Kitabı oxu: «Посмотри на меня»
Глава 1
ГЛАВА 1
Раньше, ещё год назад, она не могла пройти мимо бездомного котёнка. Теперь — проходит. Даже не замедляя шага. Утром соседка, что живёт этажом ниже и стирает и пылесосит в неположенное время, попыталась её остановить:
— Марья, там кошка совсем худая, может возьмёшь к себе?
Маша ответила, глядя не на соседку, а на дверь лифта, который никак не приходил:
— Она справится. Я — уже нет.
Соседка больше не заговаривала. И правильно. Слова — как патроны в обойме: если их мало, промахиваться нельзя.
У неё больше не было сил даже на ту малую долю сочувствия, которую она раньше отдавала кошкам, нищим, коллегам в трудную минуту. Жалеть котёнка означало бы признать, что она всё ещё способна чувствовать. А чувствовать — значит бояться. Бояться, что тот, кого ты любишь, не вернётся. А он не вернулся.
Если он, такой сильный, такой правильный, погиб — то какой смысл заботиться о крошечной бездомной кошке?
«Мир несправедлив, добро не вознаграждается, а если и вознаграждается, то посмертно — чем, кстати, не подарок? Животное выживет или умрёт — какая разница? Все мы, в сущности, бездомные кошки, только одни мяукают громче», — подумала Маша выходя из подъезда.
Человеческий поток не имел ни ритма, ни структуры — только циклическое движение, без начала и конца. Шорох шин, обрывки чужих голосов, случайные взгляды, которые падают на тебя и тут же умирают, не оставив и следа. Она была частью этого потока.
Городской департамент архитектуры встретил её выцветшим светом. Стены, столы, лица — всё одного оттенка. Кабинет на третьем этаже, третья парта слева, стопка бумаг, которая каждое утро ждала её. И её собственная тень — она падала на одно и то же пятно на линолеуме. В этом однообразии происходило медленное ярусение её личности — она чувствовала, как не просто «становится серой», теряет объём, превращается в плоскую копию самой себя.
Общение шло по отработанному алгоритму: реплики-заглушки, кивки-подтверждения. Кто-то демонстративно отхлёбывал кофе — как будто сам процесс должен был засвидетельствовать вовлечённость. Кто-то запустил тему про погоду: не ради прогноза, а чтобы заполнить паузу. Ещё один участник синхронно кивал, когда упоминали сериал, хотя не видел ни серии.
Маша села на своё место — не поздоровавшись. Она не любила лишних слов и телесных прикосновений, старалась ограничиваться молчаливым присутствием.
В ней не было женственности — только конструкция, которую не пытались сделать «красивой». Глаза серо-зелёные, с тёмными вкраплениями, — не яркие, не выразительные, но странно внимательные, как у человека, который привык проверять допуски. Нос с лёгкой горбинкой напоминал архитектурный элемент — небольшой изгиб, придающий строгость всему облику. На подбородке — ямочка, почти детская, которая появлялась, когда она сжимала губы, словно фиксатор напряжения в узле. Волосы русые, стёртые, сероватые — как материал, который давно не обновляли. Она не красила их, не укладывала, почти не расчёсывала: хватит и того, что стянуты в низкий пучок или небрежный хвост. Её лицо не привлекало взглядов, но заставляло задерживаться — как чертёж, в котором сначала не видишь деталей, а потом понимаешь, что всё продумано до последней линии. Она могла бы быть красивой, если бы разрешила себе это, — но её красота оставалась в плену самоотчуждения, как проект, который не сдали в эксплуатацию.
Раньше она кивала, улыбалась, спрашивала «как дела», хотя ответы были известны заранее. Теперь просто садилась. «Молчание — единственная честная форма общения», — знала она.
Лена, для которой позитив был антивирусом от всех проблем, заговорила первой.
— Маш, слышала? Со следующего месяца зарплату поднимают.
Маша перелистнула страницу отчёта, не поднимая головы. Отчёт был по объекту, который она проверяла уже трижды, и каждый раз находила одну и ту же ошибку, которую никто не исправлял.
— Деньги не делают счастливым, — сказала она тем ровным, почти отсутствующим голосом, каким говорят о вещах, которые знаешь наизусть. — А только помогают несчастным выжить. Но у меня уже нет желания выживать.
Лена поперхнулась кофе. Кто-то из угла хмыкнул — то ли одобрительно, то ли просто воздух застрял в горле. Маша не обратила внимания. Она уже выключила звук.
«Ну и хорошо», — подумала она, в который раз проверяя ту самую ошибку. Ошибка никуда не делась, и это почему-то успокаивало.
Коллеги за соседним столом оживлённо обсуждали новость — государственным служащим поднимали зарплату на тринадцать процентов. Кто-то уже прикидывал, на сколько буханок хлеба больше, кто-то мечтал о новой сумке. Маша не слушала. Она смотрела на свои пальцы, которые бегали по клавиатуре, и думала: «Всё равно мало».
И это было единственной оценкой, которую она готова была вынести.
День обещал быть таким же бессмысленным, как и предыдущий. И он не обманул ожиданий. Отчёты, звонки, подписи. Маша работала быстро, почти механически, как заводной механизм, у которого села пружина, но он всё ещё движется по инерции. Пальцы бегали по клавиатуре, подпись ложилась чётко, без помарок — за время работы она научилась подписывать не глядя, так же как научилась не замечать того, что происходит вокруг. К часу она сдала две проверки, которые другие делали три дня. Начальник, принимая папку, крякнул и ничего не сказал — привык. Она просто делала и уходила.
В столовой пахло пережаренным маслом — запахом, который, казалось, въелся в стены ещё с советских времён и не собирался выветриваться, сколько ни проветривай. Лена, Игорь, ещё пара коллег — всё те же лица, те же голоса, одни и те же темы. Лена жаловалась на свекровь. Игорь ковырял вилкой рис и рассказывал про соседей сверху: опять залили, теперь на кухне плесень, жена не знает, чем вывести. Никто особенно не слушал, но все кивали — так тут принято.
— У меня свекровь на прошлой неделе юбилей отпраздновала, — щебетала Лена, нарезая котлету на мелкие кусочки, будто боялась, что та убежит. — Семьдесят лет, представляешь? Сорок гостей, ресторан, танцы до утра.
— А у нас ремонт, — вздохнул Игорь, ковыряя вилкой рис. — Второй месяц. Соседи сверху залили, теперь стены переделывай. Уже и обои выбрали, и люстру купили, а всё равно не то.
— Ой, это ерунда, — отмахнулась Надежда Петровна. — Вот у меня у сестры с детьми проблемы. Старший в школу пошёл — учительница жалуется каждый день. Говорит, неуправляемый.
— Дети — это не ремонт, — заметил Игорь. — Стены переделать можно, а ребёнка — не переделаешь.
— Точно, — вздохнула Лена. Помолчала, потом повернулась к Маше, которая всё это время молча перекладывала еду с места на место, не поднося вилку ко рту:
— А ты, Маш, как? Что в личной жизни? Вы не сошлись вновь с Вячеславом?
Маша подняла голову. Не сразу — так просыпается уличная кошка, которая всю ночь бродила по пустым улицам и теперь, застигнутая утренним светом, не знает, радоваться ли ей или снова закрыть глаза, чтобы ничего не видеть.
— Мой бывший решил, что жизнь слишком скучна без риска быть убитым, — сказала она, глядя в окно, где серое небо сливалось с серыми крышами. — Не могу сказать, что я его не понимаю.
Лена перестала жевать на секунду. Игорь поднял голову, но тут же опустил — не его проблема. Кто-то из угла хмыкнул, но тут же притворился, что кашляет.
— Мы не знали, что он погиб… — начала Лена, и голос её сорвался на ту ноту, которую Маша ненавидела больше всего, — сочувствие.
Маша встала. Её лицо ничего не выражало — ни боли, ни гнева, ни даже усталости, которая стала её вторым «я».
— Теперь знаете, — сказала она.
— Мне жаль, — тихо произнесла Лена. — Упокой, Господи, его душу…
— Бог взял отпуск. Или уволился по собственному желанию. Не уточняла.
На секунду в столовой повисла тишина, которая бывает после неудачной шутки, когда никто не знает, смеяться или сделать вид, что не расслышал. Потом Игорь фыркнул. Лена прикрыла рот ладонью, но плечи её тряслись — нервно, безудержно, как у человека, который слишком долго сдерживался. Даже Надежда Петровна, обычно хранившая невозмутимость, не выдержала — уголки её губ дёрнулись, и она, покачав головой, уткнулась в телефон с видом человека, который случайно увидел нечто неприличное. Смех был недолгим, почти истеричным, но он разрядил воздух. Лена покачала головой.
— Ну ты даёшь, — выдохнула она.
Маша взяла поднос и направилась к стойке, не улыбнувшись, не обернувшись. Но внутри, где-то глубоко, под слоем той самой пустоты, шевельнулось что-то похожее на удовлетворение. «Всё, что нас не убивает, даёт нам больное чувство юмора», — подумала она.
Рабочий день дотянул до вечера. Отчёты, звонки, подписи сменились привычной тишиной пустого кабинета, в которой каждый звук — скрип половицы, гул лампы, далёкий лифт — казался громче, чем положено. Маша не спешила. Она сидела за своим столом, смотрела на экран, где чертежи чужого проекта складывались в правильные, но безжизненные линии, и думала о том, что сегодня она ни разу не подумала о Вячеславе. Целых восемь часов — если не считать той короткой минуты в столовой.
