Kitabı oxu: «Ночные кошмары: Нарушения сна и как мы с ними живем наяву»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Ольга Корчевская

Научный редактор: Елена Корабельникова, д-р мед. наук

Редактор: Наталья Нарциссова

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Мария Короченская

Арт-директор: Юрий Буга

Адаптация оригинальной обложки: Денис Изотов

Корректоры: Елена Барановская, Елена Рудницкая

Верстка: Андрей Ларионов

В оформлении обложки использована картина Иоганна Генриха Фюсли «Ночной кошмар», 1781 г.

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Alice Vernon, 2022

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Постараюсь сегодня выспаться как следует.

БРЭМ СТОКЕР. Дракула (1897)

…Если мы оставляем, как это обыкновенно делается, наш сон без внимания, то тем самым мы исключаем треть нашей жизни из круга тех вопросов, которые считаем достойными нашего исследования.

МАРИЯ МАНАСЕИНА. Сон как треть жизни человека, или Физиология, патология, гигиена и психология сна (1892)

Глава 1
Явление

В первые часы нового, 2018 года я проснулась и обнаружила, что у моей кровати кто-то стоит. Было темно, но видела я все отчетливо. Это была женщина, и она смотрела на меня. Средних лет, с вьющимися каштановыми волосами, в белой блузке, будто излучающей тусклое сияние.

В ужасе я подскочила в постели, подалась назад и уперлась спиной в стену, ни на миг не отрывая от женщины взгляда. Она стояла между мной и закрытой дверью спальни, и было ясно: спастись бегством не получится. Но секунды шли, и я попыталась собраться с мыслями.

Такое уже случалось, напомнила я себе. На кровати и рядом с ней мне виделось то, чего на самом деле не было. Чаще всего пауки, но иногда и кое-кто покрупнее – люди, склонившиеся надо мной или наблюдающие из угла комнаты. На мгновение они возникали у меня перед глазами и пропадали.

Но не эта женщина.

Я зажмурилась, открыла глаза – она не исчезла. Что-то было не так. Я запаниковала. Раньше – с пауками или призрачными фигурами – все происходило иначе. Она же была реальной. Я могла различить едва заметные цветы на ее блузке. Хотя выглядела она безобидно, как обычный человек на улице, я знала – она опасна. Ее пристальный взгляд вызывал страх. Она пришла, чтобы причинить мне зло. Сердце бешено стучало, я хотела бежать, но оказалась в ловушке, в углу комнаты, откуда не выбраться. Протянув руку, я нащупала ночник.

Темноту рассеял мягкий свет. Женщина исчезла.

Плечи мои опустились, и я позволила себе вытянуть ноги, хотя все еще слышала приглушенный стук сердца. Дрожащими руками я взяла бутылку, стоявшую рядом с лампой, и глотнула воды.

На рождественские каникулы я приехала домой к родителям и сейчас прислушивалась, не проснулись ли они в своей спальне напротив. Моя дверь была закрыта, и вроде бы я не кричала, но была в этом не уверена. Утром не стану рассказывать о случившемся, решила я.

Когда меня начало отпускать, я задумалась. Попыталась найти объяснение и проанализировать увиденное. Я всегда чувствую себя глупо, когда по ночам вижу то, чего нет в реальности. Так что лучше во всем разобраться, чем сгорать от стыда. Бодрствование по случаю встречи Нового года, выпитый на ночь алкоголь, неистовая музыка Джулса Холланда – все это привело к тому, что моя галлюцинация была сильнее, чем обычно. Вот в чем дело. И все же, когда полчаса спустя я наконец погасила свет, образ этой женщины стоял у меня перед глазами. Я вновь погрузилась в сон, но с ощущением тревоги, надеясь, что больше ее не увижу.

* * *

Обычно я засыпаю легко. Бывают вечера, когда мне не спится, если наутро предстоит что-то важное или если я прокручиваю в уме события суматошного дня, однако длительные периоды бессонницы мучают меня редко. Хотелось бы мне, чтобы на самом деле все было так чудесно, как это звучит, но нет. Сплю я не крепко; сплю я странно.

С самого детства обитателями моих снов были монстры, инопланетяне и тень другой меня, которая действовала без моего ведома. Маленькой я частенько бродила во сне по дому либо вовсе отказывалась идти в постель, боясь мучивших меня кошмаров. В подростковом возрасте мои проблемы со сном только обострились. С того времени я регулярно просыпаюсь среди ночи в холодном поту после нашествия призраков.

Кошмары, ночные страхи, осознанные сновидения, паралич сна, сомнамбулизм и гипнопомпические галлюцинации – вот некоторые из феноменов, именуемых парасомниями. Уже само по себе это название вызывает в уме образы привидений и монстров, покосившихся башен и заросших травой кладбищ. Эти необычные состояния сна оказывают сильное воздействие на наше воображение, влияя на искусство, литературу, научные исследования и вызывая навязчивый страх встречи с потусторонними силами, а в последнее время и с инопланетянами. Парасомнии – даже их наиболее причудливые и пугающие формы – не такая уж редкость, как можно было бы предположить. По данным последних исследований, примерно 70 % людей сталкиваются с парасомнией хотя бы раз в жизни, при этом самые распространенные ее формы – сноговорение и ночные кошмары¹,². Проблема, однако, в том, что исследования могут не отражать реального положения дел: мы ведь не помним, что делаем во сне, и к тому же боимся, что на нас будут косо смотреть, если мы признаемся в галлюцинациях, буйном поведении или эротических сновидениях. Когда я рассказываю другим людям о своих проблемах со сном, они иногда сознаются, что испытывали нечто подобное, просто не придавали этому большого значения. В этой книге мы проанализируем рассказы о нарушениях сна сквозь призму истории не только для того, чтобы посмотреть, как парасомнии отражены в мифологии и художественной литературе, но и для того, чтобы нам самим стало проще говорить о своих проблемах со сном.

* * *

У меня всегда была склонность к парасомниям, но лишь в подростковом возрасте они приняли новые формы и приобрели новое значение. С той поры редкие случаи лунатизма и дурные сны вылились в нечто куда более зловещее.

Когда мне исполнилось пятнадцать, к нам в школу пришла новая учительница. Молодая – только после университета, преисполненная энтузиазма и новых идей. Но ко мне она проявила особый, нездоровый интерес, который постепенно перерос в нечто манипулятивное и пугающее. А теперь она преследует меня во сне.

Наше с ней знакомство длилось три года, но на то, чтобы избавиться от ощущения тревоги и недоверия, вызванных ее поведением, у меня ушло гораздо больше времени. В этом поведении не было ничего предосудительного или непристойного, но оно нанесло плохо поправимый ущерб. Насколько мне известно, ни у кого из школьного персонала ее поведение не вызывало вопросов. Я не виню никого из окружавших меня тогда взрослых; поначалу я и сама не замечала проблемы. Впрочем, полагаю, именно это простодушие и сделало меня ее главной мишенью. Несмотря ни на что, я все же начала медленный и мучительный процесс восстановления. И хотя в течение дня я о ней почти не думаю, во сне она продолжает меня пугать. Она – невидимая фигура, преследующая меня в сновидениях, тень, выплывающая из угла спальни, и живая твердая рука, сдавливающая мне шею, отчего я не могу пошевелиться. В этой книге я называю ее Мередит, от слова мара – так раньше называли ночного демона. По-моему, вполне подходящее имя.

Это был мой последний год в той школе, после я перешла в другую и там сдавала выпускные экзамены. В том возрасте мне уже не терпелось поскорее приступить к решению более сложных задач. Некоторые предметы меня очень расстраивали, английский – один из них. Столько всего предстояло прочитать и выучить, но семестр за семестром мы занимались тем, что разбирали прилагательные и существительные в выдуманном заявлении на застройку от совета графства. Иногда учителя проявляли милосердие: подсовывали мне старые номера The Guardian или рекомендовали книги и фильмы. Когда появилась Мередит и тоже стала так делать, я не придала этому значения, но теперь понимаю разницу: потрепанные газеты с колонкой о культуре мне давали без всяких условий, подношения же Мередит представляли сложную паутину тайных посланий и перспективу долгого неприятного разговора после школы.

Как на грех, дважды в неделю английский в расписании стоял последним, и она была в курсе, что до отправления автобуса у меня оставалось десять минут. Если я на него не успею, то придется ждать целый час, пока родители закончат работу и приедут за мной. Возможно, это совпадение, но почти в самом начале учебного года она пересадила нас, и я оказалась за самой дальней от двери партой. Поскольку в очереди на выход из класса я была последней, она могла встать в дверном проеме или окликнуть меня, не спеша выудить из своей сумки «Кэт Кидстон» новую книгу или фильм, который «вообще-то, для взрослых, но думаю, ты осилишь». Я видела, как за ее спиной, в коридоре, суетятся ученики, а потом образуется зловещая пустота. И я опять оставалась с ней наедине.

В этой классной комнате она жаловалась на свою беззащитность, а потом рассказывала мне о том, как ужасен мир, чтобы и я почувствовала то же самое. В учительской все ее осуждают, сетовала она. Друзья в конце концов всегда предают. Она часто говорила, что «делает это», потому что я на нее похожа. «Иногда даже страшно», – говорила она. Страшно кому? Да, мне нравились книги, но я любила и множество других вещей, которые ее не интересовали: астрономию, шахматы, комиксы «Люди Икс», девичьи музыкальные группы. Вряд ли между нами было много общего, но она что-то себе напридумывала и проецировала это на меня. Обнаруживая различия, она пыталась их устранить. К примеру, я носила длинную челку. Завивала ее кверху и фиксировала лаком так крепко, что друзья придумали игру: проверяли, сколько в ней удержится карандашей. Однажды Мередит пришла в класс с такой же прической, и я перестала делать ее. Она говорила, что естественные науки ее раздражают, делала вид, что ее вот-вот стошнит, когда я рассказывала о метеорном потоке или динозавре, недавно открытом учеными, и я замолкала. Она часто говорила мне, что жизнь ее гнетет, и, казалось, обрадовалась, когда я тоже перестала справляться с нагрузками: дала мне номер местного психотерапевта – теперь это нас объединяло.

Думая о Мередит, я чаще всего вспоминаю ощущение гнета при общении с ней. Она всегда вставала невероятно близко ко мне физически, и в эмоциональном плане я тоже была будто в западне. Она ясно дала понять мне – своей ученице-подростку, которую знала всего месяц, – что уязвима и что любая неприятность, любое предательство серьезно ее ранит. Когда у меня случается бессонница, я испытываю нечто вроде клаустрофобии: на меня давит пристальный взгляд Мередит, ее руки с острыми ногтями, груз ее эмоциональных проблем, которые я боюсь усугубить. Я вновь становлюсь робким подростком, похожим на маленького, пришпиленного к картонке жука, который не в силах убежать.

Большинство моих странных ночей так или иначе связаны с воспоминаниями о ней, поэтому я считаю нарушения сна прямым следствием того периода моей жизни. Но, как я покажу в следующих главах, все немного сложнее. Я называю ее Мередит не только с целью сохранить анонимность; то, с чем мне сейчас приходится иметь дело, довольно сильно отличается от той Мередит, какой она была в действительности. Как взрослый человек и как преподаватель, я теперь понимаю, что у нее было явное расстройство психики. Это не оправдывает ее обращения со мной, и все же я испытываю к ней что-то вроде жалости. Однако мои ночные кошмары просто чудовищны. Это порочный круг: каждый раз, когда я вижу Мередит, будь то во сне или в галлюцинациях, она становится все более пугающей. Затем воспоминание порождает нечто еще более неприятное, и так далее. Она олицетворяет все мои тревоги – когда меня беспокоит моя работа, страх что-то не успеть или семейные дела, мне снится страшный сон о Мередит, – но в своей основе мои кошмары тоже связаны с ней. Как сильно ни изменили ее образ мои парасомнии, основу многолетних проблем со сном заложили несколько реальных случаев.

Воспоминание о том, как я впервые столкнулась с Мередит, возникает в моих кошмарах довольно часто. Это был первый день учебного года, и я шла на урок через школьный двор. На другой стороне двора стояла учительница – молодая женщина, которую я раньше не видела. Я посмотрела на нее из чистого любопытства, как это, наверное, уже сделали десятки других учеников, но ее взгляд, брошенный на меня, был изучающим, пронзительным, почти отрепетированным. Помню, как я подумала: «Кто это и почему она так на меня смотрит?»

На мгновение мне стало не по себе. По прошествии времени можно сказать, что последовавшая за этим катастрофа была предрешена в те несколько секунд. Наша первая встреча показалась мне важной уже тогда, но в ретроспективе она приобретает почти мелодраматическую значимость. Чаще всего во сне я вижу такую картину: Мередит стоит неподвижно и молча смотрит на меня. При этом выражение ее лица может меняться: иногда ее глаза глядят на меня с мольбой, в другой раз они полны ярости. Временами она не просто буравит меня взглядом, а садится мне на грудь и душит или тянет за лодыжки с постели.

Я до сих пор не совсем понимаю, чего Мередит от меня хотела. Думаю, она и сама этого не знала. Возможно, сомневалась в правильности сделанного когда-то выбора и видела во мне посредника, который поможет ей вернуться в юность. Или ощущала себя одинокой, оторванной от мира и непонятой и хотела, чтобы кто-то еще испытал те же чувства. Но за той запомнившейся встречей последовал долгий период эмоциональных и психологических манипуляций, которые я теперь заново переживаю в своих снах.

* * *

Путь развития наших представлений о расстройствах сна увлекателен и извилист: в одних областях мы продвигаемся вперед, а в других – ретируемся в страхе и замешательстве. Чаще всего изучают, толкуют, а заодно недопонимают сновидения. На протяжении более чем тысячи лет их использовали в сюжетах художественных произведений, анализировали, восхваляли и демонизировали в замкнутом круге фантазий и рационального анализа.

Многие думают, что наши представления о сновидениях и явлениях, связанных со сном, развивались равномерно: от божественного вдохновения или сатанинского влияния, к коим их относили в Средневековье, до процесса, целиком и полностью относящегося к неврологии, в наши дни. Но все гораздо сложнее. Даже сегодня, с нашими знаниями о стадиях сна, фазе быстрого сна и мозговых волнах, есть люди, которые считают, что у сновидений космическое происхождение, а эпизоды паралича сна объясняют пришествием ангелов или инопланетян.

И в античные времена, когда боги составляли неотъемлемую часть повседневной жизни, истории о сновидениях и сне разнились. Макробий, римский философ V века, делил сновидения на пять категорий: пророческое видение (visio), кошмар (insomnium), наваждение (phantasma), таинственный сон (somnium) и вещий сон (oraculum)³ – и особое внимание уделял сну как предзнаменованию.

Нельзя утверждать, будто все верили, что сны – это подарок богов, однако идеи о связанности сновидений с божественным влиянием высказывались часто. В Древней Греции, к примеру, считалось, что живой интерес к сновидениям питает бог медицины Асклепий. Процедура, известная в ту эпоху под названием «инкубация», предполагала, что больной приходит в святилище Асклепия на ночлег. За ночь Асклепий должен был либо исцелить человека, либо показать ему во сне наилучший способ избавления от недуга⁴. В то время также часто упоминались сны-эпифании. Считалось, что в таких снах человека посещает бог, при этом толковались они очень широко – иногда боги не являлись сами, а об их присутствии можно было догадаться по переданному ими посланию. Философ Плиний, в частности, описывал, как один человек заразился бешенством и бог во сне подсказал его матери лекарство. Аутентичность этих сновидений якобы подтверждалась посредством «аппорта» – некоего физического объекта или знака, например письма, который символизировал пришедшего бога и оставался на постели спящего. Легенда о Беллерофонте – классический тому пример. Беллерофонт, герой греческой мифологии, известный своим победоносным сражением с Химерой, спал у храма Афины, чтобы получить ее мудрость. Во сне Афина подарила ему золотую уздечку, которая осталась с ним после пробуждения.

В подавляющем большинстве описываемых случаев сны-эпифании видели власть имущие – весомые фигуры, которых боги могли выбрать для передачи послания. Сами послания варьировали от исполненных значимости до довольно тривиальных: от советов, касающихся стратегии в предстоящей войне, и предупреждений о предательстве до просьб перенести статую бога из одного места в другое. Вполне вероятно, во многих случаях представители правящего класса заявляли об эпифаниях, чтобы оправдать ими радикальные либо странные решения или объяснить победы в битвах, – боги были на их стороне и хотели, чтобы они победили.

Реджинальд Скот в трактате 1584 г. «Обнаружение колдовства» (The Discoverie of Witchcraft) описывает паралич сна как явление не сверхъестественное, а сугубо физическое и вовсе не признак ведьминого проклятья. Он называет его «телесной болезнью», приводящей к «душевному расстройству»⁵. В какой-то степени Скот был прав, хотя в его объяснении фигурирует гуморальная теория – представление о том, что в организме вырабатываются вещества, которые, будучи «несбалансированными», вызывают определенные симптомы и состояния. Тем не менее по прошествии более чем ста лет в Салеме, штат Массачусетс, множество женщин были объявлены ведьмами и казнены, при этом в изобличающих свидетельствах против них упоминалось явление, сильно напоминающее паралич сна.

Сон всегда ассоциировался с состоянием телесным и сверхъестественным, физическим и божественным. Наше представление о сне и связанных с ним явлениях было и остается опутанным этими двумя нитями. Я хочу понимать, что происходит в моем мозге и моем теле, когда я вижу осознанные сны или страдаю от паралича сна. Но в то же время сон для меня – это возвращение к детской мнительности и страху перед встречами с призраками и монстрами. Даже сейчас, со всеми нашими знаниями о спящем мозге, никакие данные и объяснения не в силах побороть безграничный ужас, охватывающий, когда призрачная рука хватает тебя за лодыжку.

* * *

В детстве я боялась темноты из-за странного сна, увиденного в раннем возрасте. Я была довольно активным ребенком, всегда проявляла любознательность, что-то строила, старалась рассмешить людей и по-настоящему боялась только пауков. Динозавров я обожала (и обожаю до сих пор) и часами разглядывала их изображения в книжках. У меня был брелок с голографическим изображением велоцираптора с окровавленной мордой, который впивался в тушу своей жертвы, когда я поворачивала его в руке. Но потом мне начали сниться дурные сны, которые сделали меня пугливой и робкой и заставляли содрогаться от ужаса при приближении ночи.

Несколько кошмаров я помню до сих пор, но первым из них была серия повторяющихся сновидений, в которых фигурировал Железный Человек. Я провела детство неподалеку от валлийского городка Лланголлена, где раньше был музей «Доктора Кто». Мои родители, выросшие на этом сериале, иногда нас туда водили. Самые ранние мои воспоминания об этом месте – чувство смятения, темные комнаты и вспышки света, странные голоса, которыми разговаривали огромные страшные роботы. Вряд ли я понимала смысл сериала «Доктор Кто», так что это был не самый приятный опыт. Но больше всего мне запомнился случай, когда мужчина в костюме киберчеловека прогуливался возле музея по тропе вдоль реки. Сейчас мне это кажется забавным, однако в то время я не слишком обрадовалась тому, что мои увлеченные научной фантастикой родители отдали меня в его объятия.

Потом начались сны с Железным Человеком. В них меня всегда преследовал холодный высокий робот, а у меня не хватало прыти, чтобы удрать от него. Иногда мне снилось, что я с мамой в нашем городке, рядом с «Вулвортсом», и ее уносит толпа людей. Я больше не чувствовала ее руку в своей, а затем обнаруживала, что у меня не работают ноги: пыталась бежать, но не могла.

Самым отвратительным в этих снах были издаваемые Железным Человеком звуки. Меня пугало не столько его появление, сколько приближающееся тяжелое бряцанье металлических ботинок. Он почти настигал меня, и тогда я просыпалась, но по какой-то ужасной причине все еще слышала глухой звук шагов. Я вдавливала лицо в подушку, сжимала в руках Бобика (плюшевого розового щенка, которого я от любви в буквальном смысле замучила насмерть – к тому времени, как я перестала с ним играть, от него осталась жутковатая одноглазая голова, из которой свисала ниточка от заднего шва, напоминающая спинной мозг) и прислушивалась к будто бы удаляющимся шагам.

Теперь мне ясно, что это было мое собственное сердце, отчаянно колотящееся в груди от ужаса и замедляющее ритм после пробуждения. По-моему, я пыталась рассказать об этих звуках родителям, но в том возрасте еще не умела описать это так, чтобы было понятно. Для меня это было реальностью: я и впрямь слышала, как Железный Человек, поиздевавшись надо мной, уходит из комнаты.

В последнем сне он пришел на игровую площадку в моей начальной школе. Школу окружал двор, по которому мы носились на переменах, играя в салочки и прятки. В том сне именно этим я и занималась, вместо веселья испытывая глубокий ужас. Куда бы я ни бежала, какое бы тайное место ни выбирала, Железный Человек вскоре появлялся рядом.

Я взобралась по ступеням черного хода, прикидывая, смогу ли перелезть через ограду и удрать домой. Но внезапно Железный Человек возник прямо передо мной, а не позади: все кончено, он вот-вот меня схватит!

Он остановился. Мы посмотрели друг на друга.

Его руки медленно поднялись к голове. Он снял шлем. Под ним оказалось лицо мужчины средних лет с каштановыми, редеющими на висках волосами. Я никогда его раньше не видела, но точно знала, что именно он всегда скрывался под железными доспехами. Он не сказал ни слова, не изменилось даже безучастное выражение его лица, но мой страх почему-то исчез.

Я проснулась и с тех пор больше никогда не видела сны о Железном Человеке.

* * *

Рассказывая свой сон, мы компонуем его так, чтобы получилась интересная история – укорачиваем, опускаем лишнее, добавляем красок, чтобы усилить эффект. То же самое касается случаев лунатизма и сноговорения: о нашем странном поведении очевидцы рассказывают нам с теми же корректировками. В этой книге исследуется, как в разные времена и в разных культурах мрачные стороны сна завладевали воображением людей. Мы увидим, как, начиная со сновидений древних времен и заканчивая современными экспериментами по изучению волн мозговой активности у человека, страдающего лунатизмом, мимолетный и субъективный опыт сна фиксировался в изобразительном искусстве, литературе, на схемах и графиках.

Сны могут многое рассказать нам о нас самих, особенно если мы перенапряжены или нас мучает тревога. Но в художественной литературе сон обретает новый смысл: он становится местом действия, сюжетным ходом с множеством вариантов его использования. Чтобы мы увидели, как неприятное событие повлияло на героиню фильма, она подскакивает в кровати, хватая ртом воздух (со мной такое случается редко, и я сомневаюсь, что мое волнение выглядит столь же привлекательно, как в кино). Если персонаж в чем-то виноват, он может во сне бродить или ненароком выдать свою тайну. Кроме того, тревожный сон можно представить как нечто паранормальное: в спальни являются призраки и злые духи, вампиры по ночам нападают на своих жертв. Но, как мы увидим позже, эти плоды воображения не всегда легко отличить от реальных событий: и те и другие имеют общую черту – ощущение размывания границы между реальным и воображаемым миром. В этой книге мы рассмотрим различные способы изображения парасомний: в вымышленных произведениях – от прозы до видеоигр, в судебных документах, дневниках, сенсационных новостях, экспериментах, а также в историях, которыми люди делились с друзьями, психиатрами и другими врачами. Мы узнаем, как сон и сновидения описывали, искажали и даже скрывали, будто это постыдная тайна, и задумаемся над тем, как можно поощрить себя к тому, чтобы рассказывать свои истории о расстройствах сна.

* * *

В романе Брэма Стокера «Дракула» (1897) представлен целый спектр расстройств сна, так что это хорошая отправная точка для нашего исследования. Эта книга со мной с тех пор, как я прочитала ее в подростковом возрасте, но лишь когда я занялась исследованием роли бессонницы и сна в художественной литературе, работая над докторской диссертацией, мне стало ясно, чем она мне так нравится. Дракула – не только отвратительный вампир: фигура легендарного монстра объединила в себе все парасомнии разом.

Книга начинается с дневника Джонатана Харкера, стряпчего, отправившегося в Румынию по служебному делу. Его клиент – граф Дракула. В замке этого таинственного господина он остается в качестве гостя и помогает хозяину подготовиться к покупке дома в Лондоне. Однако вскоре он узнает, что Дракула – монстр-кровопийца, и, пока граф готовится к поездке, Харкеру удается сбежать, несмотря на слабость и страх.

«Дракулу» можно интерпретировать по-разному. Согласно одной из трактовок, это роман о страхе вторжения, что считывается вполне буквально, когда потерпевшая крушение шхуна «Деметра» врезается в берег у городка Уитби и сразу же появляется Дракула в обличье громадной собаки, выскочившей на палубу. Вскоре он начинает тревожить сон гостей, отдыхающих в доме неподалеку, – а именно двух молодых женщин, Мины Мюррей (невесты Джонатана) и Люси Вестенра.

По ходу действия Мина становится все более одержимой сном. О погружении в сон и его качестве она часто пишет в своем дневнике. К этому ее подтолкнул случай, когда она увидела, как ее подруга Люси ходит во сне по утесу. С этого момента Мина полностью поглощена подробным описанием того, как спит она сама и как спят другие люди. Она взволнована и возбуждена, беспокоится о Люси и все еще отсутствующем Джонатане. Иногда Мина засыпает легко и не видит снов, но чаще сон от нее ускользает. Между тем Люси внезапно поражает загадочный недуг. Доктор Джон Сьюард, их друг, просит помощи у своего наставника, Абрахама Ван Хельсинга, в надежде выяснить причину стремительного ухудшения здоровья девушки. После смерти Люси от необъяснимой потери крови Ван Хельсинг доказывает, что среди них живет вампир, который за счет Люси пополнил ряды нежити. Ее убивают, теперь уже окончательно, а остальные герои, включая и Джонатана, начинают охоту на Дракулу. Именно тогда все внимание в книге переключается на сны. Для Мины поворотным моментом стала ночная прогулка Люси – когда ее подруга переступила порог царства Дракулы. Как любой спящий человек во все времена, Мина ощущает уязвимость бессознательного состояния – в ее сон тоже могут вторгнуться фольклорные монстры.

Когда Мину начинает посещать Дракула, у нее проявляются признаки почти всех парасомнических состояний. Первый пример – своего рода паралич сна, когда героиню одолевает «свинцовая вялость», которая «будто бы сковывает [ее] конечности»⁶. В следующем эпизоде она пишет, что будет изо всех сил стараться «выспаться как следует», – это иллюстрирует ее потребность в здоровом сне и отсылает нас к сомнамбулизму Люси. После нападения графа ее сон описывают и другие герои книги. Несколько ночей спустя Джонатан Харкер в своем дневнике рассказывает, как проснулся оттого, что его разбудила Мина: она «сидела в постели с испуганным лицом» и говорила, что в коридоре кто-то есть. Получив ответ, что, кроме несущего вахту Квинси Морриса, там никого нет, Мина вздохнула и легко погрузилась в сон. Эта полусонная, галлюцинаторная убежденность в присутствии чего-то страшного очень напоминает ночные страхи. На следующее утро Мина требует, чтобы ее загипнотизировал доктор Ван Хельсинг. Эта сцена, судя по всему, проводит параллель между гипнозом и беспокойным сном; во время сеанса Мина имитирует детскую покорность, которую наблюдала во время эпизода лунатизма у Люси, а выйдя из транса, спрашивает: «Я разговаривала во сне?» Как мы увидим в главе 2, в Викторианскую эпоху гипнотический транс и лунатизм считали явлениями одного порядка, и Стокер, похоже, иллюстрирует эту мысль.

Симптомы парасомнии у Мины прогрессируют поэтапно. Из-за паралича сна она перестает управлять конечностями; ночные страхи вызывают галлюцинации с пугающими образами; и, наконец, под гипнозом она теряет всякую самостоятельность и впадает в то же состояние сомнамбулизма, что и Люси.

Сон – это переходное пространство между бодрствованием и пучиной беспамятства, между жизнью и смертью. Парасомнии, особенно если эпизоды не запоминаются, могут быть пороговым состоянием, в котором тело движется и проявляет личные качества и эмоции, но бодрствующее, рациональное «я» фактически «мертво». Таким образом, вампиризм в «Дракуле» – это физическое существование между жизнью и смертью, между бодрствованием и сном. Дракула стал типичным символом живых мертвецов, но для Мины он символ травмы и чувства вины. В книге он своего рода синекдоха тревожного и ненормального сна. Более того, Мина рассматривает сон как внешнюю силу, которая посещает ее – точно так же, как это делает граф, – и не признает его неотъемлемой функцией тела.

Говорят, сама идея «Дракулы» пришла Стокеру в кошмарном сне. Сейчас эта книга у меня меньше ассоциируется с жаждой крови и желанием Дракулы населить мир вампирами, а скорее со своего рода заразными парасомниями, проявляющимися гипнопомпическими галлюцинациями, сонным параличом и сомнамбулизмом.

В рассказах о привидениях, особенно созданных в период расцвета этого жанра в XIX веке, нередко описываются происшествия, в которых грань между сном и потусторонним миром стерта. Обычно в фокусе внимания таких рассказов спальня, населенная призраками. Действие происходит, как правило, в незнакомой главному герою обстановке – в гостинице или внушающем ужас особняке. Часто в этих историях происходят жуткие события, свидетелями которых становятся герои, находящиеся в состоянии между сном и бодрствованием. В рассказе Эдварда Бульвер-Литтона «Привидения и жертвы» (1859) герой просыпается, видит «два глаза, взирающие сверху» и ощущает, что на него «словно бы навалилось неодолимое бремя»⁷. Это то, что мы сегодня знаем как паралич сна – ощущение непомерного давления, часто сопровождаемое галлюцинацией в виде зловещей фигуры.

В душераздирающей кульминации рассказа М. Р. Джеймса «Ты свистни, тебя не заставлю я ждать» (1904) постель – место, где происходят чудовищные вещи. Главный герой Паркинс отправляется в отпуск и, прогуливаясь по пляжу, находит торчащий из песчаной дюны свисток. Разумеется, он в него дует. Позже, вернувшись в двухместный номер в гостинице, Паркинс замечает, что со свободной кроватью что-то не то: она выглядит так, будто на ней спали. А следующей ночью начинается истинный ужас. Проснувшись, Паркинс обнаруживает, что простыня на другой кровати шевелится, затем поднимается и приобретает очертания фигуры. В лунном свете Паркинс видит, как «страшное, очень страшное лицо проступает из мятого полотна»⁸. Настоящий призрак в простыне. Как и во многих других историях, у главного героя крайне скептическое отношение ко всему сверхъестественному, однако пережитый опыт убеждает его в существовании загробной жизни. Это то, как на нас действует необычный сон: он заставляет нас поверить в призраков, даже если единственный увиденный нами призрак – тот, которого мы придумали сами.

Постель – место, где вы отдыхаете и чувствуете себя защищенным, в безопасности, но только если у вас спокойный сон. Для тех, кто не может заснуть, это место мучений, а для страдающих парасомниями – склеп с привидениями.

* * *

Впервые я испытала паралич сна во время учебы в аспирантуре. Я вновь вспомнила о Мередит, и в течение нескольких месяцев меня терзало неодолимое беспокойство. Казалось даже, что я вернулась в те времена, когда мне было пятнадцать. Все мои мысли были только о Мередит – настолько ужасающе отчетливым был ее образ в моих снах. Когда примерно половина диссертации была написана, я вдруг поняла, что сон меня интересует не столько из-за бессонницы, которой у меня, в общем-то, никогда не было, сколько из-за странных сновидений и галлюцинаций, которые я видела на протяжении всей жизни. Наверное, я всегда хотела писать о сне, но, работая над диссертацией, была не совсем готова так пристально изучать свой собственный случай. А ближе к защите уже только об этом и мечтала. И задумалась об этой книге.

Мы коснемся современных методов диагностики и лечения расстройств сна, но в этой книге вы не найдете рекомендаций, как от них избавиться. В фокусе нашего внимания будет прежде всего влияние парасомний на общество и то, как объясняли, зачастую неверно, суть этих явлений в прошлом. На примере историй о ведьмах, пришельцах и сомнамбулах-убийцах мы рассмотрим, как развивались представления о расстройствах сна и как люди научились проводить грань между сном и потусторонним миром. Изучая эти истории и обращаясь к собственному опыту, мы, возможно, лучше поймем природу сна.

Книга начинается с самого первого вида нарушений сна из тех, с которыми я когда-либо сталкивалась. Это лунатизм. Известный также как сомнамбулизм, он встречается часто и варьирует от небольших движений до изощренных злодеяний, совершаемых спящим. В этой вводной главе мы рассмотрим ряд любопытных примеров лунатизма в истории и культуре, начиная с развлекавших окружающих ночных прогулок молодых женщин до убийств.

Далее я расскажу о более мрачной проблеме. Первое, что произошло с моим сном из-за Мередит, – это галлюцинации: я стала видеть в постели пауков. Когда я открывала глаза, паук копошился возле подушки или спускался с потолка прямо мне на лоб. После секундной паники я понимала, что это галлюцинация. Такие фантастические образы, возникающие при пробуждении, называются гипнопомпическими галлюцинациями. Они бывают яркими настолько, что их легко принять за нечто реальное. В главе 3 мы обсудим примеры гипнопомпических галлюцинаций, и в частности их влияние на истории о привидениях, написанные в Викторианскую эпоху.

Я часто вижу то, чего на самом деле нет, но иногда я это чувствую. Просыпаюсь с ощущением тяжести и оцепенения в теле, и мне кажется, что кто-то держит меня за шею или стаскивает за ноги с матраса. Раньше про паралич сна говорили, что человека «оседлал» инкуб или суккуб – коварное призрачное существо, стремящееся высосать из жертвы жизненные силы. Отсюда возникали подозрения в колдовстве, одержимости демонами и общении с призраками. В главе 4 мы рассмотрим, чем объясняли паралич сна в прошлом и как его власть над телом и разумом человека отображена в художественной литературе и искусстве.

Что касается ночных страхов, при них, в отличие от гипнопомпических галлюцинаций и паралича сна, зачастую отсутствуют ясность сознания и ощущение, что ты не спишь. Эта парасомния, получившая название pavor nocturnus, часто встречается у детей, но может поражать и взрослых. Спящего внезапно охватывает страх, настолько сильный, что люди кричат или причиняют боль себе и окружающим в неистовой попытке убежать от источника страдания. В главе 5 рассматриваются описания этого состояния в науке и культуре, а опыт таких страдальцев, как моя кузина, придает ему жизненности.

В главе 6 мы исследуем неослабевающий интерес людей к сновидениям и ночным кошмарам. В книге «Толкование сновидений» (1901) Зигмунд Фрейд подчеркивал нашу потребность в понимании этого феномена, однако в основу его теорий легло множество более ранних и ныне во многом забытых текстов. В этой главе мы отдадим должное исследователям сновидений дофрейдовской эпохи и рассмотрим, как их идеи предопределили ряд недавних открытий в области сна. Однако сновидения – это не только бесконечные научные и психологические загадки, но также ценный источник вдохновения для творчества. Роберт Льюис Стивенсон, например, брал приключенческие сюжеты из своих снов.

Мне всегда снятся яркие сны – красочные, захватывающие драматические сцены, под впечатлением которых я затем хожу весь день. Если сон был счастливым или вдохновляющим, у меня теплеет на душе. Если сон был тревожным, я почти физически ощущаю груз, которым он лег мне на плечи, а если в нем меня ранили, часто чувствую легкое покалывание в месте травмы. Детские кошмары мучили меня больше, чем что-либо еще, – до такой степени, что я не могла уснуть в своей комнате. В моем представлении сновидения не просто побочный продукт хорошего ночного сна. Они сильно на меня влияют. Я их записываю, анализирую, как картины или стихи, не спеша обдумываю. Если бы мои сны вдруг стали бессодержательными и скучными, я утратила бы что-то важное. Хорошо это или плохо, но они по-прежнему ценная составляющая моей жизни.

Но когда в подростковом возрасте я угодила в сети, расставленные Мередит, в моих сновидениях будто распахнулись ворота в старый заросший сад. Раз за разом мне снилось, как я иду по коридору к синей двери и оказываюсь в ее классе. Однажды ночью я поняла реальное положение вещей: я не съеживаюсь под пристальным взглядом Мередит, а просто сплю в своей постели. Прямо во сне я осознала, что вижу сон. Этот феномен, известный как осознанное сновидение, описывают уже несколько столетий, но, поскольку это исключительный и крайне необычный опыт, до недавнего времени он оставался на задворках исследований сна. Его обсуждали скептически; до современных экспериментов, подтверждающих его существование, единственным доказательством осознанного сновидения были личные свидетельства тех, кто его испытал. Работы Стивена Лабержа в 1980-х гг., их трактовка в фильмах «Паприка» Сатоси Кона (2006) и «Начало» Кристофера Нолана (2010), а также недавний положительный опыт погружения в это состояние способствовали тому, что в наши дни в психологии осознанный сон стал популярной темой исследования. В главе 7 мы рассмотрим удивительный феномен осознанных сновидений, приведем примеры из истории и современности и обсудим, как его можно использовать в терапевтических и творческих целях.

* * *

Ночь приносит мне страх и одновременно умиротворение. В раннем детстве я боялась ее наступления; дом будто замирал, спальни становились мрачными и таили в себе опасность. Возникало гнетущее впечатление, что за мной наблюдают невидимые чудовища. Когда я стала старше, мои отношения с ночью изменились: оказалось, она может не только пугать, но и успокаивать. Она больше не олицетворяла корчащийся, бесформенный ужас и превратилась в нечто теплое и знакомое, похожее на большую храбрую собаку, свернувшуюся вокруг меня.

Именно поэтому, по крайней мере на данном этапе моей жизни, я тоскую по темным осенним и зимним вечерам. Кое-что мне нравится в лете: цветы, интересные жучки, невероятное удовольствие от холодного пива. Но жаркое вездесущее солнце и беззвездные синие ночи на западном побережье Уэльса вызывают ощущение, что я не там, где мне следует быть, – как тропическая рыбка в аквариуме.

Незадолго до введения карантина из-за коронавируса, в начале 2020 г., я впервые попала в Музей науки в Лондоне. В тот день мой внутренний ребенок вновь проявил себя, и я вспомнила, какой потрясающей может быть наука, особенно космонавтика. И все долгое, тревожное лето того года воспоминания о поездке придавали мне бодрости, когда бывало особенно тяжело. Осенью, когда ночи стали длиннее и темнее, я купила астрономический бинокль. Возможно, это прозвучит немного грустно, но, впервые взяв его на улицу и посмотрев вверх, я едва не расплакалась.

Всю зиму, если небо было достаточно ясным, я выходила смотреть на звезды. Одевалась потеплее, натягивала толстые перчатки и шла на маленькую темную террасу со своим до смешного огромным биноклем. Прижимая окуляры к глазам, я будто переносилась в другое место. Я была в безопасном, закрытом, тихом маленьком мире вместе с Юпитером, Сатурном и Плеядами. Я слышала шум бьющихся о причал волн, крики чаек и каких-то невидимых животных, уютный звон кастрюль и сковородок – люди в домах за моей спиной готовили ужин.

Такие ночи мне нравятся. Немного понаблюдав за звездами, я возвращалась домой. Включала маленькие светильники с теплым светом и лампы, которых у меня много, заваривала ромашковый чай. Я начала пить его, когда в молодости ездила в отпуск и так отчаянно скучала в своем гостиничном номере, что перепробовала все чаи, которые только были в коробочке, лишь бы чем-то себя занять. Ромашковый чай отдает нечищеной хомячьей клеткой, но почему-то я к нему пристрастилась и теперь пью почти каждый вечер. Кроме того, я обожаю классические голливудские фильмы – чем больше мелодрамы и интереснее костюмы, тем лучше, – поэтому иногда смотрю что-нибудь перед сном. Затем читаю несколько страниц какой-нибудь научно-популярной книги. И, наконец, немного медитирую. Ничего особенного, всего несколько минут – просто способ успокоить дыхание и расслабиться, если я легла в постель с ощущением тревоги по какому-то поводу. Это помогает завершить день.

А потом я погружаюсь в постель и растворяюсь в темноте.

С детства у меня осталась привычка, отходя ко сну, придумывать какие-нибудь истории; раньше я представала в них очаровательной героиней, наделенной всеми возможными суперсилами, а в зрелости это превратилось в скучные упражнения по созданию зрительных образов. Я представляю, как сажаю в саду семена, или брожу по Музею естественной истории, или вспоминаю сцены из недавно просмотренного фильма, пытаясь разобраться, что же там происходит. Спустя несколько минут мои мысли становятся тягучими, как сироп. Я стараюсь сосредоточиться на том, как мои руки обвязывают веревочкой саженец томата, но тут же забываю, что делала и о чем думала всего мгновение назад.

Это может быть связано или не связано с тем, что жизнь наградила меня парасомниями, но иногда прямо перед тем, как провалиться в сон, у меня возникает странное ощущение. Оно настолько субъективно – возможно, даже в большей степени, чем остальные мои нарушения сна, – что его довольно трудно описать. Я чувствую, где в моем теле находится «я» – щебечущий голосок за моими глазами, плавающий в некоем абстрактном пространстве внутри черепа. Но я знаю где – подобно тому, как мы в кромешной тьме ориентируемся в гостиной, понимая, где находимся по отношению к стенам и мебели. Когда приходит это ощущение, у меня возникает самое необычное искажение моего местоположения в мире: будто «я» уменьшилось в размерах внутри моего тела; я больше не в гостиной, а на огромном футбольном стадионе, который расширяется и расширяется. Мои веки очень далеко от меня. Иногда это действует на различные части моего тела или окружающего пространства: голова вдруг становится огромной, а кровать уменьшается до размера спичечного коробка. Но стоит открыть глаза, и все прекращается.

Такое часто случалось со мной в детстве и довольно сильно пугало меня, теперь же я испытываю такие ощущения, только если ложусь в постель сразу после возвращения с вечеринки. И дело даже не в алкоголе: кажется, причина в шуме и энергии светской тусовки, как будто мой мозг бунтует против сна, который я пытаюсь ему навязать. Долгое время я думала, что это происходит со всеми, а потом описала эпизод в своей диссертации, показала другу и быстро убедилась в обратном. Это похоже на состояние, которое – по иронии судьбы – называют синдромом Алисы в Стране чудес. Ощущение увеличения и уменьшения размеров тела напоминает то, что происходило с Алисой из классической детской сказки Льюиса Кэрролла: героиня становится то большой, то маленькой в зависимости от того, что съест и выпьет. Насколько я могу судить, это не опасно, и мне довольно забавно чувствовать, как голова становится похожей на большую пещеру (что может быть вызвано употреблением алкоголя). Но мне интересно, не связано ли это с тем, что во сне со мной происходят странные вещи. Всё же это разновидность галлюцинаций, странное искажение реальности.

Несмотря на плохой сон, ночью я ощущаю себя собой. Днем я напряжена, куда-то спешу, постоянно стараюсь чего-то достичь, куда-то успеть или не потратить напрасно время. Летом то же самое ощущение. Оно кажется мне непреодолимым и тягостным, и я тоскую по холоду и темноте. Ночью же, в самой непроглядной тьме, все иначе: я расслабляюсь, снижаю темп и проявляю больше любознательности и внимания по отношению к окружающему миру. В темной комнате с мерцающим экраном телевизора я могу с головой погрузиться в какой-нибудь фильм. Могу наслаждаться уютом, тишиной, одиночеством или выйти с биноклем из дому, чтобы посмотреть на такие далекие звезды и планеты. А потом заснуть, и увидеть сон, и познакомиться с более глубокой и удивительной частью себя.

Я люблю спать, хоть сон и не всегда отвечает мне взаимностью. То, что я вижу ночью, меня пугает, но в то же время завораживает и иногда волнует. Это настолько же неотделимо от меня, как маленький рост, русые волосы или любовь к динозаврам. Но я долгое время задвигала эти необычные переживания во сне на задворки сознания и теперь хочу пролить свет на темную сторону своей жизни. Изучая парасомнии, рассказывая о них, читая истории людей с подобным опытом, я хочу лучше понять их и себя.

Одно из моих любимых событий в учебном году – дни открытых дверей, когда мы приглашаем будущих студентов и их родителей и едим пирожные. Обычно мы проводим знакомство с кафедрой, во время которого даем краткое представление о своей работе, иногда рассказываем о недавних исследованиях. В последние годы я говорю об этой книге и зачитываю кое-что из черновиков. После этого ко мне обязательно подходит несколько человек, которые со смесью восторга и ужаса на лицах сообщают о странных переживаниях во сне и говорят, что раньше даже не знали, как это называется. Порой они испытывают облегчение: раньше им совсем не хотелось рассказать кому-то об обезьяне, привидевшейся им однажды ночью на карнизе для штор, но вот они наконец признались в этом мне.

И это также одна из причин, по которым я решила написать книгу. Я хочу больше говорить с людьми об их ночных кошмарах, осознанных снах, лунатизме. Эти явления встречаются гораздо чаще, чем мы думаем, но, как станет видно далее, то, что исторически их связывали с демонами и сверхъестественным, имеет долгоиграющие последствия. Даже в современных дискуссиях о парасомниях присутствует много ложных представлений и суеверий, но мы не должны бояться их обсуждать. Хочу, чтобы мы разговаривали о фантазмах сна и признавали их так же, как обсуждаем и признаем бессонницу. Я прислушиваюсь к своим демонам сна и надеюсь, что вам это тоже удастся.

* * *

Пора спать. Тускло светит ночник, постель теплая и мягкая. Я немного почитала книгу, а теперь слова будто сливаются друг с другом: приходится по нескольку раз пробегать глазами одно и то же предложение, но смысл все равно ускользает. Я закрываю книгу и откладываю в сторону. Выключаю свет. Комната погружается в темноту. Свет фар проезжающих мимо машин пробегает по карнизу.

Я зажимаю в кулаке край одеяла, закрываю глаза и переворачиваюсь на правый бок. Представляю бесконечный ряд цветочных горшков и огромную пачку семян подсолнечника, воображаю, что делаю пальцем ямку в прохладной влажной почве и опускаю туда семечко. Неожиданно вспоминаю сцену из фильма «Изгоняющий дьявола». Пытаюсь не думать об «Изгоняющем дьявола». Возвращаюсь к семенам подсолнечника. Наблюдаю, как один за другим они прорастают передо мной. Вижу желтые лепестки, желтую подводную лодку, которая была у меня в детстве, ощущаю теплую воду, тепло.

Я засыпаю.

Глава 2
Невиновен ввиду беспамятства

«А что, если я проснусь в другом месте?»

Эта мысль, надоедливая, как лай собаки на звонок в дверь, часто приходит, когда я погружаюсь в сон. Я открываю глаза и вглядываюсь в темноту. В течение нескольких минут нервно представляю, как, босая и в мешковатой пижаме, я внезапно прихожу в сознание где-нибудь на Аберистуитской набережной. Тщательно продумываю план: пойду в круглосуточный магазин на Террас-роуд. Как можно спокойнее и яснее объясню, кто я и откуда, и, надеюсь, продавцы мне помогут. Ключи я держу на прикроватной тумбочке, чтобы даже во сне не забыть взять их с собой. Но такого не случится, говорю я себе, переворачиваюсь на другой бок и снова закрываю глаза.

И все же время от времени я обнаруживаю, что встала с кровати и в три часа ночи собираюсь в кампус. А недавно я помогала невидимому другу, который что-то потерял на моей кухне; проснулась я в тот момент, когда моя рука была на выключателе, а я громко заявляла, что ничего не нашла.

Похоже, мне удается захватить окончание этих эпизодов – момент, когда объединяются мое спящее и бодрствующее «я». Постепенно до меня доходит, что мое намерение что-то сделать – подготовиться к лекции, надеть туфли и сходить за продуктами, заварить чашку чая для мнимого посетителя – просто бред. Это похоже на мозаику: подбирая кусочек к кусочку, я вдруг осознаю, что сижу в пижаме, уже полночь, семестр закончился, я одна. Пазл сложился, и я в смущении: все понятно, я ходила во сне.

* * *

Лунатизм, или сомнамбулизм, – перемещение и выполнение сложных физических действий во сне. Это может быть как ходьба по комнате, так и приготовление обеда из трех блюд или даже вождение автомобиля. Лунатизм довольно распространен среди детей, но может сохраняться и даже развиваться во взрослом возрасте. Обычно глаза сомнамбулы открыты, но взгляд отрешенный. Если во время приступа человека разбудить, он может прийти в замешательство или испугаться, поэтому лучше говорить с ним спокойно и попытаться вернуть в постель. Чаще всего эпизод проходит без происшествий, однако известны случаи насилия, случайного причинения вреда самому себе и даже убийства, совершенного во сне.

В 1869 г. в Chicago Medical Journal был опубликован отчет профессора Адамса Аллена о странном случае сомнамбулизма. В нем описаны ночные хождения юноши из числа его студентов-медиков, имя которого профессор не указал⁹. Молодой человек страдал лунатизмом. Причиной расстройства, судя по всему, стала травма головы, полученная юношей в 1847 г. после падения с лестницы без перил. Аллен, деливший с юношей жилье, видел, как тот одевался и бродил по окрестностям, а потом возвращался в кровать. Когда профессор рассказывал ему о том, что происходило ночью, студент ничего не мог вспомнить.

Вскоре после того, как у него начались приступы сомнамбулизма, студент получил в наследство старинный – и сильно расстроенный – альт. Аллен описывает своего ученика как человека музыкального и с теплотой вспоминает, как тот решил укротить чудовищно звучащий инструмент. Юноша был настолько тверд в этом решении, что во время прогулок во сне возвращался в комнату, где лежал альт, и играл еще сосредоточеннее, чем днем.

Больше всего в этой истории меня восхищает сердечность, с которой профессор начинает ее описание. Он явно переживает за студента и пишет о случаях лунатизма со смешанным чувством изумления, любопытства и участия. Уверена, большинство из нас разозлились бы, услышав посреди ночи звуки расстроенного альта, но Аллен называет этот опыт «чудесным».

Однако сомнамбулизм едва не заставил студента отказаться от успешной карьеры в медицине. В начале 1860-х гг., посреди зимы, ему было поручено наблюдение за очень больным человеком. Однажды ближе к вечеру он навестил пациента и пообещал вернуться на следующий день и сменить лекарство, если состояние больного не улучшится.

Как и было обещано, наутро он оседлал лошадь и отправился к больному. Удивительно, но мужчина стал выглядеть гораздо лучше. Студент спросил, как и когда началось улучшение, и от ответа пришел в ужас. «Сразу после приема порошков, которые вы дали ночью», – сообщил пациент.

Родственники больного поведали, что студент явился между двумя и тремя часами ночи. Ничего в его поведении, кроме необычного времени визита, семье не показалось странным. Разговор продолжился с того же места, на котором остановились предыдущим вечером: он отменил ранее прописанные лекарства и дал первую дозу новых порошков, которые собирался принести при следующем посещении.

К счастью, студент-лунатик принес то самое лекарство, которое все равно доставил бы утром. Но его охватил ужас: а если бы он принес что-то ядовитое? Если бы на другой день обнаружил пациента мертвым, ведь семья слишком доверяла ему и не поставила под сомнение необычный визит? Что делать, чтобы такого больше не повторилось? Нетрудно понять, почему студент едва не ушел из профессии. Сомнамбулизм способен заставить человека бояться самого себя.

* * *

В доме моих родителей, где я выросла, у верхней ступени лестницы до сих пор есть детский барьер. Дерево местами растрескалось, а маленькая рукоятка защелки расшатана и скрипит. Но по привычке на ночь его закрывают, даже когда меня там нет.

Детский барьер – напоминание о той странной части меня, которая проявилась в детстве. О той «другой “я”», которую мама, сидя за завтраком, увидела рядом с лестничной площадкой. Мама спит чутко, просыпается от малейшего шороха в доме и всегда слышала, как я выхожу из своей комнаты. Она научилась справляться со мной, когда я ходила во сне: говорила тихим голосом, пыталась понять, в какой ситуации я себя представляю, и подыгрывала, чтобы убедить меня вернуться в постель.

Насколько мне известно, самое тяжкое из моих злодеяний – это вырванная из книги страница. Мне было одиннадцать, когда однажды утром я проснулась и обнаружила на ковре комок бумаги. Смутившись, я разгладила его и, к своему ужасу, поняла, что это страница из книги, которую я одолжила у одной из своих сестер. Я не сказала ей об этом и не вернула книгу. Мне до сих пор неловко.

Но если мои проделки с порчей книг не принесли никому вреда, то от серьезных преступлений, совершаемых лунатиками, у ученых и обычной публики вот уже много веков захватывает дух. Как привлечь к ответственности человека, который в момент злодеяния не осознавал, что делает? Как вы, подсудимый, будете защищаться, если даже не знаете, ваших ли это рук дело? Сможете ли вы когда-нибудь примириться с неизвестным преступником внутри себя? Эта мысль приводит меня в ужас. Ночью, когда я с содроганием представляю, как хожу по городу в пижаме, меня гораздо больше беспокоит, что еще я могу натворить. Ходить во сне – значит жить с частью себя, которую вы никогда до конца не узнаете и которой должны «на слово» верить, что она останется в постели и посреди ночи не впадет в нехарактерную для вас ярость.

Во всех книгах и статьях о парасомниях и вообще повсюду я выискиваю информацию о преступлениях, совершенных лунатиками. Ничего не могу с собой поделать. Наверное, я читаю об этом, чтобы лунатик во мне взял на заметку возможные последствия, – я как бы предупреждаю это странное «другое “я”». Мне не наскучивает часами перебирать протоколы заседаний Олд-Бейли¹⁰ в поисках случаев, когда сомнамбул судили за преступления, которые они одновременно совершали и не совершали.

* * *

26 мая 1853 г. жители одной из улиц в районе Гайд-парка были потрясены происшествием с участием предполагаемой сомнамбулы¹¹. В семь часов утра тринадцатилетний Фредерик Смит проснулся от того, что служанка приставила к его шее кухонный нож. Сара Минчин, которая была старше его на четыре года, придавив коленями его руки, вдавливала в кожу лезвие.

– Ой, Сара! Сара! – выкрикнул Фредерик.

Сара зажала ему рот ладонью и ничего не ответила.

В доме также проживал Чарльз Кашен, работник бакалейной лавки, принадлежавшей отцу Фредерика. Услышав испуганные крики мальчика, он ворвался в спальню и увидел чудовищную картину: Фредерик, защищая окровавленную шею, сжимал в руках нож, который Кашен без малейшего усилия у него отнял. Сара, так и не издав ни звука, рухнула на пол. На ней была лишь ночная рубашка, «будто она только что встала с постели».

Когда полицейский выносил Сару из дома, глаза у нее были закрыты и, очевидно, она была без сознания, но по дороге в участок очнулась.

Во время судебного разбирательства встал вопрос о сомнамбулизме. Кашен был твердо убежден, что Сара это выдумала, а на самом деле намеревалась убить Фредерика. Вопрос о хождении во сне был задан старшему хирургу больницы Святой Марии, который, похоже, вообще не верил в существование сомнамбулизма и отверг эту версию. Для дачи показаний вызвали мать Сары. Она рассказала, что ее дочь видит плохие сны и «часто кричит во сне», поэтому они спали вместе в одной комнате. Мне же вспомнился детский барьер в родительском доме.

Как выяснилось, до Смитов, у которых она проработала около трех месяцев, Сара служила в двух разных местах – по году в каждом. Такая частая смена мест работы, мест и условий сна ни о чем не сказала присяжным. В итоге девушку признали виновной в нанесении телесных повреждений и заключили в тюрьму на три месяца.

Это один из тех случаев, которые привели к дискуссии о концепции «другого “я”». Философы, врачи и психологи начали исследовать биологические причины резких перепадов настроения, эпилептических припадков или изменений в активности при переходе от бодрствования к беспамятству, а также психических расстройств. Появилась гипотеза «другого “я”», множественных идентичностей внутри человека, возникли вопросы о том, в каждом ли человеке есть часть личности, которую он не в силах контролировать, и если это так, то освобождается ли он от ответственности за ее действия. Более того, если это присуще каждому человеку, то появление бессознательного «я» нельзя связывать с другими известными формами безумия. Это было время настоящих моральных и ментальных дилемм, особенно в культуре: благопристойность и уравновешенность считались крайне важными качествами, и идею о том, что в каждом человеке есть часть личности, способная совершить ужасное насилие, было трудно принять. Однако в судах отношение к таким делам все же изменилось, и примерно через двадцать лет после дела Сары Минчин впервые был вынесен вердикт: «Невиновен ввиду беспамятства».

Следующий случай произошел в 1876 г. Элизабет Карр предстала перед судом за то, что столовым ножом отрезала своему четырехмесячному сынишке руку, а потом убила малыша¹². Хотя, по сути, это не был лунатизм, действия обвиняемой походили на неосознанные и автоматические действия сомнамбулы. Судье она заявила: «Надеюсь, вы не думаете, что я сделала это в ясном сознании». Свидетели и врач подтвердили, что у Карр случались подобные «припадки»: она внезапно падала, а затем начинала бродить по округе, словно лунатик, без малейшего представления о том, что делала.

Доктор Эдвард Меррион, имеющий сорокалетний стаж практикующий врач неврологической клиники, представил медицинское заключение и рассказал суду о своих предыдущих встречах с Карр. Выяснилось, что та была его пациенткой с 1871 г. и он «не сомневается, что она абсолютно не осознавала, что делает». В данном случае, по мнению доктора Мерриона, Карр думала, что готовит бутерброд, и приняла руку своего ребенка за батон хлеба. Он утверждал, что расстройство, от которого страдала Карр, никак не связано с безумием и что ее действия были сродни подергиваниям или продолжающимся движениям сороконожки после того, как ей отрезали голову. Показания нескольких свидетелей об аналогичных случаях в анамнезе Карр плюс распространенные в то время дискуссии обусловили вердикт: «Невиновна ввиду беспамятства».

Еще несколько случаев совершения преступлений во сне имели место не так давно. В 2009 г. Брайан Томас из Южного Уэльса, предположительно во время кошмарного сновидения, насмерть задушил жену в доме на колесах на отдыхе. Как и в случае с Сарой Минчин за 150 лет до этого, суду стало известно, что Томас страдал расстройствами сна – в частности, ночными страхами. По окончании судебного разбирательства с него сняли обвинение в убийстве на том основании, что он не мог контролировать свои действия¹³. Точно так же в 2015 г. в Северной Каролине Джозеф Митчелл был признан невиновным после того, как в лунатическом состоянии задушил малолетнего сына¹⁴. Даже обвинение в причинении смерти по неосторожности признавалось неуместным в случае, если обвиняемый в момент убийства был без сознания. Новостные сообщения о таких случаях не самое приятное чтение: все они вызывают чувство беспредельного ужаса, особенно у самих лунатиков. У меня перехватывает дыхание, когда я пытаюсь представить, каково это – проснуться посреди обломков крушения, которое ты, сам того не желая, устроил. И даже если присяжные проявят сочувствие, как самому примириться с той частью себя, что способна убить человека?

Ночи, богатые событиями, случаются у меня по нескольку раз в неделю. И если из-за галлюцинаций и ночных кошмаров я потом нервничаю от силы пару часов, то склонность к хождению во сне всерьез беспокоит меня. Даже если в результате этого исследования я стану немного меньше бояться того, что может произойти со мной во время сна, я все равно уверена, что мой страх перед сомнамбулизмом до конца не победить. Возможно, именно это и помогает мне держать в узде своего внутреннего лунатика.

В детстве остаться у кого-нибудь ночевать было для меня проблемой. Я не столько боялась того, что буду делать во сне, сколько переживала, что мои подружки об этом узнают. Никто не ведет себя более жестоко, чем группа десятилетних девчонок. Если они увидят, как я хожу во сне, то ни за что от меня не отстанут, думала я.

В моей взрослой жизни романтические отношения заканчиваются очень быстро. В большинстве случаев мне очень комфортно в компании с самой собой. Я как кошка, которая требует немного внимания, а потом убегает. После нескольких месяцев свиданий я обычно понимаю, что чувствую себя гораздо счастливее, когда я одна. Но было бы неправдой сказать, что проблемы со сном не влияют на мой выбор оставаться без пары. Думаю, это потому, что я переживаю за свой сон. Скорее даже за спящую себя. Не хочу подпускать к своему спящему «я» наблюдателей. Встречаясь с кем-нибудь, я никогда не ночую у него и всегда прошу уйти из моего дома, когда меня начинает клонить в сон. Если же я попытаюсь остаться на ночлег, то просто всю ночь не засну. Возможно, наступит день, когда я доверю эту часть себя другому человеку. Но сейчас мои ночи все еще непредсказуемы, а парасомнии то и дело претерпевают метаморфозы. Было бы невыносимо услышать от партнера насмешливое «Угадай, что ты делала прошлой ночью».

* * *

В XIX в. наблюдения за похождениями молодых женщин-сомнамбул стали популярной темой научных исследований. В «Рассказе о Джейн Райдер, спрингфилдской сомнамбуле» (An Account of Jane C. Rider, the Springfield Somnambulist) Л. Бельден, ранее, в 1834 г., прочитавший лекцию на эту тему в Спрингфилдском лицее в Массачусетсе, приводит подробное описание эпизодов сомнамбулизма у семнадцатилетней девушки¹⁵. А вернее, описание того, как за ее снохождением наблюдали медики.

Вначале о ней говорится как об обладательнице «пухлых и румяных щечек», с намеком на то, что ее здоровый вид не особо вязался с сомнамбулизмом. Бельден, семейный врач, вспоминает, как однажды ночью его вызвали к Джейн. Она была не в постели и бредила, приняв Бельдена за своего отца, что подтолкнуло его к мысли о помешательстве.

На протяжении следующих нескольких страниц Бельден описывает, как ее состояние ухудшалось. Однажды она поднялась среди ночи, безупречно накрыла стол к завтраку – это то, чем она занималась ежедневно, – а наутро пришла в ярость, видимо, решив, что кто-то начал делать это вместо нее. В другой раз по причинам, которые Бельден толком не объясняет, Джейн схватила нож, которым блокировали дверь на верхней площадке лестницы. В состоянии сна она вошла в комнату, где сидели Бельден и еще несколько человек, с негодованием бросила к их ногам нож и воскликнула: «Зачем вы хотите меня запереть?»

Эта часть книги Бельдена напомнила мне о том, как я жила в комнате на даче вместе с одной из моих сестер. Мне было лет двенадцать или тринадцать. Комната находилась рядом с кухней, а наши родители спали в другой половине дома.

– Меня это не устраивает, – сказала сестра. – Мне не нравится спать рядом с кухней.

– Почему?

– Ты будешь лунатить и схватишься за нож.

– Нет, не буду, – заявила я как можно более возмущенным тоном.

Однако ночью я все же встала. Возможно, настороженность сестры по отношению ко мне, или даже боязнь, и заронила в мое подсознание мысль побродить во сне ей назло. К счастью, за ножом на кухню я не пошла, а отправилась к комоду, достала из ящика ее аромадиффузор с маслом чайного дерева и молча поставила его на тумбочку между кроватями. Сестра с ужасом наблюдала, как я перемещаюсь в темноте по спальне.

В книге Бельдена наблюдение играет ключевую роль. В приложении к «Рассказу о Джейн Райдер…» приводятся «Письма от нескольких джентльменов», свидетельствующие о том, что данные джентльмены видели «приступ» лунатизма у Джейн в ее доме. В ряде писем выражается благодарность Бельдену за приглашение понаблюдать за Джейн.

Однако на этих встречах происходило нечто большее, чем просто наблюдение. Бельден в подробностях описывает ряд экспериментов, проведенных, пока Джейн ходила во сне. В основном они касались зрения Джейн: Бельден завязывал ей глаза шелковыми платками, а затем отдавал распоряжения ходить по комнате, шить, читать книги и записки, которых она раньше не видела. Утверждается, что действовала она так же четко и правильно, как если бы была в сознании и с открытыми глазами.

Действа с участием сомнамбул нашли отражение и в популярной в XIX в. парапсихологии. Внезапное увлечение трансовыми состояниями (начало которому положил немецкий врач Франц Месмер, выдвинувший гипотезу о «животном магнетизме», якобы позволяющем гипнотизировать человека и управлять им) и выступления женщин-медиумов перед публикой привели к тому, что лунатизм стали ассоциировать с паранормальными явлениями. Понятие «сомнамбулизм» разделилось на два вида: «естественный» и «искусственный». Искусственным сомнамбулизмом называли состояние гипноза, популяризированное публичными спиритическими сеансами: на сцену выходили женщина-медиум и мужчина-гипнотизер; мужчина производил над женщиной «магнитные пассы», чтобы с помощью энергии своих рук изменить направление потоков энергии в ее теле и манипулировать ими. После того как медиума гипнотизировали и вводили в сомнамбулическое состояние, она якобы могла общаться с миром духов. В то время это был весьма модный вид развлечений, среди известных поклонников которого были Чарльз Диккенс и сэр Артур Конан Дойль.

Неудивительно, что интерес к связи между сомнамбулизмом и сверхъестественными силами привел к появлению в художественной литературе наделенных поразительными способностями сомнамбул. Измученная душа, одержимая во сне своей виной, стала довольно популярным образом. В романе Уилки Коллинза «Лунный камень» (1868), который считается первым детективным романом, речь идет о бесценном алмазе, пропавшем вскоре после того, как его преподнесли молодой девушке в подарок ко дню рождения. Его исчезновение представляется необъяснимым, отвлекающие приемы запутывают следы и приводят к ложным обвинениям. К концу романа Фрэнклин Блэк, которому доверили охранять алмаз до момента вручения, выясняет, что это он, сам того не осознавая, взял «лунный камень» и передал в руки вора. Он сильно переживал за сохранность алмаза, и это побудило его найти более безопасное место для сокровища. Чтобы выяснить, где и как он по неосторожности «украл» алмаз, несколько персонажей воссоздают обстановку роковой ночи и наблюдают, как Блэк в беспамятстве бродит по дому. Хотя состояние транса вызвано действием опиума¹⁶, а не естественным сомнамбулизмом, ужас Блэка от неспособности осознать собственные перемещения в ночи вполне соответствует тому, что описывается в судебных протоколах и новостях о преступниках-сомнамбулах.

Похоже, Уилки Коллинз проявлял живой интерес к сенсационным статьям на эту тему. В общем и целом они прекрасно ложатся в основу хороших историй. Позже он обращался к этой теме в рассказе «Господин полицейский и кухарка» (Mr Policeman and the Cook, 1881), также известном под названием «Кто убил Зибиди?» (не надо сейчас представлять себе прыгающее на пружине недоразумение из мультфильма «Волшебное приключение»). Эта история очень близка к сюжетам из новостных сообщений о преступлениях в состоянии сомнамбулизма, представленных для публики в утрированном виде – даже более утрированном, чем в «Лунном камне». Повествование ведется от лица человека на смертном одре, рассказывающего о нераскрытом убийстве, которое произошло во время его службы в лондонской полиции.

Однажды ночью в участок вбежала женщина и заявила, что в пансионе, где она работает кухаркой, произошло убийство. Молодая женщина убила своего мужа, мистера Зибиди, но сделала это во сне.

Рассказчик вместе с участковым инспектором поспешили на место преступления и получили от врача заключение: мистеру Зибиди в спину вонзили нож, он мертв. Сначала они допросили хозяйку дома, миссис Кросскэпел. Ее рассказ о событиях похож скорее на яркую выдержку из судебного досье:

Сегодня в четвертом часу ночи, – сказала она, – меня разбудили крики миссис Зибиди. Я обнаружила ее здесь, на лестничной площадке, а мистер Делюк, сам будучи в состоянии крайней тревоги, пытался ее успокоить. Он спал в соседней комнате, но сон словно рукой сняло, стоило ему только открыть дверь. «Мой дорогой Джон убит! Я злосчастная грешница, я сделала это во сне!» – она твердила эти безумные слова, пока не упала без чувств. Мы с мистером Делюком понесли ее в спальню. Мы оба думали, что бедняжка обезумела от какого-то кошмарного сна. Но когда мы добрались до кровати… не спрашивайте, что мы там увидели. Доктор вам уже об этом рассказывал. В свое время я работала в больнице медсестрой и, вообще-то, привыкшая к ужасным зрелищам. Но тут и у меня внутри все похолодело и закружилась голова¹⁷.

Рассказчик обнаружил миссис Зибиди сидящей на корточках в углу спальни, на кровати в луже крови лежал ее мертвый муж. И вновь нам демонстрируют связь между сомнамбулизмом и призраком или одержимым человеком. Коллинз пишет: «Она смотрела прямо на нас, но будто не видела. ‹…› Она могла бы казаться мертвой, как ее муж, если бы не перебирала непрерывно пальцами и не вздрагивала то и дело, будто от холода». На полу рядом с кроватью нашли книгу, которую она читала: «Мир сна».

Когда миссис Зибиди пришла в чувство, она рассказала о себе. До замужества она работала горничной в Дорсете. В том доме ей не разрешалось спать одной из-за «периодически мучившего ее недуга – лунатизма». Вместе с ней, закрыв на замок дверь и спрятав ключ под подушку, должна была спать одна из служанок.

В ночь убийства мужа они вместе сидели в постели. Мистер Зибиди нашел «Мир сна» в книжном киоске на станции и решил, что жена непременно захочет почитать на ночь эту книгу. Миссис Зибиди читала ему вслух, пока он не заснул, а затем продолжила читать про себя. Вскоре она дошла до главы, «которая завладела ее мыслями»: в ней описывалось, как один человек, находясь в лунатическом сне, нанес своей жене смертельную ножевую рану.

Миссис Зибиди была одновременно напугана и захвачена книгой и читала до глубокой ночи, пока не уснула. Внезапно проснувшись, она обнаружила рядом тело мужа.

Далее в истории Коллинза начинаются небольшие странности, часть интриги и напряжения, присутствовавших вначале, пропадает – возможно, именно поэтому она не получила такой известности, как другие его произведения. Главной уликой становится нож, которым убили мистера Зибиди; этот нож миссис Зибиди никогда раньше не видела, между тем на нем есть загадочная гравировка: «Джону Зибиди от —». Полиция, поверив на слово, что миссис Зибиди никогда не видела ножа, моментально снимает с нее обвинение в убийстве, и больше мы о ней не слышим. Когда рассказчик все-таки узнаёт, кто настоящий убийца, ему становится слишком жаль этого человека, чтобы что-то предпринять. В этом он и признается на смертном одре. Миссис Зибиди, терзаемая чувством вины и вбившая себе в голову, что она и есть убийца, что некая призрачная, неведомая часть ее самой лишила жизни любимого ею человека, исчезает из повествования. В ее истории чувствуется некоторая непроясненность, к тому же она так и не рассчиталась с тем, кто пытался ее подставить.

Но, возможно, в этом есть некоторый смысл. В научных трудах, газетах и иных текстах того периода лунатиков объединяет то, что их эксплуатируют. Образы лунатиков используют для газетных сенсаций, их выставляют напоказ перед врачами и проделывают над ними опыты, оставляя их самих в полном неведении. То же самое происходит и с миссис Зибиди: убийца использует сомнамбулическую сторону ее личности, чтобы избежать наказания.

Еще один хороший пример лунатика в литературе мы встречаем в романе Томаса Харди «Тэсс из рода дʼЭрбервиллей» (1891). В нем рассказывается о несчастной девушке Тэсс: ее злополучная встреча с мелким аристократом приводит к необходимости сделать ряд нелегких выборов, в результате все заканчивается убийством. Примерно в середине книги Харди описывает сцену, в которой Энджел Клэр, муж Тэсс, человек по натуре впечатлительный, в состоянии сна заходит в комнату, где лежит Тэсс. Харди пишет:

Во втором часу ночи в темном фермерском доме, бывшей резиденции дʼЭрбервиллей, послышался легкий скрип. Тэсс, которая спала в комнате наверху, услышала шум и проснулась. Это скрипнула ступенька у поворота лестницы, где доска была плохо прибита. Тэсс видела, как распахнулась дверь ее спальни и в полосе лунного света показался ее муж, ступавший с какой-то странной осторожностью; он был в одной рубашке и брюках. Первая ее вспышка радости угасла, когда она заметила, что он бессмысленно смотрит куда-то в пространство. Выйдя на середину комнаты, он остановился и прошептал с бесконечной печалью:

– Умерла! Умерла! Умерла!¹⁸¹⁹

Он поднимает Тэсс с кровати и выносит из дома. Тэсс молчит, наблюдая за Клэром со смесью недоумения и страха. Клэр несет ее на кладбище и опускает в пустой каменный гроб. Как и в случае с Сарой Минчин, он погружен в глубокое забытье. Но, находясь в сомнамбулическом трансе, он все же способен двигаться, и Тэсс мягко побуждает его пойти обратно в дом.

В ту ночь перед сном Тэсс рассказала ему свою мрачную тайну о том самом аристократе, Алеке дʼЭрбервилле. Лунатизм Клэра, вызванный «душевным расстройством», по всей видимости, отражает эмоции, подавленные во время разговора с женой наяву. Потеря контроля над телом раскрывает еще одну грань характера Энджела и создает довольно печальную картину: по-настоящему он сближается с Тэсс только в бессознательном состоянии.

* * *

В 1830 г. молодой шотландский врач и писатель Роберт Макниш опубликовал работу «Философия сна» (The Philosophy of Sleep) – обширный анализ явления. В предисловии ко второму изданию автор отметил: «Насколько мне известно, это единственный трактат, в котором сделана попытка дать полную информацию о сне». Он постарался описать весь спектр расстройств сна и сноподобных состояний, от сновидений до сонливости, приведя множество примеров из собственной врачебной практики. Хотя некоторые из теоретических объяснений, предложенных Макнишем, позже были опровергнуты, все же он заметно повлиял на расширение наших представлений о сне, и авторы ряда текстов, о которых пойдет речь в последующих главах, ссылаются на его книгу и признают заслуги автора. В каждое новое издание Макниш добавлял данные и идеи, но его исследования в 1837 г. прервала смерть от сыпного тифа. Ему было всего 34 года.

Что касается лунатизма, Макниш считал его прямым следствием сновидений. Если сон «настолько ярок, что побуждает мышечную систему к действию», то возникает сомнамбулизм. Иными словами, Макниш полагал, что лунатизм имеет место, когда человек совершает действия, которые видит во сне.

Отчасти он был прав, но теперь мы знаем о существовании расстройства поведения в фазе быстрого сна (РПБС). Впервые оно было описано в 1986 г. группой исследователей под руководством Карлоса Шенка, которые изучали «агрессивное поведение во время сна» четырех мужчин в возрасте 67–72 лет²⁰. Эта парасомния возникает, когда не срабатывает паралич, удерживающий человека от совершения действий, которые он видит во сне. Если вам снится, что вы собрались печь торт, вы начнете разбивать невидимые яйца. Хуже, если вам приснится драка: может пострадать спящий рядом партнер. Более того, симптомы РПБС могут быть ранним признаком дегенеративного заболевания, такого как деменция или болезнь Паркинсона. Мы еще вернемся к теме РПБС, поскольку это состояние связано также с ночными кошмарами.

И все же у лунатизма нет определенной причины или инициирующего фактора. Он может возникнуть вследствие генетической предрасположенности, чрезмерной усталости или даже гормональных изменений. И, в отличие от РПБС, нет данных, что в своих действиях спящий руководствуется тем, что он видит во сне, или некоей сознательной мыслью. В редких случаях наутро лунатик может помнить часть того, что делал, или описание его ночных похождений свидетелем может показаться ему знакомым, как будто он вспоминает сон. В 2000 г. группа швейцарских неврологов под руководством Клаудио Бассетти обнаружила, что часть мозга, ответственная за наши намерения в бодрствующем состоянии, во время эпизодов лунатизма бездействует²¹. Все, что делает сомнамбула, обусловлено чем-то отдельным от его бодрствующего «я». Это совокупность движений, сформированных воспоминаниями, повторяющимися сценариями и рефлексами.

* * *

О том, как я хожу во сне, мне докладывали на следующее утро за завтраком. Как правило, это делала мама. Увидев, как я врываюсь в их с папой спальню или прячу Бобика в сушильном шкафу, она потом уморительно пересказывала мне свою встречу с моим вторым «я». Самая забавная история произошла, когда мне было около тринадцати лет, и я до сих пор смеюсь, вспоминая о ней.

Я уже говорила, что у мамы очень чуткий сон, и в ту ночь она услышала, как я встала и прошла по лестничной площадке. Она прислушивалась и была готова броситься мне на помощь, в ванную, если мне плохо. Но оттуда не доносилось ни звука. В недоумении она пошла посмотреть, что я делаю.

Я стояла совершенно неподвижно возле лестницы. У меня было странное застывшее выражение лица, и мама решила, что я не вполне проснулась. Еще более странным было то, что я вытянула вперед руки ладонями вверх и будто держала перед собой что-то очень хрупкое и ценное.

– Элис? Ты что делаешь? – шепотом спросила мама.

Я подняла на нее взгляд:

– Мама, нужно отдать этот торт Гвен Стефани.

Когда утром мама рассказывала, каким категоричным тоном я это заявила, я покатывалась со смеху. Очевидно, дело представлялось мне очень важным и некогда было тратить время на болтовню.

Вспомнив, как нужно действовать, мама сказала:

– Сейчас ведь ночь. Разве ты не можешь отдать его утром?

Я на мгновение задумалась и кивнула. Вполне логично. Гвен может подождать. Я вернулась в постель, а наутро, конечно, не помнила, что ходила во сне.

* * *

Ночные похождения юной сомнамбулы Джейн Райдер лишь малая часть большого культурного феномена. Образ миловидной женщины-сомнамбулы с отсутствующим, неземным взглядом, одетой в белую ночную рубашку, возник в Викторианскую эпоху в художественной литературе и в правдивых (или почти правдивых) описаниях случаев из жизни. На волне увлечения оккультизмом молодых женщин и девушек часто представляли медиумами, с помощью которых можно общаться с потусторонним миром. Возможно, особый интерес к сомнамбулам объяснялся тем, что они одновременно вызывали страх перед загробной жизнью и очаровывали беззащитной женственностью. Газеты, гоняющиеся за сенсациями, к примеру The Illustrated Police News, часто публиковали статьи об опасных блужданиях лунатиков. Хороший пример из американской версии The Illustrated Police News за 1877 г. – статья «Прелестная сомнамбула»²². В Сент-Луисе двенадцатилетнюю Лору Спир застали за хождением во сне ее опекуны, мистер и миссис Прайор. Сначала Лора появилась в спальне четы Прайор, а затем вышла в коридор. Прайоры последовали за ней и с ужасом увидели, как она подошла к шаткой лестнице, ведущей на чердак, поднялась по ней и быстро открыла люк на крышу. По всей вероятности, для миссис Прайор это оказалось слишком, и она вернулась в постель. Мистер Прайор поднялся по лестнице и продолжил наблюдение. В статье говорится, что Лора «начала ходить взад-вперед совершенно бесшумно, ее руки безвольно висели, а голова была наклонена вперед, будто она смотрела себе под ноги». Девочка была почти на краю крыши, падение с высоты 20 метров означало бы верную смерть.

Но через несколько минут Лора перестала ходить и направилась к люку. Мистер Прайор подвинулся, чтобы пропустить ее. Не обратив на него внимания, она спокойно спустилась по лестнице и легла в постель. Кроме того, что она слегка продрогла от ночной прохлады, мистер Прайор счел ее абсолютно здоровой.

Сама по себе статья интересна ярким описанием опасной ситуации, в которой оказалась Лора, но особенно любопытен последний абзац. На следующее утро миссис Прайор рассказала соседке о чудачествах Лоры. В ответ соседка поделилась с ней местной сплетней: некая дама видела «что-то белое на крыше дома Прайоров поздней ночью и решила, что это призрак, блуждающий по крыше при свете луны». Очевидно, что в ночь, когда мистер и миссис Прайор следили за Лорой, она не впервые выходила во сне на крышу через чердачный люк. На иллюстрации к статье Лора напоминает привидение: она стоит на краю крыши, распущенные волосы развеваются на ветру, белое платье резко контрастирует с темнотой ночного неба. По иронии судьбы еще один рисунок – чуть выше на той же странице – относится к не менее сенсационной истории о «призраке самоубийцы», прыгнувшего со скалы. Изображения словно дополняют друг друга, и это устанавливает дополнительную связь между сомнамбулами и потусторонним миром.

До того, как этот рисунок напечатали в газете, образы призрачных сомнамбул уже не раз появлялись в произведениях искусства. Один из самых впечатляющих – картина Джона Эверетта Милле «Сомнамбула» (1871). На ней изображена девушка чуть старше Лоры, идущая босиком по прибрежной тропе. Ее волосы темнее ночного неба, подол белой ночной рубашки скользит по земле, подобно морской пене. Вдалеке видны огни – вероятно, это дом, из которого она вышла. В правой руке у нее подсвечник с незажженной свечой – зловещий намек на то, что она и без света видит дорогу. И все же ее глаза широко распахнуты и пристально смотрят на что-то. В общем, картина довольно жуткая.

Но интерес к сомнамбулизму проявляли не только в Викторианскую эпоху, примеров его влияния на творческое воображение людей множество. Замечательное описание есть в трагедии Уильяма Шекспира «Макбет», первая постановка которой состоялась ок. 1606 г. Макбет, шотландский генерал, получает от трех ведьм предсказание, что станет королем Шотландии. Его супруга, леди Макбет, безжалостная женщина с непомерными амбициями, убеждает его убить нынешнего правителя, короля Дункана. Однако их действия вызывают подозрения, и Макбет с женой совершают новые убийства, дабы обеспечить себе безопасное правление Шотландией. Соратник Макбета генерал Банко, который слышал, что ведьмы напророчили Макбету, особенно скептически относится к внезапной гибели Дункана. Макбет нанимает убийц, чтобы те заставили Банко замолчать.

На протяжении всей пьесы сон упоминается как некая осуждающая, враждебная сила. В частности, именно отсутствие сна беспокоит Макбета, когда его терзают чувство вины и страх разоблачения. После убийства короля Дункана Макбет утверждает, что слышал крик: «Макбет зарезал сон»²³. Угрызения совести у него проявляются через бессонницу. С леди Макбет дело обстоит несколько иначе.

После убийства Банко мы видим любопытную и достаточно хорошо известную сцену снохождения леди Макбет. Пятый акт начинается с того, что ее ночные блуждания обсуждают врач и придворная дама. Врач настроен скептически, но дама настаивает, что видела все собственными глазами:

С тех пор как его величество ушел в поход, я это не раз видела. Она вставала, набрасывала на себя ночное платье, открывала свой ларец, вынимала оттуда бумагу, что-то писала на ней, перечитывала, запечатывала и снова ложилась. И все это – ни на минуту не просыпаясь²⁴.

Наступила ночь, и врач с придворной дамой караулят леди Макбет, чтобы попытаться поймать на месте. И действительно, она выходит на сцену со свечой в руке и говорит странными, бессвязными фразами. Это один из наиболее запоминающихся моментов пьесы:

Прочь, проклятое пятно, прочь, говорю я тебе! Час, два – теперь пора за дело! Что? В аду темно? Стыдись, супруг! Ты же воин! Не робей! Чего нам бояться, что об этом узнают! Власть будет наша, и никто не посмеет призвать нас к ответу. Ну кто бы подумал, что в старике столько крови!²⁵

В этой сцене леди Макбет трет руки, пытаясь смыть невидимую кровь. Угрызения совести тревожат ее сон, а акт лунатизма снимает покров с холодной жестокости, обнаруживая скрытое под ней безумие. Наблюдающий за ее действиями врач убеждается в правдивости дурных слухов. Став свидетелем того, как леди Макбет ходит во сне, он начинает подозревать ее в причастности к недавней череде убийств. Ее выдает парасомния.

Швейцарский художник Иоганн Генрих Фюсли (1741–1825) запечатлел этот момент на картине «Леди Макбет, бродящая во сне» (1784). Если Милле изобразил пугающе умиротворенную сомнамбулу, то Фюсли показывает бурю эмоций в момент парасомнии. В руках у леди Макбет горящая свеча, весьма напоминающая кинжал. Но мое внимание привлекают глаза. На иллюстрации к газетной статье о Лоре Спир ее глаза прикрыты веками; у девушки на картине Милле спокойный, застывший взгляд. Фюсли же изобразил леди Макбет с глазами, расширенными от ужаса и безумия. Голова героини слегка повернута в сторону, она будто не хочет идти туда, куда ее несут ноги. Здесь она похожа не на привидение, а скорее на одержимую демонами. Во времена первой постановки «Макбета» лунатиков принято было называть латинским словом noctambulo («ночной ходок»). Как отмечает Элизабет Хантер, этот термин имел множество сопутствующих значений, и в числе прочего выражение «ночные прогулки» использовалось для описания полетов ведьм²⁶. Поэтому в XVII в. тревожный сон считался свидетельством прегрешения и гложущего чувства вины. Различия в изображении женщин-сомнамбул – от безумной леди Макбет до пугающе беззащитной Лоры Спир – отражают менявшиеся культурные установки в отношении сверхъестественного. По мере того как мы отходим от веры в ведьм и дьяволов и попадаем в таинственное царство призраков, женщина-сомнамбула превращается из грешницы в неземное существо.

* * *

Сомнамбулы часто ассоциируются с одержимостью и потусторонними силами. В художественной литературе их действия – это либо воспроизведение совершенных в прошлом вероломных поступков, как в «Макбете», либо необъяснимые мимолетные видения будущего, как в «Тэсс из рода дʼЭрбервиллей». За ними наблюдают, и именно наблюдатели пытаются понять смысл движений или речи спящего. Однако человек, которому сомнамбула доставляет больше всего беспокойства, – это он сам. Ненависть к себе, которую испытывает Фрэнклин в «Лунном камне», когда узнает о своем лунатизме, вызванном опиумом²⁷, ощутима почти физически. Каждое утро вы словно просыпаетесь на месте преступления – порой в буквальном смысле. Вам приходится по кусочкам составлять картину ваших действий, исходя из того, что поменялось в окружающей обстановке. Что пропало из холодильника? Как разбилась ваза на каминной полке? Откуда в вашей сумке чайные ложки?

Ширли Джексон, американская писательница середины XX в., известная своими страшными историями и триллерами, продолжила исследования связи между лунатизмом и сверхъестественным уже после Викторианской эпохи. Одно из самых известных ее произведений – роман «Призрак дома на холме»²⁸ (1959). В центре сюжета история Элинор Вэнс, странной и одинокой молодой женщины, готовой на все, чтобы вырваться из сложившейся жизненной ситуации. Профессор, доктор Монтегю, приглашает ее принять участие в эксперименте, чтобы выяснить, как люди, прежде сталкивавшиеся со сверхъестественным, отреагируют на пребывание в доме с привидениями. Элинор попадает в число приглашенных из-за случая с камнепадом, произошедшего с ней в детстве, который мог быть или не быть следствием телекинеза.

Сразу после ее приезда в Хилл-хаус начинаются таинственные явления, но все они будто направлены на Элинор – кажется, что из всех членов группы призрак выбрал ее. Аналогично тому, как это было в викторианской традиции, Джексон проводит тонкую грань между лунатизмом и одержимостью призраком. Элинор приходит к убеждению, что призрак приглашает ее остаться навсегда, что она наконец обрела постоянный дом. Напряжение достигает апогея, и Элинор словно погружается в сомнамбулическое состояние.

Притягательная сила этой книги не только в том, что она восхитительно жуткая, но и в том, что местами на первый план в ней выходят странности сна. Есть момент, когда Элинор, живущая в одной комнате с другой участницей эксперимента, Теодорой, думает, что лежит на кровати и держит ее за руку. А затем открывает глаза и обнаруживает Теодору в другом конце комнаты. Но именно в финале, когда Элинор в умопомрачении носится по Хилл-хаусу, перед нами встает вопрос, в чем же тут дело: Элинор выжила из ума или над ней довлеет недобрая сила? А может, и в том и в другом?

В рассказе «Зуб» (The Tooth) Джексон будто попытается передать ощущения человека во сне. «Зуб» – это материализация ужаса от посещения зубного врача, искрящаяся характерной для Джексон необъяснимой энергией вопреки законам психологического хоррора²⁹. В этом рассказе несколько слоев, и прочитать его можно по-разному. Вроде бы все просто: домохозяйка Клара Спенсер, представительница среднего класса, отправляется в Нью-Йорк удалять зуб. Чтобы унять боль, она принимает кодеин, снотворное и выпивает виски, что погружает ее в странное состояние, которое становится совсем уж бредовым после обезболивания в кабинете стоматолога. Происходящее будто размывается. Клара входит в кабинет хирурга-стоматолога словно во сне. Прежде чем она забывается под общим наркозом, жизнерадостный доктор произносит: «Главное, не разболтайте нам во сне свои секреты». После пробуждения Клару в первую очередь беспокоит именно это – не успех операции или собственное самочувствие, а то, что она делала во сне: «Я разговаривала? – спросила она вдруг с тревогой. – Я что-нибудь сказала?» На протяжении всего рассказа читателя не покидает чувство, что Клара на грани потери самоощущения; после удаления зуба она впадает в бред и не может вспомнить, кто она. Читая эту историю, ты словно переживаешь момент возвращения в сознание после хождения во сне. Это одна из моих любимых вещей в творчестве Джексон, потому что ощущения от расстройств сна очень сложно передать словами, а ей это удается с пугающей точностью.