Kitabı oxu: «Хозяйка заснеженного перевала»

Хозяйка заснеженного перевала

Уютное любовное фэнтези о доме, который нужно спасти

Алиса Вельт

Глава 1. Наследство с дырявой крышей

Глава 1. Наследство с дырявой крышей

В половине второго ночи бутик-отель в переулке у Чистых прудов затих, а старший администратор Варвара Сомова сводила квартальный отчёт. Цифры упрямо не сходились на четыреста двенадцать рублей. Из номера 308 уже в третий раз звонили сообщить, что подушка «какая-то слишком подушечная».

— Уважаемый гость, ваше пожелание зафиксировано, — пропела Варвара в трубку и вывела на стикере: «308 — гречневая подушка, утром. Мне — валерьянка, сейчас».

Ночной портье Стас принёс ей третий за смену кофе и отправился досыпать в гардеробную. Варвара вытащила карандаш из пучка, обвела злосчастные четыреста двенадцать рублей и решила, что квартал получился образцовым. Заполнение — рекордное, плохих рецензий — ноль, выходных — тоже. Дома её ждал кактус. Хотя нет, кактус уже засох.

«Ты живёшь как гостиница, Варя. Всем удобно, никому не тепло».

Игорь сказал это за неделю до свадьбы — спокойно, складывая рубашки в чемодан. Рубашки она гладила сама. Аккуратные стопки выглядели убедительнее любых объяснений.

Варвара уронила голову на клавиатуру, всего на минутку. Таблица под щекой поплыла, распалась на бесконечный ряд единиц.

Разбудил её холод. Снежинка села на нос и растаяла. Варвара открыла глаза. Потолка оказалось меньше, чем положено: между почерневшими стропилами чернела дыра, а в ней висело серое небо. Сама она лежала на жёсткой кровати под овчиной, пахнувшей козой.

Рядом кто-то сопел. Существо ростом с табурет, лохматое, с седой бородой до пояса, рассматривало её угольными глазами. В бороде застряли солома и хлебная крошка. Лапти на ногах были разного размера: левый заметно больше правого.

— Понаехали тут наследнички, — проворчало существо. — Прокопушку никто не спросил. Спит до полудня, а крыша сама себя не залатает.

Варвара ущипнула себя за запястье. Больно. Для надёжности повторила. На коже наливался синяк.

Она пошарила по бокам в поисках телефона и нащупала карман чужого шерстяного платья. В кармане обнаружился только её карандаш.

— Где мой телефон?

— Чего?

— Плоская такая штука. Светится.

— Светится у нас лучина, — с достоинством ответил бородач. — Блажная, что ли, девка?

Он шмыгнул носом и скрылся за печью. Не ушёл — именно исчез, будто его стёрли ластиком.

Дверь распахнулась. В комнату боком, иначе не помещалась, вошла женщина. Крупная, зеленокожая, с чёрной косой, обмотанной вокруг головы, и двумя аккуратными клыками из-под нижней губы. От неё пахло корицей и дымом. В руке-лопате дымилась миска.

— Проснулась, костлявая? Ешь.

Варвара взяла миску: спорить с такими руками не хотелось. Каша оказалась пшённой, с маслом и чем-то пряным. Горячей настолько, что она обожгла язык.

— Простите. Где я?

— В «Последнем приюте». Перевал Седой Зуб, северный склон, у каменного моста. — Женщина уселась на сундук, и тот жалобно крякнул. — Я Грыня, кухня моя. Двор теперь твой. Гордея, хозяина, весной схоронили, а дом тебя позвал. По крови, через прабабку. Ешь, говорю, остынет.

Варвара ела. В голове уже выстраивался список.

Пункт первый: не сойти с ума.

Пункт второй: каша отличная, учесть.

— Тимка! — гаркнула Грыня так, что с потолка посыпалась труха. — Покажи хозяйке хозяйство.

Тимка оказался тощим рыжим мальчишкой в шапке, сползавшей на нос. Он тараторил без остановки, на поворотах присвистывал и успевал задать по три вопроса, не дожидаясь ответа.

— А вы правда из-за гор? А там правда дома в сто этажей? А лошадь у вас была? Вот конюшня, тут на двенадцать голов, только голов нету, последнего мерина зимой продали за долги, а сено осталось, сено хорошее, я сам его ворошил…

В конюшне пахло старым сеном и пустотой. Погреб встретил их тремя проросшими луковицами, бочкой капусты сомнительной свежести и мышью, которая посмотрела на Варвару без малейшего уважения.

Общий зал оказался огромным. Длинные дубовые столы, лавки, камин, в котором можно было бы зажарить быка, — если бы нашёлся бык. По углам разрослась паутина; в такой, наверное, водились собственные домовые. Окна затянуло инеем изнутри.

Варвара остановилась посреди зала, вернула карандаш в пучок и по привычке прикинула: посадочных мест — человек на сорок, кухня рядом, камин рабочий, если прочистить трубу. Номерной фонд — твёрдая единица. Сервис отсутствует как класс.

— Ну как? — спросил Тимка и впервые за всё утро замолчал.

— Перспективный объект, — сказала Варвара.

Голос почти не дрогнул.

Письмо нашлось в кабинете Гордея, в тесной комнатке за стойкой, под пресс-папье в виде совы. Тимка объяснил, что утром его оставил почтарь из долины, пока хозяйка спала, а сургуч сломал не он. Честное слово, оно само.

«Наследнице „Последнего приюта“, кем бы она ни оказалась», — начиналось письмо. Варвара оценила прямоту.

Поверенный Матвей Ковш писал мелко, с завитушками и явной любовью к придаточным предложениям. Двор переходил к той, кого признает дом. Вместе с двором — долги: мельнику тридцать серебряков, кузнецу двенадцать, казне недоимка за прошлую зиму. Варвара сложила всё столбиком на полях. Цифры сошлись. Лучше бы не сходились.

Главное содержалось в конце.

«Согласно договору с короной, на седьмой день от получения сего двор обязан принять на зимний постой отряд генерала Айсена Рейвальда числом тридцать два солдата и сержант. Плата за постой выдаётся лишь при условии, что двор принимает гостей и содержит их должным образом. В противном случае перевал объявят необслуживаемым, а имущество отойдёт в казну в счёт долгов».

И приписка, сделанная другими чернилами:

«Тот, кого дом позвал по крови, назад не уходит. Примите мои соболезнования и поздравления в той пропорции, какую сочтёте уместной».

Варвара положила письмо на стол и разгладила ладонью. Потом ещё раз.

За окном лежал снег, за снегом поднималась гора, а за горой, вероятно, стояла следующая. Переулка у Чистых прудов не было. Ни Стаса в гардеробной, ни номера 308 с его подушкой, ни четырёхсот двенадцати рублей. Даже засохшего кактуса.

На краю стола стояли песочные часы в медной оправе. Сколько времени они отмеряли, Варвара не знала. Решила — пять минут.

— Пять минут, — сказала она вслух и перевернула часы.

Плакала добросовестно, как делала всё остальное. Со всхлипами, с соплями, уткнувшись лбом в пыльное сукно. О Игоре, о маме, которая будет звонить и не дозвонится, о том, что в тридцать один год у неё не нашлось ни одного человека, которого стоило бы предупредить.

Песок истёк. Варвара высморкалась в передник, вытащила из пучка карандаш и перевернула письмо чистой стороной вверх.

Крыша.

Погреб.

Бельё.

Меню.

Деньги.

Она подумала и дважды подчеркнула пятый пункт.

Изо рта вырвался белый пар. Пальцы, сжимавшие карандаш, онемели. Варвара вышла в зал, встала у холодной печи и кашлянула в сторону заслонки.

— Прокоп. Я знаю, что вы здесь.

Из-за печи донеслось сопение. Потом показалась борода, а следом — угольки глаз.

— Ну здесь. Дом-то мой. Прокопушкин, а не всяких.

— Нам нужно тепло. Полы, стены. Через неделю — тридцать три гостя.

— Не буду, — сказал домовой и сложил руки на жилетке. — Гордей просил как положено. А меня теперь никто не просит. Пришла, поспала, кашу съела. Хозяйка, тоже мне.

Варвара кивнула. Недовольный постоянный гость, который всё ещё помнит прежнее руководство. С такими она умела работать.

— Хорошо. Давайте как положено. Что входит в порядок?

Прокоп моргнул. Похоже, за последние триста лет его об этом не спрашивали.

— Ну… Миску у печи. Не пустую. В доме не ругаться. Сапогами по порогу не бить. И слово сказать, хозяйское, а не так, с бухты-барахты.

— Принято. Предлагаю условия. — Варвара загнула палец. — Пункт первый: вы греете полы и стены во всех жилых помещениях. Пункт второй: я каждый вечер ставлю вам у печи миску — первую порцию, до гостей. Пункт третий: в доме будут люди, огонь и порядок. Насколько я понимаю, вам от этого лучше.

— Лучше, — неохотно признал Прокоп.

— Пункт четвёртый: все жалобы вы несёте мне лично, а не гостям в сапоги. Пункт пятый: претензии к работе руководства рассматриваются в течение дня.

Домовой пожевал бороду.

— Пунктами, — сказал он наконец. — Гордей так не умел. Гордей скажет: «Грей, старый», — и всё.

— Я могу и «грей, старый».

— Нет уж. Пунктами лучше. — Он почесал нос. — А слово?

— Какое?

— Сама знаешь. Хозяйское. Чей дом.

Варвара открыла рот — и поняла, что это труднее, чем торговаться. Восемь лет она говорила: «Наш отель», «наши гости», «у нас принято». Слово «мой» ей не выдавали.

— Это мой дом, — сказала она. Голос после слёз сел. Варвара откашлялась и повторила твёрже: — «Последний приют» — мой дом. И я за него отвечаю.

Сначала ничего не произошло. Потом под валенками дрогнули доски, как под ладонью, положенной на бок спящей собаки. От пола поднялось тепло — медленное, густое — и поползло вверх по ногам. Иней на ближнем окне потемнел, осел каплями. В печи сам собой щёлкнул сухой уголёк.

Прокоп стоял, задрав бороду. Та на глазах распушилась, и солома посыпалась на пол.

— Ишь ты, — тихо сказал он. — Крепкое слово-то. Ишь, девка.

Варвара сняла один валенок и поставила босую ногу на тёплую доску. Так и застыла.

К вечеру зал было не узнать, хотя паутину успели снять только в одном углу. Печь гудела ровно и сыто, по полу можно было ходить в носках, а иней на окнах стек и оставлял на стёклах кривые разводы. Грыня выставила на стол котёл похлёбки с перловкой и тремя спасёнными луковицами.

Варвара первой налила полную миску и поставила у печи, на приступок.

— Пункт второй, — сказала она в сторону заслонки.

За печью одобрительно засопели. Миска исчезла вместе с ложкой.

— Ложку вернёт, — успокоила Грыня. — Через неделю. Может.

Тимка сидел на лавке, болтал ногами, не достававшими до пола, и ел так, будто похлёбку могли отнять.

— А вы генерала когда-нибудь видели? Нет, откуда вам. А я видел. Два раза. Издалека. Его ледяное превосходительство. — Он хихикнул и покосился на дверь. — Это я так, не при нём. При нём язык примерзает. Честно: у него иней на воротнике не тает даже у костра. Лейф, сержант, говорит, генерал однажды воду в кружке взглядом заморозил. Врёт, наверное. А может, и не врёт.

— Учту, — сказала Варвара. — Напитки подавать горячими. Очень горячими.

— Не поможет. — Тимка облизал ложку и, будто речь шла о погоде, продолжил: — Он нас не любит. Двор, то есть. Гордей, говорят, продал его людей разбойникам. Семь лет назад в Волчьей щели. Записку прислал: мол, идите короткой тропой, — а там засада. Пятеро не вернулись. А генерал тогда капитаном был. Лавину остановил. Всю целиком, представляете? Сам чуть не помер.

Он помолчал и добавил тише:

— И говорят, он поклялся этот двор сжечь. Дотла. Чтоб и угольков не осталось.

Варвара отложила ложку.

— Кто говорит?

— Все говорят. В долине.

— В долине и про сто этажей говорят, — отрезала Грыня. Она подлила Тимке похлёбки, хотя тот не просил. — Ешь, костлявый, и не мели. Гордей курицу за долг взять стеснялся, не то что людей продавать.

За печью глухо стукнуло, будто ложкой по миске. Варвара подождала, но Прокоп не отозвался.

— А вы его не бойтесь, — великодушно разрешил Тимка, вставая. — Я вот не боюсь. Я вообще к нему в отряд пойду, когда вырасту. Он меня возьмёт. Наверное.

Он нахлобучил шапку на самые брови и ушёл в конюшню, где спал на хорошем сене при полном отсутствии лошадей. Грыня собрала миски и отправилась греметь на кухню. Оттуда донеслось что-то раскатистое, по-орочьи. Переводить Варвара не стала.

В кабинете было тепло. Сова-пресс-папье глядела с осуждением. Варвара зажгла свечу, пододвинула письмо поверенного, уже исписанное с обратной стороны до самого края, и перечитала список.

Пункт семнадцатый: «Вывеска. Буква „П“ держится на одном гвозде, „Последний“ читается как „оследний“. Для имиджа плохо».

Пункт двадцать третий: «Узнать, что едят маги льда. И едят ли».

Пункт тридцать первый: «Тридцать три комплекта белья. Найти хотя бы десять. Остальные сшить из чего-нибудь».

Пункт тридцать восьмой: «Мельник. Тридцать серебряков. Улыбаться».

Пункт сороковой: «Поспать».

Сорок пунктов. Для открытия сезона в Москве у неё обычно набиралось шестьдесят, но там была крыша.

Варвара повертела карандаш, подумала о мужчине, вокруг которого не тает иней, и о пятерых, которые не вернулись. Внизу листа ещё оставалось немного места. Она вписала мелко:

«41. Не дать ледяному генералу сжечь мой дом».

Слово «мой» на этот раз далось легче. Она даже его подчеркнула.

В ставню что-то стукнуло. Раз, другой — настойчиво, как гость, которому забыли выдать ключ. Варвара отодвинула щеколду. Вместе с ворохом снега в кабинет влетел серый голубь, описал круг под потолком и плюхнулся на список. Прямо на сорок первый пункт. К лапке была привязана бумажка, свёрнутая трубочкой.

Варвара не сразу справилась с тесёмкой: пальцы снова плохо слушались. Развернула записку. Размашистые буквы прыгали по строчке.

«Двору „Последний приют“. Ввиду ранних снегопадов отряд выходит досрочно. Прибытие через пять дней. Подготовить постой на тридцать три человека, конюшню на тридцать пять голов. Сержант Л. Хорн, по приказу генерала Рейвальда».

Голубь переступил лапами и деловито клюнул пункт сороковой.

— Нет, — сказала ему Варвара. — Этот можешь вычеркнуть.

Глава 2. Счёт для генерала

Глава 2. Счёт для генерала

Утром Варвара собрала планёрку. Слово пришлось объяснять.

— Это когда все стоят, а я говорю, кто что делает.

— А сама? — прищурилась Грыня.

— А сама делаю больше всех. Иначе не работает.

Грыня хмыкнула и убрала руки с груди. Из-за печи торчал один кончик бороды.

— Крыша на Тимке и Прокопе. Тимка лезет, Прокоп держит дом, чтобы дом держал Тимку. Кладовая на Грыне, до последнего зёрнышка. Я беру бельё и правила.

— Правила-то зачем? — проворчала борода. — Гордей и так знал, где сапоги снимать.

— Гордей знал. Гости не знают.

К полудню на крыше застучал молоток и засвистел Тимка. Прокоп снизу бубнил, что при Гордее дранку клали иначе, но доски под мальчишкой ни разу не скрипнули. В кладовой Грыня ругалась вполголоса, зато с чувством. Варвара вытряхнула из сундука шесть скатертей в вишнях. От них пахло лавандой и немного мышами. Получились занавески на четыре окна и одна прихватка: вишни закончились раньше ткани.

Доску у входа она отмыла и вывела мелом:

«Правила проживания. Сапоги снимать у порога. В доме не ругаться: домовой всё слышит. Завтрак с шести. Претензии принимаются письменно».

Она хотела дописать: «Хозяйка не кусается», — но стёрла. Не обещай гостю того, в чём сама не уверена.

Шкатулка Гордея выдала семь серебряков, горсть медяков и пуговицу. Пуговицу Варвара пересчитала дважды.

Мельник прислал возчика Сазона — мужика с лицом человека, которого разбудили ради чужой выгоды.

— Три серебряка мешок.

— Полтора.

Сазон поперхнулся паром.

— Тридцать три едока, — сказала Варвара. — На всю зиму. Вы мне не мешок продаёте, а сезон. Обратно через мост вам всё равно ехать порожняком. А в верхних сёлах мне уже назвали цену.

В верхних сёлах ей никто ничего не называл. Сазону об этом знать было необязательно.

— Долг вашему хозяину гашу частями, с отметкой в книге. При свидетеле.

— Каком ещё свидетеле?

На крыльцо вышла Грыня и молча вытерла руки о передник. Сазон посмотрел на её руки.

— Два.

— Два, и шестой мешок от щедрой души.

— Чьей?

— Вашей. Я в вас верю.

Мешки перетащили в кладовую. У Варвары остались пять медяков и глубокое профессиональное удовлетворение.

У ворот остановились лёгкие сани под медвежьей полостью. Из них выбрался мужчина в шубе, стоившей, пожалуй, как весь двор вместе с долгами. Бородка ухоженная, улыбка — ещё ухоженнее. Сазон сдёрнул шапку и согнулся ниже, чем перед хозяйкой. В её московском отеле швейцар так кланялся только владельцу сети. Варвара поставила мысленную галочку.

— Флорин Бекк, к вашим услугам. Позвольте заметить, моя дорогая: вы торгуетесь, как столичный меняла. Я восхищён.

— Мне все так говорят. Обычно перед тем, как попросить скидку.

Он рассмеялся легко и приятно — точно заранее отрепетировал улыбку перед зеркалом.

— Я пришёл не просить, а предлагать. Такой двор не для хрупких плеч. Выкуплю, дам хорошую цену, долги закрою. А если вам по сердцу упрямиться, помогу с поставками. Мука, соль, свечи. По-соседски.

Интонацию Варвара узнала. С такой же нежностью в Москве говорил представитель крупной сети: «Мы просто хотим помочь». Через полгода от соседнего бутик-отеля осталась вывеска с чужим логотипом.

— Плечи у меня крепкие, господин Бекк. Двор не продаётся. Поставщики есть.

— Пока есть, — мягко заметил Флорин, окинув заплатки на крыше взглядом оценщика. — Зима длинная, моя дорогая.

Он сунул в рот мятный леденец и укатил.

Ночью Варвару разбудил грохот: с лавки свалился сапог. Над кроватью стоял Прокоп, борода дыбом.

— Чужой был! Дёгтем от него несёт и мятой. В кладовой шарил. Прокопушка учуял, да ноги-то не казённые…

Крышка бочки откинулась. Мука превратилась в серое тяжёлое месиво. Варвара сунула палец и лизнула. Солёное. До моря отсюда, по её прикидкам, было как до Москвы.

Грыня взревела по-орочьи, и на полке зазвенели крышки кастрюль. Прибежал босой Тимка с вилами.

— Кого колоть?

— Пока никого.

Варвара посмотрела на свои руки. Не дрожат. В графе «кризис» у неё всегда выходило лучше, чем в графе «личная жизнь».

— Грыня, что есть, кроме муки?

— Ячмень, два мешка. — Грыня шумно выдохнула сквозь клыки. — Орехи лесные, Гордеевы. Мёд на донышке.

— Значит, ячменные лепёшки с орехами. Фирменное блюдо перевала.

До рассвета они мололи ячмень на ручных жерновах и кололи орехи. Тимка уснул на лавке с ядрышком за щекой. Прокоп подкидывал жару без всякой просьбы. Лепёшки выходили с хрусткой корочкой и пахли поджаренным зерном.

Грыня откусила, пожевала с видом судьи.

— Брату бы показать, — буркнула она и тут же сделала вид, будто ничего не сказала.

Варвара пошла запирать кладовую. Замка не нашлось; засов от дождевой бочки криво встал в петли, но встал. Утром надо будет найти замок. И человека, который пахнет мятой.

Отряд пришёл на пятый день, под вечер, и привёл с собой метель. Сначала за воротами заржали лошади, потом ветер швырнул в окна обрывки голосов, и из белой каши проступили всадники — сгорбленные, по брови в снегу. Тимка повис на створке и распахнул её с лицом мальчишки, встречающего короля.

Варвара ждала на крыльце в чистом переднике. Карандаш в пучке торчал прямо, как флагшток над посольством.

Первым спешился широкий бородач с красным, ободранным ветром лицом. Он отряхнулся по-медвежьи, всем телом, и протопал к крыльцу.

— Сержант Хорн. Лейф. Это я вам голубя слал. — Он потянул носом. — Хозяйка-матушка, это пирогом пахнет или я уже на том свете?

— Пирогом. И матушкой меня не зовите, я вас лет на девять моложе. На глаз.

— Так это ж от уважения!

— Уважение у нас выражают снятыми сапогами. Там написано.

Лейф прочёл доску, хохотнул и стащил сапоги прямо в сенях. За ним потянулись солдаты — синие, с сосульками на усах, молчаливые от усталости. Сапоги выстроились у порога кривой шеренгой. Грыня сгребала мокрые плащи охапками и рассаживала людей по лавкам, точно они ей задолжали:

— Сядь, костлявый. И ты. Все сели.

Генерал вошёл последним.

Высокий, сухой, в тёмно-синем плаще с меховым воротом. Почти белые волосы, тонкий шрам на скуле. Он положил ладонь на дверной косяк — и по дереву с тихим хрустом побежали морозные перья, добравшись до самых петель.

Генерал оглядел зал: задержался на паутине в дальнем углу, скользнул взглядом по вишнёвым занавескам и людям у печи. Так изучают бумагу, которую не собираются подписывать.

— Отряд, встать. Мы здесь не останемся. Я не ночую в доме предателя.

Двое солдат приподнялись. Остальные посмотрели на пирог.

Варвара шагнула навстречу.

— Добрый вечер. Варвара Сомова, хозяйка двора. Вот меню и прейскурант. Правила проживания — на отдельном листе. Копия висит у входа, вы прошли мимо.

Листы он не взял. Руку она не опустила.

— Хозяйка, — повторил он, чуть помедлив перед последним слогом. — Мне известно, кто держал этот двор.

— Гордей. Он умер весной. Теперь держу я. По договору с короной вы встаёте у меня на постой, я вас принимаю, казна платит. Уйдёте — казна не платит мне, а вы ночуете в сугробе. Убыток обеим сторонам. Я считала.

— Не всё измеряется платой.

— Согласна. Ещё есть сухие портянки.

— Честь, хозяйка.

— Честь в прейскурант не входит, цену не знаю. Ужин входит. Баня по расписанию. Тёплый пол бесплатно.

— Я не продаюсь за пирог.

— Пирог тоже не продаётся. Его уже едят.

Он посмотрел ей за плечо. Над кружками краснели тридцать два носа. Грыня отрезала третий ломоть самому молодому солдату: тот держал кружку обеими руками, но всё равно расплёскивал.

Лейф поднялся с пирогом в одной руке и кружкой в другой.

— Ваше превосходительство, разрешите. Люди двое суток в седле. У Брамса пальцы на ноге белеют, у Отто кобыла хромает. До долины — полдня, в такую метель мы её не найдём ни с картой, ни с молитвой. — Откусил, прожевал. — Я голосую пирогом.

— У нас не голосуют, Хорн.

— Потому и пирогом. Словами было бы неуставно.

В зале прыснули; несколько человек поспешно уткнулись в кружки. Генерал молчал. Варвара тоже. За восемь лет на ресепшене она научилась ждать: недовольный гость должен сказать «ладно» сам. Подскажешь — запомнит, что его вынудили.

— На одну ночь, — сказал он наконец и убрал руку с косяка. На дереве остался белый отпечаток ладони. — Утром выступаем.

— Утром завтрак. С шести.

— Утром выступаем, — ровно повторил он.

— Значит, с шести. Чтобы успели.

Он стянул перчатку. Пальцы были бледными, с синевой у ногтей.

— Мне нужна отдельная комната. Самая холодная, какая есть.

Обычно гости просили наоборот. Варвара перебрала в голове свой скромный номерной фонд. Чердачная каморка под свежей дранкой: щель в раме, печи нет. Зато вид.

— Под крышей. С видом на перевал. Удобства во дворе, сквозняк в подарок.

— Подойдёт.

— Возражения против сквозняка принимаются письменно.

— Возражений не будет.

— Это вы там ещё не спали. Тимка, проводи гостя.

Тимка схватил фонарь, глянул на генерала снизу вверх и сглотнул. Потом двинулся к лестнице. Генерал прошёл через зал, даже не повернув головы к пирогу. На лестнице остановился.

— Хозяйка. Ваши листы.

Она поднялась на две ступеньки и отдала. Он взял их двумя пальцами, как чужое письмо, и ушёл наверх. Скрип ступеней затих.

За печью завозился Прокоп.

— Сосулька в сапогах, — проворчал он с отвращением. — И его Прокопушке греть?

Варвара посмотрела на косяк. Отпечаток ладони не таял.

— Его первым. Только тихо. Чтобы не догадался, что это мы.

Тимка поставил фонарь на подоконник, переступил с ноги на ногу, открыл рот. Айсен посмотрел на него. Мальчишка тут же исчез — только шапка мелькнула в проёме.

Каморка оказалась ровно такой, как обещали. Скат крыши нависал над самой макушкой, от свежей дранки пахло смолой. В щель шириной в палец с присвистом задувала метель. Между кроватью и столом едва помещался табурет. Айсен бросил листы на стол. Годится. В холоде хотя бы честно.

Раздеваться он не стал. Спустился чёрной лестницей во двор: лошадей проверял сам, всегда. Караул ставить не велел. Люди двое суток не слезали с седла, а в такую метель на перевале не ходят ни волки, ни разбойники.

Конюшня была рассчитана голов на двенадцать. Рыжий конюх втиснул туда сколько смог, остальных поставил под навес и завесил рогожей. Кони обсохли, копыта были вычищены, кормушки полны сена. Отто возился с хромой кобылой. Мальчишка уже спал в углу, обняв вилы. Айсен проверил засов и вернулся в дом.

За час каморку подменили.

Даже сквозь подошвы чувствовалось тепло. Оно шло от пола повсюду — и возле двери, и у кровати. Щель в раме свистела по-прежнему, но тянуло только у подоконника; дальше холод не проходил.

На столе, поверх его листов, стояла глиняная кружка. Пахло мёдом и гвоздикой, чуть резче — можжевельником. Из-под кружки торчал клочок бумаги, исписанный ровным, почти писарским почерком:

«Уважаемый гость, завтрак с шести. Претензии принимаются письменно».

Айсен стянул перчатку и взялся за кружку — только чтобы проверить. Глина обожгла пальцы. Он не отдёрнул руку: успел забыть, как это бывает.

Семь лет назад, над Волчьей щелью, он держал белый склон, пока не перестал понимать, где кончается снег и начинается он сам. С тех пор холод не уходил. Даже у костра Айсен чувствовал его под рёбрами; лекари разводили руками. Со временем он перестал жаловаться даже себе.

Отпил. Сладко, горячо, на дне — перец. Сбитень согрел горло, и Айсен сделал ещё глоток. Убрали бы щель в раме — можно было бы расстегнуть ворот. Он потянулся к застёжке и замер.

Кружку поставил так резко, что сбитень плеснул на записку.

Пятеро его людей остались под снегом из-за хозяина этого дома. А здесь у него впервые отогрелись руки. Хозяйка с карандашом в волосах, которая говорила с ним, как приказчик с должником, наверняка уже вписала кружку в прейскурант. Полмедяка за генеральскую благосклонность. Выгодное вложение.

Осенью он отправил в столицу рапорт: двор снести. Из-за кружки он не заберёт оттуда ни слова.

Записку сложил вчетверо и сунул за обшлаг. Улика, сказал он себе. Лёг поверх одеяла, не разуваясь.

Сон не шёл. От тепла ныли пальцы. Под мундиром становилось жарко, но расстегнуть его Айсен так и не решился. За стеной кто-то ворчливо сопел; он повернул голову, прислушался. Кажется, сопение шло прямо из досок.

Около полуночи он поднялся и подошёл к окну.

Метель улеглась в позёмку. Внизу раскинулся серо-синий двор, у крыльца покачивался фонарь. В его свете от амбара к конюшне скользнула тень.

Человек, невысокий, в тёмной одежде, пригибался на ходу. С засовом он управился быстро и привычно — так открывают собственную калитку. Потом дёрнул рогожу под навесом, и та сползла в снег. Створки конюшни качнулись от ветра и распахнулись.

Мгновение не происходило ничего. Затем из чёрного проёма хлынули лошади. Гнедые, вороные, серая в яблоках кобыла Отто — хромая, но не отстающая. Храп, ржание, дробь копыт по мёрзлой земле. Табун пронёсся мимо крыльца, вылетел в открытые ворота и растворился в белом.

Во дворе уже никого не было.

Айсен стоял, вцепившись в раму. Под ладонью по стеклу расползался иней. Пальцы снова ничего не чувствовали. Так было даже правильнее.

Семь лет назад этот двор отправил его людей короткой тропой на смерть. Теперь забрал коней посреди перевала, в половине дня пути от жилья. Второй раз. И всё это — под горячий сбитень на столе.

Он сдёрнул плащ с кровати. Записка за обшлагом шуршала при каждом движении.

Утром у хозяйки будет претензия. Устная.