Kitabı oxu: «Дело о пропавшем эпитете»

«Дело о пропавшем эпитете»

Лондон в то утро напоминал плохо промасленный сэндвич: серый, влажный и оставляющий после себя стойкое ощущение легкой, но неотвязной тоски. Я, Адриан Плинт, человек, чье единственное достижение к тридцати семи годам заключалось в виртуозном умении терять перчатки (на тот момент счет в этом меланхоличном состязании шел 114:0 не в мою пользу), стоял на платформе вокзала Кингс-Кросс и смотрел на часы. Часы, разумеется, врали. Часы в романах подобного толка всегда врут, дабы дать герою лишние три минуты на экзистенциальный кризис.

— Вы, должно быть, мистер Плинт? — голос прозвучал над самым ухом, пахнущий

лавандой и легким безумием.

Я обернулся. Передо мной стоял мужчина, который, казалось, сбежал из витрины портного на Сэвил-роу, предварительно проглотив вешалку. Его осанка была настолько безупречной, что казалась архитектурным изыском.

— Совершенно верно. А вы, позвольте предположить, тот самый Куинси Харботтл, чье письмо я имел честь проигнорировать трижды? В нем еще было столько избыточных запятых, что я принял его за шифровку.

Харботтл улыбнулся уголком рта — той самой улыбкой, которой улыбаются люди, только что потерявшие миллион фунтов, но вспомнившие, что у них в шкафу осталась еще одна бутылка приличного кларета.

— Запятые, мой дорогой Адриан, — это

дорожная полиция синтаксиса. Без них предложения столкнулись бы в чудовищной, не поддающейся анализу автокатастрофе. Но перейдем к делу. Вы, как мне известно, лучший в Лондоне специалист по поиску пропавших слов.

— Я предпочитаю термин «лексический детектив», — поморщился я. — «Специалист» звучит так, будто я умею чинить бачки унитазов. Моя специализация — эпитеты. Когда у герцога пропадает его любимый «непроницаемый», а у дебютантки исчезает «хрустальный» смех — это ко мне. Существительные и глаголы слишком банальны, они всегда на виду. А вот прилагательные — хрупкие, пугливые создания. Они испаряются первыми, когда из жизни уходит смысл.

— Именно, — кивнул Харботтл, доставая из

внутреннего кармана серебряный портсигар, который выглядел так, будто лично присутствовал при подписании Великой хартии вольностей. — У меня пропало слово. Одно-единственное. Но оно держало на себе всю конструкцию моей реальности. Слово «безупречный».

— Вы потеряли «безупречный»? — я приподнял бровь. — Это серьезное обвинение. Обычно люди теряют совесть, ключи от «Бентли» или веру в человечество. Но потерять прилагательное... Это требует особого рода рассеянности. Или, напротив, пугающей концентрации.

— В прошлую среду, — Харботтл понизил голос до драматического, почти вагнеровского шепота, — я проснулся, посмотрел в зеркало и не смог его применить. Я сказал себе: «Куинси, ты выглядишь сегодня...» И повисла пауза.

Черная, зияющая дыра в самом центре моего утреннего нарциссизма. Я перебрал все синонимы. «Идеальный»? Слишком по-американски, отдает стоматологией. «Безукоризненный»? Фальшивая монета. А «безупречный»... Мой «безупречный» исчез. Растворился в эфире, как сахар в слишком горячем чае. И с тех пор, Адриан, мир начал осыпаться. Мой твидовый костюм сел на полразмера. Мой дворецкий, Реджинальд, начал мне хамить. А моя коллекция викторианских табакерок... она просто кажется мне теперь грудой раскрашенной жести. Найдите мне мое слово.

Я вздохнул и посмотрел на свои руки. Левой перчатки снова не было. Кажется, это дело обещало быть самым дорогим и самым безнадежным в моей практике. Найти потерянный эпитет в городе, где люди

ежедневно теряют самих себя — что может быть абсурднее? Разве что попытка написать об этом книгу, не скатившись в невыносимую, почти преступную банальность. Впрочем, об этом я решил побеспокоиться на следующей странице.

Я налил себе вторую за утро чашку отвратительного вокзального чая — жидкости, чей химический состав, судя по вкусу, нарушал сразу три женевских конвенции, — и повернулся к Харботтлу.

— Прежде чем мы начнем прочесывать метафизические подворотни вашего сознания, — сказал я, — мне нужно задать несколько вопросов. Медицинских. Лексические расстройства редко ходят в одиночку. Вы, случаем, не падали в детстве

головой в ящик с буквицами? Не злоупотребляете ли в последнее время омонимами? И главное: не было ли в вашей жизни в последние сорок восемь часов моментов невыносимой, звенящей искренности? Искренность — это главный растворитель прилагательных. Стоит человеку один раз честно сказать «Я тебя люблю» без задней мысли, как половина его словарного запаса отправляется в бессрочный отпуск на Мальдивы.

Харботтл побледнел так, что его лицо стало почти в тон его крахмальному воротничку.

— Вчера вечером, — выдавил он. — Я ужинал с Элеонорой.

— Элеонора — это ваша жена? — уточнил я.

— Это моя теща. Жена, к счастью для моей нервной системы, сейчас в Биаррице. Так вот, мы обсуждали фонд по спасению

вымирающих видов моли. И Элеонора, эта женщина, чей лексикон состоит преимущественно из междометий, выражающих неодобрение, и названий редких сортов спаржи, вдруг отложила вилку. Она посмотрела на меня своими водянистыми, как несвежий бланманже, глазами и сказала: «Куинси, ты был единственным светлым пятном в жизни моей дочери, пока не начал тратить ее деньги на этих ужасных механических бабочек». А потом... потом она прослезилась.

— Боже правый, — я машинально потянулся за карманом за блокнотом, но пальцы схватили лишь пустоту. Левая перчатка. Точно. Она осталась на Кингс-Кросс. — Элеонора прослезилась. Это меняет дело. Прослезившаяся теща — это лингвистический эквивалент нейтронной

бомбы. Она уничтожает смысл, оставляя нетронутой архитектуру гостиной. Ваше «безупречный» не просто потерялось. Оно получило тяжелую контузию и сейчас прячется где-то в дальних отделах вашего мозга, обхватив голову руками.

— Вы можете его вернуть? — спросил он с надеждой, которая в его положении выглядела почти неприлично.

— Я могу попытаться. Но мне понадобится доступ. Не к вашему разуму — туда я не полезу даже в резиновых сапогах. Мне понадобится доступ к местам, где это слово могло оставить след. Слово такой весовой категории не исчезает в вакууме. Оно оставляет квитанции.

Мы покинули вокзал, и Лондон встретил нас своей фирменной изморосью — той самой,

что, кажется, выпадает не из облаков, а сочится прямо из серого камня, пропитывая твид насквозь до самого пессимизма.

— Начнем с очевидного, — я поднял воротник. — Вы проверяли карманы своего верескового пиджака? Карманы аристократии — это Бермудский треугольник для мелкой моторики и абстрактных понятий. Мой дядя однажды потерял там чувство собственного достоинства и нашел его только через полгода в подкладке охотничьей куртки, пахнущее торфяным виски.

— Проверял, — убитым голосом ответил Харботтл. — Дважды. Там только монограмма, чек из «Фортнума» и перхоть.

— Хорошо. Тогда едем в Британскую библиотеку. Если ваше слово решило

дезертировать, оно наверняка сейчас сидит в читальном зале редких рукописей, притворяясь наречием, и делает вид, что всегда там работало.

Мы поймали кэб. Водитель, чья борода могла бы служить естественным укрытием для небольшой популяции певчих птиц, выслушал адрес и хмыкнул.

— В библиотеку, значит? — прогудел он голосом, похожим на скрип несмазанной гильотины. — Что, сэр, книгу пишете?

— Пытаюсь найти слово, — ответил Харботтл.