Kitabı oxu: «Гипотеза взаимного притяжения»

Глава 1

Пролог

Существует ровно ноль научных причин, по которым Илья Владимирович Строгов — двухметровый доктор химических наук, обладатель индекса Хирша размером с Эверест и главного звания «Кошмар химфака МГУ» — должен был меня целовать. Тем более так. Его пальцы, все еще пахнущие ментолом и какими-то лабораторными реагентами, мягко, но до умопомрачения уверенно переплелись с моими волосами на затылке. Он слегка наклонил мою голову, заставляя встретиться с ним взглядом сквозь стекла его дурацких очков в тонкой оправе. В его обычно холодных, как жидкий азот, глазах сейчас бушевала реакция такой мощности, какую не способна описать ни одна квантовая теория.

— Строгов... — выдохнула я прямо ему в губы, чувствуя, как мои колени превращаются в нестабильные изотопы и отказываются держать тело. — Нас... нас же увидят. Мы в коридоре кафедры.

— Плевать, — его голос прозвучал так глухо и низко, что у меня по позвоночнику пробежал электрический разряд. — Пусть смотрят. Эксперимент зашел слишком далеко, Таня.

И прежде чем мой перегруженный мозг успел сосчитать количество нарушений техники безопасности в этой ситуации, он снова прижался своими губами к моим. Жестко, отчаянно, так, словно от этого поцелуя зависело выживание всей российской науки.

Я зажмурилась, судорожно вцепившись пальцами в лацканы его безупречного пиджака, и подумала, что моя академическая карьера официально окончена. Потому что я, Татьяна Покровская, аспирантка первого года обучения, совершила самую страшную ошибку в жизни. Я влюбилась в своего фиктивного парня.

Но чтобы понять, как я оказалась прижатой к стене возле лаборатории спектрального анализа в объятиях самого опасного мужчины университета, нам нужно отмотать время на три месяца назад. К тому самому дню, когда мне срочно понадобилось соврать лучшей подруге…

Глава 1

Если бы за уровень стресса в аспирантуре химфака МГУ давали Нобелевскую премию, я бы уже стояла на сцене в Стокгольме, поправляя воротник своей растянутой толстовки с логотипом периодической таблицы. Причем получала бы я ее в номинации «За выдающиеся достижения в области саморазрушения».

Моя жизнь последние несколько месяцев напоминала затяжной прыжок без парашюта, где в роли твердой земли выступал скорый визит моей лучшей подруги Ани. Аня была гением логистики, организатором от бога и человеком, который искренне считал, что в двадцать три года у девушки должно быть хоть что-то, кроме синяков под глазами, дефицита витамина D и недописанного отчета по гранту Российского научного фонда. Например, личная жизнь.

— Покровская, ты просто невыносима, — Аня ворвалась в мою лабораторию, как степной вихрь, на ходу сдергивая массивный пуховик. От нее пахло морозным московским воздухом и дорогим кофе из кофейни на проспекте Вернадского. — Я улетаю на стажировку в Новосибирск через два дня. На полгода, Таня! В Сибирь! И я не двинусь с места, пока не удостоверюсь, что ты не помрешь здесь в полном одиночестве, питаясь исключительно сублимированной лапшой «Красная цена» и засохшим печеньем из буфета. Где он?

Я судорожно сжала в руке автоматический дозатор «Ленпипет», едва не долив лишние три микролитра буферного раствора в пластиковую пробирку-эппендорф. Мой пульс сделал резкий скачок вверх, стремясь к показателям критического давления в автоклаве.

— Кто «он»? — попыталась я включить дурочку. Получилось плохо. Синдром самозванца, который перманентно жил в моей голове на правах нелегального арендатора, ехидно похлопал в ладоши и подсказал, что моя актерская игра находится на уровне амебы.

— Твой парень, Таня! Тот самый «замечательный, перспективный молодой человек из соседней лаборатории физической химии», о котором ты вдохновенно пела мне в мессенджерах последние две недели! — Аня уперла руки в бока, сурово сдвинув брови. — Ты клятвенно обещала меня с ним познакомить перед моим отъездом. Чтобы я знала, в чьи надежные руки передаю твою социально неадаптированную персону. И сегодня — твой последний шанс. Я жду у входа на кафедру через десять минут. Если ты его не приведешь, я аннулирую свои билеты, останусь в Москве и насильно выдам тебя замуж за сына маминой подруги. А он, напоминаю, стоматолог-ортопед с тремя кредитами, мамой-прокурором и коллекцией пивных крышек со всего мира. Тебе напомнить, как он смотрит на людей?

— Он... он задерживается на конгрессе! — соврала я, чувствуя, как щеки мгновенно заливает густая, предательская краска стыда. — У него... экстренный симпозиум по квантовой химии. Очень важный. Онлайн-включение с Сириусом. Они там... расщепляют что-то очень секретное.

— Покровская, ровно десять минут, — отрезала Аня, проигнорировав мой бред про Сириус. — Время пошло. Если через десять минут я не увижу живого, осязаемого мужчину, который держит тебя за руку, я начинаю паковать вещи к твоей будущей свекрови.

Дверь лаборатории захлопнулась с таким грохотом, что на полке сиротливо звякнули мерные колбы.

Я осталась стоять посреди комнаты, глядя на центрифугу с таким отчаянием, словно эта жужжащая железная коробка могла подсказать мне формулу по созданию идеального мужчины из подручных реактивов, дистиллированной воды и лабораторного мыла. Парня у меня, разумеется, не было. И не предвиделось со времен бакалавриата. Последние три года моим единственным постоянным и самым требовательным партнером был масс-спектрометр, и у нас с ним все было невероятно сложно: он постоянно капризничал, требовал дорогостоящих запчастей и ломался в самый неподходящий момент. Какая уж тут романтика, когда у тебя пик на графике уплывает в неизвестном направлении?

Но перспектива провести остаток дней со стоматологом и его коллекцией крышек пугала меня до икоты. План созрел мгновенно — и он был абсолютно, катастрофически, научно доказано идиотским.

Мне нужно было просто выйти в коридор, найти любого относительно симпатичного студента старших курсов или неприкаянного аспиранта, быстро объяснить ему ситуацию на понятном русском языке, пообещать ему ящик пива (или пожизненный доступ к моему запасу дефицитных наконечников для дозаторов) и заставить его сыграть роль моего безумно влюбленного мужчины на ровно пять минут. Пять минут позора — и Аня со спокойной душой улетает в свой Новосибирск, а я возвращаюсь к любимым полимерам.

Я выскочила в длинный коридор третьего этажа химического факультета. Из-за хмурой, типично московской ноябрьской погоды за окном в переходе между корпусами царил унылый полумрак. Старые люминесцентные лампы на потолке испускали раздражающее жужжание, периодически мигая, как в дешевом хорроре. Навстречу мне, как назло, никто не шел. Факультет словно вымер под воздействием какого-то невидимого катализатора. Студенты, должно быть, сидели на лекциях, а преподаватели пили чай на кафедрах.

И тут у самого конца коридора, прямо возле панорамного окна, спиной ко мне, я увидела Его.

Мужчина стоял, засунув руки в карманы безупречно сидящих темных брюк, и внимательно, почти неподвижно изучал распечатку какого-то сложного графика спектрального анализа. Он был неприлично, пугающе высоким. Даже со спины от него веяло такой монументальной уверенностью, ледяным спокойствием и аурой абсолютного академического превосходства, что любой случайный первокурсник в радиусе пяти метров должен был автоматически падать ниц и просить пощады. Широкие плечи, идеальная осанка, темно-каштановые волосы, аккуратно уложенные, но слегка растрепанные на затылке, словно он недавно запускал в них пальцы в порыве тяжелых раздумий.

Пиджак из дорогой темно-серой шерсти сидел на нем так, будто был сшит на заказ лучшими портными, а не куплен на распродаже в торговом центре.

«Отлично, — подумала я, теряя последние остатки здравого смысла под давлением тикающих в голове Аниных десяти минут. — Спина выглядит невероятно интеллигентно. Рост внушительный — Аня точно оценит и не заподозрит подвоха. Главное — действовать быстро, напористо и не дать ему обернуться раньше времени».

Шаг. Еще один. Мои старые, потрепанные кеды бесшумно коснулись потертого советского линолеума. Времени на предварительные переговоры, дипломатические соглашения и объяснения контекста у меня не оставалось физически — на лестничном пролете этажом ниже уже отчетливо звякнули ключи Ани. Она шла сюда. Она проверяла меня.

Я зажмурилась, мысленно извинилась перед всеми законами термодинамики, своей кармой и здравым смыслом, сделала финальный рывок, подбежала к незнакомцу со спины, схватила его ладонями за жесткие, безупречные лацканы пиджака и, с силой потянув эту двухметровую глыбу вниз, прижалась своими губами к его губам.

Мир вокруг меня в ту же секунду перестал существовать, схлопнувшись до размеров одной химической связи. Но если в теории химии связи приносят стабильность, то моя персональная вселенная прямо сейчас переживала грандиозный тепловой взрыв.

Во-первых, незнакомец оказался твердым и непоколебимым, как гранитный памятник Ломоносову перед главным зданием МГУ. Он даже не пошатнулся, когда я с разбегу налетела на него всем своим сорокапятитилограммовым весом, движимая исключительно паникой и адреналином. Во-вторых, его губы, сначала абсолютно неподвижные от глубочайшего шока, оказались удивительно теплыми и... рельефными.

Секунды три ничего не происходило. Мужчина просто замер, словно его систему мгновенно перегрузило непредвиденной ошибкой кода. Я судорожно, мертвой хваткой зацепилась пальцами за дорогую ткань его пиджака, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли цветные круги. В голове пульсировала одна-единственная мысль: «Пожалуйста, пусть Аня увидит эту картину из конца коридора. Пусть она поверит, развернется и уедет в свой Новосибирск».

И тут система незнакомца, кажется, перезагрузилась.

Он медленно, но с какой-то железной, непреклонной силой перехватил мои запястья. Его пальцы были длинными, с безупречно аккуратными ногтями, и от них исходил едва уловимый, но чертовски приятный аромат дорогого одеколона с нотами кедра и горького шоколада. Он не оттолкнул меня грубо, как стоило бы сделать любому нормальному человеку, на которого совершили нападение. Он просто мягко, но настойчиво заставил меня отстраниться, разрывая этот нелепый контакт.

Я открыла глаза, судорожно вдыхая воздух и уже набирая в легкие побольше кислорода, чтобы выдать самую быструю, виртуозную и отрепетированную тираду с извинениями в истории высшего образования.

Но заготовленные слова застряли у меня в горле, превратившись в невнятный сухой ком. Химфак МГУ внезапно сжался до размеров одной конкретной черной дыры, которая прямо сейчас засасывала остатки моего здравого смысла без шанса на эвакуацию. Сквозь идеально чистые стекла очков в тонкой стальной оправе на меня смотрели темные, глубокие и абсолютно, пугающе ледяные глаза. Высокие, резко очерченные скулы, упрямый подбородок, чуть нахмуренные брови, которые сходились у переносицы, образуя строгую складку.

Передо мной стоял Илья Владимирович Строгов. Мой мозг попытался экстренно обработать полученные данные, но все когнитивные функции просто выбило, как пробки при коротком замыкании. Тот самый Строгов, который в свои тридцать два года умудрился защитить докторскую диссертацию и стать самым молодым профессором на факультете. Тот самый Строгов, чей индекс Хирша рос быстрее, чем цены на недвижимость в пределах Садового кольца. Тот самый «главный кошмар химфака», который на прошлой неделе довел до слез двух вполне взрослых аспирантов на предзащите, сухо заметив, что их методология «напоминает шаманские танцы с бубном, а не строгое научное исследование».

Я только что насильно поцеловала главного социопата, гения и самого безжалостного палача нашей кафедры. Человека, который, по слухам, вместо крови использовал жидкий азот.

— Вы закончили, Покровская? — раздался его низкий, бархатистый голос. От этого тона у меня внутри все окончательно перевернулось и упало куда-то в район подошв моих кед. Строгов даже не повысил голос. Он не кричал, не возмущался. Он просто смотрел на меня сверху вниз, как на очень странный, умеренно раздражающий, но не слишком интересный биологический образец, который случайно нарушил стерильность его личного пространства.

— Я... я... — мой речевой аппарат окончательно деградировал до уровня первобытного человека. — Илья Владимирович... Я могу все объяснить... То есть, нет, я не могу это объяснить. Это была критическая ошибка расчетов. Случайная флуктуация.

Строгов медленно опустил взгляд на мои руки, которые все еще судорожно сжимали лацканы его пиджака. Я разжала пальцы так быстро, словно ткань внезапно нагрелась до тысячи градусов по Цельсию, и спрятала руки за спину.

— Рад слышать, что в вашей терминологии это называется флуктуацией, — Строгов слегка поправил очки указательным пальцем. Его лицо оставалось непроницаемой маской. — Однако, насколько мне известно из курса элементарной физики, флуктуации не бросаются на людей в коридорах. Если это новый метод сбора биоматериала для вашего гранта, то вынужден разочаровать: я не давал информированного согласия.

В этот момент за моей спиной раздался громкий, отчетливый и до ужаса восторженный вдох.

— О боже мой! Таня! — Аня стояла в трех шагах от нас, прижав ладони к щекам. Ее глаза горели таким праведным огнем шиппера, что мне захотелось, чтобы прямо сейчас сквозь крышу МГУ пролетел метеорит и прекратил мои мучения. — Ты не врала! Ты действительно... Вы действительно...

Я медленно обернулась, чувствуя, как лицо горит так, что на нем можно поджаривать яичницу.

«Ну все, — подумала я. — Моя академическая карьера официально окончена. Сейчас Строгов вызовет охрану, декан подпишет приказ об отчислении, а Аня запишет меня на курсы к стоматологу».

Аня стояла, переминаясь с ноги на ногу в своих громоздких зимних ботинках, и переводила сияющий взгляд с меня на Строгова. В ее глазах читался абсолютный, не подлежащий сомнению триумф. Для нее пазл сложился идеально: ее вечно одинокая подруга-заучка наконец-то нашла себе кого-то, и этот «кто-то» выглядел так, будто сошел с обложки журнала о молодых и успешных ученых.

Я замерла, боясь даже вздохнуть. Мой мозг лихорадочно просчитывал траектории катапультирования из этого коридора. Если я сейчас упаду в обморок, сочтут ли это уважительной причиной, чтобы не объяснять профессору, почему его губы только что были задействованы в моей импровизации?

— Так вот вы какой, — Аня сделала шаг вперед и решительно протянула Строгову руку. — А то Таня все «он занят, у него симпозиумы, квантовая химия». Я Аня, ее лучшая подруга. Улетаю через два дня в Новосибирск, поэтому устроила ей допрос с пристрастием. Простите, если прервала ваш... научный диспут.

Я за спиной Ани начала отчаянно, почти конвульсивно мотать головой. Я кривила лицо в беззвучном «пожалуйста, подыграйте, или мне конец», округляла глаза и делала руками такие пассы, будто пыталась вызвать дух Менделеева.

Строгов перевел свой ледяной, непроницаемый взгляд с Аниной протянутой руки на мое перекошенное от ужаса лицо. Его брови едва заметно приподнялись. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он выглядел как человек, который оценивает степень деградации молекулярной структуры вещества, а не как тот, кого только что насильно поцеловала аспирантка.

Он медленно протянул свою руку и сухо, но крепко пожал Анины пальцы.

— Илья, — коротко представился он. Без отчества. Без упоминания степени доктора наук и должности.

У меня внутри что-то оборвалось и с глухим стуком упало на дно желудка. Он не сдал меня. Почему? Из вежливости? Или потому что Строгов слишком брезглив, чтобы устраивать публичные разборки перед посторонними?

— Очень приятно, Илья! — Аня прямо-таки расцвела. — Вы знаете, я так рада. Таня ведь у нас невыносимая. Она если закроется в своей лаборатории, ее оттуда только МЧС выковырять может. Вы уж приглядывайте за ней, пока меня не будет. А то она питается растворимым кофе и святым духом.

— Я заметил, — Строгов снова посмотрел на меня сквозь стекла очков. В глубине его темных глаз промелькнуло что-то, отдаленно похожее на иронию, хотя его голос оставался ровным и холодным, как арктический лед. — У Татьяны... весьма импульсивный подход к решению кризисных ситуаций. И явный дефицит самосохранения.

— Вот-вот! — подхватила Аня, вообще не уловив двойного дна в его словах. — Ладно, голубки, не буду вам мешать. Танюш, я побежала, мне еще чемоданы собирать. Рада была познакомиться, Илья! Берегите ее.

Аня весело махнула рукой, развернулась и быстрой, легкой походкой направилась к лестнице. Звук ее шагов постепенно затих на пролете, оставив нас в абсолютной, звенящей тишине полутемного коридора химфака.

Секунды текли медленно, как концентрированный глицерин. Жужжание люминесцентной лампы над головой казалось оглушительным.

Я медленно повернулась к Строгову, чувствуя себя первокурсником, который пришел на экзамен, не зная даже названия предмета. Он стоял, засунув руки обратно в карманы брюк, и смотрел на меня сверху вниз. Его двухметровый рост сейчас казался мне настоящей угрозой национальной безопасности.

— Итак, Покровская, — тихо произнес он, и от этого спокойного тона у меня по спине побежали мурашки. — Ваша подруга ушла. А теперь я жду внятных, научно обоснованных объяснений. И поверьте, версия про «квантовую химию и Сириус», которую вы ей озвучили, не выдерживает никакой критики.

Я сглотнула. Воздух в коридоре химфака МГУ внезапно стал таким густым и вязким, словно его наполовину заместили аргоном. Если бы у меня с собой был портативный датчик лжи, его стрелка сейчас пробила бы пластиковый корпус и улетела в стратосферу.

— Илья Владимирович, я... я искренне, глубоко и на молекулярном уровне прошу у вас прощения, — начала я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, как нестабильный изотоп. Я прижала руки к груди, преданно глядя на его безупречный галстук. Поднять глаза выше и встретиться с его взглядом сквозь стекла очков было выше моих скромных сил. — Это не имеет никакого отношения к моему гранту. И к Сириусу тоже. Это... социально-бытовой коллапс личного характера.

— Я слушаю, Покровская, — Строгов даже не шелохнулся. Он продолжал стоять, засунув руки в карманы брюк, монументальный и холодный, как скала. — И пока что я слышу лишь невнятные термины. Переходите к сути. Желательно, используя понятные логические связи.

Я глубоко вздохнула, зажмурилась на секунду и выложила все на одном дыхании, как на духу:

— Аня улетает на стажировку в Новосибирск. На полгода. Она маниакально зациклена на том, чтобы у меня были отношения, потому что считает, что я тут одичаю и превращусь в плесень. Она поставила ультиматум: или я знакомлю ее со своим парнем, которого я... ну, выдумала пару недель назад от безысходности, или она сдает свои билеты, остается в Москве и насильно выдает меня замуж за сына маминой подруги. А он стоматолог-ортопед! С тремя кредитами и коллекцией пивных крышек! И мамой-прокурором! Вы представляете, что такое свекровь-прокурор для аспирантки, у которой вечно не сходится баланс массы в отчетах?!

Я остановилась, судорожно хватая ртом воздух. Коридор снова погрузился в тишину. Я осторожно приоткрыла один глаз, ожидая увидеть на лице Строгова либо крайнюю степень презрения, либо подготовку к вызову психиатрической бригады.

Однако Илья Владимирович Строгов удивил меня. Он не стал смеяться. Он даже не нахмурился сильнее. Вместо этого он медленно наклонил голову набок, и в его темных глазах отразился какой-то странный, чисто академический интерес. Так смотрят на редкую химическую реакцию, которая пошла не по учебнику, но дала неожиданно любопытный осадок.

— Значит, стоматолог-ортопед, — медленно, с легкой протяжкой повторил он. Его низкий голос прозвучал почти задумчиво. — И коллекция крышек. Весьма... весомый аргумент для нарушения личных границ преподавательского состава.

— Мне правда очень стыдно, — пропищала я, чувствуя, как краска стыда снова заливает шею. — Вы стояли спиной. Рост... ну, рост у вас подходящий, Аня любит высоких. Пиджак интеллигентный. Я думала, это какой-нибудь старшекурсник или лаборант. Если бы я знала, что это вы, я бы скорее прыгнула в вытяжной шкаф с хлором, клянусь!

— Хвалить мою спину и пиджак необязательно, Покровская, я в курсе их параметров, — сухо отрезал он, хотя мне показалось (или это были галлюцинации от стресса?), что уголок его строго очерченных губ на долю миллиметра дернулся вверх. — Но ваша гипотетическая готовность отравиться хлором делает вам честь как молодому ученому.

Строгов сделал один шаг вперед. Всего один, но из-за его габаритов мне пришлось прижаться лопатками к холодному стеклу панорамного окна. Он посмотрел на меня сверху вниз, поправил очки указательным пальцем и произнес то, что полностью разрушило мои представления о пространстве и времени:

— Кажется, Покровская, вы только что создали идеальные условия для взаимовыгодного симбиоза. У меня к вам есть встречное предложение.

Я моргнула раз. Другой.

— Простите... что? Симбиоза? Мы же не лишайники, Илья Владимирович.

— Ректорат МГУ, — Строгов проигнорировал мою шутку про лишайники, его голос снова стал деловым и жестким. — В лице академика Воронцова. Они с моей матерью старые друзья, и последние полгода Воронцов взял за правило при каждой встрече напоминать мне, что «молодой доктор наук обязан иметь крепкий тыл и презентабельную спутницу», если он хочет получить заведование новой лабораторией биополимеров, а не остаться простым профессором на кафедре. Он буквально пытается сосватать мне свою племянницу. Аспирантку из МГИМО. Которая считает, что бензольное кольцо — это ювелирное украшение от Тиффани.

Я не выдержала и тихо прыснула, но тут же испуганно зажала рот ладошкой.

— Мне нужен железный, неоспоримый предлог, чтобы от меня отстали раз и навсегда, — продолжал Строгов, в упор глядя на меня. — Студентка МГИМО мне не нужна. Но и тратить время на свидания у меня нет ни малейшего желания. А ваша подруга Аня, как я успел заметить, обладает поразительной способностью распространять информацию. К завтрашнему утру о том, что мы... общаемся, будет знать весь факультет. Включая Воронцова.

Мое сердце пропустило удар, а потом застучало с удвоенной силой. Реакция пошла вразнос.

— И... что вы предлагаете?

— То же, что вы только что продемонстрировали, — Строгов сделал паузу, и его ледяной взгляд стал невыносимо пристальным. — Мы будем изображать пару. Месяц. До конца этого семестра и зимнего ученого совета. Вы спасаете себя от швейцарского ортодонта...

— Стоматолога-ортопеда, — машинально поправила я.

— Неважно, — отмахнулся он. — Вы спасаете себя от замужества, а я получаю покой, лабораторию и статус человека, чье сердце занято исключительно наукой и... вами. Соглашайтесь, Покровская. Это чистая математика. Минус на минус дает плюс.

Я смотрела на Строгова и чувствовала, как под ногами разверзается тектонический разлом. Мой перегруженный мозг судорожно пытался переварить услышанное. Главный кошмар химфака МГУ, человек, который отправлял на пересдачи целые потоки, только что предложил мне... контракт на любовь. Ну, точнее, на ее очень качественную лабораторную имитацию.

— Илья Владимирович, вы это серьезно? — я нервно потянула себя за край толстовки. — Вы хотите, чтобы я, аспирантка-первогодка с вечным хаосом на рабочем столе, изображала спутницу жизни великого и ужасного доктора наук Строгова? Да декан скорее поверит, что я изобрела вечный двигатель из старого чайника!

— Декан поверит в то, что увидит, Покровская, — сухо отрезал Илья, поправляя очки. — А увидел он — вернее, увидит через вашу подругу Аню — весьма однозначную мизансцену у окна. Слухи на нашем факультете распространяются со скоростью света в вакууме. Нам нужно лишь направить эту кинетическую энергию в нужное русло.

Я прикусила губу. В его словах была железная, пугающая логика. Либо я соглашаюсь на этот безумный симбиоз, либо Аня из Новосибирска координирует мою свадьбу со стоматологом и его коллекцией крышек. Из двух зол Строгов казался... ладно, он казался огромным, леденящим душу злом, но хотя бы пах безупречно.

— Хорошо, — я решительно выпрямилась, насколько позволял мой скромный рост, и посмотрела ему прямо в переносицу. — Допустим, это рабочая гипотеза. Но для любого эксперимента нужны четкие граничные условия. У меня есть два жестких требования.

Строгов слегка приподнял одну бровь, скрестив руки на груди. Ткань его дорогого пиджака натянулась на широких плечах.

— Изложите ваши постулаты, Покровская.

— Во-первых, — я выставила указательный палец. — Никаких поцелуев и тактильных контактов без предварительного уведомления и согласования! То, что произошло пять минут назад, было экстренным выбросом адреналина. Повторение без предупреждения приведет к моей немедленной тахикардии и срыву контракта. Мы держимся за руки только на публике и только если к нам приближается академический ректорат. Строгов внимательно посмотрел на мой палец, затем снова мне в глаза. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Разумно. Внезапные тактильные возмущения мешают концентрации. Ваше условие принято. Какое второе?

— Во-вторых, — я добавила второй палец. — Никаких звонков, сообщений или вызовов на «ковер» после двадцати двух часов ночи. Мое нерабочее время священно. В десять вечера я отключаю рабочий мозг, пью ромашковый чай и пытаюсь забыть о существовании квантовой химии. Если вы решите обсудить стратегию нашего «романа» в полночь, я аннулирую сделку.

Наступила секундная пауза. Строгов смотрел на меня так, словно я только что выставила счет на покупку адронного коллайдера для личного пользования. Я уже приготовилась к тому, что он назовет меня наглой девчонкой и отправит вон.

Но уголок его губ снова едва заметно дернулся.

— Договорились, Татьяна. После двадцати двух ночи я обязуюсь не нарушать ваш ромашковый покой. Но учтите, это работает в обе стороны: если у вас в полночь поплывут графики для гранта, мне вы тоже не звоните.

— Идет! — я с облегчением выдохнула.

Строгов медленно достал правую руку из кармана брюк и протянул ее мне. Его ладонь была большой, сильной, с длинными пальцами ученого.

— Месяц, Покровская. До зимнего ученого совета. Мы — официальная пара факультета.

Я осторожно вложила свою руку в его ладонь. Его пальцы мягко, но крепко сжали мои, посылая по коже волну странного, совсем не научного тепла.

— Месяц, Илья Владимирович. И пусть Менделеев нам поможет.

— Илья, — негромко поправил он, не выпуская моей руки чуть дольше, чем требовали правила приличия. — На публике — просто Илья. Привыкайте, Татьяна. Наш первый совместный выход в свет — завтра в университетском буфете. Постарайтесь не пролить на меня кофе.

Он отпустил мою руку, развернулся своей идеальной шпионской походкой и пошел по коридору, оставив меня одну у окна. Я смотрела ему вслед и думала, что первая стадия нашей химической реакции официально запущена. И что-то мне подсказывало, что контролировать ее скорость я не смогу при всем желании.

Глава 2

Оказывается, у страха есть вполне конкретный химический состав. Если верить моим личным ощущениям в семь тридцать утра на платформе метро «Университет», он состоит из адреналина, кортизола, трех чашек наспех выпитого горького кофе и полного, абсолютного отсутствия инстинкта самосохранения. Я стояла у эскалатора, судорожно сжимая лямки своего старого рюкзака, и пыталась вспомнить, в какой именно момент вчерашнего дня моя жизнь свернула на рельсы низкобюджетного фантастического триллера. Ах да. В тот самый момент, когда я решила, что поцеловать двухметрового доктора наук Илью Строгова — это отличный способ решить бытовые проблемы с лучшей подругой. Телефон в кармане пуховика завибрировал, заставив меня подпрыгнуть на месте. Я с ужасом вытащила экран, ожидая увидеть сообщение от своего нового «работодателя по чувствам», но это была Аня. «Танюша, доброе утро! Я уже на чемоданах. До сих пор поверить не могу! Строгов! Тот самый, про которого на форумах первокурсников пишут "Оставь надежду, всяк сюда входящий"? Подруга, ну ты даешь. Он, конечно, выглядит так, будто может убить взглядом, но то, как он на тебя смотрел у окна... Короче, я спокойна. Сибирь ждет!»

Я прислонилась лбом к холодному кафельному столбу станции. «То, как он на тебя смотрел...» Серьезно? Аня приняла взгляд, оценивающий уровень моей социальной деградации, за искры безумной страсти. Оптические иллюзии — страшная вещь, особенно когда человек очень хочет в них верить. До химфака я шла трусцой, надеясь, что морозный ноябрьский воздух выветрит из моей головы остатки паники. Главное здание МГУ высилось в утреннем тумане, как монументальный памятник моим скорым академическим похоронам. По условиям нашего вчерашнего... хм, соглашения, наш первый официальный выход «в свет» должен был состояться в главном профессорском буфете ровно в 10:15, во время большого перерыва между парами. Строгов выразился предельно ясно: «Нам нужна максимальная плотность целевой аудитории, Татьяна. Ректорат обычно пьет чай именно там перед заседанием ученого совета». Чистая, сухая, циничная логика. Никакой романтики. Просто эффективный менеджмент слухов.

Я зашла в свою лабораторию, скинула куртку и первым делом проверила масс-спектрометр. Прибор гудел ровно, графики адсорбции полимеров, которые я оставила считаться на ночь, выстроились в идеальные, пологие кривые. Хоть где-то в моей жизни был порядок. В отличие от органической химии, человеческие отношения не поддавались термодинамическим законам. В них нельзя было просто добавить катализатор и гарантировать стопроцентный выход чистого продукта без побочных эффектов.

— Покровская! — в лабу без стука заглянула запыхавшаяся Марина, аспирантка со смежной кафедры органики. Глаза у нее были круглыми, как чашки Петри. — Привет. Слушай, тут такое говорят... Короче, Румянцева вернулась из Женевы! Видела ее? Вчера на совете кафедры такой фурор был. Она привезла международный грант на миллионы. Я замерла с пипеткой в руке. — Да, я... я слышала. — Так это еще не все, — Марина понизила голос до заговорщицкого шепота и шагнула ближе. — Говорят, она метит на место замдекана. И... ну, ты же знаешь, что у них со Строговым было до ее отъезда? Там же искры летели такие, что вытяжные шкафы плавились. Весь факультет думал, что они поженятся. А она взяла и улетела в свою Швейцарию, забрав все результаты их совместной работы. Илья Владимирович после этого вообще в ледышку превратился. А тут она возвращается — вся такая из себя, в кашемире и с европейским лоском.

Внутри меня что-то неприятно кольнуло. Тот самый «ледяной азот», о котором все говорили. Оказывается, у этой глыбы льда была вполне конкретная причина замерзнуть.

— И зачем ты мне это рассказываешь, Марин? — попыталась я прозвучать равнодушно, возвращаясь к своим пробиркам.

— Ну как зачем? Ты же у нас вроде как... — Марина замялась, хитро прищурившись. — Короче, вы вчера со Строговым в переходе у окна стояли. Вас лаборанты с физхимии видели. И сказали, что вы там... не графики сверяли. Покровская, только не говори мне, что ты самоубийца.

Часы на стене лаборатории безжалостно показали 10:05. До начала нашего эксперимента оставалось ровно десять минут. Марина смотрела на меня так, словно я только что добровольно выпила концентрированную серную кислоту и попросила добавки. В ее глазах смешались ужас, благоговение и жгучее любопытство человека, который внезапно обнаружил, что тихая мышь из лаборатории полимеров дрессирует ручного аллигатора.

— Марин, лаборантам с физхимии нужно меньше смотреть на чужие окна и больше следить за своими термостатами, а то у них опять полимеризация пойдет не в ту степь, — отчеканила я, стараясь, чтобы мои пальцы, закручивающие крышку флакона, не дрожали. — Мне пора. У меня... назначена встреча.

Я почти выбежала из лаборатории, оставив подругу переваривать услышанное.

Коридоры химфака в этот час напоминали растревоженный муравейник. Звонок на большой перерыв уже прозвенел, и сотни студентов хлынули из аудиторий. Но стоило мне поравняться с лестничным пролетом, как мне показалось, что плотность шепота на один квадратный метр резко возросла. Люди, с которыми я три года просто кивала друг другу при встрече, внезапно начали провожать меня такими взглядами, будто у меня на лбу загорелась неоновая вывеска «Я выжила после поцелуя со Строговым». Слухи на факультете действительно распространялись со скоростью взрывной волны. Аня и лаборанты сделали свою работу на пять с плюсом. Я спустилась на второй этаж, где располагался профессорский буфет. Сердце колотилось где-то в районе горла.

Буфет химфака МГУ — это не просто место, где можно перехватить пирожок с капустой. Это была священная территория. Слева за пластиковыми столиками обычно шумно толпились аспиранты и младшие научные сотрудники, а справа, в зоне с массивными дубовыми столами и мягкими стульями, традиционно заседала академическая элита. Именно там сейчас пил чай декан и несколько членов ученого совета. Я остановилась у стеклянных дверей, судорожно выдохнула и пригладила свои вечно растрепанные волосы. На мне были все те же джинсы и оверсайз-толстовка, в которой я чувствовала себя защищенной от этого жестокого мира. И тут я увидела его. Илья Владимирович Строгов стоял у высокой барной стойки буфета, держа в руке чашку черного кофе. Как всегда, безупречный. Темно-синий костюм-тройка, идеально отглаженная белая рубашка, темно-бордовый галстук. Он казался инородным телом среди этой привычной университетской суеты — слишком монументальный, слишком сосредоточенный, слишком... красивый той строгой, холодной красотой, которая обычно пугает людей. Студенты обходили его по широкой дуге, словно вокруг него действовало силовое поле.

Строгов медленно повернул голову, будто почувствовав мое присутствие. Его темные глаза за стеклами очков мгновенно зафиксировали меня. Он не улыбнулся, не помахал рукой. Он просто сделал едва заметный кивок и отставил чашку.

«Так, Покровская, отступать некуда, — скомандовала я себе. — Помни условия контракта. Никакой паники».

Я сделала глубокий вдох и решительно шагнула внутрь буфета, чувствуя, как десятки пар глаз мгновенно сфокусировались на моей скромной персоне. Строгов двинулся мне навстречу. Его шаги были уверенными и неторопливыми. Когда между нами оставалось чуть меньше метра, он внезапно сократил дистанцию так, что я снова почувствовала этот его фирменный шлейф дорогого парфюма с нотками горького шоколада и морозного кедра.

— Доброе утро, Татьяна, — негромко произнес он. Его низкий бархатистый голос в закрытом пространстве буфета прозвучал интимно и отчетливо.

Прежде чем я успела ответить хотя бы стандартное «здравствуйте», Илья Владимирович Строгов медленно поднял руку, протянул ее к моему лицу и... аккуратно заправил непослушную прядь моих волос мне за ухо. Его пальцы на долю секунды коснулись моей кожи, и по моему телу мгновенно пронесся мощнейший электрический разряд, начисто выбивший из головы все формулы полимеров.

Мой мозг мгновенно перешел в режим экстренной перезагрузки. Пальцы Строгова были прохладными, но их мимолетное прикосновение к моему уху ощутилось как прямой контакт с оголенным проводом под напряжением. Я замерла, широко распахнув глаза, и, кажется, забыла, как дышать. В условиях контракта этого не было! Хотя, стоп. Мы договаривались о поцелуях. Про волосы и уши Покровская в панике как-то не подумала, и теперь моя термодинамическая стабильность стремилась к абсолютному нулю.

— Илья... Владимирович, — пискнула я, но тут же вспомнила вчерашнее жесткое требование Строгова и судорожно исправилась: — То есть... Илья. Доброе утро. Что это сейчас было?

— Это была демонстрация для целевой аудитории, — так же тихо, едва шевеля губами, ответил он. Его лицо оставалось образцом профессорского спокойствия, но в глубине темных глаз за стеклами очков промелькнуло сытое, почти кошачье довольство. — Обернитесь на два часа, Татьяна. Только медленно.

Я послушно, изображая естественность, повернула голову в сторону раздачи с пирожками. У кассы, застыв с подносом в руках, стоял сам декан нашего факультета, академик Воронцов. Рядом с ним переминался с ноги на ногу профессор Савицкий, завкафедрой физхимии. Оба почтенных мужа науки смотрели на нас с такой неподдельной смесью шока и когнитивного диссонанса, будто мы со Строговым только что публично синтезировали философский камень из буфетного чая.

— Кажется, катализатор сработал без задержек, — резюмировал Илья. Он мягко взял меня за локоть — опять же, исключительно ради поддержания легенды — и настойчиво повел к одному из свободных столиков в «профессорской» зоне.

Садиться здесь аспирантам было не принято, это считалось нарушением негласного университетского этикета, но когда тебя ведет под руку двухметровый доктор наук, правила приличия испаряются сами собой. Строгов отодвинул для меня тяжелый дубовый стул. Я скользнула на сиденье, чувствуя себя шпионкой в тылу врага.

На столе уже стоял поднос. К моему глубочайшему изумлению, помимо большой кружки черного кофе для самого Строгова, там обнаружился тройной эспрессо в прозрачном стаканчике и тарелка с огромным, истекающим глазурью шоколадным печеньем. Точь-в-точь таким, какое я обычно покупала себе в моменты тяжелых экзистенциальных кризисов после провальных лабораторных тестов. Я подозрительно прищурилась, глядя на это кондитерское великолепие, а затем на Строгова, который как ни в чем не бывало опустился на стул напротив меня.

— Откуда вы знаете, что я пью именно этот кофе? И... печенье?

Строгов неторопливо сделал глоток из своей чашки, изящно удерживая ее длинными пальцами.

— Я ученый, Покровская. Моя работа — наблюдать и анализировать массивы данных. Вы проводите в лаборатории напротив моего кабинета по четырнадцать часов в сутки. За последний месяц вы тридцать два раза посещали этот буфет, и в тридцати одном случае ваш заказ состоял именно из этих компонентов. В одном случае печенья не оказалось в наличии, и вы три минуты хмурились у витрины. Мне продолжить спектральный анализ ваших привычек?

Я почувствовала, как к щекам снова приливает жар. Он... замечал? Все это время, пока я думала, что Илья Владимирович Строгов видит во мне лишь невидимый элемент меблировки химфака, он методично фиксировал мои кофейные зависимости?

— Не нужно, — пробормотала я, поспешно хватая стаканчик с эспрессо, чтобы занять руки. — Анализ репрезентативен. Спасибо.

— Не за что, Татьяна, — Строгов слегка наклонился вперед, опершись локтями о стол. Расстояние между нашими лицами сократилось, и я снова уловила его чертовски приятный парфюм с нотами кедра. — А теперь выпрямите спину и улыбнитесь мне так, словно я только что рассказал вам самую остроумную шутку в вашей жизни. Академик Воронцов направляется к нашему столику. Я судорожно сглотнула порцию обжигающего эспрессо и попыталась изобразить на лице то, что Строгов назвал «остроумной улыбкой». Вышло, скорее всего, так, будто у меня внезапно случился сильный спазм лицевого нерва, но отступать было поздно. Тяжелые шаги академика Воронцова раздавались за моей спиной с неотвратимостью приближающегося цунами. Воронцов был живой легендой МГУ — мужчина за шестьдесят, с пышной профессорской сединой, пронзительным взглядом и манерами старой советской школы. Он умел видеть людей насквозь, что делало наш эксперимент смертельно опасным.

— Илья Владимирович, дорогой, доброго утра! — громогласный, хорошо поставленный баритон декана заставил меня подсознательно втянуть голову в плечи. Строгов медленно, с абсолютным, царственным спокойствием поднялся со своего места. — Здравствуйте, Виктор Петрович.

— Да сиди ты, сиди, в ногах правды нет, — Воронцов добродушно махнул рукой, но его цепкий, сканирующий взгляд уже намертво пригвоздил меня к дубовому стулу. Декан хитро прищурился, переводя взор с тарелки с шоколадным печеньем на Строгова. — А я гляжу и глазам своим не верю. Наш главный затворник и трудоголик факультета наконец-то покинул свою пещеру ради... столь очаровательной компании.

Строгов опустился обратно на стул, и — о боже мой — его большая, прохладная ладонь совершенно естественно и мягко легла поверх моей руки, оставленной на столе. Его пальцы слегка сжали мои. Мой пульс тут же выдал чечетку. Внутренний голос обреченно завел панихиду по моей академической карьере.

— Виктор Петрович, позвольте представить вам Татьяну, — ровным, бархатистым голосом произнес Илья. В его тоне послышалась такая мягкая, собственническая нотка, что я едва не выронила стаканчик с кофе. — Татьяна Покровская, аспирантка кафедры высокомолекулярных соединений. Таня, это Виктор Петрович, наш декан.

— О-о-о, полимеры! Прекрасная кафедра, — Воронцов благосклонно кивнул, внимательно изучая мое пунцовое лицо. — Покровская, говоришь? Что-то помню, помню... Уж не ваш ли отчет по гранту Савицкий так хвалил на прошлой неделе? Рад знакомству, Танечка. Но признаться, Илья, ты меня удивил. Стало быть, слухи, которые с утра циркулируют по коридорам ректората, имеют под собой вполне реальную... органическую основу? А как же конгресс в Сириусе? А как же наши разговоры о... перспективных кадрах из смежных областей? Декан явно намекал на ту самую аспирантку из МГИМО, от которой Строгов так отчаянно пытался откреститься. Илья чуть сильнее сжал мою ладонь. Его лицо оставалось маской вежливого спокойствия.

— Конгресс прошел продуктивно, Виктор Петрович. Но, как видите, некоторые химические процессы на факультете развиваются гораздо быстрее и успешнее, если катализатор находится внутри университета, а не за его пределами. Мы с Татьяной предпочитаем... не афишировать личную жизнь, но скрывать очевидное далее не имеет смысла.

Воронцов несколько секунд молча смотрел на наши переплетенные руки. На его лице отразилась сложная мыслительная работа. Наконец, он одобрительно крякнул и весело улыбнулся в усы:

— Ну надо же! Наш ледяной доктор наук наконец-то оттаял. И ведь какая конспирация! Ладно, молодые люди, не буду вам мешать, перерыв короткий. Илья, жду тебя в четверг на заседании ученого совета с отчетом по новой лаборатории. Танечка, берегите нашего гения, он без присмотра совсем в своих формулах закопается.Декан тепло кивнул нам, развернулся и величественно направился к выходу из буфета. Как только стеклянная дверь за ним закрылась, я шумно, со свистом выдохнула весь воздух, который удерживала в легких. Мои плечи бессильно опустились.

— Покровская, вы дышите так, словно только что пробежали марафон вокруг Главного здания, — сухо заметил Строгов, но руку свою с моей ладони убирать почему-то не спешил.

— Мой биологический процессор не рассчитан на такие перегрузки, Илья, — выдохнула я, наконец-то решившись забрать свою руку из его ладони. Место контакта тут же закололо от внезапной прохлады. — Академик Воронцов смотрит на людей так, словно параллельно проверяет их налоговую декларацию и чистоту кармы. Я была уверена, что он расколет нас на первом же слове про «катализатор».

— Вы недооцениваете силу чужих ожиданий, Татьяна, — Строгов неторопливо сделал последний глоток кофе и слегка поправил очки. — Воронцов слишком хотел увидеть меня остепенившимся, чтобы подвергать ваши пунцовые щеки детальному научному анализу. Первая фаза эксперимента завершена с эффективностью в девяносто восемь процентов. Слух официально легитимизирован. Я потянулась к шоколадному печенью, решив, что заслужила этот углеводный удар по стрессу, но откусить не успела. Запах. Тот самый шлейф дорогого швейцарского парфюма с нотками фрезии и бергамота, который я почувствую в полную силу только через несколько глав, впервые коснулся моих рецепторов именно сейчас. У стеклянных дверей буфета стояла Елена Румянцева. Она выглядела так, будто сошла со страниц глянца «Женщины в науке»: безупречное кашемировое пальто цвета кэмел небрежно наброшено на плечи, идеальное каре волосок к волоску, а в руках — папка с какими-то международными документами. Она неспешно сканировала буфет взглядом хозяйки положения, пока ее глаза не наткнулись на наш столик. На меня в моей растянутой толстовке и на Илью, который сидел напротив.

Елена замерла всего на секунду. Ее идеальные брови на мгновение взлетели вверх, а губы тронула едва заметная, оценивающая улыбка. Она не стала устраивать сцен или по-детски демонстрировать удивление. Вместо этого она сделала медленный, подчеркнуто элегантный кивок лично Строгову, задержав на нем взгляд чуть дольше приличного, а затем перевела свои холодные серые глаза на меня. В этом коротком, сканирующем взгляде не было злости. В нем было нечто худшее — снисходительное любопытство ученого, который смотрит на довольно банальный лабораторный экспонат. Мол: «Надо же, Илья, так вот чем ты пытаешься меня заменить?» После этого она развернулась и пошла к выходу, оставив после себя шлейф дорогого аромата и звенящее напряжение.

Я перевела взгляд на Строгова. Если секунду назад он был просто спокойным профессором, то сейчас его лицо словно высекли из куска якутского льда. Челюсть сжалась так, что на скулах заиграли желваки, а пальцы, державшие пустую чашку, побелели. Жидкий азот в его венах, о котором шептался весь химфак, только что достиг своей критически низкой температуры.

— Илья?.. — тихо позвала я, впервые почувствовав настоящую, не фейковую тревогу.

— Возвращайтесь к своим полимерам, Покровская, — его голос прозвучал так резко и отстраненно, будто между нами снова выросла кирпичная стена. Он поднялся, даже не взглянув на меня, и быстрыми, размашистыми шагами вышел из буфета.

Я осталась сидеть в одиночестве над надкусанным печеньем. Эксперимент, который казался такой веселой и абсурдной сделкой, внезапно проявил первые признаки токсичности. И почему-то мне стало чертовски страшно.