Kitabı oxu: «Зов с той стороны»

Лаврушечка

Если бы мне тогда сказали, чем всё обернётся, я бы рассмеялся в лицо. Серьёзно. Вот так бы взял и рассмеялся, хлопнул бы говорившего по плечу и сказал что-нибудь вроде: «Слышишь, экстрасенс, давай без этих твоих штучек». Потому что ничем таким там и не пахло. Вообще.

Август в тот год выдался жарким, душным, как в парной. Город плавился под солнцем, асфальт становился мягким, а кондиционеров у студентов, сами понимаете, отродясь не водилось. Поэтому, когда Димон предложил рвануть на озеро с ночёвкой, идею приняли на ура. Я, моя Лена, Димон с Анькой — мы дружили уже года два, с первого курса, и такие вылазки были для нас привычным делом. Шашлыки, купание, гитара, ночные разговоры у костра — что ещё нужно в двадцать два года?

Серёга Комаров напросился сам. Он подошёл ко мне после пар, когда мы обсуждали детали в курилке, и сказал с этой своей вечной неуверенной улыбкой:

— Слышь, Сань, а можно с вами? Я палатку свою возьму, продукты, всё что надо. Я не помешаю.

Он переминался с ноги на ногу и смотрел с такой надеждой, что отказать было невозможно. Да и чего отказывать-то? Парень он был неплохой — тихий, немного неуклюжий, вечно со своими дурацкими шутками, над которыми смеялся громче всех. Мы с Димоном переглянулись и пожали плечами.

— Да без проблем. Места полно. В «Ниву» влезем.

Серёга просиял. Он вообще был из тех людей, которые радуются мелочам, — может, поэтому с ним было легко.

Выехали в пятницу утром. Забили машину под завязку: три палатки, спальники, котелок, мангал, пакеты с едой, ящик пива и ещё какая-то мелочёвка, без которой, как известно, ни один поход не обходится. Димон сидел за рулём и орал песни «Сектора Газа», Анька щёлкала семечки и подпевала, мы с Леной прижимались друг к другу на заднем сиденье, а Серёгу зажали где-то с краю, но он, кажется, был совершенно счастлив.

— Пацаны, я вам такой котелок покажу, закачаетесь! — кричал он сквозь грохот музыки. — Настоящий армейский, дедовский. В нём любая еда — как в ресторане.

— Серёг, ты хоть раз в ресторане-то был? — ржал Димон.

— Был! Один раз! Макароны по-флотски, сто рублей!

Мы грохнули смехом. Я тогда подумал: хороший парень. Свой.

Последние километры до озера шли по разбитой грунтовке — «Нива» кряхтела, подпрыгивала на ухабах, но справлялась. А когда деревья расступились и показалась вода, мы все на секунду замолчали. Озеро было красивое, зараза. Круглое, как блюдце, окружённое плотной стеной сосен, с тёмной, почти чёрной водой, в которой отражалось предвечернее небо. На дальнем берегу торчали из воды коряги — старые, замшелые, похожие на скрюченные пальцы.

— Красота-то какая, — выдохнула Лена.

— Я ж говорил, — гордо сказал Димон, заглушая двигатель. — Место бомба. И людей никого.

Лагерь разбили быстро, сноровисто — всё-таки не первый раз. Палатки поставили полукругом у кромки леса, метрах в двадцати от воды. Моя с Леной — слева, Димонова с Анькой — справа, Серёгина — посередине, чуть ближе к деревьям. Натаскали дров для костра, нашли здоровое бревно, прикатили его к огню вместо скамейки. Анька с Леной накрыли импровизированный стол из перевёрнутого ящика. Серёга, как и обещал, священнодействовал с котелком.

— Щас, щас, — бормотал он, колдуя над каким-то супом из тушёнки и круп. — Секретный ингредиент добавлю. Лаврушечку.

— Лаврушечка — это прям секретный ингредиент? — улыбнулась Анька.

— Ты не понимаешь. Лаврушечка меняет всё.

Вечер удался на славу. Мы наелись, напились пива, разожгли костёр по-настоящему — пламя поднималось выше головы, искры летели в тёмное небо, смешиваясь там со звёздами. Димон притащил гитару, и мы пели хором всё подряд: «Би-2», «Чайф», «Кино», какие-то дурацкие песни из студенческих походов. Серёга подпевал громко и фальшиво, но с таким энтузиазмом, что никто не жаловался. Лена сидела у меня на коленях, тёплая и счастливая, и я чувствовал запах её волос, смешанный с дымом костра.

— Завтра с утра купаться пойдём, — сказал Димон, откладывая гитару. — Вода, говорят, тёплая.

— А ночью слабо? — подначил Серёга.

— Ночью сам купайся. А я спать хочу.

К полуночи начало сказываться пиво и долгая дорога. Разговоры становились всё более вялыми, шутки — всё более сонными. Анька первая зевнула и потянулась.

— Всё, мальчики, я в отключку. Спокойной ночи.

— Спокойной, — отозвались мы хором.

Мы с Леной тоже засобирались. Я залил костёр водой из канистры — угли зашипели, в небо поднялось облачко пара. Серёга остался сидеть на бревне, глядя на догорающие угли.

— Ты как, Серёг? — спросил я.

— А? — Он вздрогнул, будто очнулся. — Да нормально. Посижу ещё немного. Воздух хороший.

— Ну давай. Спокойной ночи.

— Ага. И вам.

Мы залезли в палатку, забрались в спальники. Лена почти сразу засопела, прижавшись к моему боку, а я ещё полежал немного, глядя на тусклый свет луны, пробивающийся сквозь ткань, и думая о том, какой всё-таки хороший день. Вот так бы и жить — просто, легко, без всяких проблем. С этой мыслью я и заснул.

Проснулся я от шагов.

Сначала, спросонья, мне показалось, что это кто-то из наших вышел до ветра. Я перевернулся на другой бок, намереваясь снова провалиться в сон, но тут до меня дошло — шаги были странные. Они не удалялись и не приближались. Они ходили по кругу. Хлюп-хлюп-хлюп — тяжёлые, влажные, будто кто-то босыми ногами месил мокрую землю.

Я приподнялся на локте. Лена заворочалась рядом.

— Сань? — прошептала она. — Что это?

— Не знаю. Лежи.

Шаги обогнули нашу палатку и двинулись к центру лагеря. Я слышал их совершенно отчётливо — в двух-трёх метрах от нас, за тонкой стенкой тента. Хлюп. Хлюп. Хлюп. Медленно. Размеренно.

— Эй! — раздался голос Димона из соседней палатки. — Кто там шляется? Серёга, ты, что ли?

Шаги остановились.

Тишина. Я затаил дыхание. Лена вцепилась в мою руку.

— Серёга! — снова крикнул Димон, уже с ноткой раздражения. — Хорош пугать, блин!

Молчание. Прошло секунд десять, пятнадцать. Потом снова — хлюп, хлюп, хлюп. Только теперь шаги удалялись, уходили в сторону леса, затухали.

— Да ё-моё, — послышалось из Димоновой палатки. Звук расстёгиваемой молнии. — Ну я сейчас посмотрю, кто тут у нас шутник.

— Дим, не ходи! — пискнула Анька.

Но он уже вылез. Я услышал его шаги — нормальные, человеческие, — потом щелчок фонарика. Свет заметался по поляне, проникая сквозь ткань нашей палатки.

— Никого, — сказал Димон. Голос у него был уже не раздражённый, а какой-то растерянный. — Сань, слышишь? Тут никого.

Я тоже вылез наружу. Трава была мокрой от росы, ночной воздух холодил кожу. Димон стоял у кострища с фонариком и вертел головой по сторонам. Я подошёл к нему.

— Может, показалось? — спросил я.

— Ага, показалось. Мы что, оба одновременно глюканули?

Мы обошли лагерь, посветили в лес — ничего. Обычный сосновый лес, тихий и неподвижный. Даже ветра не было. Только где-то далеко ухала сова.

— Животное какое-нибудь, — сказал я. — Лось, может.

— Лось? — Димон хмыкнул. — Ага, лось на двух ногах и босиком.

Из Серёгиной палатки не доносилось ни звука.

— Может, Серёга и правда решил нас разыграть? — предположил я. — Оббежал вокруг и спрятался.

— Серёга? — Димон фыркнул. — Не похоже на него. Но давай проверим.

Он подошёл к Серёгиной палатке и постучал пальцем по тенту.

— Эй, Комаров! Ты живой там?

Тишина.

— Серёга!

Молчание. Димон нахмурился и взялся за молнию.

— Серёг, я открываю. Если ты там голый — сам виноват.

Он рванул молнию вверх. Из палатки пахнуло теплом и чем-то сладковатым. Димон посветил внутрь и замер.

— Ну что там? — спросил я. — Спит?

Димон медленно повернулся ко мне. Лицо у него было странное, застывшее.

— Сань, — сказал он каким-то деревянным голосом. — Посмотри.

Я подошёл и заглянул внутрь.

Сначала я не понял, что вижу. Мозг отказывался складывать картинку во что-то осмысленное. Спальный мешок. Подушка. Тент. Всё тёмное, влажное, блестящее в луче фонарика. И запах. Сладкий, медный, тяжёлый запах, от которого желудок сжался в комок.

Кровь. Везде кровь. Она пропитала спальник, подушку, пол палатки. Она была ещё свежей, почти не свернувшейся. Но тела не было. Совсем. Только эта чёрная в свете фонарика лужа, растёкшаяся по всему дну.

— Где он? — прошептал я.

Димон не ответил. Он стоял, опустив фонарик, и тяжело дышал. Из наших палаток уже вылезли Лена с Анькой, подошли ближе, заглянули — и тут же отшатнулись. Анька вскрикнула и зажала рот рукой.

— Что это? — голос Лены дрожал. — Сань, что это такое?

— Я не знаю. — Я сам едва узнал собственный голос. — Не знаю.

Мы стояли вчетвером над этой палаткой, над этой лужей крови, и молчали. Где-то далеко, на том берегу озера, закричала птица — резко, пронзительно, будто смеялась.

Дальнейшее помнится урывками. Как мы орали его имя, пока не охрипли. Как бегали по лесу, раздвигая кусты, спотыкаясь о корни. Как Димон, матерясь, пытался поймать связь на телефоне, подняв его над головой. Как потом приехала полиция — два усталых мужика, которые смотрели на нас с усталым же недоверием. Как нас допрашивали, записывали показания, как мы повторяли одно и то же — «шаги, никого, кровь, пропал» — и видели, что нам не верят.

Кровь взяли на анализ. Результаты пришли через неделю — человеческая, группа совпадает с Серёгиной. Но тела нет. И улик нет. И свидетелей нет — только мы четверо. Дело завели и закрыли через полгода за отсутствием состава. «Пропал без вести при невыясненных обстоятельствах» — так это называется на казённом языке.

Серёгу Комарова больше никто никогда не видел.

Мы пытались жить дальше. Димон и Анька расстались через год — не смогли. Слишком много тяжёлого между ними повисло, слишком часто они смотрели друг на друга и видели не любимого человека, а ту палатку и ту кровь. Мы с Леной удержались. Может, потому что любили друг друга сильнее. Может, потому что нам было за что держаться — боль общая, рана общая, как-то легче вдвоём её носить.

Прошло тринадцать лет. Тринадцать — число, в которое я никогда не верил, считал бабкиными сказками, но теперь, оглядываясь назад, понимаю: в этом что-то есть. Тринадцать лет — и что-то меняется. Что-то заканчивается. Или начинается.

У нас с Леной всё сложилось. Квартира, работа, двое детей — старшему уже десять, младшей семь. Обычная взрослая жизнь со своими радостями и заботами. О том случае мы почти не говорили, разве что иногда, в бессонные ночи, я ловил её взгляд и понимал: она тоже помнит. Помнит шаги. Помнит кровь. Помнит Серёгину дурацкую улыбку и то, как он добавлял свой «секретный ингредиент» — лаврушечку.

Этим летом я предложил поехать на озеро.

Мысль эта появилась у меня давно, года два назад, но я откладывал, гнал её от себя. Пока однажды не проснулся среди ночи с чётким, ясным ощущением — надо. Так надо.

Лена выслушала меня молча. Я видел, как пробежала тень по её лицу, как дрогнули губы. Но она сказала:

— Хорошо.

И всё. Одно слово. Но в этом «хорошо» было столько всего — и страх, и решимость, и, наверное, та же потребность, что мучила меня. Потребность вернуться. Закрыть. Понять.

Детей оставили у тёщи. Сказали — едем отдохнуть вдвоём. И поехали.

Дорога почти не изменилась. Та же разбитая грунтовка, те же сосны, тот же поворот. Только «Нивы» уже нет — мы на своей старенькой «Камри», которая кряхтела на ухабах, но ползла. Я вёл машину и молчал. Лена сидела рядом и тоже молчала.

Поляна изменилась меньше, чем я ожидал. Сосны стали выше, трава — гуще, бревно, которое мы когда-то притащили для сидения, совсем сгнило, но лежало на том же месте. Я заглушил двигатель, и мы вышли.

Тишина. Такая же густая, плотная, как тогда. Озеро блестело на солнце, коряги на том берегу всё так же торчали из воды — может, чуть больше замшели. Мы поставили палатку. Одну на двоих. На том самом месте, где когда-то стояла Серёгина. Я сделал это намеренно, хотя Лене не сказал.

Вечером развели костёр. Сидели, пили чай из термоса, вспоминали.

— Помнишь, как он про лаврушечку говорил? — спросила Лена.

— Помню.

— Хороший парень был.

— Был.

— Сань, — она помолчала. — Как думаешь, что с ним случилось?

— Не знаю. Никто не знает.

Больше мы эту тему не поднимали. Залезли в палатку, легли. Лена быстро уснула — сказалась дорога. А я лежал и слушал. Сам не знаю, чего я ждал. Что озеро даст ответ? Что прошлое вернётся и всё объяснит?

Я почти заснул, когда услышал это.

Шаги.

Хлюп-хлюп-хлюп — влажные, тяжёлые, босые шаги по траве. Они шли от леса, так же как тогда, так же медленно и размеренно. Я замер. Сердце заколотилось так, что, казалось, его слышно на всю поляну. Лена проснулась — я почувствовал, как её пальцы вцепились в мою руку, холодные, дрожащие.

— Саня, — прошептала она. — Опять.

— Тихо.

Шаги приближались. Вот они обогнули палатку слева. Вот остановились — прямо у входа, в полуметре от нас, за тонкой нейлоновой стенкой. Я слышал дыхание. Влажное, тяжёлое, с каким-то присвистом. Оно стояло там и, кажется, принюхивалось.

Лена дрожала всем телом. Я обнял её, прижал к себе. Мы лежали не шевелясь, боясь даже дышать. Я не знаю, сколько это длилось — может, минуту, может, десять. Время перестало существовать. Был только этот звук, этот запах — сладковатый, озёрный, — и ужас, который невозможно описать словами.

Потом шаги возобновились. Медленно, нехотя, они начали удаляться — туда, к лесу. Хлюп… хлюп… хлюп… — и тишина. Только сердце колотится где-то в горле.

Мы не выходили до рассвета. Просто лежали, обнявшись, и смотрели, как светлеет ткань палатки.

Утром, когда солнце встало и мир снова стал нормальным, мы выбрались наружу. Птицы пели. Вода блестела. Всё было как обычно.

Кроме одного.

На старом гнилом бревне у края поляны лежала футболка.

Она была аккуратно сложена — не скомкана, не брошена, а именно сложена, заботливо, словно руками заботливой хозяйки. Старая, выцветшая, с логотипом какой-то давно забытой рок-группы. Та самая футболка, которую Серёга носил в наш последний поход. Я узнал её сразу. Такие вещи не забываются.

Мы подошли ближе. Я наклонился, поднял её. Ткань была влажной. Пахла озером — сладковато и немного гнилью. Никаких пятен, никаких следов крови — только чистая, почти новая, будто её только вчера достали из шкафа. Но я знал, что она пролежала здесь тринадцать лет.

Лена смотрела на футболку, не отрываясь. Потом подняла глаза на меня.

— Сань, — сказала она тихо. — Поехали домой.

Я кивнул. Мы собрали вещи за пятнадцать минут — рекордная скорость. Я сунул футболку в пакет, не понимая зачем, но выбросить не мог. Что-то не давало. Какая-то странная, липкая уверенность, что её нельзя здесь оставлять. Или наоборот — нужно.

Мы уже шли к машине, когда я услышал это.

— Са-а-ань…

Голос. Тихий, слабый, доносящийся откуда-то из леса. Из глубины, из-за деревьев, с той стороны, где когда-то стояла Серёгина палатка.

Я замер.

— Са-а-ань… — снова позвал голос. — Са-а-ань…

Он был человеческий. И нечеловеческий одновременно. Слишком знакомый, слишком правильный. Так меня звал только один человек. Так растягивал гласные, так чуть завышал конец. Серёга.

— Ты слышишь? — прошептала Лена. Лицо у неё стало белым как мел.

Я слышал.

— Са-а-ань… — голос стал громче. Ближе. — Са-а-ань, подожди…

Я сделал шаг в сторону леса. Потом ещё один.

— Саня, нет! — Лена схватила меня за руку, рванула назад. — Не ходи!

Голос замолчал. Резко, как обрезали. Только лес шумел, да озеро тихо плескалось о берег.

Мы уехали. Почти бежали, не оборачиваясь, хотя оба знали — что-то стоит на берегу и смотрит нам вслед.

Сейчас Серёгина футболка лежит в шкафу, на нижней полке. Я не выбросил её. Пытался — рука не поднялась. Она всё ещё влажная, сколько бы ни лежала. И каждую ночь, примерно в одно и то же время, я просыпаюсь и слышу шаги за окном.

Лена тоже слышит. Мы не говорим об этом. Лежим в темноте и слушаем. Хлюп-хлюп-хлюп.

И голос. Теперь я слышу голос не только на озере. Он звучит всё чаще, всё ближе.

— Са-а-ань…

Он зовёт. Ждёт. И я знаю, что когда-нибудь пойду на этот зов. Потому что любопытство сильнее страха. Потому что я хочу знать.

Потому что озеро помнит. Озеро не отпускает.

И где-то там, на заросшей поляне, у чёрной воды, до сих пор стоит Серёга Комаров — босой, в одних спортивных штанах, — и улыбается своей дурацкой улыбкой. И ждёт, когда мы вернёмся. Все вчетвером. Или хотя бы я один.

Я обязательно вернусь. Скоро.