Метеослужба давала неутешительный прогноз с самого начала, и вот сбылись худшие опасения.

Оперативники посматривали в окна, но, к счастью, грозовых разрядов видно не было. Сам по себе дождь – не самое страшное, чего стоило опасаться. Хуже всего было то, что штурман самолета-буксировщика мог потерять ориентацию, сойти с маршрута, и тогда выброска произойдет не там, где планировалась. Останется делать выбор – рисковать и планерам совершать посадку или разворачиваться и возвращаться на свой аэродром. А если планеры сядут на большом отдалении не только от нужной точки, но и друг от друга, если оперативники и группа поддержки из десантников потеряют друг друга после посадки, тогда шансы выполнить поставленную задачу снова уменьшаются. В мае ночи уже короткие, и сброс надо успеть сделать затемно. И желательно в намеченной точке. Шелестов снова посмотрел на лица своих товарищей. Буторин сидел с закрытыми глазами, откинувшись на стенку фюзеляжа. То ли правда спал, то ли просто держал себя в руках. Коган с равнодушным видом смотрел в квадратное окно планера. Конечно, равнодушия у Бориса сейчас ни на грамм, но он умеет владеть собой. А вот Сосновский не просто смотрит в окно, он еще что-то шепчет себе под нос. И взгляд такой задумчивый. Уж не стихи ли читает Михаил?

– Михаил! – Шелестов толкнул локтем Сосновского. – Ты молишься или стихи сочиняешь?

Сосновский повернулся, удивленно посмотрел на командира, потом рассмеялся.

– Не дорос я еще до поэтов мастерством! Это Лермонтов, «Мцыри»!

Ты слушать исповедь мою Сюда пришел, благодарю. Все лучше перед кем-нибудь Словами облегчить мне грудь; Но людям я не делал зла, И потому мои дела Не много пользы вам узнать;А душу можно ль рассказать? Я мало жил, и жил в плену. Таких две жизни за одну, Но только полную тревог, Я променял бы, если б мог.

– Да уж! – кивнул с улыбкой Шелестов. – Тревог в нашей жизни хватает! После войны хоть роман пиши!

И тут планер дернуло в первый раз. Да так, что Шелестов едва не прикусил язык. Оперативники закрутили головами. В темноте ночного неба среди мрачных клубов туч виднелись вспышки разрывов. Значит, облачность поднялась и какой-то немецкий пост наблюдения все же заметил самолет и планеры. И теперь по темным контурам били вражеские зенитки. Спасало лишь то, что в кромешной тьме гитлеровским зенитчикам не удавалось точно определить высоту, на которой летел самолет. Неожиданно два осколка пробили обшивку планера над самой головой Буторина. Виктор открыл глаза, бросил взгляд на пробоины и громко произнес:

– Что, вечер перестает быть томным? Чувствую, скоро будет жарковато!

И тут началась дикая болтанка. Оперативники вцепились пальцами в сиденья, пытаясь удержаться на месте. Шелестов посмотрел на спину пилота, который пытался удержать планер. И тут же он услышал треск рации, а потом под потолком загорелась красная лампочка! Пилот тут же дернул какой-то рычаг, и планер сразу выправился, сразу перестали ощущаться рывки. Максим на корточках преодолел небольшое расстояние до места пилота, и тот крикнул ему:

– Отцеп! Буксировщик получил повреждение! Второй он тоже сбросил!

– На десять минут раньше, – постучал Шелестов по циферблату наручных часов.

– В такую непогоду, через которую мы летели, это уже большой роли не играет. Нас могло отнести в сторону, задержать встречным ветром или, наоборот, подталкивать. У буксировщика была связь с землей, ему могли давать сводку погоды по маршруту, а мы ее не знаем.

Планер нырнул вниз, будто его выпустили из капкана. Пилот лейтенант Волков вжался в кресло, чувствуя, как машину тут же подхватило ветром и швырнуло в сторону. За спиной четверо оперативников – группа подполковника Шелестова, их дыхание стало чаще, но пилот не слышал ни голосов, ни шелеста одежды. Он знал, что эти люди не из тех, кто паникует. А паниковать есть из-за чего, ведь за бортом сущий ад.

Дождь стучал по крыльям, как картечь. Ветер крутил планер, будто бумажный кораблик в бурном ручье. Волков, стиснув штурвал, пытался поймать хоть какую-то устойчивость. Слепота. Обзор – ноль. Только серо-черная мгла, прошитая разрывами зенитных снарядов, словно молниями. Дождь хлестал по фанерной обшивке, словно дробь пулемета. Ветер рвал крылья, закручивая планер в пляску. Пилот вслепую ловил потоки, полагаясь только на инстинкты. Стрелка вариометра металась, как испуганный зверек. Высота падала.

– Черт возьми, где земля? Мы уходим от точки посадки! – сквозь гул стихии крикнул Шелестов, цепляясь за переборку.

Волков не ответил. Он чувствовал машину – каждый толчок воздуха, каждый крен. Планер дрожал, но держался.

– Какая у нас высота? – крикнул Шелестов.

– Не знаю! – пилот бросил взгляд на приборы.

Стрелка альтиметра прыгала, словно обезумев. 400 метров? 300? Если ниже – смерть. Борьба, сейчас только борьба! Планер трясло, фанерная обшивка скрипела под напором шквала ветра. Волков чувствовал машину – каждый порыв ветра, каждый крен. Он работал педалями и штурвалом, ловя мимолетные потоки, пытаясь выровнять падавший планер.

«Тянем влево!» – мысленно приказал он себе. Волков накренил планер, и тот, дрожа, выскользнул из воздушной ямы. На секунду показалось, что шторм ослабевает.

Но это была лишь передышка.

Новый удар ветра, и планер закрутило. Лейтенант почувствовал, как кровь ударила в виски. Врешь! Не сдадимся… Просвет мелькнул и сразу исчез. И вдруг сразу большой разрыв в тучах. На мгновение дождь стал реже, и внизу, сквозь серую пелену, мелькнуло что-то ровное. Поле! Не аэродром, не дорога – просто лоскут земли между лесом и холмами. Короткий. Узкий. Единственный шанс сесть.

– Цепляйтесь за что-нибудь! Будет жестко! – крикнул Волков и буквально слился с планером, стал его частью.

Планер камнем пошел вниз. Волков гасил скорость, выравнивая машину в последний момент. Прошло несколько секунд, и ничего не менялось. Только удержать, еще немного… И тут удар снизу, да так, что людям показалось, что у них треснули позвоночники.

Шасси врезались в мокрую землю, планер подпрыгнул, грозя перевернуться. Волков дал руль вправо – машина развернулась, скользя по грязи. Тормоз! Фюзеляж трещал, но держался. Еще рывок – и тишина. Планер медленно покатился по траве и наконец остановился. Только дождь. Только прерывистое дыхание.

– Все целы? – Шелестов повернулся к своим оперативникам.

– Пока живы, – отозвался Коган, крутя шеей и как будто проверяя, на месте ли голова.

– Нет, с такой ездой таксистом тебе не быть, лейтенант, – кашляя и держась за грудь, вставил Буторин.

Волков разжал пальцы на штурвале. Они онемели от напряжения. Он посмотрел на свои ладони, ожидая, что кожаные перчатки на них порваны в клочья. Перчатки были целы, а руки чуть подрагивали после дикого напряжения. Оперативники уже выбрасывали наружу свои вещмешки и сами вылезли наружу. Ну, вот Германия. Скоро рассвет, а следом за ним что? Тишина леса или лай собак и крики немецких автоматчиков, прочесывающих местность? Где-то рядом, а может быть, и очень далеко в стороне шоссе, а на нем колонна автомашин. И в одной из них чемоданы с чертежами. Тихо. А где-то – война, которая не ждет.

Отстегнув от креплений на внутренней стороне бортов топоры, оперативники побежали к лесу рубить молодые деревца, чтобы замаскировать планер. Чем дольше его немцы не заметят, тем больше шансов у группы убраться из места посадки и добраться до своей цели. Через пятнадцать минут группа растворилась в лесу. Лейтенант Волков шел замыкающим, одетый в такую же форму немецких десантников, как и все, с таким же вещмешком за плечами. Он еще раз взглянул на небо. Они прошли через ад.

Шелестов, успев бросить взгляд на карту, принял решение. Сейчас точно определить место посадки группы невозможно. Нужны ориентиры на местности, нужна привязка, тогда и предстоит строить маршрут. А пока подальше от планера. Ясно, что десантники Туманова тоже сели неизвестно где. Этот вариант развития событий был предусмотрен заранее. Если экипажи обоих планеров потеряют друг друга, то после посадки действуют самостоятельно. Выходят к точке атаки на колонну и действуют дальше тоже самостоятельно. «Где же ты, майор? – мысленно задал вопрос Шелестов. – Трудновато нам будет вчетвером провернуть это дело».

Глава 2

Лес шептал. Мокрые ветви, отяжелевшие от недавнего дождя, цеплялись за немецкие непромокаемые десантные куртки, в которые были одеты оперативники, словно пытались удержать чужаков, пробирающихся сквозь лес. Воздух был пропитан запахом прелой листвы и далекой гарью – где-то горели города, и дым войны висел над Германией, как похоронный саван. «А ведь леса здесь не те, – думал Коган, идя последним и пропустив вперед лейтенанта Волкова. – То ли дело у нас под Костромой! Недаром и в сказках писали, что «встал лес стеной». Именно стеной, высоченные деревья! У нас что в тайге, что под Москвой или Новгородом чаща непролазная. А здесь чистая условность – леса. Считай, что на машине легко можно проехать, если быть внимательным. Нет того буйства природы, что на родине».

Коган, конечно же, в своих мыслях приукрашивал, как говорится, перегибал палку со сравнениями: леса в Германии были, и не такие уж маленькие, но в чем он был прав, так это далеко было европейским лесам до русской тайги. И спрятаться тут было можно, и пройти большое расстояние так, чтобы тебя не увидел враг. Шелестов двигался первым, за ним шли Сосновский и Буторин. Борис хорошо видел его фигуру, плотную и собранную, которая сливалась с лесными тенями. За ним, осторожно ступая, шел невысокий летчик-лейтенант с перевязанной головой. Во время той сумасшедшей посадки он все же разбил себе лоб. Оперативники не говорили. Каждый шаг был рассчитан, каждый взгляд – в оба. Нервы натянуты, как струны.

Шелестов еще раз остановился, посмотрел на компас, чтобы скорректировать направление движения. Они должны были выйти к шоссе, которое огибает лес большой дугой. К нужному шоссе, так Шелестову казалось. Где-то здесь, в этих лесах, должна была приземлиться и группа майора Туманова, но, увы, ни десантников, ни их планера оперативники не видели. Но планер Туманова не нашли. Ни обломков, ни сигналов. Либо они сели слишком далеко, либо… Шелестов стиснул зубы… Либо их уже нет. И это означало, что теперь атаковать предстояло впятером.

– Близко, – прошептал лейтенант-пилот, указывая вперед. – Звук моторов на дороге.

Лес редел. Впереди, за последними деревьями, угадывалось шоссе – узкая лента, уходящая вдаль. Немецкая дорога. По ней скоро пойдут машины – грузовики с оборудованием, лабораторными образцами, автобусы с научными сотрудниками и инженерами производства, возможно, бронетранспортеры охраны. Группа оперативников точного количества машин и состава колонны не знала. Их задача – перекрыть путь, устроить засаду, взорвать головную машину, посеять хаос. И в этом хаосе определить машину, в которой находится документация, захватить чемоданы с чертежами и скрыться.

И теперь все это предстояло сделать впятером.

– Проверяем оружие, – тихо скомандовал Шелестов. – Колонна может здесь появиться через час.

– Туманова ждать не будем? – спросил Буторин, остановившись рядом с Максимом на опушке.

– Не успеем. Колонна пройдет через час, а нам еще место для засады надо устроить.

– Если это вообще то самое место, – вдруг произнес подошедший пилот.

– А подробнее? – Шелестов и Буторин внимательно посмотрели на лейтенанта.

Волков присел на корточки и повел пальцем по карте, которую на траве расстелили оперативники. Он бросал взгляд на местность и на карту. Снова на местность и снова на карту.

– Я, когда к полету готовился, хорошо изучил место посадки планера. Таких было три. То поле, где мы сели, не похоже ни на один из трех вариантов, которые я ожидал. Если бы мы сели в условленном месте, я бы знал о нем, я бы его держал в памяти, но оно оказалось совсем незнакомым.

– Ну, на земле все видится другим, не таким, как сверху, – на всякий случай напомнил Буторин.

– Нет, там в предполагаемом месте посадки не должно быть холмов, а справа оказалась холмистая местность. Учитывая направление ветра и потерю скорости, мы, скорее всего, находимся вот здесь, километрах в десяти юго-западнее нужной точки. Смотри, там и рельеф местности похож на этот и изгиб дороги примерно имеет ту же конфигурацию.

– А ведь Волков прав, – согласился Шелестов и вопросительно посмотрел на Буторина. Тот, соглашаясь, кивнул.

– Это другое шоссе. Дорога Нойбранденбург – Ярмен – Грайсфальд идет западнее. А это, скорее всего, шоссе Пазевальк – Ратебур. Но интересно, что оба шоссе сойдутся в Грайфсвальде, там, по сведениям нашей разведки, груз, который везет колонна, будет переправлен на судно. А дальше? Швеция, Аргентина?

Сосновский и Коган не стали подходить к товарищам, а остановились метрах в двадцати, внимательно прислушиваясь к звукам леса. И тут Михаил схватил товарища за рукав десантной куртки. Коган сразу замер. Михаил медленно поднял руку и указал вглубь леса. Теперь голоса стали слышнее. Сосновский не различал слов, но интонации были командирскими – значит, солдаты с офицером или хотя бы с ефрейтором. В таких ситуациях все решают секунды и первая правильная реакция. Если сейчас на опушку из леса выйдет рота солдат СС во главе с офицером, тем более если эта рота нашла планеры, то группа неминуемо погибнет. Скоротечный близкий бой с таким количеством вражеских солдат выиграть практически невозможно. Тем более без потерь.

Сосновский поправил на плече ремень «шмайсера» и, кивнув Когану, придал лицу надменное выражение. Они шли на звуки голосов, не скрываясь, как хозяева. Весенний воздух был густым от запаха сырой хвои и дыма далеких пожаров – советская авиация хозяйничала в небе Германии, уже доставала до морских портов, заводов. Ветви старых сосен, словно черные костяные пальцы, цеплялись за низкое небо. Погода снова начинала портиться.

Оперативники двигались бесшумно, как тени. Сосновский – высокий, с холодными голубыми глазами и острым взглядом – шел первым, его пальцы скользнули к ремню и расстегнули кобуру «вальтера». За своим товарищем, чуть сгорбившись, но не теряя бдительности, двигался Коган – коренастый, с черными глазами, в которых всегда таилась насмешка.

Сколько еще предстояло пробираться по немецким тылам, выдавая себя за гитлеровских десантников? Сколько еще будет таких вот встреч, в том числе и с местным населением, испуганным приближением Красной Армии. Оперативников больше беспокоило другое – конвой, та самая колонна на шоссе, которая пройдет в известном месте в известное время. И если опоздать, то операция может сорваться и приказ не будет выполнен. Допустить этого невозможно, и оперативники должны сделать все, что могут, и даже свыше своих сил. Их задача была проста, но война любит неожиданности.

Тропа сделала резкий поворот, и перед Сосновским внезапно возникли четверо. Немцы. Связисты – судя по катушкам проводов и велосипедам, лежавшим на траве. «Проверка связи или поиск обрыва на линии», – догадался Михаил. Скорее всего, этот обрыв они нашли и уже ликвидировали и теперь собирали инструмент в брезентовые сумки. Двое молодых, двое постарше. Командует ими ефрейтор с обветренным лицом и носом, похожим на клюв хищной птицы. Обозленные тем, что война пришла в их дом, что она вернулась за ними, усталые, но еще не сломленные.

– Стой! Кто там? – резко спросил ефрейтор, но за оружие не схватился.

«Значит, не ожидал здесь опасности, – подумал Сосновский, – значит, не предупреждали связистов перед выходом на линию, что неподалеку приземлились два русских планера».

На лице Сосновского не дрогнул ни один мускул. Его немецкий был безупречен – чистый берлинский говор.

– Почесываем местность, – не представляясь, не называя своей части, коротко известил ефрейтора Сосновский. – Вы что здесь делаете?

Немцы расслабились. Они не видели знаков различия под непромокаемыми куртками десантников. Среди незнакомцев могло и не быть офицеров. Один из связистов, что был помоложе, даже усмехнулся:

– Слава богу, мы думали, это русские…

Коган, стоявший чуть позади, медленно опустил руку к кобуре. Хорошо бы сделать все тихо, без автоматных очередей. Хорошо бы вообще без выстрелов, но двое против четверых – это многовато для быстрого ножевого боя, да и ефрейтор смотрит недоверчиво, настороженно.

– Где ваш командир? – спросил ефрейтор, делая шаг вперед.

И тут вся надменность с лица Сосновского мгновенно слетела. Он неожиданно улыбнулся широкой обезоруживающей улыбкой. Для проверки связи связистов целыми ротами не отправляют. Тем более в собственном тылу. Эти четверо здесь одни, они вышли рано утром из своего подразделения и вернутся назад, пройдя по всей линии, не раньше обеда. Их не скоро хватятся. А вот и Михаил все понял, оценил ситуацию и подошел к велосипедам, где стоял другой немецкий солдат.

– Здесь, – ответил он охотно.

Выстрел Михаила был точен – пуля вошла немцу прямо между глаз. Коган, не теряя и доли секунды, выхватил нож и вонзил его в горло второму связисту, прежде чем тот успел вскинуть автомат. Третий немец сорвал с плеча свое оружие, но Сосновский, двигаясь с тигриной грацией, перехватил его запястье, резко провернул и выстрелил ему в живот. Четвертый, самый молодой, почти мальчишка, застыл в ужасе – его палец дрожал на спусковом крючке.

– Пожалуйста… – прошептал он, – прошу вас, не надо…

Коган вздохнул и выстрелил ему в висок.

На поляне установилась зловещая тишина. Не опуская пистолета, Борис стоял и прислушивался к звукам. Ни голосов, но моторов. Только ветер шевелил листья да капли крови падали на мох, как тяжелые рубиновые слезы.

– Чистая работа, – хрипло сказал Коган, вытирая нож о шинель убитого.

Сосновский кивнул, подбирая немецкую карту.

– Теперь надо утащить тела подальше от линии связи, и их командование будет гадать, куда пропала эта группа, – отозвался Сосновский.

Оба повернули головы в сторону приближающихся звуков шагов, зная, что это спешат свои. Оперативники и пилот остановились на краю поляны, осматривая место побоища.

– Ну, и что это за шум? – хмуро осведомился Шелестов, глядя, как Сосновский присел на корточки и достает из внутреннего кармана убитого ефрейтора его документы. – Ясно! Ребята, тела и оружие убрать в заросли. Вон туда подальше! Поторопитесь, нам предстоит марш-бросок километров на пятьдесят.

– Все нормально, – убирая документы назад в карман убитого немца, заявил Сосновский. – Рота связи местного гарнизона. Это не по нашу душу, они своими делами тут занимались. А их карта – вещь ценная!

– Нельзя, – покачал головой Шелестов. – Найдут тела, увидят, что пропала карта, и поймут, кто это сделал. Давай-ка лучше сверимся с их картой и посмотрим, где мы точно находимся.

– Судя по всему, я был прав, – вставил пилот, подходя и заглядывая в немецкую карту.

Лейтенант Волков действительно оказался прав в том, что их отнесло немного юго-восточнее предполагаемого места посадки. Оставалось придумать, как преодолеть расстояние в несколько десятков километров достаточно быстро, чтобы успеть перехватить немецкую колонну. То, что немцы найдут планер здесь, найдут тела убитых связистов тоже в этом районе, было даже хорошо. Вряд ли они свяжут появление русской разведывательно-диверсионной группы именно в этом районе с прохождением автоколонны с образцами и материалами завода, где проектировались и производились компоненты планирующей бомбы.

– Все, двигаемся максимально быстро, – приказал Шелестов, пряча свою карту. – Идем одной группой, без головного дозора. Поэтому реагировать на всякие неожиданности придется сразу и точно. Порядок следования: я, Сосновский, Коган, Волков, Буторин. Виктор, еще раз осмотри полянку, чтобы не осталось следов!

Пока Буторин еще раз обходил поляну, затаптывая следы крови и прикрывая их кусками дерна, Шелестов обратил внимание на пилота.

– Как настроение, Сергей? Впервые в такой переделке?

– Нет, не впервые, товарищ подполковник. Я не только планерист, я ведь еще и десантник. С сорок второго года воюю, восемь раз прыгал с подразделением на голову фашистам.

– Ну что же, – кивнул Шелестов, – я рад, что сейчас ты с нами, лейтенант.

И снова бегом через лес. Шелестов то переходил на шаг и на ходу ориентировался по изредка показывавшемуся солнцу и другим природным приметам, потом снова заставлял группу переходить на бег. «Эх, – думал Максим на бегу, – знать бы еще, где сейчас Туманов со своими ребятами. Только бы им удалось благополучно сесть, только бы они были живы».

– Дорога!.. – хрипло дыша, выпалил Сосновский, указывая вправо, где в просвете между деревьями виднелась проезжающая машина.

Это было то самое шоссе, к которому стремилась группа. Шелестов бросил взгляд на наручные часы – время истекало. Они не успели выйти в нужную точку, не успели организовать засаду и совершить нападение на колонну. Если только колонна не опаздывает хотя бы на пару часов! У немцев? С их пунктуальностью? Надеяться на такое опоздание было глупо.

– Бегом на опушку! – приказал Шелестов, и группа бросилась за ним.

На опушке, куда вышли оперативники, было шумно и многолюдно. Какое-то инженерное подразделение восстанавливало разрушенный мост через речушку. Временную переправу организовали метрах в двухстах выше по течению реки. Там отсыпали щебнем участок дороги, проложенной по полю, а через реку устроили понтонную переправу. В бинокль Шелестов хорошо видел, как с асфальтированного шоссе на грейдер сворачивает колонна. Во главе шел бронетранспортер, за ним легковой черный автомобиль, а за ним – три грузовика. Судя по всему, в первых двух был какой-то груз, а в кузове третьего виднелись каски немецких солдат – человек пятнадцать. На бортах грузовиков хорошо были видны символы – кодовое слово «WASAG». Буторин подбежал и лег рядом с командиром и тоже приложил к глазам бинокль.

– Это они, – заключил Виктор. – Марка завода-изготовителя двигателей на борту. Не успели мы, Максим… Из-под носа ушли.

– Здесь все равно было бы глупо атаковать, – покачал Шелестов головой. – Посмотри, что делается у реки.

– А может, это и к лучшему, что там такая суета? – предположил Сосновский. – Она, конечно, и у немцев суета бывает, но только хорошо организованная. Но излишняя бдительность сейчас никому не нужна. Нужно увеличивать пропускную способность временной дороги и переправы. По понтонам проходят машины в обе стороны одновременно. Только тяжелую технику пропускают без встречного движения, чтобы понтонную переправу не перегружать. Нам нужен транспорт! Никто документы на переправе не проверяет, только регулируют движение.

– За мной! – приказал Шелестов, и, вскочив, бросился через лес влево вдоль опушки.

Оперативники кинулись следом, не задавая вопросов. Ситуация была очевидная, и план тоже напрашивался сам собой. Развилка дорог находилась в километре западнее моста. Там к шоссе выходила дорога из городка. Там, на этой развилке, можно было захватить любую машину и догнать колонну. А еще лучше – обогнать ее и устроить засаду на дороге впереди. Конечно, проще было бы атаковать врага, захватив бронетранспортер, но это уже из области фантазий. И такое везение случается на войне очень редко. Ведь захватывать машину для погони за колонной придется без выстрелов, иначе погоня будет уже за русскими.

На краю леса группа остановилась. Шелестову предстояло принять решение, пусть рискованное, но единственно верное. Прятаться в лесу и ждать подходящую машину? Обзор дороги в этом месте не очень велик, и при появлении подходящей машины пришлось бы выбегать из леса и сломя голову мчаться к дороге. Это вызовет подозрение у немцев. Значит, решение одно – остаться на дороге и устроить нечто вроде пропускного пункта. Естественно, не останавливая все машины подряд.

Неторопливо, растянувшись вереницей, группа вышла из леса и двинулась к дороге. Сосновский, чье немецкое произношение было самым лучшим в группе и не могло вызвать подозрений у врага, шел первым. Предстояло пройти около четырехсот метров. Вряд ли у кого-то из проезжающих вызовет интерес группа десантников. Возможно, этой группой заинтересовался бы какой-то командир десантных подразделений, базирующихся в этой местности. Но вероятность встречи со старшим немецким офицером, который бы знал и понимал, что десантникам в этой местности делать нечего и быть их тут не может, была очень мала. Для остальных же авторитет десантников был непререкаем, на чем и строился расчет, ведь это подразделения специального назначения.

Группа приближалась к второстепенному шоссе, которое через километр выходило на нужную им трассу. За пятнадцать минут по дороге проехали три гражданских грузовика, две легковушки и две небольшие армейские колонны. Участок дороги в этом месте имел небольшой обзор в обе стороны – не больше километра. И тут Сосновский обернулся и сделал рукой знак остановиться. Левее, метрах в ста, из леса по грунтовой дороге медленно выползал немецкий 8-местный штабной вездеход «Хорьх-901». Решение пришлось принимать мгновенно. Нет возможности посоветоваться, обсудить. И Михаил пошел быстрым шагом в сторону машины, делая немецкому водителю знак рукой остановиться.

Машина остановилась, и Сосновский с каменным лицом подошел к ней со стороны переднего пассажирского сиденья. Дверь открылась – в машине сидел молодой светловолосый гауптман с эмблемами связи. Не вылезая из кабины, он с улыбкой посмотрел на незнакомого десантника. Что-то наивное было в этом взгляде молодого немецкого офицера. То ли он настоящей войны не нюхал и несколько лет прохлаждался на территории рейха, то ли по натуре был человеком улыбчивым и позитивным. Не вязалось как-то его лицо с классическим образом немецкого офицера. И при первом же взгляде на него в голове Сосновского мелькнуло слово «доверчивость». Но брошенный взгляд внутрь машины все же заставил насторожиться. Кроме водителя и улыбчивого гауптмана там сидели ефрейтор и солдат. Они, конечно, чувствовали себя в безопасности на территории рейха и в относительной дали от линии фронта, но их лица доверчивыми Сосновский не назвал бы. До линии фронта еще далеко, но советские войска с огромной быстротой продвигаются к Берлину, и Померанская группировка немцев вот-вот должны была принять на себя удар Красной Армии.

– Что случилось? – спросил немец вполне дружелюбно, но тем не менее попытавшись рассмотреть знаки различия десантника.

– Майор Мюллер, – представился Сосновский и вскинул руку к десантной каске, отдавая честь офицеру. – Хочу предупредить вас об опасности впереди.

Ночью русский самолет сбросил несколько мелких бомб замедленного действия. Видимо, враги целились на город, но наши ночные истребители их отогнали и русские сбросили бомбы куда попало. Мы вызвали саперов, но теперь придется устроить здесь пост и разворачивать все машины.

– И как мне быть? – Розовощекое лицо немца чуть омрачилось от этой неприятности. – Я должен быть через час…

– Ничего страшного, гауптман. – Холодное лицо Сосновского тронула улыбка, и он махнул рукой оперативникам, крикнув: – Карл, садитесь рядом с водителем и покажите безопасный путь к дороге.

Гауптман в некотором замешательстве вышел из машины, к которой уже бежал Буторин, оставив автомат своим товарищам. То, что десантник спешил к машине безоружным, должно было успокоить немцев окончательно. Сосновский предложил гауптману пройти и посмотреть на новые советские бомбы замедленного действия, и тот с интересом согласился, после того как майор Мюллер гарантировал, что они сейчас абсолютно безопасны.

Буторин запрыгнул на переднее сиденье и сделал энергичный знак рукой, показывая направление движения, бросив по-немецки: «Вперед!» Водитель еще раз посмотрел на своего командира, мирно беседующего с десантником, и тронул машину с места, постепенно разворачивая ее к лесу, чтобы выехать к дороге в другом месте. Метров через двести, когда вездеход оказался на опушке, рука Буторина скользнула под куртку. Он не стал доставать пистолет и выстрелил через непромокаемую ткань десантной куртки. Две пули в солдат на заднем сиденье и третья в водителя, который не успел даже понять, что происходит.

Солдатам пули попали в грудь, а вот водителю пришлось стрелять в бок и из неудобного положения. И когда тот согнулся и закричал от боли, зажимая рану, Бутрин выдернул из-под куртки руку с пистолетом и оглушил водителя ударом рукоятки в висок. Немец мгновенно обмяк, и Виктору пришлось схватить руль, чтобы машина не врезалась в дерево. Нога убитого соскользнула с педали, и машина, дернувшись, заглохла и остановилась на опушке.

Гауптман если и расслышал какие-то звуки со стороны машины, то не сразу понял, что это были выстрелы. Закрытые двери и металлический корпус вездехода несколько заглушили звук. Да и то, что машина отъехала метров на двести, тоже сыграло свою роль. Гауптман посмотрел в сторону вездехода, который странно дернулся и остановился, но Сосновский не стал тянуть время. Короткий и сильный удар, и финка по самую рукоятку вошла в грудь немецкого офицера.

Подбежавший пилот помог подхватить убитого офицера под мышки, и они с Сосновским поволокли тело к лесу. Шелестов, Буторин и Коган вытаскивали из машины тела немцев и волокли к ближайшему кустарнику. Немного запачканные кровью сиденья не могли помешать выполнению задуманного. Машина нужна всего на несколько часов. Ее и так хватятся уже сегодня. Если группе и придется пользоваться трофейным автотранспортом, то менять его придется очень часто.

– Молодцы, отличная работа! – похвалил Шелестов своих оперативников. – Я за руль, Михаил на переднее сиденье – изображаешь немецкого офицера. Остальные на заднее сиденье и на подстраховке… Волков, сколько мы подарили немецкой колонне времени?

– С учетом времени, которое потеряем на переправе, я думаю, что часа полтора у них есть форы, товарищ подполковник.

– Полные магазины к автоматам убитых фашистов в машину! Поехали!

Оперативники заняли места в машине, и Шелестов повел ее напрямик к дороге. Вот и поворот на главное шоссе. Шелестов притормозил, пропуская два бензовоза с эмблемой люфтваффе, и пристроился за ними.

– Где-то там недалеко военный аэродром, – согласился с предположением командира Сосновский и развернул на коленях карту убитых связистов. – Дополнительный телефонный кабель они вряд ли тянули туда. Скорее всего, на какой-то временный важный объект. А вот проследить за бензовозами можно, понять, куда свернули.

– Есть подходящие места? Или на карте обозначен аэродром?

– Нет, на карте аэродрома нет, скорее всего, он временный или новый. Да еще и с грунтовым покрытием. Вот здесь севернее городка Ифен! – постучал Сосновский пальцем по карте. – Его даже с шоссе должно быть видно, если полеты проводятся. Там ровное место и безлесное.

– Ползут еле-еле, – проворчал Шелестов. – Нельзя нам за ними ползти! Время уходит, нам колонну нагонять надо.

Обогнав бензовозы, Максим погнал вездеход почти на максимальной скорости. Тяжелая машина легко разгонялась до 90 километров в час, но местами скорость приходилось сбрасывать из-за повреждения дорожного полотна, вызванного бомбежками, а часто и из-за попутного транспорта, который ехал не очень быстро.

– Как будем действовать, командир, когда догоним колонну? – спросил с заднего сиденья Буторин. – Боюсь, что времени на организацию засады у нас не остается. Быстро ехать у нас скоро не будет возможности. Впереди крупные города, близость побережья. Возможны даже проверочные посты.

– Это точно, – согласился Сосновский. – Контроль ближе к побережью, скорее всего, ужесточится.

– Какие предложения? – спросил Шелестов, продолжая вести машину и на большой скорости объезжая засыпанные бомбовые воронки.

– Атаковать с ходу, – ответил Буторин. – Догоняем замыкающую машину с солдатами и из окна бросаем в кузов две гранаты. Отстаем, а после взрыва обгоняем колонну и так же поступаем с бронетранспортером. Высаживаете меня с Борисом, а сами атакуете машины с архивами. Мы с Коганом запрыгиваем в бронетранспортер, добиваем тех, кто еще жив, и, развернув машину, едем к вам на помощь, поддерживая пулеметом. Потом архив в бронетранспортер и прорываемся к морю на встречу с нашими бронекатерами.

– Красиво! – согласился Сосновский. – А если после каждого твоего пункта начнутся непредвиденные накладки?

– Например? – хмуро осведомился Буторин.

– Брошенные в кузов к солдатам гранаты они смогут вышвырнуть назад, на дорогу. Ну вот найдется там пара солдат с хорошим боевым опытом! Ладно, допустим, взорвутся, а если в бронетранспортере командир с хорошей реакцией, то он сразу развернет машину назад и свяжет наше появление с взрывами в замыкающем грузовике. Его пулемет из нас в два счета сделает решето.

– Хорошо, вариант второй, – спокойно продолжил Буторин, явно импровизируя на ходу. – Сколько у нас в общей сложности взрывчатки?

– Хороший вариант, – тут же согласился Сосновский. – Обгоняем, и в первой же попавшейся засыпанной воронке организуем взрыв килограмма на два тола. И стоим поперек дороги и тормозим колонну, показывая, что сами чуть не взорвались и дальше ехать всем опасно. А еще лучше поставить наш вездеход поперек дороги одним колесом на разрыхленную взрывом землю. И реалистично, и им не проехать. Ну, а дальше по твоему плану, Виктор. Подойти к себе они нам разрешат, увидев форму, а дальше все как обычно…

– Ну, вот и решили! – подвел итог совещания Шелестов. – Готовьте взрывчатку.

Колонну они догнали примерно через час, когда сначала бронетранспортер, а потом и три грузовика медленно и тяжело объезжали по обочине две сгоревшие машины. Сгорели они, судя по всему, еще вчера. То ли на мину наткнулись, то ли советские истребители их нагнали на дороге и расстреляли с воздуха. Две свежие воронки, огороженные столбиками с фанерными табличками, все же нашлись неподалеку. Значит, план Сосновского был вполне осуществим. Ситуация правдоподобная, и немецкая колонна остановится.

Обогнав немцев, Шелестов снова погнал машину вперед, стараясь удалиться хотя бы на километр. Желательно на участке, где за поворотом дороги или лесом не будут видны действия «десантников». Вот и поворот дороги, вот и близко подступивший к дороге лес. Сосновский предложил начать операцию здесь, потому что через пару километров большой перекресток и там могут появиться другие машины. Надо было рисковать. Еще несколько часов, и нападение станет вообще невозможным. На побережье город на городе, пусть и небольшие, там много дорог и машин.

Увидев перед собой очередную засыпанную землей и щебнем авиационную воронку, Шелестов остановил машину. Оперативники выскочили наружу и побежали к воронке. Ножами и руками они разгребли часть засыпки и уложили в образовавшуюся ямку тол, вставили детонатор и от него протянули к обочине провод, где в кювете залег с динамо-машиной¹ Волков. Он по знаку Шелестова должен был, крутанув несколько раз ручку, нажать кнопку, и тогда под воздействием тока сработает электродетонатор.

Все было готово, но колонна так и не появлялась. Шелестов сидел в машине с заведенным двигателем и смотрел назад. По плану немцы в бронетранспортере должны будут увидеть момент взрыва и как в воронку носом ткнется вездеход. Максим не знал и не мог знать, что у одного из грузовиков вдруг закипела в радиаторе вода. Колонна остановилась, и водитель принялся открывать капот, доставать канистру с водой, чтобы долить ее в радиатор. И тут спереди, со стороны перекрестка вылетели несколько мотоциклов, за ними на большой скорости два грузовика с солдатами. Увидев десантников и большой штабной вездеход, немцы мгновенно остановились, а мотоциклисты, бросив свои машины, тут же залегли на дороге и на обочине. Высокий офицер выскочил из кабины грузовика на асфальт и, подняв руку в черной кожаной перчатке, что-то закричал «десантникам».

Шелестов все понял, даже не разобрав слов офицера. Их наверняка разобрал Сосновский, потому что он вышел вперед, тоже поднял руку и что-то крикнул в ответ по-немецки, оглянувшись на Шелестова. «О нас знают, знают про угнанный вездеход и убитых связистов. Это рейдовая группа, которая прочесывает дороги», – решил Максим. Вот так в одно мгновение рухнули все планы, а группа оказалась в критической ситуации. Сейчас только прикрыться огнем, дымом и прорваться к лесу, чтобы уйти подальше из этого района. Немцы не рискнут преследовать теми силами, которые сейчас на дороге. Если у немецкого командира есть рация, он вызовет подкрепление, передаст о случившемся. Скорее всего, ему прикажут блокировать лес и этот участок дороги, но не соваться в лес, где могут оказаться большие группы советских диверсантов, а может, и вообще крупный советский десант. Если немцы нашли два планера, то вполне могут предположить, что есть и еще.

Шелестов выжал сцепление, включил первую передачу, а потом вытянул ручку подсоса, добавляя оборотов двигателю, чтобы он не заглох. Он все делал спокойно, расчетливо. Теперь повернуть рулевое колесо и выставить передние колеса так, чтобы машина ехала только прямо. Теперь две гранаты. Он отвинтил крышки на рукоятках немецких ручных гранат – «колотушек», как их называли советские бойцы. Дернув за шнур одной гранаты, потом второй, он бросил их за спинку своего сиденья на пол, там, где они будут ближе всего к бензобаку. Плавно отпустив педаль сцепления, он позволил машине тронуться с места, а сам вывалился через дверь на дорогу, продолжая отсчитывать в уме секунды.

Немцы открыли огонь по приближающемуся вездеходу, полетели разбитые стекла, пули со скрежетом прошивали корпус машины, зашипел пробитый радиатор, выпуская струи пара. Оперативники открыли огонь по немцам, отползая с дороги к обочине и перебегая в сторону леса. Автоматные очереди с обеих сторон оглушали, с двух мотоциклов начали бить ручные пулеметы, пули разбивали асфальт, поднимали столбы пыли на обочине, срезали ветки кустарника и деревьев в лесу. Огонь со стороны немцев был ураганным, и группа залегла. И тут взорвался вездеход, подкативший к немцам. Те настороженно стали отходить с дороги при приближении пустой машины, но взрыв с огненным смерчем был такой силы, что многих свалило с ног, несколько солдат заметались по дороге, объятые пламенем. Горящий бензин расплескался по дороге и обочине, огненным потоком он стал приближаться к грузовикам. Немецкий водитель одной машины успел запрыгнуть в кабину и отвести машину назад. Второй упал под пулями советских бойцов, и огонь охватил капот его машины.

Оперативники воспользовались замешательством среди немцев и, открыв ответный огонь, стали снова отходить к лесу. Шелестов отбежал и упал под откос, бросив взгляд на своих товарищей. Буторин и Коган стреляли длинными очередями, успевая менять магазины и прикрывая друг друга. Сосновский зигзагами отбегал и падал, отползая в сторону. Его уже прикрывали кусты. Но в кювете продолжал, не шевелясь, лежать лейтенант Волков. Неужели убит десантник? А если только ранен? Шелестов уже приподнялся на руках, чтобы броситься вниз, а потом под прикрытием обочины подобраться к Сергею, но тут немецкий офицер поднял своих солдат. Немцы стреляли не переставая, но теперь хотя бы замолчали пулеметы, потому что мотоциклы валялись вверх колесами, а некоторые горели. Расстояние небольшое, и эта атака не даст возможности всей группе без потерь отойти к лесу. И тут Волков зашевелился. Он поднял голову, посмотрел на немцев, выжидая, а потом решительно крутанул ручку динамо-машины.

Огненная вспышка, поднявшая над дорогой столб рыхлой земли, дыма, разбросавшая щебень и тела немецких солдат, на мгновение ослепила. Но потом Шелестов увидел, что Волков бежит к лесу. Оперативники залегли за крайними деревьями на опушке и открыли шквальный огонь по дороге, добивая вражеских солдат, заставляя оставшихся в живых отступить к противоположной стороне дороги. Хотя в живых немцев осталось не так уж и много. Офицер лежал в стороне, без фуражки и все еще сжимал в руке пистолет. Немцы отстреливались вяло, и группа успела укрыться за деревьями.

Они бежали почти полчаса, то и дело переходя на быстрый шаг и снова возвращаясь к бегу. Каким-то чудом никто из оперативников не пострадал. Правда, на каске у Сосновского появилась вмятина от пули. Пуля задела металл десантной немецкой каски вскользь и не пробила ее с близкого расстояния. И у Когана десантная куртка оказалась пробита пулей на уровне бедра. Наконец, Шелестов скомандовал «привал». И оперативники повалились на землю. Сосновский подвинулся поближе к Волкову и похлопал его по плечу.

– Спасибо, Сережа, ты нам только что спас жизнь.

– Я боялся, что у меня не получится, – устало улыбнулся лейтенант. – Уж больно заманчиво было поймать их на нашу ловушку. Не тех, так этих.

– Спасибо, конечно, – проворчал Коган, перешнуровывая десантный ботинок. – Но как нам теперь дальше быть? Засветились мы, как заяц на поле под фарами машины. Колонна неизвестно где, атаковать ее еще раз будет во сто крат сложнее, потому что немцы теперь знают про нас.

– Есть положительный момент, – перебил Бориса Сосновский. – Немцы, я думаю, не связали нас и колонну с завода.

– Они такие дураки? – все с таким же хмурым лицом спросил Коган. – На шоссе на этом участке единственный ценный для советской разведки груз, и тут же появляется советская диверсионная группа. По-моему, все очевидно до коликов в животе.

– А вот ты и не прав, Боря! – рассмеялся Сосновский, но смех у него получился не очень веселый. – Старший в колонне видел нас, видел, как мы их обогнали. А ведь мы на них на пустынном участке не напали! Вопрос – почему русские не напали на колонну, если, допустим, именно из-за нее их группа сюда и заброшена? Есть ответ? И у меня нет ответа. Логика простая – русские для захвата документации подготовились бы лучше и колонну захватили бы и разгромили. А раз не напали, значит, про документы и образцы не знали, значит, другая задача у русской диверсионной группы. Вот и будут ловить нас в районе всех секретных и важных объектов в округе.

– Ну, допустим, – уже спокойнее проворчал Коган. – Немцы же все равно понимают, что нам быстрее передвигаться по дорогам, и будут блокировать их. Леса здесь не как в Сибири. Это там ты на Урале вошел в лес и у Владивостока вышел. И ни одна живая душа тебя не увидела и не услышала. Ты хоть песни всю дорогу горлань, хоть костры до неба разводи. А нам надо не просто пройти лесами, нам еще надо перехватить колонну до того, как она на побережье выйдет. Мое мнение, хотим мы или не хотим, но нужно захватывать штабную машину со старшим офицером и под угрозой жизни заставить его провести нас в нужное место для нападения на колонну. Иначе мы никогда не узнаем, где эти чертовы документы в данный момент везут и в какую сторону.

– Ну почему? – поинтересовался Шелестов, отстегивая от ремня фляжку и поднося ее к губам. Он набрал в рот воды, какое-то время погонял ее во рту и только потом проглотил.

– Что «почему»? – почти в один голос спросили Коган и Буторин.

– Почему же не узнаем? – ответил Шелестов. – С земли не узнаем, а сверху?

– Аэродром? – тут же ухватился за эту мысль Сосновский, вспомнив их с Шелестовым разговор в машине как раз по поводу аэродрома. – Сергей, лейтенант! Ты любой самолет поднять и пилотировать можешь?

– Истребитель проще, – пожал пилот плечами. – Бомбардировщик не пробовал поднимать, но дело нехитрое. На транспортнике приходилось летать.

Определив для себя направление к месту, где мог располагаться аэродром, группа опять двинулась в путь, переходя с быстрого шага на бег и снова на быстрый шаг, чтобы немного восстановить силы. Пользуясь картой, Шелестов вел группу лесами. Им удавалось дважды пересечь шоссе и один раз полотно железной дороги. Хуже всего обстояло дело с форсированием реки, которая пересекала путь группы возле немецкой деревушки. Значит, придется придумывать какую-то хитрость. Это был самый короткий путь, и оставался шанс окончательно не упустить колонну.

Наконец взмокшие оперативники оказались на краю леса, откуда была видна деревушка. Мимо леса к населенному пункту вела дорога, тянувшаяся между двумя ровными рядами пирамидальных тополей. На речке стояла мельница, и мимо нее дорога сворачивала к реке. Небольшой деревянный мост вряд ли способен был выдержать колонну тяжелой техники или даже грузовиков. Но на гужевую повозку, легковой автомобиль и местное население на велосипедах он явно был рассчитан. Никакой военной техники поблизости видно не было. Оперативники несколько минут рассматривали край деревни с одноэтажными домиками, крытыми глиняной черепицей, мельницу и мост.

– Пешком топать через мост? – с сомнением сказал Сосновский. – Оно бы ничего страшного, но в городке могут знать про нас. Вдруг там какой-то староста предупрежден о нашем возможном появлении!

– Пока он кому-нибудь позвонит, сообщит о нас, мы уже покинем деревню, – отмахнулся Буторин. – Для нас сейчас важнее всего экономия времени. Еще неизвестно, где аэродром и есть ли он тут на самом деле в обозримом пространстве. А вдруг староста так люто нас ненавидит, что и звонить не станет, а просто возьмет берданку и начнет пулять? А нам потери сейчас совсем не нужны.

– А вот и аэродром, – весело воскликнул Волков, указывая рукой в небо, где справа на посадку заходил самолет. По виду как раз не боевой самолет, а транспортник.

– Есть решение, – не отрывая бинокля от глаз, вдруг заявил Коган. – Смотрите, вон там… второй дом от реки. Это что-то вроде школы или частного пансиона. За домом не сад, а небольшая спортивная площадка.

С десяток велосипедов ровной шеренгой стояли у входа в дом. А по другую его сторону проводили разминку мальчики и девочки школьного возраста. Какой-то мужчина граблями разравнивал песок в прыжковой яме, другой плечистый крепыш в спортивной форме что-то отмерял шагами на беговой дорожке.

– Кто-то видит сторожа или заблудившегося мальчишку, который помешает нам завладеть велосипедами? – спросил Шелестов. – Мне кажется, что нам никто не помешает. Я вообще почти никого не вижу на улицах. А судя по курточкам, что школьники сложили на лавке стадиона, это воспитанники гитлерюгенда.

– В гитлерюгенде только мальчики, – мрачно пояснил Сосновский. – Для девочек фашисты создали другую организацию – «Бунд дойчер мэдель» – Союз немецких девушек. Но хрен редьки не слаще. А если кто-то там с этими велосипедами нам попробует помешать, то я на него такого страху нагоню, что он штаны обмочит. Он еще в ногах будет валяться и умолять нас взять велосипеды для защиты рейха. Пошли!

Эта немецкая деревушка, затерянная среди холмов и сосновых лесов, казалась почти вымершей. Название ее на дороге оперативники не увидели, да и не имело оно никакого значения. И это, и многие другие названия сотрутся из памяти, как стирались теперь границы между опасностью и надеждой. Низкие, плотные дома с темными балками на фасадах стояли, будто сжавшись от холода, хотя весна уже пробивалась сквозь промерзшую землю. На полях лежали грязные островки снега, как клочья ваты, забытые на рваном одеяле земли.

Из труб поднимался дым, но не густой, как в мирные времена, а жидкий, нервный – жечь было нечего. Окна занавешены, но за некоторыми мерцали свечи: электричество давно пропало. По улицам, вымощенным булыжником, ветер гнал обрывки газет с последними сводками – бессмысленными теперь, когда правда была слышна в отдаленном гуле артиллерии.

Судя по всему, люди выходили редко. Старики, женщины, дети – мужчины либо погибли, либо еще держали фронт, который уже практически не существовал. Если кто-то и выходил на улицу, то передвигался быстро, сгорбившись, будто стараясь стать меньше, незаметнее. В глазах – усталость, растерянность. Одни шептали молитвы, другие молчали, сжав зубы. Они знали, что идет Красная Армия, и пропаганда Геббельса нарисовала им чудовищ, но теперь, когда конец был так близок, страх в головах немцев смешивался с каким-то странным облегчением, предчувствием того, что неизбежное скоро настанет.

Наверняка в каком-нибудь местном кабачке, где когда-то собирались после рынка, теперь сидели несколько человек, приглушенно переговариваясь. Хозяин, толстый прежде, а теперь обвисший, как пустой мешок, наливал последний шнапс.

«Они уже за рекой…» – шептал кто-то.

«Молчи!» – обрывал другой, бросая взгляд на дверь.

Эта картина непроизвольно рисовалась в глазах оперативников, когда они быстрым шагом шли по деревенской улице. Все жители деревни понимали, что бежать некуда. Дороги на запад были забиты беженцами, телегами, брошенной техникой. А по ночам, если прислушаться, уже слышался гул моторов – не немецких машин. А в воздухе все чаще появлялись самолеты с красными звездами на крыльях. Они проносились над лесом или шли армадой под самыми тучами и сбрасывали свой смертоносный груз на какой-то военный завод, переправу или скопление немецкой военной техники на позициях. Когда-то, не так давно, всего каких-то четыре года, назад эти же немцы приветствовали такие же вот армады бомбардировщиков, только с крестами на крыльях, которые летели на восток и сбрасывали бомбы на советские города.

Где-то наверняка дети, еще не осознавшие конца мира, робко играли у водопроводной колонки. Где-то во дворе девочка в потрепанном платье качала куклу, напевая песенку, которой научила ее бабушка. Старуха сидела на скамье у дома, глядя в сторону востока пустыми глазами. Она помнила русских еще по Первой мировой – тогда они были пленными, изможденными, беззлобными. Какими они придут теперь? В церкви пастор пытался утешить прихожан, но слова застревали в горле. Вместо проповеди звучал тихий плач женщин. Лики святых, подсвеченные дрожащим огнем, смотрели на них с грустью. А на горизонте, за лесом, уже полыхало зарево. Ветер доносил запах гари. Чего ждали эти люди, еще совсем недавно приветствовавшие истребление славян на востоке? Кто-то ждал смерти, а кто-то – избавления. Но все понимали: их мир кончился. И новый, страшный и незнакомый, уже стоял у ворот.

Никто не вышел, никто не остановил пятерых немецких десантников, когда они подошли к зданию школы и забрали пять велосипедов. Они имели на это право, по мнению немцев. И, возможно, кто-то, глядя из окна, просто наблюдал эту сцену, а потом сделает вид, что ничего не видел. Десантники, крутя педали, покатили через всю деревню подальше от реки. Если удастся, то они по лесной дороге доберутся прямо до аэродрома. Теперь было понятно, что он существует и находится совсем рядом. Возможно, всего километрах в пяти или десяти от деревни.

Через какое-то время лес стал гуще, и оперативники сошли с велосипедов и покатили их, держа за руль. Шли гуськом, прислушиваясь к гулу авиационных моторов. Волков неожиданно заговорил:

– Смотрите, тут в подседельной сумке книжка какая-то. Что-то похожее на справочник для молодежи?

– Нет, – Сосновский подошел и взял потрепанную брошюру. – Это наставление для командиров, как воспитывать молодежь, подрастающее поколение.

– Жалко их, – усмехнулся лейтенант. – Как они будут теперь жить, когда идеалы рухнули, когда в одночасье они поймут, что все был обман и полное надувательство.

– Обман? – Сосновский даже остановился, уставившись на десантника. – В одночасье? Нет, Сережа, это система, и она с самого детства уродовала молодежь, выращивая из каждого мальчика инструмент для завоевания мира. Безжалостный инструмент, отупевший, не умеющий думать, а только подчиняющийся речам вождей и ежедневной пропаганде. Такое вытравить из душ немецкой молодежи будет непросто. Смотри, видишь эту цитату в брошюрке? Это из выступления Гитлера в тридцать восьмом году в Чехии, во время присоединения к Германии Рейхенберга. Ты послушай, Сережа, прослушай!

«Эта молодежь, она не учится ничему другому, кроме как думать по-немецки, поступать по-немецки. И когда эти мальчики и девочки в десять лет приходят в наши организации и зачастую только там впервые получают и ощущают свежий воздух, через четыре года они попадают из Юнгфолька в гитлерюгенд, где мы их оставляем еще на четыре года, а затем мы отдаем их не в руки старых родителей и школьных воспитателей, но сразу же принимаем в партию или Рабочий фронт, в СА или СС, в НСКК и так далее. А если они там пробудут полтора или два года и не станут совершенными национал-социалистами, тогда их призовут в «Трудовую повинность» и будут шлифовать в течение шести-семи месяцев с помощью кое-какого символа – немецкой лопаты. А тем, что останется через шесть или семь месяцев от классового сознания или сословного высокомерия, в последующие два года займется вермахт. А когда они вернутся через два, или три, или четыре года, мы их тотчас же возьмем в СА, СС и так далее, чтобы они ни в коем случае не взялись за старое. И они больше никогда не будут свободными – всю свою жизнь…²»

– Понял? Они еще будут стрелять нам в спину! Поверь мне, вот войдем на территорию Германии, и эти мальчики с отупевшими глазами будут стрелять. Женщина с грудным ребенком не будет, старик, прошедший прошлую войну, не будет, а эти мальчики будут. Над ними слишком хорошо и серьезно поработали!

– Заканчивай политинформацию, Михаил, – сказал Шелестов. – Идите с Волковым сюда. Смотрите, аэродром.

Глава 3

То, что оперативники увидели перед собой, скорее всего, было остатками аэродрома. Наверняка временного аэродрома, созданного для решения каких-то оперативных целей. Теперь отсюда выводилась техника, эвакуировался персонал и службы. Но ясно, что базировалась здесь у фашистов транспортная авиация.

– Да тут же почти нет самолетов, – недовольно бросил Коган, когда ему передали бинокль. – Топливо вывезли, техников вывезли…

– Ну если есть два самолета, то они же должны взлететь, – поправил майора Волков и вдруг попросил бинокль, приложил его к глазам и с тихим смешком добавил: – А вот этот контейнер нам подойдет.

– Что за контейнер? – Шелестов с интересом посмотрел на летчика.

– Да вон тот сундук с двумя моторами и с двойным фюзеляжем называют «летающий контейнер». Я еще до войны такие видел, это «гота», только раньше это был планер у немцев, а потом они на него два двигателя поставили и стали на нем десант возить, парашютистов сбрасывать. Маломощный, дешевый, с металлическим каркасом, обтянутым всякой дешевой дрянью. Его давно уже передали в учебные подразделения для подготовки десантников, но у нас на Восточном фронте я такие видел. Не от хорошей жизни они опять в войсках у них появились.

– А он нас поднимет? – с сомнением спросил Коган.

– Поднимет, – уверенно ответил Волков. – Он рассчитан на доставку двадцати десантников. У этого сундука даже пулеметное вооружение есть.

Приказав всем наблюдать, Шелестов позвал с собой Буторина, и они переместились на новое место, откуда была видна другая часть аэродрома – с воротами и казармами техников и охраны. Буторин имел самый большой боевой опыт в группе даже на тот момент, когда Платов эту группу только формировал. Сейчас его мнение было самым важным.

– Ну, что скажешь, Виктор? Сможем мы взять аэродром и увести самолет?

– Они охрану сняли, – вместо ответа сказал Буторин, рассматривая территорию в бинокль. – На вышках никого, пулеметов тоже нет. В казармах пусто. Вон, два окна разбиты и створки настежь. Торопились они удирать отсюда. Не думаю, что они бросят самолеты, значит, есть чем заправить. Два бензовоза выехали за ворота. Быстро едут, значит, пустые. Самолеты заправлены, можем попробовать.

– Ну да, все у них готово, – согласился Шелестов. – Бензовозы выехали с территории, а ворота даже закрывать не стали. В транспортный «юнкерс» еще что-то грузят, а на маленьком полетят последние техники. Мне так кажется. Можем не успеть, нам же еще нужно добежать до самолетов.

– Успеем, – хищно улыбнулся Буторин, предчувствуя схватку.

Волков подтвердил, что самолеты еще не готовы к вылету. Их еще предстояло развернуть, отвести от административного здания и вывести на взлетную полосу. Потом разогнать двигатели и только потом по очереди взлететь. И все это займет никак не меньше минут пятнадцати или двадцати. И первым взлетит «юнкерс», потому что техники улетят на маленьком «готе». Сосновский с Коганом присоединились к группе, прибежав со своего наблюдательного пункта.

– Человек десять солдат с карабинами, – доложил Сосновский. – Другой охраны не заметили. По большей части они бродят по территории и смотрят, не забыли ли еще чего. А может, проверяют минирование. Если самолет на «взлетке», то последний человек может поджечь огнепроводящий шнур и успеть добежать до самолета. Шнур может гореть минут двадцать, так что…

– Лейтенант! – Сосновский повернулся к Волкову. – Ты идешь замыкающим и не подставляйся под пули – ты у нас сейчас самый ценный человек, тебе самолет поднимать в небо.

Что подумают немцы на опустевшем аэродроме, когда увидят пятерых десантников в немецкой форме? Трудно предсказать. Возможно, на аэродром уже сообщили, что в окрестностях орудует советская диверсионная группа, как раз переодетая в немецких десантников, и тогда охрана откроет огонь по подбегающим людям. А бежать предстояло не менее 400 метров. Могут просто открыть огонь из чувства страха. Ведь если эвакуируется так спешно аэродром, значит, обстановка напряженная, значит, русские близко. А могут и дождаться «гостей» и только потом задавать неуместные вопросы, но окружив гостей и взяв их на мушку. Надо добежать, надо перебить много врагов, потому что кроме десяти солдат охраны там еще человек 8–10 техников и четверо пилотов. Как минимум. И все будут стрелять в ответ, потому что нападающих всего пятеро. Но идея, которая пришла в голову Сосновскому, могла помочь. По крайней мере на первых порах. Хотя бы добежать до самолетов!

Срубить два тонких ствола молодых деревцев, натянуть на них две десантные куртки так, чтобы получились импровизированные носилки, было делом десяти минут. Буторина, сняв с него куртку, забинтовали так, чтобы издалека было понятно, что несут тяжелораненого человека. Курткой ему прикрыли только руки и живот. Там, где он держал наготове пистолет и гранату. Десантников, тащивших на носилках раненого, охрана аэродрома заметила почти сразу. Крупный фельдфебель подошел к колючей проволоке и стал смотреть на людей, которые торопливо тащили носилки. И когда голос мог быть уже слышен, Сосновский закричал фельдфебелю, что им нужна помощь, что господин оберст тяжело ранен, что им нужен врач и связь с командованием, связь с Берлином. Или хотя бы со штабом генерала Венка.

Первая часть плана сработала – в незнакомцев не стали стрелять и не придется преодолевать ограждение из колючей проволоки. Десантники свернули к открытым воротам, куда направился и фельдфебель, крикнув кому-то из солдат, чтобы тот подошел к воротам. Видимо, этот солдат имел навыки фельдшера или числился в их группе санитаром. Вот и ворота. Сосновский на правильном, не вызывающем подозрений немецком тараторил про помощь и про срочную связь, а оперативники, хмуря брови, упорно пытались пройти дальше ворот к самолетам, хотя фельдфебель и еще один солдат безрезультатно пытались остановить «десантников» и оказать помощь «господину оберсту». Бесконечно эта ситуация длиться не могла. Скоро на шум соберутся все и поймут, что здесь что-то неладно. Тем более что сквозь бинты у Буторина не проступала кровь. Теряется фактор неожиданности, причем с каждой лишней секундой.

И Виктор начал действовать первым. Он сквозь прищуренные глаза, продолжая изображать крайнюю степень слабости, заметил на лице немецкого фельдфебеля признаки растерянности, а потом и подозрительности. Куртка соскользнула на землю, и тут же прозвучал пистолетный выстрел. Немец упал как подкошенный. Второй немец, вытаращив глаза, отпрянул назад, но Буторин выстрелил в него почти не глядя, а потом бросил гранату в сторону трех солдат на углу деревянного здания. Немцы не успели понять и правильно отреагировать. Видимо, служба в тылу позволила им утратить многие боевые навыки, и по крайней мере двое из них упали после взрыва, будучи убитыми или ранеными. Третий бросился бежать, но его настигла короткая автоматная очередь.

Где-то раздались крики, а группа, мгновенно разделившись, чтобы охватить большую площадь, бросилась к аэродрому. Большая часть немцев находилась в районе летного поля, но еще кто-то мог оставаться и во внутренних помещениях. Это самая сложная задача – прочесать внутренние помещения двухэтажного здания, найти всех врагов и обезвредить их. И пока его товарищи, рассыпавшись, открыли огонь по техникам и другим солдатам, медленно продвигаясь к самолетам, Буторин, все еще весь в бинтах, с автоматом и пистолетом за ремнем бросился в казарму, где, видимо, все это время находился еще и штаб аэродрома.

Вход на первый этаж в середине здания. Коридор направо и коридор налево. И в каждом по пять комнат. Слева тут же выскочил немец с какими-то папками в руках, и Буторин срезал его автоматной очередью. Значит, там, откуда он выбежал, могут быть и другие. Стараясь держать в поле внимания пространство, фиксируя боковым зрением третью дверь и заодно пытаясь слышать то, что делается за спиной, Буторин бросился к первой двери. Он присел, сунул голову внутрь и сразу понял, что там пусто. Только железные кровати и даже без матрацев. Следующая дверь – и та же картина. Третья дверь… там кто-то есть – это оперативник скорее почувствовал, чем услышал. У входа рассыпанные и частично раздавленные овощи, большая картофелина подкатилась к ногам, и Буторин тут же схватил ее и с криком «granate!» бросил картофелину в левую часть комнаты, которую сейчас видеть не мог. Хорошо знакомая команда, которую на фронте подают солдаты при броске или когда замечают, что граната летит от врага, сработала как надо.

Громкий истошный крик, грохот поваленной мебели, и Буторин бросился в дверной проем, кувырком ввалившись в комнату. Движение он уловил у противоположной стены во время кувырка. И сразу, только приземлившись на ноги, он развернул ствол автомата и дал длинную очередь. Немец в очках и с пистолетом в руке медленно сполз по стене, оставляя за собой кровавый след. На улице стреляли не переставая. Одиночные винтовочные выстрелы, пистолетные хлопки и почти не прекращающийся автоматный стрекот. Там порядок, решил Буторин и бросился проверять другие комнаты и тут же чуть было не погиб.

Солдат во второй комнате верхнего этажа услышал топот и, очевидно, не ждал своих товарищей, а только врага. Наверняка он выглянул в окно и увидел, как какие-то немецкие десантники расстреливают его товарищей и авиационных техников. Что там сложилось в его голове – непонятно, но то, что немец был в панике, сказалось сразу на его поступке. И как только Буторин подбежал к двери в помещение, оттуда выкатилась граната. Она могла взорваться через 3–4 секунды, а могла и через 2, если ее бросил опытный солдат, который мог и придержать ее перед броском в своей руке. Все эти мысли пронеслись в голове оперативника за долю секунды, и он вломился в комнату, чтобы не попасть под осколки гранаты.