Kitabı oxu: «Флоренция. Вид с холма»
© Даншох А., 2017
© Фонд поддержки искусств «Арт-Линия», 2017
© ИПО «У Никитских ворот», оформление, 2017
* * *
Посвящается дочери Юлия Цезаря, неподражаемой и непредсказуемой Флоренции
Предисловие. Книга о любви
Флоренция – один из самых удивительных городов волшебной страны Италии. Приезжая в Bel Paese (красивая страна) даже ненадолго, нельзя в неё не влюбиться. У кого-то эта любовь проходит как мимолётное увлечение, оставляя приятные воспоминания о чудесных тосканских пейзажах и средневековых палаццо. Другие влюблённые в этот город люди обретают чувство на всю жизнь, хотя с течением времени вспоминают о нём всё реже. Если вы видите человека, заказывающего кьянти вне контекста итальянской кухни, скорее всего, это именно такой случай. Наконец, иногда встречаются и те, кто так и не смог преодолеть новой страсти; такие люди не на шутку увлекаются всем, что связано с любимым городом, и Ренессанс вытесняет все остальные хобби. Память о Флоренции у каждого своя, но в одном можно быть уверенным: людей, оставшихся к этому городу равнодушными, не найдёшь.
Книга Алисы Даншох, конечно, обретёт своего читателя. Он принадлежит к одной из вышеназванных категорий или к одному из многочисленных промежуточных вариантов. Автору удалось найти ключик к сердцу любого из этих типов «влюблённых»: кому-то важно натолкнуться на интересную, но уже позабытую деталь, а кому-то – прочесть многовековую историю города, изложенную с юмором и ярко выраженным отсутствием эрудированного занудства. Несомненным достоинством книги является отсутствие пафоса, которое гораздо лучше, чем любые «учёные» выкладки или искусствоведческие восторги, заставляет проникнуться красотой и шармом культурной столицы Италии. Замечу, кстати, что, несмотря на лёгкий стиль повествования, сведения из истории в большинстве своём верны или, по крайней мере, не противоречат общепринятой в исторической литературе картине. Строцци, Пацци, Медичи и другие славные фамилии описаны так, как они того заслуживают, – точно и страстно, но без особого пиетета. Их таланты не выпячиваются на фоне их недостатков и всякого рода любопытных подробностей, и читателю предоставляется возможность самому вынести о них своё суждение. Впрочем, к истории и искусству можно относиться по-разному, чего не скажешь о кухне. С неизменным юмором описывая свои рыночные похождения или меню средневекового флорентийца, автор попадает в яблочко – голодным читать эту книгу я категорически не рекомендую. Возможно, найдутся те, кого не тронут ни природные красоты, ни истории из прошлого, ни кухня. Для такого случая в книге есть очаровательный (и познавательный, что тоже важно) рассказ о прошлом и настоящем флорентийской моды. Особое удовольствие, впрочем, доставляют самые романтические страницы, посвящённые любви. Их много. Автор демонстрирует обострённое восприятие чувственной стороны жизни, заставляя сопереживать, жалеть, поддерживать героев своего повествования или даже завидовать им. Сказанное касается не только тех, с кем Алису Даншох свела жизнь непосредственно, но и тех, кто шлёт нам привет из далёкого и не очень далёкого прошлого.
Мне кажется, что все любящие Флоренцию люди получат удовольствие от прочтения этой книги. Повезло и тем, кто во Флоренции пока ещё не был: этот город станет их мечтой, и я желаю им поскорее воплотить её в жизнь.
Л. Белоусов,доктор исторических наук, профессор,член-корреспондент Российской академии образования
От автора
Однажды в Доме книги на Новом Арбате я купила несколько произведений Генри В. Мортона. Его трёхтомная прогулка от Милана до Сицилии привела меня в восторг. Проглотив многостраничное объяснение в любви к прекрасной Италии, я решила отправиться по следам британского журналиста.
Записывая свои впечатления, я надеялась накопить материал на сборник «Однажды в Италии». Кое-что у меня уже было припасено: две статьи про Венецию и очерк о приключениях в Милане. «Прекрасно, – говорила я себе, – сейчас напишу про Тоскану, добавлю про Неаполь, Амальфитанское побережье, про некоторые города и острова, и небольшие путевые заметки готовы». Радость оказалась преждевременной. Флоренция своевольно вмешалась в мои планы и надолго заставила заниматься исключительно ею одной. «Если Париж стоил мессы, то уж я тем более стою отдельной книжки», – заявила она. Спорить с ней было бесполезно, и через год пятнадцать глав с эпилогом и иллюстрациями собрались в издание «Флоренция. Вид с холма».
Если бы не терпение, понимание и поддержка мужа, если бы не содействие друзей и знакомых, мне бы вряд ли удалось справиться с острой нехваткой нужной информации и возникшими трудностями по её получению. Пользуясь правом автора, я хотела бы выразить признательность всем, кто принимал участие в подготовке и организации моего долгого творческого восхождения на тосканский холм с видом на Флоренцию.
В первую очередь я от всей души благодарю Ольгу Цупини-Шмитт за невероятную готовность немедленно приходить мне на помощь и словом, и делом, за немереное количество времени, потраченного на кропотливые изыскания, на беседы с людьми, на посещения разного рода объектов, выслушивание и обсуждение моих мыслей, высказывание замечаний и исправление неточностей.
Огромное спасибо лучшим во Флоренции специалистам по связям города с прибывшими в него гостями, а именно гиду Катерине Баркуччи, сопровождающему Анжело Кьярлоне и главному консьержу отеля Four Seasons Полю Лудке, которые сделали всё от них зависящее, чтобы я всё-таки разобралась в своих непростых отношениях с тосканской столицей.
Я благодарна нашим итальянским друзьям – маркизе и маркизу Берлинджьери и Стефану Блох-Салоз. Они помогли мне встретиться с «истинными флорентийцами», чьи предки вписали свои имена в историю города.
Я выражаю признательность маркизе Виттории Гонди, поделившейся со мною любовью и преданностью Флоренции, и сестре Джулии, взвалившей на свои хрупкие плечи нескончаемые заботы по уходу за трогательным Английским кладбищем, где покоятся останки пленённых городом иноземцев.
С удовольствием говорю спасибо трём очаровательным трудолюбивым дамам с Понте Веккьо – синьорам Элизе Пиччини, Лауре Перуцци и Николетте Маннелли, а также Лауре Гори из школы кожи в монастыре Санта-Кроче, которые достойно представляют и поддерживают флорентийские ремёсла.
Grazia mille тем, кто чаще всех кормил нас и поил: кафе Gili, ресторанчикам La Posta, Omero, Cammillo, Il Borro и особенно Алессандро Калдини из Il Magazzino, Алессио из Fuor d’Acqua, Игорю Беттарелли из Coquinarius.
Ещё большее количество thank you тем, кто делал наше пребывание во Флоренции приятным и комфортным: отелю Four Seasons под управлением синьора Чиполлини и палаццо Торнабуони, менеджмент которых оперативен и квалифицирован, и особенно хотела бы отметить Франческу Треджиа и Матео Пьераттини.
К списку grand merci надо непременно добавить наших друзей, живущих в окрестностях Флоренции, Анастасию и Сергея Ястржембских, и рекомендованного ими доктора Белига. Вот уже много лет чудесный остеопат Ральф Айболит и его жена Камилла занимаются здоровьем нашей семьи.
Поток моей признательности мог бы изливаться ещё очень долго, да меня вовремя остановил афоризм русского философа Козьмы Пруткова: «Если у тебя есть фонтан, заткни его; дай отдохнуть и фонтану». Даже если это фонтан искренних благодарностей.
Глава I. Флоренция. Вид с холма
Глава, в которой впечатления автора осмеливаются не совпадать с точкой зрения известных представителей мировой культуры
Однажды в «Образах Италии» Павла Муратова я прочла о совете читателям начать знакомство с Флоренцией издали, глядя на неё с холма. Если вы воспользуетесь его рекомендацией, то у вас появится возможность испытать ощущения как в сказке про коробочку, которую, вопреки предостережению, из любопытства открывают раньше времени. Неожиданно перед вами возникает волшебный город с позолоченными крышами домов и дворцов, с причудливыми башнями, стройными колокольнями соборов, с фантастическим ребристым куполом Дуомо, притягивающим к себе взоры подобно гигантскому алмазу в императорском венце. Сверху кажется, что тёмно-зелёная полоска реки Арно похожа на случайно забытый Создателем узкий ремешок с драгоценными перемычками мостов, который опоясывает город, разделяя его на две части. Захватывающее дух зрелище переполняет вас возвышенными чувствами, и вы не знаете, как вернуть их обратно в коробочку, чтобы унести с собой и сохранить на всю оставшуюся жизнь.
Бедняга Анри Бейль, известный читающей публике под псевдонимом Стендаль, настолько переполнился эмоциями при взгляде на Флоренцию с холма, что упал от чувств на тосканскую землю и долго в экстазе рыдал. По крайней мере, он сам об этом писал в дневнике и почтовых открытках друзьям, что дало повод психологам, изучавшим приключившееся с автором «Красного и чёрного», окрестить длительный непроходящий восторг от столицы Тосканы «синдромом Стендаля». Чтобы испытать его (или хотя бы нечто подобное), необходимо соблюсти одно условие: перед появлением на возвышенности не забудьте включить солнце.
При первой встрече с Флоренцией мне повезло меньше, чем Анри Бейлю, можно даже сказать, мне совсем не повезло. Казалось, злобная местная фея, которую лет пятьсот тому назад забыли пригласить на крестины одного из Медичи, вдруг решила отыграться за нанесённую ей обиду и выместила на мне и моих друзьях всё недовольство, скопившееся за пять веков. Для начала она заперла наше средство передвижения на стоянке в Милане, откуда мы не могли выехать несколько часов из-за первомайской демонстрации тружеников, перекрывшей автодвижение в центральной части города. Мы и не подозревали, что в Италии лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» никто не отменял. Соответственно, к вожделенному пункту назначения мы подъехали после заката и долго плутали по узким, затемнённым нависающими крышами улочкам в поисках заказанной гостиницы. До начала эры навигаторов оставалось по крайней мере лет десять, а на наши английские вопросы флорентийцы безразлично пожимали плечами. В конце концов над отчаявшимися путниками смилостивился таксист, очевидно не из местных. Он ехал впереди, указывая дорогу, одобряюще подмигивал фарами, и в два счёта мы достигли нужного нам постоялого двора.
На этом фейские козни не закончились. Очень хотелось есть, а ещё больше хотелось выпить для снятия усталости и стресса, а также по случаю праздника 1 Мая. Гостиничный консьерж порекомендовал нам «very nice restaurant», куда мы незамедлительно и направились.
На нашу просьбу принести для начала рюмку граппы (сорт виноградной самогонки) ввиду отсутствия нашей отечественной водочки молодая официантка высокомерно заявила, что они, флорентийцы, пьют граппу в конце трапезы для улучшения пищеварения, а вовсе не в начале, поэтому она её нам не принесёт. Подобный ответ клиенту, который, как известно, всегда прав, нас несколько удивил. Может быть, она плохо поняла наш прекрасный английский? Идеально артикулируя звуки, мы повторили просьбу, заметив, что они – флорентийцы – могут делать что хотят, но мы – русские – будем пить что хотим и когда нам хочется. Скромная мечта о простой рюмке крепкого алкогольного напитка неожиданно наскочила на риф тосканского упрямства. Однако где это видано, чтобы русский человек в споре за право обладания стопкой самогона уступил какой-то там недоваренной зелёной тосканской спагеттине? И относительно спокойное противостояние на повышенных тонах переросло в очевидный скандал. Прибежал умудрённый жизненным опытом метрдотель и молниеносно погасил конфликт, налив нам требуемого и извинившись за нерадивость неопытного подчинённого. Но российская лошадка закусила удила, и мы покинули заведение, несмотря на мольбы управляющего остаться. Правда, рюмашку мы всё же опрокинули за счёт заведения. С поля боя мы ушли с гордо поднятой головой. А голод утолили в соседней траттории, где хозяин знал своё дело – и напоил, и накормил, и денег заработал.
Купол собора Санта-Мария-дель-Фьоре работы Филиппо Брунеллески
На следующий день фея приготовила нам очередной сюрпризец. Поскольку для бывших советских людей эра великих индивидуальных географических открытий только начиналась, то путешествие заказывалось через пока мало кому известное туристическое агентство. Очевидно, озлобленная фея именно в нём и работала, и это она прислала нам экскурсовода с русским языком. Прошло с тех пор лет двадцать, но забыть нашу гидшу я так и не смогла.
Звали её Иорданка – в честь реки Иордан, где Иоанн Креститель совершал главный обряд посвящения в христианство. Была она болгаркой, вышедшей замуж за флорентийца. Как полагалось всем болгарам во времена Варшавского договора, в школе она учила русский, что в её понимании являлось достаточным основанием для признания себя знатоком «великого и могучего», а заодно и специалистом по истории родного города мужа. Тогда я ещё не подозревала о степени «величия» всех флорентийцев и тем более не догадывалась, что даже сам факт проживания в этом городе оказывает на людей магическое действие. Во всяком случае, наш гид Иорданка считала себя истинной флорентийкой со всеми вытекающими отсюда последствиями. Каждое второе предложение она начинала со слов: «Мы, флорентийцы…», далее шло: считаем, думаем, уверены, не сомневаемся, воспели, написали, построили, накреативили и т. д. самое великое, интересное, незабываемое, красивое, гениальное, одухотворённое и т. д. в Италии, а следовательно, и на всей планете.
Палаццо Веккьо на площади Синьории
Под флорентийский тамтам восхвалений самих себя мы бешеным аллюром промчались мимо соборов Санта-Кроче, Санта-Мария-Новелла, Санта-Мария-дель-Фьоре, задержавшись на несколько минут у баптистерия с позолоченными вратами работы Гиберти (кстати, баптистерий сравнительно недавно закончил выполнять основную свою функцию по крещению младенцев и занесению их имён в городской реестр). Ещё минут пять мы постояли на площади Синьории у Палаццо Веккьо и пообщались с копиями статуй великих скульпторов. С выпученными от вида многочасовой очереди глазами мы миновали галерею Уффици и выскочили на Лунгарно – набережную реки Арно у Золотого моста Веккьо, узнав, что до начала XVI века на нём торговали мясом, а не золотыми украшениями. Затем мы нырнули обратно в лабиринт узких, тёмных и неприветливых улиц с каменными стенами домов пятидесяти оттенков скучного, депрессивного серого цвета. Утомляющее обилие современных огромных витрин отнюдь не радовало глаз, оно приводило в недоумение: зачем старинному городу понадобилось уродовать себя кричащими окнами из другой эпохи? Наконец мы оказались на Пьяцца делла Република, где во времена Юлия Цезаря находился центр города, а теперь она пребывала в монументальной застройке времён объединения Италии во второй половине XIX века. Здесь Иорданка решила с нами распрощаться и потребовала чаевых. Обалдевшие от пулемётной очереди болгаро-русского наречия и хамоватой тётеньки, мы расстались с несколькими тысячами лир, недоумевая, за что они, по сути, ей заплачены. А подумав, единогласно пришли к мнению, что за возможность больше никогда её не видеть и не слышать можно было бы и ещё добавить деньжат.
Первое короткое посещение Флоренции меня разочаровало. Я чувствовала себя обманутой и обиженной, как ребёнок, которому вместо обещанной новой красивой куклы подсунули странную и непонятную игрушку. В общем, город Данте и Микеланджело я покинула без всяких сожалений. Впереди нас ждал Рим.
Прошло года три, и капризная фея решила изменить моё первое впечатление от Флоренции.
Глава II. Увидеть Флоренцию и не умереть
В этой главе постсоветская система здравоохранения и дух Флоренции одерживают блестящую победу над болезнью
Однажды на прогулочной дорожке клинического санатория «Барвиха» судьба столкнула меня с медленно идущей навстречу немолодой дамой. Мы поздоровались и разговорились. Дама звалась Прасковьей Александровной и в подмосковном медицинском учреждении проходила курс реабилитации после тяжелейшего инфаркта с последующим шунтированием сердца. Прасковья Александровна глянулась мне сразу и безоговорочно. Нравилось мне всё: неторопливость движений, небрежная элегантность в одежде, низкий глубокий голос, необыкновенная доброжелательность (за пятнадцать лет дружбы я только один раз услышала от неё негативное мнение о ком-то: «Вы знаете, мне кажется, он не очень хороший человек»), мягкая ирония, внимание к собеседнику. Она не только слушала, но и слышала, живо реагируя на сказанные слова. Прасковья Александровна принадлежала к тому типу женщин, про которых моя бабушка говорила: «Она очень интересная», что в переводе означало: запоминающаяся внешность и неординарная личность.
Так оно и было. Пуся, как ласково называл её муж, родилась в правильной интеллигентной московской семье с дипломатическим уклоном. Провела несколько лет с родителями в Нью-Йорке, а достигнув «призывного возраста», поступила на кафедру искусствоведения исторического факультета университета имени Михайло Ломоносова, где в конце сороковых годов прошлого столетия лекции читались корифеями, чудом избежавшими сталинских репрессий. Юная студентка Прасковья по уши влюбилась сначала в Италию, а потом в красавчика и умницу Игоря Макарова. Обе влюблённости Прасковья Александровна пронесла через всю жизнь. Игорь Михайлович сделал головокружительную карьеру во многом благодаря тому, что рядом с ним всегда была верная, преданная, умная, тонкая и любящая женщина.
Вот её-то я и встретила у озера барвихинского санатория. Мы взяли за правило вместе выходить на «тропу здоровья», проводя время в приятной беседе о том о сём и обо всём, начиная с последних московских театральных премьер и выставок и заканчивая фасончиком кофточки, недавно купленной в заграничной поездке. Буквально с первой встречи мы поняли, что обе неравнодушны к Италии, но отдаём предпочтение разным её частям: она северу, я – югу.
Прасковье Александровне больше всего нравилась Флоренция. Я слушала её восторженные рассказы о бесподобном городе Микеланджело и Боттичелли, о великих Медичи, сногсшибательных фресках Джотто, коридоре Вазари, несметных богатствах галереи Уффици и дворца Питти, о дивных садах Боболи, о культе прекрасной дамы Беатриче, воспетой Данте, и многом другом. Я узнала, что Прасковья Александровна чудом не умерла, приехав на свидание с горячо любимым городом. В первую же ночь ей стало плохо, местная скорая помощь Мизерикордия отвезла её в знаменитую больницу Санта-Мария-Новелла, где ей оказали первую и правильную помощь, а через несколько дней спецтранспорт доставил больную на операционный стол академика Чазова.
Но не только знаменитый хирург спас Прасковью Александровну. Я уверена, что во время многочасовой операции над ней витал дух любимого ею города, который не мог допустить печального исхода, ведь он считал себя истинным флорентийцем, а следовательно – всесильным.
Трепетное отношение моей новой знакомой к старой Флоренции заставило меня задуматься о собственных связях с великим городом. Неужели глупая официантка и нерадивая гидша Иорданка так сильно повлияли на моё восприятие общепризнанного центра культуры эпохи Возрождения?
«Давайте разберёмся и начнём с самого начала», – сказала я себе и перечитала «Образы Италии» Павла Муратова. Затем мне попались два американских автора, бросивших на Флоренцию более современный взгляд. Штатники написали хорошо, со знанием предмета, с уважением и, как водится, возведённым в ранг обязательного преклонением перед бывшим городком для вышедших в отставку легионеров Юлия Цезаря. При чтении меня несколько раздражала безапелляционная уверенность писавших в том, что только они, американцы, спасли Италию и Тоскану, в частности, от немецкой оккупации, неохотно, правда, признавая некоторую помощь британцев и местного Сопротивления, и что только деньжата дяди Сэма помогают до сих пор сохранить культурные ценности Флоренции. А больше всего, с моей точки зрения, американцам не хватало хотя бы толики иронии по отношению к себе и к великому городу.
Англичанин Генри Мортон исправил положение, создав, может быть, лучшее руководство по ознакомлению со страной и восхищению Италией. Родившись в 1892 году, Мортон прошёл две мировые войны XX века, работал на лондонской Флит-стрит, где не один век оттачивались лучшие журналистские перья. Он много ездил по родной стране и подытожил впечатления в нескольких книгах о Великобритании и её столице Лондоне. Удалившись на пенсию и поселившись в Африке, Мортон продолжал разъезжать по белу свету и писать, в результате чего появились блестящие «Прогулки по Италии» – от Милана до Сицилии. Я пришла в восторг от его восхитительной лёгкости и увлекательности повествования и решила, что отныне буду путешествовать, взяв на вооружение британское напутствие «Enjoy yourself» («Получай удовольствие»), которым руководствовалось не одно поколение английских путешественников, включая самого Мортона.
Однако возвращение во Флоренцию было вызвано не самой приятной причиной: нам требовалась специальная медицинская помощь, которую мог оказать доктор, живущий и практикующий в этом городе. Вот уже несколько лет я трижды в год бываю во Флоренции и чувствую, как постепенно во мне происходит что-то странное, похожее на раздвоение личности. С одной стороны, я всё больше и больше начинаю чувствовать себя флорентийкой, а с другой – мои космополитанские корни активно этому процессу сопротивляются, напоминая про «вкус французского», про «мой финский домик» и про «страну длинного белого облака», не говоря уже про московский дворик и аскотскую шляпку. Как же быть? «Надо выговориться, – решила я. – Расскажу всё-всё, что со мной произошло в этом городе, а там будет видно». А рассказ начну с первого возлюбленного Флоренции – поэта и гражданина Данте Алигьери. Взаимоотношения этих двоих, их любовь-ненависть, очень показательны и типичны как для города, так и для его обитателей.
Глава III. Про Данте
Глава совершенно антинаучная, наполненная домыслами, догадками и предположениями автора, единственным оправданием которым может послужить использование некоторых хорошо известных и всеми признанных фактов
Однажды после мучительной смерти Римской империи её бывшие территории распались на многочисленные княжества, королевства, герцогства и республики, население которых стало изо всех сил портить чудесную латынь, превращая её в народно-вульгарную. В этом процессе жителям весьма помогли бесконечные нашествия врагов и варваров. Дело кончилось тем, что Юг и Север практически перестали понимать друг друга. Если мы, русские, несмотря ни на что, догадываемся, что хотят сказать украинцы, и точно улавливаем смысл слов белорусов, то неаполитанцам, генуэзцам, венецианцам и другим стал требоваться переводчик. В результате многовековых лингвистических подвижек примерно тридцать диалектов начали претендовать на роль самостоятельных, культурных и престижных языков. Однако бурно развивавшаяся и богатевшая Флоренция растолкала всех локтями и вырвалась вперёд в своих претензиях на доминирующее положение тосканской «мовы». И вот тут-то на культурно-литературном небосклоне уходящего Средневековья воссияла звезда Данте Алигьери.
Сегодня, по общепринятому итальянскому мнению, он – «их всё», так же как у нас Пушкин – «наше всё». Это означает, что великий флорентиец, во-первых, в своей «Божественной комедии» заложил основы будущего общенационального литературного языка, а во-вторых, его гениальное творение породило вирус, возбудивший в XIX веке дремавшее самосознание итальянского народа как единой нации. Данте, Гарибальди и примкнувший к ним Мандзони стали символами объединения страны. В этой великолепной троице роли распределились следующим образом: Данте и Мандзони отвечали, так сказать, за идеологию и морально-патриотический дух, а Гарибальди взял на себя организацию военного противостояния австрийским оккупантам. В результате «наши» победили, а город, когда-то изгнавший пророка из своего отечества, стал столицей нового государства – королевства Италии. Правда, на главных ролях Флоренция продержалась недолго, всего пять лет. За это время она успела ещё больше раздуться от собственной значимости, безжалостно стёрла с лица земли немало памятников прошлого, например крепостные стены Арнольфо ди Камбио, и пышно отметила шестисотлетие своего величайшего поэта-изгнанника.
Автор «Божественной комедии» Данте Алигьери (портрет работы Сандро Ботичелли, ок. 1495 г.)
Согласно семейной легенде, предки Данте происходили из римского рода Элизеев и якобы участвовали в основании Флоренции, где-то незадолго до Рождества Христова. Прапрадед Данте сходил в XII веке в крестовый поход, за что был посвящён в рыцари, после чего погиб в бою с неверными. Рыцарь был женат на даме из ломбардской семьи Альдигьери да Фонтана, и один из его сыновей получил имя, производное от фамилии матери, – Алигьери. Данте исполнился годик, когда его дед вернулся из ссылки – очень модной меры наказания за участие в политических распрях между гвельфами и гибеллинами. Одни поддерживали папу, другие – императора Священной Римской империи. К власти путем заговоров и переворотов приходили то одни, то другие и начинали правление с расправы над соперниками: изгоняли из города, отбирали собственность, а если уличали в коррупции и взятках, то сжигали, подвесив провинившегося вниз головой.
Точная дата рождения поэта неизвестна, зато есть сведения, что он был крещён 26 мая 1265 года в баптистерии церкви Святой Репараты под именем Дуранте. В этот день просто младенец стал истинным флорентийцем со всеми вытекающими из этого факта последствиями. Позже церковь снесли, на её месте воздвигли кафедральный собор Санта-Мария-дель-Фьоре; баптистерий, по некоторым данным, построенный в 405 году в честь последней победы римлян над вестготами, украсили чудесными вратами работы Гиберти, а из имени Дуранте исчезли две буквы, оставив миру Данте.
Мальчик рано лишился матери, от второго брака отца в семье Алигьери появилось ещё трое детей. По каким-то причинам о своем родителе Данте нигде не вспоминает.
Одни считают, что это из-за не сложившихся отношений с мачехой и из-за спора за наследство с единокровными братьями. Мнение других, мне кажется, более соответствует непростому, мягко говоря, характеру гения. С его точки зрения, как человека с рыцарскими корнями и политически ангажированного, отец пренебрёг и родовыми понятиями, и приличиями, занявшись постыдным в те времена ремеслом ростовщика-менялы, а главное – он предал благородное дело белых гвельфов. Выдающимся банкиром (в XIV веке ростовщикам присвоили почётное звание банкиров) папаня, скорее всего, не стал, но, думаю, кое-какие деньжата жене и детишкам оставил, так что было из-за чего спорить. Вполне вероятно, что Дант (так поэта называла русская культурная общественность в XIX веке) не смог простить отцу неправильный выбор для него невесты. По распространённому обычаю того времени, семьи договаривались о браках детей чуть ли не с грудного возраста последних.
Мальчику Алигьери исполнилось двенадцать, когда 9 февраля 1277 года его обручили с шестилетней Джеммой Донати. Расторгнуть помолвку, конечно, можно было, но несостоявшаяся свадьба грозила страшными последствиями – кровавой местью вплоть до полного истребления семьи, не сдержавшей слово. А могла привести к очередному витку политической напряжённости в городе и даже к гражданской войне, как это случилось в начале XIII века. Никколо Макиавелли примерно так описал это событие. Богатая вдова из знатного рода Донати задумала выдать свою красавицу дочь за самого знатного жениха Флоренции – мессера Буондельмонти, но никому об этом не сказала. И вдруг она узнаёт, что потенциальный жених берёт в жёны девицу из рода Амидеи. В отчаяние она не впала, решив, что несравненная красота её дочери может расстроить предполагаемый брак. Однажды, когда юноша проходил мимо их дома, предприимчивая вдова выбежала ему навстречу со словами: «Я весьма рада, что вы женитесь, хотя предназначала вам в жёны мою дочь». И открыла дверь, за которой стояла девушка. Кавалер, увидев, как прекрасна эта молодая особа, и сообразив, что знатностью рода и богатством приданого она ничуть не уступает той, на которой он собирался жениться, загорелся таким желанием обладать ею, что, не думая об уже данном им слове, о тяжком оскорблении, каким явилось бы его нарушение, и о бедствиях, которые затем воспоследовали бы, не теряя ни минуты, справил свадьбу.
Известие о случившемся привело в негодование семейство Амидеи и их могущественных родственников Уберти. Они решили, что за такую обиду отмщением может быть только смерть мессера Буондельмонти. Сказано – сделано. Когда молодой человек переправлялся через реку на своём белом коне, воображая, что забыть обиду так же легко, как нарушить слово, его убили. Из-за этого убийства произошёл разлад во всем городе: одни приняли сторону Буондельмонти, другие – Уберти. И так как оба эти рода обладали дворцами, укреплёнными башнями и вооружёнными людьми, то они воевали друг с другом в течение многих лет с переменным успехом. Война между этими двумя самыми могущественными семьями города в конце концов превратилась в политическое противостояние гвельфов (сторонников Папского государства) и гибеллинов (тех, кто поддерживал императора Священной Римской империи). На несколько веков Флоренция погрузилась в междоусобицу, смуту и вражду, конец которым вместе с республиканским правлением положили Медичи в XVI веке.
Памятуя о неприятностях мессера Буондельмонти, в коих была и доля вины семьи его будущей супруги, Данте навязанное ему обещание жениться сдержал. Точную дату свадьбы, в отличие от даты помолвки, установить пока не удалось. Есть предположение, что семейная жизнь Данте началась, когда ему не было и двадцати. Ни про эту жизнь, ни про свою жену он нигде не упоминает, что невольно наводит на мысль, что Джемму он не любил, а оковы Гименея терпел с трудом. Чем ему не угодила представительница состоятельной аристократической и весьма влиятельной семьи, мы никогда не узнаем, можем лишь предположить. Данте был типичным флорентийцем, то есть никогда, никому и ничего не прощал. Возможно, ему не нравилось, как Джемма стирала его нижнее бельё, или она не разделяла его восхищения Вергилием, а может быть, просто-напросто была брюнеткой, а ему нравились блондинки. Но, как бы там ни было, Джемма выполнила основное условие брачного контракта – родила сына-наследника Якопо и на всякий случай ещё одного мальчика Пьетро и девочку Антонию. Она тихо сидела дома, вела хозяйство, воспитывала детей и, наверное, гордилась успехами мужа на политическом поприще. Зря она это делала, как мы увидим позже. Кроме упомянутой выше черты истинного флорентийца – «не прощать» – Данте обладал и другими достоинствами жителей этого города. Был он гордым, самолюбивым, непреклонным, честолюбивым, умным, хватким, непримиримым, категоричным, несговорчивым, бескомпромиссным, недобрым, что не мешало ему одновременно быть верным другом, честным, порядочным и прекрасно образованным. Судя по оставленному им литературному наследию, боюсь, что и с чувством юмора у него имелись проблемы.
Где точно учился Данте, неведомо, но, безусловно, от своего первого наставника – известного в то время поэта и учёного Брунетто Латини – молодой человек получил познания в античной и средневековой литературе, а также в естественных науках. Был он знаком и с еретическими учениями, за пропаганду которых могли тогда и поджарить; во всяком случае, катары, богатые еретики из Лангедока, заплатили за свою веру самую дорогую цену – их полностью истребили.
Каждый уважающий себя юноша из хорошей семьи во все времена непременно самовыражался, упражняясь в стихосложении. Данте не был исключением. Он прекрасно разбирался в поэзии, близко дружил с известным в литературных кругах поэтом Гвидо Кавальканти и сам писал в стиле, получившем название stil nuovo – «новый стиль».
Недолго, всего лишь года два, Данте изучал юриспруденцию и философию в университете Болоньи, который приютил в своих научно-культурных стенах трубадуров и труверов из Прованса и Лангедока, чудом уцелевших после массовых религиозных чисток. Их куртуазная поэзия на изысканной латыни широкий круг читателей не волновала. Она нравилась эстетствующему меньшинству образованных людей припозднившегося Средневековья, таких как Дант, например. Он не только высоко оценил её, не только проникся её традициями, но и реанимировал угасающий культ Прекрасной Дамы. Его Дама не просто воспарила над окружающим миром – она вознеслась на недосягаемую высоту и оказалась в раю «Божественной комедии».
Дама существовала во плоти, звалась Беатриче и посещала с родителями ту же церковь, что и семья Алигьери. Будучи отроком, Данте видел её несколько раз, словом с ней не обмолвился, но после знакомства с творчеством трубадуров воспылал к ней платоническими чувствами неслыханной силы. Он наделил её высокой духовностью, ангельским характером, прелестной внешностью и всеми возможными добродетелями. Он создал прекрасный образ несуществующей идеальной женщины и неистово ему поклонялся. Беатриче ничего этого не узнала, потому что не подозревала о чувствах юноши и умерла молодой в возрасте 23 лет.
Как считают некоторые, лучшие любовные отношения – это те, которых никогда не было в реальности, и жизнь Данте отличное тому подтверждение. Беатриче позволила, с одной стороны, проявить поэту свой дар и игру воображения, а с другой – помогла человеку и мужчине реализовать себя в том, чего ему больше всего не хватало в личной жизни, чего он был лишён, – в необыкновенных, возвышенных чувствах и неведомых платонических наслаждениях. Прекрасная и недоступная Дама Беатриче – это попытка преодоления превратностей судьбы, это протест против вмешательства в личную жизнь и возможность самоутвердиться. Бедная Джемма! Наверняка «добрые люди» рассказали ей про измену мужа, пусть и существовавшую всего лишь на бумаге, либо она сама прочла в 1291 году «Новую жизнь» – книгу, состоящую из сонетов, канцон и прозаического рассказа о любви автора к Беатриче. Иногда слова ранят не хуже кинжала, и рана от них никогда не заживает. Возможно, ревность и оскорблённая женская гордость заставили Джемму остаться во Флоренции и не последовать за мужем в ссылку.
Мой знакомый флорентиец Маттео высказал свою версию относительно отсутствия у Джеммы синдрома жены декабриста. Она пренебрегла супружескими обязанностями и вернулась в родительский дом не из-за финансовых трудностей, не из-за сложного характера мужа и его индифферентного к ней отношения, просто она настолько сильно любила Флоренцию, что и помыслить не могла с ней расстаться и жить вне крепостных стен родного города. Он, Маттео, не смог. Несколько месяцев ему пришлось работать на острове Капри, и всё это время он страшно страдал, плохо спал, потерял аппетит и в конце концов впал в глубочайшую депрессию. Чтобы не свихнуться, он вернулся в Тоскану, прервав карьерный рост и потеряв приличную зарплату.
Возлюбленная поэта Данте – Беатриче (художник Мария Стилман, 1896 г.)
Позже, находясь в Вероне, Данте вызвал к себе старшего сына Якопо (а вовсе не Джемму – ну не хотел он её, и точка), который прижился в городе, приютившем отца. Здесь он женился, получил титул графа и оставил наследников. До сих пор в славном граде Вероне живут потомки Данте Алигьери.
Так почему же всё-таки Данте оказался в ссылке? Ах, всё произошло от неудовлетворённости и из-за великого флорентийского тщеславия – с моей точки зрения, конечно.
Первое упоминание о Данте как общественном деятеле относится к 1295 году. Ему уже тридцать, он признанный в Тоскане лирический поэт, женат, отец троих детей. Ему хочется чего-то другого – необычного, сильного; как у нас на Руси говорилось, «выйти в чисто поле пострелять, руку правую потешить». В конце концов, почему бы и Отечеству не послужить – родной Флорентийской республике? Опять же, за деда поквитаться с гибеллинами и прочими чёрными гвельфами. Он входит во вкус политической деятельности, делает карьеру и через пять лет становится одним из семи приоров Флоренции, что весьма ответственно и престижно. Но чем выше пост, тем он и опасней, тем больнее падать с его высоты. В ноябре 1301 года в результате интриг, доносов и клеветы (любимых занятий всех флорентийцев, от нобилити – аристократов до пополанов – простого народа) происходит очередной внутрипартийный переворот, и к власти приходят чёрные гвельфы. И вот уже белые с Данте и его сторонниками в опале. Поползли слухи (безусловно, на основании узаконенного республиканским режимом доноса), что приор Алигьери замешан в финансовых махинациях с целью присвоения государственных средств, а это тогда считалось самым ужасным преступлением. На площади обнародован обвинительный акт: когда Дант вернётся в родной город, то «пусть его жгут огнём, пока не умрёт». Хорошенькая благодарность за пять лет бескорыстной службы!
Нашему герою здорово повезло: во время всей этой заварушки и вынесения обвинительного вердикта он находился в командировке в Риме по республиканским делам, и кто-то его вовремя предупредил. Данте попытался выяснить причины столь страшного обвинения и в ответ услышал: «Все об этом знают». Против клеветы и лома и в Тоскане нет приёма. Будущий автор «Божественной» счёл более благоразумным не подвергать свою жизнь смертельному риску и добровольно принял мученический венец изгнанника и страдальца. Однако в глубине души Дант всегда был твёрдо уверен, что Флоренция образумится, произойдёт очередная политическая перестановка и он под фанфары и барабанную дробь победно въедет в город на белом коне. Не случилось.
Его ожидали без малого двадцать лет скитаний и унизительного статуса хоть и известного, но бедного гостя, которому некуда больше идти. А что самое страшное – его обуревали жгучая обида смертельно оскорблённого гордеца и всепоглощающая жажда мести. Что ж, целых два десятилетия он посвятил удовлетворению сего разрушительного чувства, в чём блестяще преуспел. Мы должны быть бесконечно благодарны чёрным гвельфам, подвергшим Данте столь жестокому, а главное, несправедливому наказанию за не только не доказанное, но и не совершённое преступление. Ведь если бы не изгнание, подогреваемое мечтой о реванше, вряд ли лирический поэт Алигьери написал бы свой трагический и страшный триллер – «Божественную комедию».
Кстати, «Божественной» она стала не сразу, так её позже окрестил другой суперизвестный житель Флоренции – автор «Декамерона» Джованни Боккаччо. До сих пор поговаривают, что Боккаччо сильно завидовал Данте, а это весьма свойственно флорентийцам, так же как и комплекс суперполноценности. Он не прочь был погреться в лучах славы соотечественника, и это ему удалось: добавил всего одно слово – и навечно вошёл в мировую историю литературы не только как писатель эпохи Возрождения, но и как первый биограф Алигьери, первый его критик и промоутер его «Комедии». Данте свою рукопись назвал просто «Commedia», что строго соответствовало средневековой терминологии: комедия – это всякое поэтическое произведение среднего стиля с устрашающим началом и благополучным концом, написанное на народном языке. Тогда как трагедия – всякое поэтическое произведение высокого стиля с восхищающим и спокойным началом и ужасным концом, написанное исключительно на латыни.
С нашей современной обывательской точки зрения, Дантово творение никак не соотносится с увеселяющим жанром. Выбранный поэтом сюжет на вечные темы, такие как бессмертие души, ответственность и воздаяние за совершённое, с описаниями Рая, Чистилища и девяти кругов Ада, безусловно, соответствует высокой трагедии. Тогда почему же он пишет, опускаясь до низкого стиля и вульгарного языка? Ну уж, конечно, не потому, что плохо знал классическую латынь. Наоборот, он слишком хорошо её знал, недаром для прогулки по загробному миру он выбрал в сопровождающие любимого Вергилия. Совсем другие соображения двигали обиженным и оскорблённым политическим изгнанником Данте Алигьери. Облагороженный поэтическим даром мастера и лингвистическими изысканиями учёного, тосканский диалект должен был привлечь широкую аудиторию для публичного изобличения и хотя бы вербального наказания врагов и недругов оклеветанного белого гвельфа Флорентийской республики. Самая изысканная и правильная латынь при всём желании не могла передать бушевавшие в душе флорентийца страсти. Она не могла справиться с ненавистью и проклятиями невиновного, отлучённого от лона матери-жены-возлюбленной – Флоренции. А живой и выразительный народный язык предоставлял ему неограниченные возможности.
Нельзя сказать, что Флоренция забыла о своём блудном сыне. Кое-какие попытки к его возвращению она предпринимала. Дважды опальному государственному деятелю предлагалось вернуться и раскаяться, пройдясь по городу в рубище с горящей свечой. Сами понимаете, что бескомпромиссный оппозиционер Дант на такие позорные условия пойти не мог. «Будь ты проклята, Флоренция!» – воскликнул поэт и в отместку устремился в рай на свидание с Беатриче.
Мне вообще кажется, что Флоренция была единственным объектом женского рода, который по-настоящему возбуждал поэта, мужчину, человека и гражданина Данте. В моём представлении, его отношения с женщинами походили на некую странную конструкцию. В этом не совсем традиционном и не совсем любовном не совсем треугольнике фигурировали четверо – Данте и три женщины: законная и неизбежная данность Джемма; прекрасный, идеальный и несуществующий вымысел Беатриче и, наконец, живая и неистовая реальность Флоренция. О, она всегда демонстрировала свой характер суперэгоистичной женщины. Она умна, предприимчива, богата, хитра, коварна, жестока, изменчива, требовательна, надменна, самовлюблённа, немилосердна, соблазнительна и неблагодарна. Стоило Данте умереть от малярии в Равенне в ночь с 13 на 14 сентября 1321 года после поездки послом в Венецию, как тут же (примерно через 150 лет) «безутешная» Фло потребовала вернуть ей останки её дорогого, несравненного, восхитительного возлюбленного. Руками Микеланджело она собралась соорудить пышную мраморную усыпальницу и направила папе римскому петицию с просьбой обязать Равенну отдать ей тело усопшего поэта.
Вовремя предупреждённая Равенна выдала давнишней сопернице пустой саркофаг, резонно заметив, что после драки негоже размахивать кулаками. Такого человека обидели! Дома лишили, деньги отняли… А они, равеннцы, его приютили, предоставили (заметим, бесплатно) и кров, и пищу, и почётную дипломатическую должность, и уважение, и восхищение… Равенна злорадствовала с нескрываемым удовольствием – хоть чем-то удалось досадить многовековой заклятой «подруге», хоть чуть-чуть поквитаться с этой чванливой и надменной Флоренцией.
Место упокоения предмета спора между двумя городами выглядит более чем скромно. Говорят, планы у Равенны по воздаянию почестей Данте были грандиозными, да деньги кончились. Зато тосканская столица средств на увековечение памяти своего героя не пожалела. Она отвела ему место в пантеоне храма Санта-Кроче и соорудила надгробие над пустующей гробницей. Поэт сидит в задумчивой позе с бессмертным своим творением на колене, а рядом с ним две дамы – печальная Флоренция и безутешно рыдающая Поэзия. Право, не знаю, что лучше – скромность Равенны или вызывающий в данном случае сомнение вкус Флоренции. Надгробием тщеславная Фло не ограничилась. На площади Санта-Кроче, перед местным, так сказать, Вестминстерским аббатством, стоит Данте из белого мрамора. Поэт выглядит мрачным; похоже, он считает, что памятник – слишком запоздалое раскаяние за его ссылку.
Сегодня все итальянские школьники проходят Данте. Много месяцев они построчно разбирают поэму, учат кое-что наизусть и вскоре благополучно забывают. Но не все.
Однажды мы попали в тосканский ресторанчик, владелец которого был не только поклонником поэта, но и знатоком и пропагандистом его творчества. Он знал наизусть всю «Божественную», а также выступал по всему миру с Дантовыми лекциями-чтениями. Перед каждой подачей блюда хозяин артистично и самозабвенно цитировал отрывок из «Комедии». Мы восхищённо ему внимали и к концу трапезы решили, что кроме заслуженных чаевых должны отблагодарить его чем-то неожиданным и необычным. В результате каждый из нас на чистом русском языке продекламировал одно из своих любимых стихотворений, вызывая бурю аплодисментов у остальных посетителей заведения. Наш очевидный успех, по-моему, слегка задел дантоведа, что, впрочем, не помешало ему сделать нам приличную скидку за обед.
На прощание наш приятель очень выразительно прочёл всем присутствующим ахматовское стихотворение «Данте»:
Он и после смерти не вернулся
В старую Флоренцию свою.
Этот, уходя, не оглянулся,
Этому я эту песнь пою.
Факел, ночь, последнее объятье,
За порогом дикий вопль судьбы.
Он из ада ей послал проклятье
И в раю не мог её забыть, –
Но босой, в рубахе покаянной,
Со свечой зажжённой не прошёл
По своей Флоренции желанной,
Вероломной, низкой, долгожданной…
Никто лучше Анны Андреевны не сказал про взаимоотношения поэта и Флоренции.
Глава IV. Однажды замужем
Глава, в которой автор приходит к выводу, что хоть один раз, но замуж сходить необходимо
Однажды Флоренция достигла того возраста, когда ей захотелось изменить свой социальный статус, поменяв одиночество на замужество по всем правилам – штамп в паспорте или подпись под брачным контрактом. А лучше и то, и другое.
К концу XIV века за Флоренцией закрепилась репутация богатой, своенравной и опасной женщины. Согласитесь, такой даме непросто найти достойного мужа, а её избранника вряд ли можно назвать счастливцем. Тем не менее после долгих поисков претендент на руку и сердце коварной красавицы отыскался. С широко открытыми глазами, на трезвую голову и при твёрдой памяти брачующиеся подписали контракт, а чтобы избежать осложнений и пересудов – сделали это тайно. Безусловно, это был брак по расчёту, выгодный для обеих сторон. Однако особенно выиграли от него окружающие. Конечно, нашлись завистники и злопыхатели, которые изо всех сил пытались разрушить и без того сложные отношения супругов. Но так как толком никто ничего не знал и мог только гадать, то ни интриги, ни заговоры, ни вмешательства извне, ни скверный характер Флоренции не смогли помешать союзу, продлившемуся без малого триста лет.
Только смерть супруга поставила точку в их долгой и своеобразной семейной жизни.
Если бы бракосочетание Флоренции происходило в Советском Союзе, то ей пришлось бы идти в загс, писать заявление и заполнять анкету. В связи с её иностранным происхождением бдительные органы КГБ наверняка бы тщательно всё проверили и узнали всю подноготную невесты и жениха. Из заведённого на них дела и собранных материалов получилась бы любопытная история.
Мы бы узнали, что имя новобрачной Firenze (Флоренция, или Флоренс) происходит от древнеримского Флорентиус, или Флорентия, что означает «цветущий, процветающий». Как водится, люди наделили её уменьшительными именами типа Фло, Флосси и Флори. В кадастровые описи Римской империи она попала под фамилией Castra Florentia, что в переводе с латыни звучит как «процветающий военный лагерь». Крошка Фло родилась в 59 году до нашей эры на низком правом берегу реки Арно, близ этрусского городка Фезулы. Её отцом был всесильный консул Римской империи Юлий Цезарь, а мамой – Тоскана из рода Тусция.
Краткий перечень многочисленных родственников нашей Флори заставляет задуматься о её непростой генетической наследственности. Не могу отказать себе в удовольствии перечислить некоторых Флоссиных близких: отважные легионеры-отставники из непобедимой армии великого папани Цезаря; растворившиеся среди римлян и во времени этруски; ассимилировавшиеся варвары (лангобарды, готы, франки); греческие купцы; чужеземные странники-пилигримы; языческие божества и духи; раннехристианские святые и мученики; средневековые феодалы, рыцари, крестоносцы и, наконец, местные крестьяне-тусканцы. Можно представить, какие геноподарки от всех от них получила Флоренция! Например, римские легионеры одарили её выносливостью, организованностью, любовью к военным действиям и победам, а также пристрастием к надёжным крепостным стенам. Стены защищали удобное и рационально организованное городское пространство, где было всё необходимое для хорошего житья-бытья, то есть форум, театр, рынок, водопровод, термы и дома с дворцами…
Дар многочисленных варваров, прямо скажем, неоднозначен. Тут и бесцеремонность, и беспощадность, и кровожадность, и страсть к грабежам и разрушениям. Впрочем, было одно исключение – король франков Карл Великий. Этот выдающийся средневековый деятель, прежде чем учредить академию при своём дворе, провёл блестящий эксперимент в области образования в отдельно взятой Флоренции. Во время одной из военных кампаний он задержался на рождественские каникулы на берегу Арно у своей родственницы Фло. В благодарность за гостеприимный приём его королевское величество распахнул двери школ при церквях и монастырях, обязав всех местных деток усесться за парты учить письменную народную латынь. Хотя визит Карла с войском дорого обошёлся принимающей стороне, тем не менее Флоренция осталась в выигрыше: на несколько веков она обеспечила себе статус города с самым грамотным населением.
Наличие в крови юной тосканки генов греческих купцов трудно переоценить. С одной стороны, они познакомили её с христианством, а с другой – указали путь к богатству, процветанию и роскоши. Они научили её не только считать деньги, но и получать с них проценты. Неудивительно поэтому, что Фло выросла расчётливой, прижимистой, с неженской деловой хваткой и неиссякающей энергией. Она преуспела и в торговле, и в банковской сфере, и в производстве товаров категории люкс. Европа выставила Флоренции высший балл за экономические достижения и признала золотой флорин твёрдой валютой в середине XIII века.
Как почти каждая женщина, Фло была любопытна. Ей нравились чужие приключения, её развлекали новые религиозные веяния. Иногородние, если они были талантливы и поступали к Флори на службу, встречали у неё благосклонный приём. Эти черты характера достались ей от удалённых на приличное расстояние родственников из Шотландии и Ирландии, избравших трудную профессию странников и пилигримов. Родичи ходили взад-вперёд по Тоскане, некоторые из них селились в пещерах и других малоудобных и труднодоступных местах. Одни проповедовали, другие творили чудеса. Некоторые из них становились мучениками, а кое-кто и святыми. Молва о деяниях и поступках родни достигала девичьих ушей Фло, будила её фантазию и тягу к чудесам.
Была ещё одна причина, по которой прямая наследница Древнего Рима (таковой Флоренция всегда себя считала и считает до сих пор, в отличие от тосканцев, которые относили себя к потомкам этрусков и презирали римлян за развратность; они с гордостью говорили: «Мы не такие, как эти ужасные пра-пра Цезарей: мы не строим прямые дороги, мы передвигаемся по извилистым тропам») проявляла благосклонность к странникам. Она обожала красивые вещи и украшения, так же как и её бабка – почившая в бозе Римская империя, – поэтому ей пришлись по душе начинания иностранных скитальцев по благоустройству Тосканы. По всей её территории они проложили многочисленные маршруты. Для защиты от палящего летнего солнца вдоль троп были высажены кипарисы и пинии, что чрезвычайно украсило суровый ландшафт и понравилось местным жителям. Они поддержали идею озеленения дикого родного края и по собственной инициативе стали засаживать склоны бесчисленных холмов виноградниками и прелестными оливковыми рощами. Совместные усилия пилигримов и пейзан полностью изменили внешность Тосканы и окрестностей Флоренции, придав им невероятную живописность, радующую душу, сердце и глаз.
Среди родственников Фло нашлись те, кто сильно подпортил её характер. И сделала это средневековая феодальная знать. Вокруг нашей цветущей красавицы аристократические отпрыски понастроили на всех близлежащих возвышенностях неприступные замки-крепости. Не признавая ничьей власти, они установили свои правила игры. В свободное от крестовых походов, рыцарских турниров, охоты и пирушек время благородные грабили всех подряд и страшно враждовали между собой, выясняя, чьи доспехи крепче и чья кровь голубее. По большей части все эти невесть что возомнившие о себе феодалы были безграмотны и плохо пахли, потому что редко мылись. Воды в замках на всех не хватало, её берегли на случай осады, ибо нередко крепости подвергались этому военному манёвру со стороны необузданных, свирепых и безжалостных соседей.
В какой-то момент Флоренцию достали бесчинства одуревших от безделья, запаха крови и золота феодалов. Одно дело, когда ты сама воинственна, коварна, жестока, непредсказуема и беспощадна, и совершенно другое, когда кто-то на тебя похожий тянет одеяло на себя. Никому не позволено соперничать с дочерью Юлия Цезаря, и Фло отдала пополанам (от popolo – народ) приказ насильно переселить нобилей (от nobili – благородный) в город. За благородными мальчишами-плохишами оставили их сельскую недвижимость и землю, на которой работали крестьяне, кормившие перевезённых в город господ.
Однако новоявленная знать и внутри флорентийских крепостных стен продолжала вести себя кое-как. Она и не думала отказываться ни от своего образа жизни, ни от дурных привычек. Новое место жительства белая рыцарская кость изуродовала однотипными каменными башнями, заменившими ей её неприступные загородные замки. Башни соревновались между собой, кто выше, а их владельцы – у кого денег больше. Частенько одна семья-клан располагала сразу двумя подобными укреплёнными сооружениями, соединявшимися переходом на уровне третьего этажа. В них хранили запасы еды, воды, вина, топлива и некоторые виды боеприпасов типа камней или бочонков с маслом и смолой, которые в разогретом состоянии выливались на головы врагов. В короткие мирные промежутки времени новоиспечённый горожанин-аристократ жил во дворце, а после очередной ссоры и враждебной стычки с соседями или пополанами немедленно перебирался вместе с домочадцами, слугами и вооружённой охраной в башни, где и отсиживался, пока не кончатся провизия и питьё. Время от времени семьи-кланы объединялись для ведения совместных враждебных действий против кого-нибудь. Подобное временное единение народ называл «башенными союзами». Продолжительностью они не отличались, потому что среди союзников немедленно начинались разногласия, перераставшие в вооружённый конфликт.
Как известно, дурной пример заразителен. И вот подзаработавшие на шерсти, мясе, зерне, торговле и ростовщичестве пополаны стали тоже строить себе башни и самозабвенно «дружить против кого-нибудь». Потом они ссорились и начинали заново, меняя, как и нобили, объекты ненависти и друзей по оружию.
Заговоры были любимым развлечением флорентийцев всех сословий. За небольшую плату всегда можно было найти приличного наёмного убийцу, который и задушит, и заколет, и отравит. В общем, любой каприз за ваши флорины.
С другой стороны, не следует забывать, что врагов кругом было немерено. Милан, Ареццо, Пиза, Сиена, Лукка, Прато, Пистойя… так и норовили отнять денежки и влияние. Приходилось держать ухо востро и армию наготове. Кроме своих местных врагов по Апеннинскому полуострову постоянно гуляли иностранные недоброжелатели – то испанцы, то французы; до них подобные военизированные променады совершались варварами и сарацинами на юге. А чтобы уж совсем нескучно было, несколько веков подряд папская власть сводила счёты с императором Священной Римской империи, вовлекая в борьбу католические народные массы, разделившиеся по интересам на гвельфов и гибеллинов. По сути, их противостояние соответствовало нашей затянувшейся гражданской войне красных и белых. В общем, скучать было некогда.
А как к происходящим средневековым событиям относилась Флоренция? О, она забавлялась изо всех сил. Ей нравились кровавые ужастики и триллеры типа девяти кругов дантовского ада. Она с нескрываемым удовольствием участвовала во многих военных действиях и кампаниях, интриговала, устраивала заговоры, писала сценарии политических переворотов и играла в них главные женские роли, примеряя на себя то республиканскую свободу, то военную диктатуру. Сегодня она заигрывала с одними, а завтра, нарушая данное вчера слово, вступала в опасные связи с другими. Она меняла возлюбленных и союзников быстрее, чем иная модница перчатки и башмаки. Кстати, на наряды и побрякушки Фло средств не жалела, тем более что её подданные дарили ей всё, что она ни пожелает.
– Хочу новые городские стены!
– Пожалуйте. Арнольфо ди Камбио к вашим услугам.
– Мне нужны солидные мосты через Арно!
– Извольте.
– А где богатые дворцы?
– Да сколько угодно!
– Не хватает рынков и дорогих лавок.
– Только кивните! Может быть, ваша душенька жаждет роскошных соборов и церквей? Так ведь Джотто, Брунеллески и прочие стоят в очереди. Разрешите приступить к строительству.
Ах, как Флоренция любила праздники, зрелища, многолюдные шествия, турниры, состязания, свадьбы, похороны!.. Она с любопытством слушала религиозные проповеди на площадях, когда следом за доминиканцами слово брали францисканцы, а за сервитами появлялись августинцы или кармелиты. Каждый орден строил себе храм, а жители, соперничая между собой в любви к Господу и к городу, не жалея средств и торопясь продемонстрировать своё богатство, помогали оформлять культовые объекты.
Вы представить себе не можете, какой поднимался по праздникам колокольный звон. Хоть уши затыкай! Пришлось даже ввести расписание, чтобы не оглохнуть. Флоренция узнавала каждый колокольный голос. Начинает Санта-Мария-Новелла, подаренная доминиканцами. Продолжает обитель францисканцев Санта-Кроче. Вот вступают сервиты – «слуги Марии» – в Сантиссима-Аннунциата. Сейчас им с Ольтрарно ответят августинцы из Санто-Спирито, а к ним присоединятся кармелиты с колокольни базилики Санта-Мария-дель-Кармине.
Веротерпимость Флоренции проявлялась не только в любви к колоколам. Она не мешала святым братьям умилиатам и валломброзианам богатеть на сборе пошлин на мостах через Арно. Она выделила бенедиктинцам землю под монастырь в центре города. С интересом прислушивалась к проповедям нищенствующих городских орденов, чьи церкви рассматривались как общественные здания, построенные «во имя спасения души и престижа города». Фло одобряла их деятельность, потому что они не только спасали словом души верующих, но и питали хлебом тела страждущих, голодных и бездомных. Флоренс не была чересчур уж религиозной, да и трудно ей было быть таковой – слишком сильно язычество предков пустило корни в её душе, что, однако, не помешало ей принять христианство и искренне изображать набожность. На самом деле Фло, как и вольнодумец Вольтер, была дуалисткой и придерживалась мнения, что «если бы Бога не было, то его следовало бы выдумать». Она считала, что религия – не только мощный рычаг управления массами, но и стимул культурного развития.
Бурный и трагический роман с поэтом Алигьери заставил Фло задуматься о том, что кроме денег, власти и военных побед в мире ценятся и другие вещи. Например, слова ею изгнанного Данте. Его «Комедия» вызвала у людей разные чувства – от простого любопытства до немереных восторгов. Поэма снискала поэту славу не менее прочную, чем каменные здания, и слава эта продолжала расти и после его смерти, завоёвывая новые города и страны. Флоренции льстило, что Данте столько лет в центре внимания грамотных и культурных людей. Но, как и он, Фло не умела прощать и не простила ему поэтических оскорблений. Её не ввели в заблуждение его любовные послания к полумифической Беатриче, её самолюбие было задето другим. Какое право имел он приписывать флорентийцам поведение грязных диких «волков», а её дядюшку – речное божество, проживающее в Арно, – называть «проклятой несчастной канавой»? Она никому и никогда не позволит себя оскорблять. «Подумаешь, любил он её больше жизни!»
Ни милосердием, ни состраданием гордячка Флосси не отличалась. Когда её подданные флорентийцы выходили из-под контроля, она с ними жестоко расправлялась. Неоднократно она подговаривала дядюшку Арно выйти из берегов. Вот так флорентийский историограф Виллани описывает страшное наводнение 1333 года, свидетелем которого он стал. Четыре дня и четыре ночи в Тоскане шли ливни, как будто с неба низвергались водопады. Река Арно вышла из берегов и набросилась на город, мосты скрылись под водой. Масштабы разрушений были неописуемы. Погибло триста человек и бессчётное количество домашней живности. Пострадали запасы вина, зерна, шерсти, мебель, инструменты, поля и виноградники. Вода во многих колодцах была заражена. Природные катастрофы на некоторое время приводили людей в чувство, но, увы, ненадолго. Единение народа для ликвидации последствий стихийных бедствий заканчивалось, и возобновлялись дрязги, ссоры, конфликты.
Однажды Флоренция так разозлилась на этих глупых, жестоких, эгоистичных, тщеславных и недостойных людишек, что решила придумать им наказание посерьёзней, чем водные развлечения дядюшки Арно. В 1348 году она открыла ворота города чуме. Когда страшная болезнь отправила половину жителей в царство теней, Фло поняла, что перегнула палку. Некому стало на неё работать, некому стало её обслуживать. Для исправления создавшейся ситуации Фло разрешила узаконить в республике рабство, что позволило в кратчайшие сроки сформировать дешёвый рынок труда. Чтобы превратиться в раба, достаточно было заявить, что ты не католик. Очень ценились татарки и русские женщины: первые – за выносливость, вторые – за красоту. Раб, как водится, за человека не считался, с ним хозяин мог делать всё, что вздумается. В результате кроме чернорабочих в семьях с достатком вскоре появилась масса незаконнорождённых полукровок. Один из них, мальчик кофейного оттенка, умудрился вписать своё имя в историю города, а свой облик – в копилку мировой живописи. Звали его Алессандро Медичи. К сожалению, он плохо кончил: его прирезал собственный кузен.
Кроме катастрофических последствий наказание чумой преподнесло неожиданный сюрприз. Болезнь послужила поводом для создания второго после «Божественной комедии» флорентийского литературного шедевра мирового уровня. Джованни Боккаччо написал затейливое и вызывающе откровенное произведение «Декамерон», действие которого разворачивается в заражённом смертельным недугом городе. Возможно, именно популярность «Декамерона» заставила Флоренцию принять окончательное решение выйти замуж. «Деньги и власть – прекрасные украшения, – сказала Фло, рассматривая себя в зеркале, – но теперь я хочу украсить мою корону правительницы высокохудожественными шедеврами. Да такими, чтобы весь мир ахнул. И в этом мне, пожалуй, потребуется помощь».
Несмотря на самомнение, самоуверенность и самовлюблённость, Фло была умна и понимала, что ей нужен мудрый, преданный, предприимчивый человек, чьи неограниченные материальные возможности, безграничная любовь к ней, безукоризненный вкус, влияние и уважение в городе, честолюбие и кипучая энергия помогли бы собрать вокруг её престола талантливых личностей, лучше – гениев, для придания свите интеллектуального и культурного блеска. Она одна из первых в Европе времён Возрождения осознала справедливость поговорки «Свита играет короля» (или королеву). Во второй половине XIV века Флоренция объявила сама себе конкурс на замещение вакантной должности супруга и составила список потенциальных кандидатов.
Как в сказке о Золушке, примерку башмака будущему мужу она начала с высших слоёв общества – с аристократов. Сначала Фло внимательно вчитывалась в их родословные, затем с пристрастием изучала заведённые на них личные дела. Флори посещала их сельские замки и городские дворцы, инкогнито беседовала с членами семей и обслуживающим персоналом. Не стесняясь, подслушивала их секретные разговоры и наблюдала в замочную скважину за тайными их встречами. Она собирала всевозможные слухи и сплетни, работала день и ночь не хуже, чем инквизиция, тайная канцелярия и Совет десяти вместе взятые. Она узнала всю подноготную и много всего другого и разного. Время шло, очередь из претендентов-нобилей истаяла, но ни глаз, ни разум, ни тем более сердце Фло не дрогнули.
Флоренция перешла к плану «Б» – внушительной переписи фамилий разжиревших на ростовщичестве и торговле буржуинов-цеховиков. Хотя они и подражали знати, однако градус чванливости, феодальной спеси, надменности, враждебности, мстительности, жестокости и коварства у них всё же был пониже. Они тяготели к консерватизму, то есть хотели стабильности, потому что были заняты важным делом – зарабатыванием денег, очень больших денег.
Фло предстояло выяснить, у кого средств немерено и сколько из этого количества они готовы потратить на неё. Разглядывая вассалов через увеличительное стекло своих требований, просеивая их помыслы через сито собственных потребностей, Флоренция обратила внимание на семью Медичи. Их прошлое было неясно: то ли из лекарей, то ли из крестьян, о которых Данте презрительно отозвался как о «вонючих крестьянах» и которые, став гражданами, по его мнению, дискредитировали статус гражданства.
Недобр был Дуранте Алигьери. Может быть, бывшие «вонючие» правильно сделали, что выставили его за городские двери? Как бы там ни было, но во Флоренции люди из сельской местности всегда проявляли хватку и энергию. Они умели делать дело.
Медичи появились в городе примерно в 1200 году и немедленно включились в процесс самообогащения, занявшись торговлей и получением процентов с денег, выданных взаймы. В восьмидесятые годы XIII столетия члены семейства Медичи были записаны в старший цех, а уже в девяностых некий Ардиньо де Медичи был избран приором, а потом и гонфалоньером справедливости – крутая политическая карьера времён Второй демократии.
Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Понадобилось целое столетие, чтобы дом Медичи в лице Джованни ди Бичи на зависть врагам возглавил список самых богатых и весьма влиятельных людей города. Сам Джованни не стремился к власти, не искал государственных постов, но его снова и снова выбирали в синьорию, и он был вынужден заниматься городским управлением. Джованни взял за правило сохранять хорошие отношения с простыми людьми, помогать друзьям и щедро жертвовать на нищих. Скромные пополаны его уважали, а недоброжелателей вводили в заблуждение присущие ему спокойствие и осмотрительность, что позволяло этому Медичи прекрасно выживать и процветать в бурлящей Флоренции.
У Джованни было два сына – Козимо и Лоренцо, который умер в сорок пять лет. О нём мало что известно, зато среди его потомков, живших в XVI веке, были и знаменитый убийца, и первый великий герцог Тосканский.
После смерти Джованни в 1429 году клан Медичи возглавил его старший сын Козимо по прозвищу иль Веккьо, то есть Старший. Он унаследовал от отца не только огромное состояние, но и многие черты характера: железную деловую хватку, кипучую энергию, осмотрительность, расположение к малоимущим, внимание к друзьям и интерес к искусствам. Он приумножил количество отцовских флоринов и, пользуясь деньгами, тактом и огромной популярностью в народных массах, постепенно сосредоточил в своих руках всю власть в республике.
Вот на этом-то некрасивом человеке с грубоватыми чертами лица тосканского крестьянина, но с умными проницательными глазами, в которых светилась заинтересованность, Флоренция остановила свой выбор. Козимо Старший отвечал главным требованиям: он умел делать деньги и умел тратить их с размахом; самозабвенно любил коварную гордячку Фло, не жалея на неё ни средств, ни сил, и, наконец, он был тонким ценителем красивых вещей, коллекционером и покровителем талантливых зодчих. Фло пришлись по душе слова умнейшего и влиятельнейшего папы Пия II про Козимо: «Он человек более культурный, чем основная масса торговцев». Она была точно такого же мнения: «У него есть чутьё на талант. Он мне и поможет в создании вокруг меня ореола интеллектуально-художественного блеска».
Отец Отечества Козимо Старший (портрет работы Якопо Понтормо, ок. 1520 г.)
Анна Мария Луиза Медичи, курфюрстина Пфальцская, дочь герцога Козимо III (портрет работы Антонио Франки, ок. 1690 г.)
Как-то поздним вечером дверь потайной комнаты на вилле Медичи в стиле Ренессанс, построенной молодым архитектором Микелоцци, открылась. Оторвавшись от книг с двойной бухгалтерией, Козимо с удивлением взглянул на вошедшую к нему в столь неурочный час посетительницу. Женщина в упор посмотрела на негласного хозяина города и сделала ему предложение, от которого он не посмел отказаться. Этой ночью был подписан самый необычный в истории брачный контракт. По тайному соглашению сторон все мужчины клана Медичи отныне и во веки веков принимали на себя по отношению к Флоренции обязательства мужа. Что касается Фло, то она подписалась под обещанием оказывать всестороннюю поддержку всем членам означенного семейства.
Несмотря на некоторые исторические обстоятельства, Флоренция сдержала данное Козимо Старшему слово. Насколько было в её силах и характере, она три столетия оставалась тайной женой клана Медичи и овдовела в 1733 году со смертью непутёвого герцога Тосканского Джана Гастоне. Благодаря Анне-Марии, сестре сего нерадивого правителя, Флоренции достались все несметные культурно-материальные богатства семьи мужа. Золовка поставила вдове одно-единственное условие: наследство никогда не должно покидать стен родного города.
Этот дар определил дальнейшую судьбу Фло. В конце XIX века она взяла на себя функции главной смотрительницы величайшего в мире города-музея, названного в её честь Флоренцией.
Pulsuz fraqment bitdi.
