Kitabı oxu: «Шесть дней в Бомбее»

Name: Шесть дней в Бомбее
Author: Алка Джоши
ISBN: 978-5-389-31397-2

Алка Джоши

Şrift:

Alka Joshi

SIX DAYS IN BOMBAY

This edition is published by arrangement with Harlequin Enterprises ULC.

This is a work of fiction. Names, characters, places and incidents are either the product of the author’s imagination or are used fictitiously, and any resemblance to actual persons, living or dead, business establishments, events or locales is entirely coincidental.

* * *

Женщинам всего мира, которые отказываются молчать.
Мы одной крови.

Бомбей
Май 1937

Глава 1

Мира поморщилась от очередного болезненного спазма. Я положила ей руку на лоб. Ее кожа горела, как джалеби, только что вытащенное из кипящего масла. Взяв хлопковое полотенце из стопки у изголовья, я намочила его в стакане воды и прижала к ее голове. Лицо Миры разгладилось. Она вздохнула. И выговорила заплетающимся языком:

– Что с ребенком?

Я хотела было ответить, но передумала.

– Мэм, давайте я позову доктора.

Она вскинулась, видимо, догадавшись, что я хотела сообщить.

– О, нет! – В глазах заблестели слезы. – Надо сказать Паоло.

Я заморгала. В карточке значилось, что ее мужа зовут Филип. Может, у нее в мозгу помутилось от морфина?

– Паоло? – осторожно переспросила я.

– Любовь моя. Научил меня писать портреты. До встречи с ним я создавала только пейзажи. А после уже не могла писать ничего, кроме людей, – выговорила она, задыхаясь, как будто пыталась поймать ускользающие слова. – А теперь Уитни заставляет его делать копии с картин великих мастеров, жалость какая. Он лишь зря растрачивает свой талант! Люди любят развешивать по стенам подделки в надежде, что гости ни о чем не догадаются. В большинстве случаев так и происходит. – Она ухватила меня за руку. – Я попрошу Филипа принести мои картины. – Губы ее скривились. – Правда, у меня их осталось всего четыре.

По-английски она говорила не так мелодично, как мы, англо-индийцы, но и от привычного произношения бара сахиб ее выговор отличался – слишком мягкий, почти без твердых согласных.

Она застонала громче и до боли стиснула мою руку. Действие морфина заканчивалось. Я покосилась на стенные часы. До следующей дозы оставалось еще два часа.

Я высвободила руку, сняла с ее головы уже не холодное полотенце и снова намочила его. А когда вернула на лоб, она немного расслабилась.

– У вас такая милая улыбка.

К шее прилила кровь. Как-то в третьем классе то же самое сказал один из моих преподавателей, а мать услышала. И тут же плюнула на землю, чтобы отогнать злых духов, падких на тщеславие. С тех пор я не любила комплименты, опасаясь, что мать, услышав подобное, рухнет на колени и станет молить Кришну защитить меня.

– Поговорите со мной, пожалуйста, – взмолилась художница и снова схватила меня за руку, умоляя не бросать ее наедине с болью.

Я взглянула на наши сцепленные руки – настоящее единство противоположностей. У нее – бледная кожа, голубые вены, обгрызенные ногти и остатки засохшей краски на кончиках пальцев. Мои же руки были цвета песка, тщательно вымытые, с чуть шелушащейся кожей. Почему-то прикосновение ее теплых, чуть влажных от лихорадки пальцев успокаивало, как бывало, когда меня брала за руку мать. Мира Новак стремилась к близости так же настойчиво, как другие пациенты ее избегали, им хотелось лишь, чтобы мы перестали изучать и прощупывать их тела и отпустили их домой.

Миссис Новак поступила в больницу «Вадиа» около одиннадцати вечера. Испуганная, дрожащая от жара, она обнимала руками живот. Юбка сзади вымокла от крови. Ее муж, широкоплечий бледный мужчина, сказал, она вот уже несколько дней жаловалась на боли.

Супруг не остался с ней, просто оставил в больнице и уехал.

Когда доктор Холбрук, дежурный хирург, оказал пациентке помощь – пришлось наложить несколько швов и вколоть немало морфина, – старшая медсестра препоручила ее мне. Такое часто случалось. Если врачам казалось, что пациент иностранец, к нему приставляли либо меня, либо Ребекку – вторую ночную медсестру англо-индийского происхождения. В дневное время старшая медсестра вызвала бы другую евразийку или взяла пациентку на себя.

– Возможно, она тут надолго, – прошептала она, со значением взглянув на меня.

Несмотря на то что больница была маленькая, пациентку поместили в отдельную палату. Я отметила про себя, что ее могли бы отвезти в более крупное и популярное у британцев медицинское учреждение, однако, видимо, не захотели светиться. И все равно слухи мгновенно поползли. Это не просто выкидыш. Она пыталась избавиться от ребенка. Во всем виноват ее муж. Она хотела покончить с собой. Я не обращала внимания. Женщине требовалась помощь, а наша задача была ее вылечить.

Еще не прочитав карту, я уже поняла, кого к нам привезли. Мира Новак. Художница. Известная даже в Бомбее. Я читала о ней в «Бомбей Хроникл» и видела фото. В статье говорилось, живопись она изучала во Флоренции, в Академии изящных искусств, притом поступила туда всего в пятнадцать и стала самой юной студенткой за все годы. Ее мать, индианка из высшей касты, перевезла дочь из Праги сначала во Флоренцию, а потом в Париж, чтобы развивать ее талант. До двадцати лет Мира ни разу не бывала в Индии. Однако на ее размещенных в статье картинах я не увидела ни Парижа, ни Флоренции, ни иных далеких городов, куда однажды мечтала поехать. На них были лишь деревенские женщины в сари с кожей куда темнее, чем у меня или самой Миры. Молчаливые серьезные женщины на ее картинах разрисовывали друг другу руки хной, пасли в горах овец, лепили на стены домов коровий навоз. Мне стало интересно, чем же юную женщину из высшего общества так покорили обыкновенные беднячки?

Судая по записям в карте, она была на шесть лет старше меня – двадцати девяти лет от роду. Мне она показалась симпатичной. Чистая гладкая кожа. Брови круто сбегают вниз к выступающим скулам. Пускай она лежала зажмурившись, все равно ясно было, что глаза у нее большие, чуть выпуклые, и это придавало лицу особую привлекательность, притягивая взгляды. Благодаря немного вздернутому на конце носу лицо Миры казалось властным. Должно быть, сказывалась королевская кровь. Она не была красавицей. Моя мать сказала бы, что она необычная, сразу видно – с характером.

* * *

Заморгав, Мира открыла глаза и стала с любопытством разглядывать меня, будто мы не разговаривали только что. Зрачки у нее стали крошечные, она растерянно смотрела по сторонам.

– Миссис Новак? – Я подождала, пока она меня узнает. – Мэм, вы в больнице «Вадиа». В Бомбее. Вас привезли несколько часов назад.

Я говорила медленно, по-английски, с легким индийским акцентом.

Она нахмурилась, окинула взглядом свое тело, потом снова подняла глаза на меня.

– Не миссис. Мисс Новак.

– Прошу прощения, мэм.

Я не совсем поняла, но виду не подала. Как это женщина может быть замужем, но при этом носить девичью фамилию? Однако по работе мне не положено было задавать вопросы, а после того, что произошло в Калькутте, я старалась лишний раз не высказывать своего мнения. И пускай не одну меня щипали за грудь и задницу пациенты-мужчины, я была единственной, кто часто и громко жаловался на это, в итоге настоятельница католического госпиталя решила, что ей такая головная боль не нужна, и спровадила меня с глаз долой. От тебя одни проблемы, сказала она. Неужели нельзя было просто помалкивать, как все остальные?

Но сейчас мы были не в Калькутте, а в Бомбее. И я обещала матери, что тут все будет иначе.

– Как вы себя чувствуете, мэм?

Закрыв глаза, Мира негромко рассмеялась.

– Бывало и получше, сестра… – Она замолчала, ожидая, что я назову свою фамилию.

– Фальстафф, мэм.

– А имя?

По телу заструился теплый мед. Обычно пациенты называли меня просто «сестра».

– Сона, – смущенно ответила я.

– Сона? – Она открыла глаза. – Как?.. – И указала на крошечные золотые сережки у меня в ушах.

– Да, мэм, – улыбнулась я. – Это означает «золото».

Я могла бы рассказать ей, что мать проколола мне уши в три месяца. Некий ученый муж сказал ей, что это на благо ребенку. Она пошла со мной к ювелиру – хорошо еще, что не к портному. Тот золотой иглой проколол мне мочки, продел в дырочки черную нить и велел прийти снова через две недели. Умей я тогда говорить, я бы посоветовала матери не тратить столько денег. Крошечные золотые кольца, которые вдели мне в уши, обошлись ей в две месячные зарплаты.

Но ничего этого я новой пациентке не рассказала. Свою жизнь я обсуждала только с Индирой. И даже ей рассказывала по чуть-чуть за раз, все равно как Ганди прял свою нить на чакре, каждый раз добавляя самую малость хлопка.

Мира резко вскрикнула, и я вздрогнула. Ничего же страшного не случится, если я вколю ей еще немного морфина? Так я и сделала, и она закрыла глаза. Я смотрела на художницу, пока она не задышала ровно. А потом вышла из палаты, чтобы заняться другими пациентами.

* * *

Ральф Стоддард в хлопковой полосатой пижаме читал газету в свете прикроватной лампы. Он поскользнулся в своем бунгало, упал и сломал ногу. Слуга как раз недавно натер пол, а доктор Стоддард не заметил. Шел в кабинет, на ходу перебирая почту. Доктору исполнилось восемьдесят, он давно был на пенсии. Для людей его возраста такие травмы были нередки.

– Доктор, три часа ночи, – укорила я.

Отогнув уголок газеты, он окинул меня взглядом сквозь толстые стекла очков, в которых смахивал на сову.

– Сестра, я ногу сломал. А не способность различать время. – Его губы, тонкие, почти незаметные, растянулись в улыбку. – К тому же с этой ракетой, – он указал подбородком на храпящего соседа по палате мистера Хассана, – глаз не сомкнешь.

Доктор снова уткнулся в газету. На первой полосе писали о Гинденбургской катастрофе. В Лейкхерсте, Нью-Джерси, все еще находили тела; это было где-то очень далеко, и я даже представить себе не могла, что когда-нибудь могу оказаться в столь экзотическом месте.

– Пишут, в Англии открыли службу экстренной помощи 999. – Доктор постучал по газете. – Будь такая в Индии, я бы туда обратился, когда рухнул на пол, как костяшка домино, а не ждал бы, пока Раму притащится из магазина. – Свернув газету, он отложил ее в сторону и спросил с надеждой: – Хотите сыграть?

Я засомневалась. Персонала не хватало, и у меня было много пациентов. Но последний перерыв я брала три часа назад, неплохо было бы перевести дух. К тому же трудно было устоять перед чувством юмора доктор Стоддарда. Страдая от бессонницы, он вечно уговаривал меня перекинуться в нарды в свободную минуту. Его племянник Тимоти по просьбе доктора принес игру из дома, и теперь она хранилась на тумбочке у кровати.

Я спросила, не разбудим ли мы мистера Хассана. Доктор, вскинув бровь, сухо заметил:

– Его даже Гинденбургская катастрофа не разбудила бы.

Когда он впервые спросил, умею ли я играть, я ответила «да». Меня учила одна девочка в школе в Калькутте. Но звонок на урок никогда не давал нам закончить игру. Она играла быстро, а мне вечно приходилось догонять.

– Прекрасно! – хитро улыбнулся доктор.

Во время первой нашей партии я заметила, что, хоть кости показали пять, доктор передвинул фишку на шесть шагов, но ничего не сказала. Я ведь старалась помочь ему убить время, а не обыграть. Но после третьего мухлежа он вскинул в воздух руки.

– Черт вас подери, женщина, почему вы позволяете мне жульничать?

Я обалдело вытаращилась на него, не зная, что ответить.

Он снял очки и протер стекла краем пижамной куртки.

– Я жульничаю. Не могу удержаться. И кто-то должен меня ловить, уличать в шулерстве.

– Думаю, нам нельзя, доктор, – ошеломленно пролепетала я.

– Кто сказал?

– Ну… Старшая медсестра никогда…

Перегнувшись через доску, он придвинул ближе к переносице очки, отчего глаза за стеклами стали огромными.

– Но ее ведь тут нет, верно? Не прячется же она за дверью?

Я машинально обернулась на дверь. А когда развернулась обратно, он уже передвинул все фишки на свою сторону, словно выиграл. И бросил с очаровательной улыбкой:

– Какое невезение! Еще партию?

Доктор стал расставлять фишки на доске, я же взглянула на наручные часы. Через полчаса нужно будет дать миссис Мехта таблетку.

– Сосредоточьтесь, сестра. Сосредоточьтесь! – сказал доктор.

Сейчас мы уже играли быстрее. Каждый раз, когда я уличала доктора, что он слишком уж вольно двигает фишки, он переставал жульничать. Я внимательно изучала доску и строила стратегию. Ральф Стоддард разбудил во мне азарт.

Минут через десять меня окликнули. Оглянувшись через плечо, я увидела в дверях палаты свою подругу Индиру со стопкой постельного белья в руках, закрывавшего ей пол-лица. Нас с ней часто ставили в одну смену, и после мы вместе шли домой, но сегодня я последний раз видела ее в шесть вечера, когда пришла.

Извинившись, я предупредила доктора:

– Смотрите, не двигайте фишки! У меня глаза на затылке.

– Чтоб мне сдохнуть, не буду, богом клянусь, как добрый христианин.

Доктор был атеистом, и мы оба знали, что он врет.

* * *

Я вышла в коридор за Индирой. Подумала, ей нужно помочь перестелить постель. Однако она вошла в кладовую и сказала:

– Закрой дверь!

В растерянности я сделала, как она просила.

Развернувшись, Индира опустила стопку белья, прикрывавшую ей лицо. И я увидела, что на щеке у нее синяк, а верхняя губа разбита.

– О-о, Индира. – Я бросилась к ней, забрала белье и положила стопку на скамью посреди комнаты. – Дай посмотрю. – Я осторожно коснулась щеки, где расплывалось красное пятно, и скомандовала. – Садись.

Она, как ребенок, послушалась и ударилась в слезы.

Вдоль стен в кладовой стояли стеллажи, где хранилось постельное белье и полотенца. В дальнем конце помещался шкаф со средствами оказания первой помощи. У противоположной стены тянулись шкафчики медсестер (доктора переодевались в отдельном помещении). Мне нравилось, как тут пахло: лавандой, хлопком, розовой водой и слегка антисептиком.

Метнувшись к аптечке, я взяла раствор гипохлорита, марлю и антисептическую мазь. Индира на скамейке аккуратно вытирала слезы, дергаясь каждый раз, когда пальцы касались синяка.

– Бальбир? – спросила я, промокнув кровь с ее губ.

Она кивнула.

Я стиснула зубы. Муж уже не первый раз поднимал на нее руку.

– Три дочери и ни одного сына! Да что с тобой такое? – Индира изобразила голос мужа, затем переключилась на свой обычный тон. – Как будто я могу как-то это исправить!

Она плакала уже навзрыд, бросив вытирать слезы.

– Я так старалась, а ты все сейчас испортишь. – Я опустилась перед ней на корточки и взяла ее руки в свои.

Она попыталась улыбнуться, но не позволила ссадина на губе.

– Сона, я знаю, что ты скажешь.

– И что же? – Я отпустила ее и откусила кусок от марли, которую прижимала к ее опухшим глазам.

– Что я не могу просто постараться и родить сына. Я медсестра, Сона! Я знаю! Но он не верит. Ты хочешь, чтобы я ушла от него. Никогда прямо не говорила, но я понимаю. Но если я его брошу, куда мне пойти? Его родители вышвырнут меня и заберут девочек. – Она шмыгнула носом, и я дала ей еще марли – высморкаться. – Представляешь, во что превратится их жизнь? Я не могу этого допустить.

Я вздохнула. Похоже, я ничем не могла ей помочь, кроме как обработать травмы. Многовековая традиция превращала индийских дочерей, жен и матерей в расходный материал. Приходилось либо слушаться мужа и свекров, либо платить неподъемную цену. Моя мама не была знакома со своими свекрами-англичанами, но ей от этого было не легче. Она тоже страдала. Ведь когда она сошлась с отцом, родня просто вырвала ее из семьи, как торчащую из сари нитку.

У меня в шкафчике хранилась коробка компактной пудры. Мама пудрилась смесью толченой коры кедра, семян кунжута и корня костуса, чтобы лицо казалось светлее. Моей светлой кожей она всегда гордилась – в Индии считалось, что это позволяет привлечь достойных мужчин, – и все равно заставляла меня пудриться. Еще она любила «Афганский снег» – крем, одобренный королем Афганистана. Я им не мазалась, но, чтобы не обижать мать, терпеливо принимала подаренные баночки и относила на работу. Так что сейчас я достала пудру и замазала синяк на щеке Индиры и ссадину на ее губе.

– Бальбир не всегда таким был. – Она посмотрела на меня. – Пока не родилась вторая дочка, он покупал мне ладду у уличного торговца и сари, когда бывал на базаре. Тогда я любила его. А потом он начал ходить к Махалакшми.

В ужасе от того, сколько денег ему придется выложить дочерям на приданое, муж Индиры начал ставить на скачках. Но пока только проигрывал.

Я накрыла ее руки своими. Хорошо еще, что у нее остались светлые воспоминания о муже. Правда, они бледнели в сравнении с тем, во что он превратился сейчас.

В дверь постучали, мы с Индирой замерли, потом вскочили на ноги. Я вопросительно посмотрела на нее, она кивнула и одернула форменный фартук. Отперев замок, я открыла дверь.

На пороге стояла Ребекка, вторая медсестра-полуангличанка в «Вадиа». Увидев нас, она нахмурилась.

– Вам что, заняться нечем?

Она глянула на меня, потом на прячущуюся за моей спиной Индиру. И я заслонила ее собой, чтобы Ребекка ничего не разглядела.

– Как дела, Ребекка? – Я изобразила самую дружелюбную улыбку. – Родители в порядке?

Поступив на работу в «Вадиа», я думала, что мы с Ребеккой подружимся, у нас ведь было одно происхождение. Но в итоге мы сблизились с Индирой. Может, потому что старшая медсестра препоручала пациентов, требующих самого деликатного обращения, мне, хотя Ребекка работала в больнице дольше. Скорее всего, она поступала так из-за ходивших про Ребекку слухов. Поговаривали, у нее было что-то с одним женатым врачом, которого впоследствии перевели в другой город. Обо мне тоже много болтали – отец Соны сбежал из тюрьмы, и его вернули в Англию; перед отъездом он обокрал свое подразделение; он накачал ее мать наркотиками, чтобы уложить в постель, – так что я знала, как сплетни до крови обдирают кожу. Защищать отца я не горела желанием, но не хотелось, чтобы Ребекка думала, будто это я распространяю о ней слухи. Иногда я приносила ей кусок маминого пирога с карамелью или розовый пион из нашего сада, надеясь завоевать ее дружбу. Но у меня так ничего и не вышло.

Ребекка растянула губы в странной улыбке, больше напоминающей оскал.

– У нас все отлично, спасибо. Моя сестра снова беременна. А как твоя мама, Сона? Как она поживает? Надеюсь, ей не слишком одиноко?

Я вздрогнула. И отец, и мать Ребекки были живы. Ее мать-англичанка в школе влюбилась в учителя математики – индуса и вышла за него замуж. Кроме Ребекки, они родили еще двоих детей – настоящая бомбейская семья. А мой отец бросил мать с двумя малышами. Начав работать в «Вадиа», я поделилась этим с Ребеккой. Мне тогда казалось, я ей нравлюсь, она даже подарила мне книгу «Джейн Эйр». Теперь я уже жалела о своей откровенности, ведь ей определенно нравилось напоминать мне, что мою мать бросили.

Вспыхнув, я ответила:

– Она много шьет.

Ребекка подошла так близко, что я разглядела у нее на щеках следы от акне.

– Частная портниха. – Она с деланым сочувствием склонила голову. – Вот бедняжка.

Ребекка положила руку мне на плечо. Я, содрогнувшись, отшатнулась, и ее рука упала.

– Мне нужно забежать в аптеку. – Обогнув ее, я выскочила из кладовой.

И услышала, как Ребекка у меня за спиной с фальшивым участием спросила:

– Индира, ты что, снова упала?

* * *

Больничная аптека представляла собой маленькую комнату без окон, уставленную стеллажами с упаковками таблеток, пузырьками и пакетами с сухими травами. Заведовал ей низкорослый угрюмый мужчина по имени Хорас. Говорили, что он составлял лекарства по аюрведе задолго до того, как в стране учредили должность фармацевта. И пускай официального образования у него не было, старшая сестра проработала с ним двадцать лет и доверяла ему. А когда он уходил обедать или брал выходной, разрешала нам самим брать в аптеке нужные медикаменты. Сестер, работавших в ночную смену, просили записывать, что и для каких пациентов мы взяли. И я вписала в прикрепленный к планшету на двери листок: «Миссис Мехта и мисс Новак».

Теперь мне пора было навестить миссис Мехта. Эта сорокапятилетняя женщина была у нас в больнице частым гостем. Обращалась то с болями в спине, то с мигренью, то с расстройством желудка и требовала немедленно ей помочь. Со временем я узнала, что с ними в доме живет ее жутко дотошный свекор, который постоянно пилит невестку за невкусный ужин, плохо поглаженные рубашки или остывший чай. И в больницу миссис Мехта ложится, чтобы пару дней отдохнуть.

Ее муж, милейший человек с ангельским характером, работал управляющим на фабрике глиняных горшков. Жену он обожал, но отцу, владельцу этой фабрики, перечить не смел. Семью Мехта хорошо знали в светских кругах, где вращались, в частности, и члены совета директоров больницы, поэтому, когда женщина обращалась к нам, старшая медсестра закрывала глаза на то, что она совершенно здорова.

Миссис Мехта спала чутко и, стоило мне войти в палату, сразу села в постели.

– Я глаз не сомкнула. Мне все мерещилось, что Его Величество снова и снова заставляет меня заваривать ему чай.

Улыбнувшись, я поправила у нее под спиной подушки.

– Может, поручить это Биппи?

Миссис Мехта так часто бывала у нас, что я выучила уже весь ее домашний уклад: имя любимой служанки, какие блюда она предпочитает, как жалеет, что у нее нет детей.

В ответ она сложила пальцы в щепотку, прижала их ко лбу, а затем пошевелила ими, словно сыпала в тарелку соль.

– Его Величество не примет чай из рук прислуги. Подавать его должна я, хоть он и твердит постоянно, какая я неуклюжая.

Мне, конечно, уже доводилось это слышать.

– А по-моему, вы очень ловкая, мэм.

Просветлев, она рукой сделала знак, чтобы я склонила голову. Это тоже случалось не в первый раз, так что я послушалась, она же возложила мне на чело руки, благословляя. Я не верила в богов, ни в индийских, ни в христианских, но мне приятно было, что миссис Мехта желает мне добра. И я улыбнулась ей в ответ.

Потом, ссыпав таблетки в маленькую плошку, я подала их ей вместе со стаканом воды. Миссис Мехта, как послушная пациентка, выпила лекарства. Старшая сестра говорила, что мы просто даем ей плацебо.

– Я слышала, у нас тут остановилась известная во всем мире художница? – с любопытством спросила миссис Мехта.

Я рассмеялась. О пациентах она говорила так, будто они приехали в больницу в отпуск, впрочем, в ее случае все так и было.

– Она женщина. А в Индии есть всего одна известная во всем мире женщина-художник. – Она взглянула на меня, ожидая услышать подтверждение.

Я сжала губы, чтобы не улыбнуться.

– Видимо, это Мира Новак?

– Вы же знаете, я не могу ни подтвердить вашу догадку, ни опровергнуть.

Миссис Мехта понимающе кивнула:

– Болтливый чокидар погубит деревню.

Как бы несладко ни жилось миссис Мехта, моя мать могла ей только позавидовать. Большой дом, любящий муж, куча слуг, пять шкафов сари. Сама не имея ни гроша, мама дала мне так много. А я не была уверена, что когда-нибудь смогу обеспечить ей жизнь как у миссис Мехта.

Я покачала головой. Мечты – паутина, сотканная из золота. Так всегда говорила мама.

* * *

После я заглянула к доктору Стоддарду сказать, что мы доиграем партию завтра, но он лишь молча указал на доску. Все его фишки были сдвинуты на одну сторону. Я скорчила сердитую гримасу и одними губами прошептала:

– Шулер!

– Доктор Мишра доиграл за тебя, – рассмеялся он.

В этот момент из-за двери с планшетом в руках появился и сам доктор Мишра. Должно быть, он делал какие-то заметки в карте мистера Хассана. К моему удивлению, мусульманский джентльмен уже не спал и с головой ушел в «Песчинку», роман Тагора, который я читала в Калькутте.

– Я заглянул проведать мистера Хассана и как-то втянулся в игру, – объяснил доктор Мишра, глядя на мою шапочку, потом он перевел взгляд на туфли, потом – на нарды на тумбочке доктора Стоддарда.

Интересно, он только при мне нервничал или никому из медсестер не решался смотреть в глаза? Служивший у нас терапевтом доктор Мишра был молод и одинок. Его прислали из Англии в прошлом году. Говорили, он мог бы и там найти работу, но решил вернуться в Индию. Все медсестры – и монастырские, и те, что, как и я, окончили училище, – были к нему неравнодушны.

– Стоддард отличный игрок. Сделал меня в два счета, – добавил доктор Миштра. И улыбнулся, отчего ямочка на подбородке стала заметнее. – Хотя я почти уверен, что он жульничал, – заметил он нарочито громким шепотом.

Два его передних зуба слегка находили друг на друга, что придавало доктору застенчивый вид.

– Распространенное мнение. – Я вскинула бровь.

Доктор Мишра рассмеялся, тряхнув темными кудрями.

– Ветер не переменишь, сестра Фальстафф, остается лишь подстраивать под него паруса.

А я и не знала, что он в курсе, как меня зовут. Хирург и врач-регистратор нас вообще не различали и ко всем обращались просто «сестра».

– Подите вон, вы оба. – Устав от наших насмешек, доктор Стоддард замахал руками. Однако с его губ не сходила улыбка.

Доктор Мишра обернулся попрощаться с мистером Хассаном, и тот помахал ему книжкой. Затем доктор кивнул на ногу доктора Стоддарда

– Перелом хорошо заживает. Через неделю снимем гипс.

Доктор Стоддард потер руки и с коварной улыбкой посмотрел на меня:

– Прекрасно! У вас еще будет время попрактиковаться в нардах.

– И у вас тоже! – с улыбкой парировала я.

– А мне пора продолжать обход. – Доктор Мишра, по-прежнему глядя только на мою шапочку, пошел в мою сторону.

Я все еще стояла в дверях. Он попытался обойти меня, смущенно улыбаясь мозаичному полу. Я шагнула в сторону и снова оказалась у него на пути. Со стороны мы, наверно, напоминали пару неуклюжих танцоров. Наконец, доктору все же удалось проскользнуть мимо, и я почувствовала, что от его халата пахнет кардамоном и лаймом.

– О, добрый вечер, сестра Триверди, – сказал он кому-то в коридоре.

Триверди – фамилия Ребекки. Получалось, он не только мое имя запомнил. И я вовсе не была какой-то особенной.

Моя смена начиналась в шесть вечера и заканчивалась в четыре утра. Перед уходом я зашла к мисс Новак сделать укол морфина. Та проснулась от звука моих шагов.

– Мне пора. Но сначала я введу вам оставшееся лекарство.

Я протерла место инъекции ваткой с раствором антисептика. Мира же схватила меня за руку и закрыла глаза.

– Расскажите мне об отце. Я все думаю о своем.

Я на мгновение потеряла дар речи. Раньше пациенты никогда не задавали мне таких личных вопросов и я никому не рассказывала об отце, кроме Ребекки в тот раз, когда мы ужинали маминым хлебом и масляным пудингом.

Положив шприц в принесенный с собой эмалированный лоток, я снова протерла место укола.

Мира терпеливо ждала.

– Но зачем, мэм? – наконец выдавила я.

– А что, он такой отвратительный человек? – Она открыла глаза.

Я промолчала.

– Он причинил вам боль?

Я сжала зубы.

– Понимаю.

Мы смотрели друг на друга. Я все гадала, кто моргнет первым. Может, Мире и легко было говорить на личные темы, но это не значило, что она могла ждать того же от меня. И мне не нравилось, когда меня заставляли рассказывать о вещах, которые мы не обсуждали даже с мамой.

Я отошла и вписала в карточку, что сделала пациентке укол морфина.

– Вам что-нибудь еще нужно, мэм?

Покачав головой, Мира снова закрыла глаза.

– Мы еще не закончили, сестра Фальстафф.

Дыхание ее выровнялось.

– Тогда увидимся завтра вечером, мисс Новак.

* * *

Вернувшись в кладовую, я сняла форму и переоделась в джемпер и юбку. Халат повесила в шкафчик до следующей смены. Вопрос Миры почему-то все не шел у меня из головы. В Калькутте все знали, что случилось с моим отцом. Он ушел от нас, когда мне было всего три года. И отправляясь с мамой к ее клиенткам, я всегда слышала, как они перешептываются. Отец прибыл в Индию из Британии, чтобы руководить индийскими солдатами, многие из которых сражались в британской армии во время Первой мировой войны. Здесь он и познакомился с мамой. Она работала портнихой, а он обратился к ней с просьбой зашить дыру на форме. Родилась я, потом мой брат, а когда мне исполнилось три, отец уехал обратно в Англию и больше не вернулся. Я плохо его помнила. Мать никогда о нем не заговаривала, а сама я не спрашивала. Через шесть месяцев после его отъезда нас осталось всего двое. Брат умер в свой второй день рождения. Почему Мира хотела заставить меня делиться болью брошенного ребенка? Зачем ей было знать, что я думаю о своем отце?

Я совсем ушла в свои мысли, но тут в кладовую вошла моя сменщица Рупа (в больницы только недавно стали брать на работу индианок). Она была жизнерадостной девушкой, всегда улыбалась, вечно кого-нибудь поддразнивала и лишь смеялась, когда ее дразнили в ответ. Врачи и санитары ее обожали.

– Как там старый чудак? – спросила она, надевая форму. – По-прежнему всех достает?

– Доктор Стоддард только тебя и ждет, надеется, ты скрасишь ему день, – рассмеялась я.

– Выиграла сегодня?

– Не-а. Но я все равно еще веду на десять пайс.

Мы со старым доктором всегда играли на мелочь.

– Смотри сразу все не трать! – Она хлопнула меня фартуком по руке и со смехом вышла из кладовой.

На душе у меня стало легче, и я спустилась в располагавшийся в задней части здания хозблок за велосипедом. Обычно мы с Индирой шли до ее дома пешком, а дальше я крутила педали. Трамваи в четыре утра не ходили. Матери не нравилось, что я возвращаюсь на рассвете, но за ночные смены платили больше. К тому же так рано на улицах почти не было людей. Сплошь тишина и умиротворение.

Пол в хозблоке был бетонный, а стены выкрашены серой краской. Пахло тут чем-то химическим, совсем не так, как на верхних этажах, но мне отчего-то нравилось. Я часто задумывалась, как сложилась бы моя жизнь, если бы я любила работать руками – мастерить вещи, а не ухаживать за людьми. Но мать каждую заработанную рупию откладывала, чтобы я могла выучиться на медсестру и после содержать нас обеих. Помнится, получив диплом, я взяла ее за руку и прижалась лбом к ее лбу – наш секретный жест, означающий, что теперь все будет хорошо. Я бы отдала что угодно, чтобы мама так не выбивалась из сил: не переживала, как нам заплатить за квартиру, не кормила меня, чтобы я лучше росла, бараниной (сама она мяса не ела никогда), не ломала голову, на что купить мне туфли для работы (ведь обувь, в отличие от формы, она сшить не могла). Мне хотелось дать ей жизнь, которую она заслуживала, вместо той, на которую ее обрекла судьба. Работа медсестры позволяла немного откладывать и постепенно приближать этот день.

В хозблоке работал парень по имени Мохан, он чистил оборудование, смазывал колеса каталок, топил печку и чинил все, что ломалось. Когда я вошла, он, сидя спиной к дверям, перекрашивал деревянный стол. Я немного понаблюдала за ним. Отчего-то меня успокаивало то, как методично он клал широкие мазки.

Затем я направилась в угол, где стоял велосипед. Мохан, услышав шаги, поднял глаза, выпрямился и криво мне улыбнулся. Ставя на пол какой-нибудь предмет мебели или прибор, он всегда смотрел на меня. Здоровался, искал способ завязать разговор. Но я старалась не болтать с ним: когда тебе двадцать три и ты не замужем (само по себе аномалия), приходится быть осторожной, чтобы не поползли слухи о неких несуществующих отношениях.

Однако добрый Мохан мне нравился. С ним я чувствовала себя в безопасности. Высокий, с густыми, росшими чуть не от самых бровей волосами, он тщательно брился перед каждой сменой, но сейчас его подбородок уже отливал синим – фолликулы определенно готовы были выстрелить новой порослью. Рубашка у Мохана была вся в пятнах масла, жира и краски – как раз ими и пахло в хозблоке.

Он тоже брал ночные смены, тоже, наверное, хотел побольше заработать. Впрочем, лично мне еще нравилось, что ночью спокойно, что в пустых коридорах что-то негромко гудит, что можно спокойно заниматься делами и никто тебе не помешает. Может, и Мохан поэтому любил ночные смены.

Он вытер запачканные краской руки тряпкой, с которой, кажется, не расставался уже много лет. Под ногтями у него виднелись черные полосы. Машинное масло не сходит, сколько ни оттирай руки. Отчасти именно из-за ногтей я не могла представить Мохана в своей постели. Меня в дрожь бросало при мысли, что эти пальцы с черной каймой прикоснутся к моим бедрам, и это была не радостная дрожь.

Я почти успела докатить велосипед до дверей, но тут Мохан, откашлявшись, заговорил.

– Завтра днем в «Регал» показывают «Дуния на мане». – Он с надеждой улыбнулся.

Я смущенно вспыхнула. Я еще вчера поняла, что он хочет меня пригласить, и поскорее бросилась прочь, сделав вид, что не понимаю, к чему он клонит. Но сейчас, когда нас разделяла всего пара футов, игнорировать незаданный вопрос стало невозможно. Я опустила глаза на руль. Велосипед отдала матери одна из клиенток в качестве платы за пошитое платье. Вообще-то платье стоило больше, чем подержанный велосипед. Впрочем, и мама заслуживала большего, чем квартирка в двести квадратных футов, расположенная так близко к «Виктории», конечной станции железной дороги, что иногда казалось, будто поезд сейчас въедет к нам в окно. Мохан не помог бы мне дать маме то, что я хотела. И мне не хотелось зря его обнадеживать.

Я провела ладонями по гладкому стальному рулю.

– Мы с мамой завтра идем на рынок выбирать ей новые ножницы.

Я украдкой покосилась на Мохана. Тот сидел, опустив плечи, потом посмотрел на зажатую в руке тряпку.

– Конечно. Я понимаю. – И, храбро улыбнувшись, добавил: – Сходим в следующий раз.

Кивнув, я вывела велосипед на крыльцо. Неприятно было отказывать такому хорошему, честному человеку. Сразу было видно, что, женившись, он станет именно тем мужем, который будет готов на все ради жены, детей и родителей. И в то же время я не сомневалась, что Мохан навсегда останется лишь слесарем. Никаких амбиций у него не было. Он считал, что и так уже достиг вершины карьеры – получил надежную должность в уважаемой больнице. И ту работу, которую никто у него не отнимет. Мне же хотелось большего. Я еще не понимала, какой жизни желаю и каким образом ее добьюсь, но точно знала, что не останусь медсестрой навсегда. Так что у нас с Моханом не могло быть общего будущего.

Индира уже ждала меня у входа. Мы зашагали в сторону дома, но она все больше молчала, погруженная в свои мысли.

Ночь стояла тихая – не гудели машины и трамваи, не цокали копытами лошади, продавцы фруктов не орали пронзительными голосами. На небе сиял месяц. Над недоеденным роти, воркуя, топтались голуби. Мы прошли мимо швейной мастерской, где двое работников трудились на станках, чтобы удовлетворить ненасытную армию бара сахиб. Магазин по соседству тоже работал. Хозяин расфасовывал зерно из большого джутового мешка в тканевые мешочки поменьше.

– Как бы я хотела быть как ты, Сона.

В сари Индира двигалась так же изящно, как и моя мать. Запахнувшись, она обхватила себя тонкими руками. Ранним утром, несмотря на влажность, было прохладнее всего. Днем же температура доходила до тридцати двух градусов в тени.

– Но почему?

До сих пор еще ни один человек не говорил, что завидует мне. Ни девочки в школе в Калькутте, ни одноклассники в монастырской школе, ни однокурсники в медучилище. Кто захотел бы поменяться местами с полукровкой? Слышать, как тебя обзывают чи-чи и черно-белой? Уворачиваться от летящих в тебя камней по дороге на работу? Я бы сама охотно поменялась местами с Индирой. Ее страна принимала такой, как есть. Все ее предки жили в Индии и молились в индуистских храмах. У нее была кожа цвета жареного миндаля, черные, блестящие на солнце волосы, а семья длинная, как месяц, и огромная, как год.

– Твоя мать не выдала тебя замуж в семнадцать, Сона. Тебе двадцать три, и ты можешь ходить куда хочешь. Соседи не шепчутся о том, где ты была и чем занимаются твои дети. Ты свободна.

– Это вряд ли, – фыркнула я.

Мама давно уже намекала, что мне пора замуж. Но пока желающих что-то не нашлось. В Калькутте мне нравились один терапевт и еще один преподаватель в медучилище, но первый был помолвлен, а второй женат.

– Почему ты все помогаешь мне с Бальбиром? – спросила Индира. – Тебе ведь от этого только неприятности.

Остановившись, я взглянула на подругу.

– Помнишь мой первый день в больнице? Ты подарила мне растение в горшочке. Сказала, на нем вырастут маленькие перчики чили, нужно высушить их, нанизать на нитку вместе с дольками лайма, и это принесет в наш новый дом удачу. Индира, это растение у меня до сих пор живо. Мама каждый год делает из перчиков новую гирлянду и вешает над входом. Она даже сырые перцы ест! – Я слегка встряхнула подругу за плечи, чтобы та улыбнулась. – Ты единственная поняла, как трудно нам было переехать так далеко от Калькутты. – Голос у меня сорвался. – Благодаря тебе я почувствовала, что Бомбей может стать нашим домом. И я всегда буду благодарна тебе за это.

Улыбнувшись, она погладила меня по плечу.

Впереди под слабо мерцавшим фонарем горячо переговаривались о чем-то молодые люди. Наш путь лежал мимо Бомбейского университета, студенты кучковались тут в любое время дня и ночи.

– Никеш, ты должен прийти! – убеждал парень в очках в проволочной оправе, вроде тех, что носил мистер Ганди. – Неужели тебе не надоело смотреть, как они ради собственной выгоды душат нашу текстильную промышленность, которую развивали твои и мои предки?

– Но какой смысл протестовать? Из-за протестов против налога на соль британцы посадили Ганди и еще пятьдесят тысяч индийцев.

– И только когда весь мир их осудил, слегка угомонились, – вмешался бородатый студент. – Но продолжают облагать налогами все, что мы производим. Где же прогресс?

Студент в очках улыбнулся:

– Прогресс есть, друзья мои. И вы все пойдете на митинг. А теперь – кто хочет выпить чаю? – Он помахал в воздухе термосом.

В Калькутте я видела то же самое. Среди сабджи-вала. Среди паан-вала. Терпеливый народ не хотел больше быть терпеливым. Долой английских паразитов! Но ведь одним из этих паразитов был мой отец, не так ли? Я осознавала всю иронию этой ситуации.

Когда студенты остались позади, я сказала:

– Индира, ты ведь знаешь, что всегда можешь пожить у нас, если будет нужно.

У нас с мамой был всего один на двоих чарпой, но я не сомневалась, что мы что-нибудь придумаем.

Она покачала головой.

– А дети? Их куда девать? Нет, Сона. Спасибо, что предложила. Я очень благодарна тебе за дружбу, но я не могу. Это моя судьба, Сона. Такова воля Бхагван.

Я понимала ее, как и других индианок, которым казалось, что такая жизнь им предначертана. Что они никак не могут изменить привычного порядка вещей. И их детям, как и дочерям Индиры, уготована та же участь. Из-за этого я чувствовала себя беспомощной и тоже начинала сомневаться, что они могут жить по-другому.

Возле дома Индиры мы попрощались. Над головами у нас висела афиша популярного фильма «Дживан Прабхат». Я знала сюжет: пара не может зачать ребенка, поэтому муж берет вторую жену. Интересно, Бальбир тоже захочет так поступить? Грустные мысли крутились в голове, пока я ехала домой на велосипеде.

* * *

Входить во двор так рано следовало очень тихо. На нижнем этаже жил хозяин дома с семьей, а пара, что снимала квартиру напротив, через открытую площадку от нас, работала днем, нельзя было мешать им отдыхать. Поднимаясь по ступенькам, я слышала, как громогласно храпит хозяин дома. Из квартиры напротив на лестничную площадку неслись резкие вскрики и сладкие стоны, и я догадалась, что соседи трудятся над расширением семьи. На секунду я остановилась и прислушалась. От этих звуков в груди зародилось странное ощущение, вскоре опустившееся туда, где раз в месяц у меня кровоточило. Я никогда еще не была с мужчиной. Даже молодой клерк, как-то раз уговоривший меня пойти в кинотеатр «Эрос» и потом пытавшийся поцеловать во время сеанса, не пробудил внутри этого желания.

Я открыла дверь нашей маленькой квартирки, и мама вышла мне навстречу. Она всегда не ложилась и ждала меня с работы. Я много раз просила ее этого не делать, но она не слушала. Говорила, что дремлет вечером, после того как я ухожу. Но я не особо ей верила.

В руке мама сжимала рукав блузки, которую сейчас шила.

– Все хорошо?

На самом деле ее интересовало, не потеряла ли я работу – этого она боялась больше всего. В Калькутте меня уже один раз уволили, мы не могли позволить, чтобы такое случилось снова. Того, что мама зарабатывала, перешивая женские сальвар камизы, мужские шерстяные жилеты и школьную форму, едва хватало на еду. А на мою зарплату мы оплачивали квартиру, посуду, горшки, обувь, одежду, лекарства для матери, у которой было больное сердце, – на них, по счастью, мне делали скидку в больничной аптеке. Вообще-то, учитывая, как легко мы брали в аптеке любые медикаменты, я могла бы их просто стащить, но никогда этого не делала.

Я сняла свитер и повесила его на гвоздь за дверью.

– Да, мам, все хорошо. – Копируя маму, я помотала головой из стороны в сторону.

Ее это всегда смешило, а я любила, когда она смеялась. Морщинки разглаживались, щеки розовели. Мама вгляделась в мое лицо, чтобы убедиться, что я не лгу, а потом погладила меня по руке. Отложив недошитый рукав, она пошла к примусу: разогреть мне рис и бэйган карри и заварить свежий чай. Я села за стол, который служил и обеденным, и швейным для матери. На противоположном его конце стояла машинка и лежал брат-близнец того рукава, с которым мать меня встретила.

Я облокотилась на стол и огляделась вокруг. Квартира состояла всего из одной маленькой комнаты. Туалет мы делили с соседями по этажу. Возле стены стояла узкая кровать, на которой спали мы с матерью. Напротив – маленький столик с примусом, где мы готовили еду (иногда в ход шел и обеденный стол). Мои медицинские книги помещались в маленьком книжном шкафу, там же хранились «Большие надежды», «Бенгальские народные сказки», «Эмма», «Свами и ее друзья» Р. К. Наройяна, «Джейн Эйр» (которую подарила Ребекка), «Мидлмарч», мамины журналы кройки и шитья, журнал «Лайф», который мне дала почитать соседка из квартиры напротив, и стопка «Ридерз дайджест». Когда я, наслушавшись историй от пациентов вроде Миры, доктора Стоддарда или миссис Мехта, возвращалась в эту квартиру, на меня накатывало опустошение. Здесь пахло куркумой, машинным маслом, маминым сандаловым мылом и лекарствами. Запах был не неприятный, просто знакомый. Неужели вся моя жизнь будет такая же маленькая, такая ограниченная, гадала я. И меня тут же охватывал стыд. Ведь это была и мамина жизнь тоже. Как я могла принижать то, что она делала, чтобы прокормить нас, обеспечить крышу над головой и дать мне хорошо оплачиваемую профессию? И все же эта мысль не отпускала. Как сложилась бы моя жизнь, если бы мне удалось вырваться из этой клетки?

С мамой я этого не обсуждала: не хотелось, чтобы наше будущее нагоняло на нее такое же уныние, как на меня. Интуитивно я понимала, что, если уйду вперед, она останется на обочине. Кроме меня, у нее ничего не было, и перспектива моего отъезда повергла бы ее в отчаяние. Сначала ее покинул муж, потом сын, а теперь еще и дочурка? Я бы никогда так с ней не поступила.

Мама поставила передо мной ужин и чай и, прикоснувшись теплой рукой к моему холодному уху, заправила за него прядь волос. Потом села к столу напротив меня и снова взялась за шитье.

– Расскажи, как прошел день.

Ей нравилось слушать истории про пациентов. В частных больницах вроде той, где я работала, попадались больные из того экзотического мира, который мама никогда не видела. Ее же клиентками были местные женщины, чьи мужья продавали страховые полисы или служили в банке.

Я рассказала ей о Мире Новак. Мама не знала такой художницы, и я описала картины, которые видела в «Бомбей хроникл». Она стала расспрашивать, как Мира выглядит и о чем мы с ней говорили.

– Она спросила, как меня зовут, мам. Обычно никто этим не интересуется. По крайней мере, пациенты. Даже старшая сестра называет меня сестрой Фальстафф. А мы с ней уже два года знакомы!

Мама следила глазами за тем, как я подношу ко рту ложку, словно хотела удостовериться, что я в самом деле глотаю пищу. Я ела баклажанное карри, не слишком острое, как раз по моему вкусу. Мама же, в отличие от меня, всю еду приправляла острым чили.

– А как поживает доктор Стоддард? Ты сегодня его обыграла?

Покачав головой, я сунула в рот еще одну ложку риса с кардамоном.

– Он теперь хочет учредить в Индии службу экстренной помощи 999. Правда, даже если бы она у нас была, все равно непонятно, как он смог бы добраться до телефона со сломанной ногой.

Мама заливисто рассмеялась. Истории про доктора всегда ее веселили. Почему-то я не стала рассказывать, что доигрывал партию за меня доктор Мишра. И что он тоже знает, как меня зовут. Кое о чем в разговорах с мамой я умалчивала; хотелось иметь свои маленькие тайны, хотя бы ненадолго.

Вместо этого я рассказала маме о миссис Мехта, потом о мистере Хассане с его аппендицитом, о шестнадцатилетнем пареньке с тонзиллитом. И ей понравился мой «отчет о проделанной работе».

Потом мама отнесла опустевшую тарелку в раковину. Я знала, что посуду она помоет утром, чтобы соседей не разбудили гудящие трубы. Мама взяла красный перчик чили с того кустика, что мне подарила Индира. Глядя, как она откусывает от него, я представила, как у нее сейчас жжет в пищеводе, и у меня защипало в носу.

– Сона, мне нужно с тобой поговорить.

В груди что-то дернулось, будто я зацепилась сердцем, как свитером, за гвоздь.

Доев перчик, мама вытерла стол влажной салфеткой.

– Ко мне сегодня приходил отец Мохана.

– Мохана?

На секунду бросив тереть стол, мама вскинула голову и нахмурилась.

– Ну того молодого человека, который работает у вас в больнице.

Она повесила полотенце на край раковины.

– Мохан из хозблока?

Мама села напротив меня за швейную машинку – свою самую ценную вещь. Подобрав рукав, она просунула его под лапку и прижала ткань.

– Да, Сона, именно этот Мохан. Не изображай удивление. Ты сама говорила, что он по тебе вздыхает. – Мама дернула за колесо и начала строчить. – Его отец приходил просить твоей руки.

Комната закружилась. Значит, когда Мохан звал меня в кино, он уже думал – или надеялся, – что я стану частью его семьи. Раньше ведь у него не хватало смелости куда-то меня приглашать.

Кровь стучала в ушах, казалось, мозг сейчас взорвется.

– Нет, мам, – покачала головой я. – Определенно, нет.

Она заморгала.

– А что ты так скривилась, Сона? Он хороший парень. Ты сама так говорила. Прилично зарабатывает, добрый. Чего тебе еще?

Я в ужасе уставилась на нее.

– Чего мне еще? Например, того, чего хотела ты, когда встретила отца.

Мать застыла.

– Что это значит?

– Мама, я устала, – вздохнула я.

Об отце мы никогда не говорили, и начинать сейчас я не хотела.

Забыв недошитый рукав, мама снова села на стул.

– Я хочу знать, Сона.

Когда мама расстраивалась, она всегда терла место на груди чуть повыше сердца. Вот как сейчас.

– Я просто не хочу выходить за Мохана, вот и все. – Я встала и придвинула стул к столу. – Буду ложиться.

Я многое могла бы сказать. Что сама она не захотела выходить за парня, которого подыскали ей родители, так почему же я должна. Что саму ее не привлекали мужчины с черной каймой под ногтями, так почему же меня должны. Что если она сама выбрала себе мужа, почему у меня должно быть иначе? Но мама была хорошим человеком. И не заслуживала моей злости. Она полюбила мужчину, родила ему двоих детей, а он ее бросил. Конец истории.

Я взяла полотенце и зубную щетку и пошла в общую уборную, гадая, на кого я больше похожа, на мать или на отца. Если отца я ненавижу, значит ли это, что я ненавижу те свои черты, которые достались мне от него? Я стала изучать свое отражение в зеркале. Каштановые волосы все еще были собраны в узел. Я вытащила шпильки, и они рассыпались по плечам. Внезапно я впервые заметила, что линия роста волос у меня была прямая, а не полукруглая, – подарок матери. Опускавшиеся к вискам брови придавали лицу печальное выражение. Или разочарованное. Или опустошенное. Может быть, вот это во мне от отца? Я попробовала придать лицу другое выражение, округлила глаза – брови приподнялись, но так я стала похожа на замершее в испуге животное. Миндалевидную форму глаз я тоже унаследовала от матери. А цвет кожи, наверное, был от обоих родителей. За англичанку меня никогда бы не приняли, но из-за более светлой кожи и акцента иногда принимали за парса. Губы у меня были не тонкие и не пухлые. Средние – тоже, наверное, от отца. Я попыталась улыбнуться. Улыбка вышла кривая. Почему никто мне об этом не говорил? Это я уж точно не от мамы унаследовала.

Умывшись и почистив зубы, я вернулась в комнату. Поцеловала маму в нежную теплую щеку. Ей был всего сорок один год, но выглядела она старше. Я прижалась лбом к ее лбу.

– Мам, будут еще женихи. Мохан не единственный мужчина в мире.

Раньше мне никогда не делали предложения, так что никакой уверенности в будущих женихах не было, но мама, к счастью, этого не озвучила.

Просто ущипнула меня за щеку, как делала в детстве, когда хотела меня развеселить. Я захихикала.

На площадке забряцали молочные бутылки. Пять утра. Открыв дверь, я увидела Аниша, дуудх-вала, который ставил две наши бутылки у порога.

– Тхиик хэ, Аниш?

– Хаа-джи. Сегодня я особенно вкусное молоко вам принес, – со смехом заявил он.

Веселому Анишу от силы исполнилось двадцать, молоко он стал разносить после смерти отца.

– Твоя сестра еще не нашла работу?

Из-за потери кормильца их семья ни за что не заработала бы сестре на приданое, необходимое для поиска стоящего мужа. И Аниш говорил, что ей, четырнадцатилетней, пришлось искать работу.

– Бхагван смилостивился над нами, – с натянутой улыбкой ответил он. – Она нашла нокарии поблизости.

– Аччха? Где?

Он кивнул в южном направлении. И не глядя мне в глаза, буркнул, что это хавели для женщин.

– Нас в семье семеро, – тихо добавил он.

Я понимала, что им нужны деньги. Вот почему Ану пошла работать в дом куртизанок. По пути в больницу я иногда видела, как им привозили овощи и фрукты на вечер. Куртизанки хорошо потчевали гостей, говорили, у них так же вкусно, как в бомбейском кафе «Леопольд», которое обожали британцы, парсы, мусульмане и индуисты, частенько захаживавшие и в котха.

Что мне было ответить Анишу? С одной стороны, родственники и соседи будут стыдить их за то, что девочка поет и танцует для мужчин. С другой, куртизанки хорошо зарабатывали, а это значило, что Ану принесет семье столько денег, сколько они и мечтать не могли. Теперь у них всегда будет на столе сытное карри. Я знала, что куртизанки были и при королевском дворе, пока британское правительство не начало уничтожать Империю Великих Моголов. Теперь женщины из котхи Ану владели фабриками, ювелирными мастерскими, недвижимостью. Их детям преподавали частные учителя на дому. Возможно, Ану не удастся выгодно выйти замуж, зато она получит финансовую независимость, которой не получила бы в браке. Я не собиралась осуждать ее выбор. Она поступила так, как было лучше для семьи.

– Я на днях зайду ее навестить, когда буду проходить мимо, аччха, – заверила я Аниша.

Он улыбнулся, и мне подмигнула ямочка с его левой щеки. Потом он поставил молочные бутылки под дверь Фатимы и побежал вниз по лестнице.

Фатима открыла, и я пожелала ей доброго утра.

– Как в больнице? – спросила она с улыбкой. – Ты так поздно приходишь с работы, джи.

– Это потому, что я поздно начинаю, – рассмеялась я. И шепотом добавила: – Ты сама поздно ложишься, джи.

Захихикав, она заговорщицки вскинула плечи, потом подобрала бутылки и закрыла дверь. Я не сомневалась, что она станет матерью задолго до того, как ей исполнится двадцать три.

Глава 2

Следующим вечером, заступив на смену, я первым делом пошла менять постельное белье Мире. Войдя в палату, увидела доктора Мишру, который пальпировал пациентке брюшную полость. Мира морщилась и тяжело дышала.

– Сестра, можете помочь? – спросил доктор, заметив меня.

– Конечно. – Я отложила стопку белья на единственный стул.

Мира же, взглянув на меня, выдохнула:

– Сона, пожалуйста!..

И протянула мне руку. Кажется, она была сильно напугана. Лоб блестел от пота. Я сжала ее пальцы.

– Вот тут. – Врач опустил мою свободную руку на живот Миры ниже пупка.

Удивленная тем, что он попросил меня сделать то, что сестрам обычно не поручали, а еще больше тем, что он взял меня за руку, я легко надавила Мире на живот.

Она так вскрикнула, что у меня что-то оборвалось в желудке. Я едва сдержалась, чтобы не поморщиться. Доктор вручил мне стетоскоп. Он стоял так близко, что я слышала его дыхание и чувствовала запах лосьона после бритья. Я приложила головку стетоскопа к животу Миры и постаралась придать лицу нейтральное выражение, чтобы не напугать ее. Потом отдала стетоскоп Мишре и, глядя ему в глаза, едва заметно кивнула, словно говоря: «Да, я тоже это слышу». В животе у Миры булькало, а это указывало на воспаление. Доктор глубоко вздохнул.

– Что там? – спросила Мира, переводя взгляд с меня на него.

– Вероятнее всего, ничего. – Доктор Мишра обнадеживающе улыбнулся. – Вы попали к нам на раннем сроке беременности, и ваш организм еще не справился с последствиями выкидыша. Мы поговорим с хирургом, доктором Холбруком. Иногда после выкидыша остается опухоль, возможно, именно поэтому вам все еще больно.

Я обратила внимание, что, разговаривая с пациентами, доктор переставал стесняться.

Мира перевела дыхание и кивнула.

– Через пару часов хирург вернется, и мы более тщательно вас обследуем. – Мишра похлопал ее по плечу. – Пока отдыхайте.

Он что-то записал в карточке, быстро глянул на меня, благодаря за помощь, и вышел.

– Мисс Новак, сделайте глубокий вдох. Я переверну вас на бок.

Мира вскрикнула, когда я стала переворачивать ее. Ясное дело, швы. Хирург подштопал ее снаружи, но ее еще нужно было вылечить изнутри. Я аккуратно сняла с женщины халат, стащила вымокшее от крови белье и влажные менструальные салфетки, а потом бросила все это в спрятанный под кроватью контейнер. Взяв медицинский спирт и маленькое полотенце, я стала, едва касаясь, растирать ее тело, потом переодела, вложила чистые салфетки и запахнула на ней новый халат. Затем я перекатила пациентку на край кровати, чтобы поменять постельное белье. Она поморщилась и схватила меня за руку.

– Это мама открыла Паоло, на биеннале в Венеции в 1924 году, – продолжила она рассказывать с того же места, где мы остановились сутки назад. – И сразу же в него влюбилась! Поехала за ним во Флоренцию и меня потащила за собой. И увидев его, я поняла ее. Он так прекрасен! – Мира вздохнула. – Неудивительно, что мама влюбилась. А я, наверное, именно поэтому и не могла. Она такой бардак из своих отношений устраивала. Истерики, обмороки, скандалы. Отец старался держаться от нее подальше, когда она была innamorata.

Высвободив руку, я продолжила перестилать постель. У мамы Миры были романы на стороне, и она не скрывала их от мужа? И что же он думал о ее увлечениях? Или у него собственные имелись? Я слышала, что такое бывало у наших бомбейских кинозвезд, иногда и богатые пары подобным не брезговали.

– В детстве, – продолжила Мира, – папа постоянно меня фотографировал. Переодевал в разные костюмы. Маме это не нравилось. Когда я начала рисовать, она велела ему прекратить морочить мне голову и сама взялась за дело. Только тут я почувствовала, что меня заметили. Мама хвасталась мной. Словно премией, которую получила на мела… Мне так долго ее не хватало, но… почему я должна была начать рисовать, чтобы она наконец обратила на меня внимание?

Я помогла Мире снова перевернуться на спину, из ее глаз к вискам катились слезы. Я промокнула их чистой салфеткой. И задумалась, от боли она плачет или от нахлынувших воспоминаний.

– Конечно, у отца были свои увлечения. – Мира шмыгнула носом. Она прыгала с одной темы на другую так же быстро, как дятел скачет по кокосовой пальме. – Вы знали, что он тут в Бомбее строит синагогу? Нужно много денег собрать. А ему это хорошо удается.

Отойдя к угловой раковине помыть руки, я вспомнила, что читала о евреях, которые, как и отец Миры, осели в Бомбее. В Индии им оказалось безопаснее, чем самим индийцам, которые жили здесь уже шестьдесят пять тысячелетий.

– Его ужасно захватил этот проект, – рассказывала Мира. – Он наверняка даже не знает, что я в больнице.

Я вскинула брови. Неужели ее отец так занят строительством синагоги, что не может выкроить время и навестить в больнице единственную дочь, потерявшую его единственного внука? Создавалось ощущение, что он не приходит к ней нарочно. Какая жестокость! Снова накатили мысли о моем собственном отце.

Захотелось поскорее вдохнуть свежего воздуха. Я открыла окно и высунулась на улицу. Аромат цветущей внизу баухинии сначала робко просочился в палату, но вскоре, осмелев, решил обосноваться тут на всю ночь. Было слышно, как скорбно ухают совы, а ночные животные отправляются на охоту за ужином.

– Похоже на музыку, правда? – спросила у меня за спиной Мира. – Ночную музыку.

Я хотела поспешно закрыть окно, но она меня остановила. И протянула руку, чтобы я сжала ее пальцы. Я уже привыкла к тому, что она постоянно просила держать ее за руку.

– Eine Kleine Nachtmusik, – добавила она. – Мелодия кокетства. Ночная, особенная… Так и видишь, как животные поют друг другу серенады. Олени в лесу. Мотыльки, порхающие у источника света. Полевки. – Мира принялась, напевая, раскачивать наши сцепленные руки. И мне отчего-то показалось, что она заигрывает со мной, словно мы обе тоже ночные животные. Но внезапно она снова сменила тему разговора и начала рассказывать о своей подруге детства из Праги – Петре. – Она была у меня первой. Мы тогда еще в школу ходили, просто из любопытства попробовали. А она взяла и влюбилась. Стала ходить за мной повсюду, как овечка. У меня же все было иначе. Как я уже сказала, я не умею влюбляться. Просто не способна на это.

Я старалась не подавать виду, что сердце у меня скачет, как мячик для пинг-понга. Мира спала с девушкой? Женщины могут заниматься сексом с женщинами? Мира, взглянув на меня, расхохоталась, а потом криво улыбнулась.

– Ты скорее Пип, чем Эстелла. И мне это нравится.

Я вспомнила «Большие надежды», стоявшие у меня дома на книжной полке. Мира-то, конечно, была Эстеллой. Но меня, как целомудренную и впечатлительную Пип, поражало, что она так спокойно говорит о вещах, о которых мало кто решился бы рассуждать вслух. Ей правда было все равно, что люди подумают о ней, о ее семье? Меня, например, сильно беспокоило, что болтают о моем отце-англичанине, бросившем мать. Как большинство индийцев, я боялась того, что скажут люди и какие у этого будут последствия. Миру я знала всего два дня, но о ее жизни мне было известно уже больше, чем о сотнях пациентов, которые за эти годы прошли через мои руки.

– Ты полюбишь, Сона! Не сомневайся. – Мира поцеловала мою руку и выпустила ее.

А потом вздохнула, погрузившись в только ей слышимую музыку и только ей видимые воспоминания.

Предсказание это было? Или требование? Я прижала ладони друг к другу, чтобы подольше чувствовать тепло и свободный дух Миры Новак.

* * *

В палате миссис Мехта было шумно. Я сегодня еще не видела Индиру и, пытаясь ее отыскать, прошла мимо распахнутой двери в палату нашей постоянной пациентки. Мистер Мехта стоял в ногах кровати и молил, сложив руки перед обтянутой пиджаком грудью:

– Ты должна вернуться, Рани! Биппи грозится уйти. А я люблю ее бирьяни. Я не хочу, чтобы она увольнялась.

Лицо миссис Мехта потемнело – нехороший знак, она ведь страдала от повышенного давления.

– То есть ее бирьяни лучше, чем мой? Это ты хочешь сказать?

Я тихонько вошла и плеснула ей воды в стакан из стоявшего на тумбочке у изголовья кувшина.

– Нет, Рани, нет! – Мистер Мехта решил обратиться за помощью ко мне. – Сестра Сона, вы-то понимаете, как все ужасно! Я знаю, что Рани с вами делится. Мой отец… довольно требовательный человек. Биппи не станет этого терпеть.

Ноздри его жены затрепетали.

– Я тоже не могу этого терпеть. Но когда я жалуюсь, ты не слышишь. Биппи грозит уйти, и ты бежишь ко мне.

Казалось, ее супруг сейчас заплачет.

Окно было приоткрыто. Я распахнула его настежь и посмотрела в ночное небо.

– Мистер Мехта, как думаете, это неразлучник поет? Вы же в птицах разбираетесь.

Я бы в жизни не отличила трель одной птицы от другой, но миссис Мехта как-то говорила, что у них в доме живут неразлучники.

Мистер Мехта, заинтересовавшись, подошел к окну. А потом, взволнованный, обернулся к жене.

– Рани, иди сюда, послушай! Прямо как наши Дасья и Таара. – Мне же он пояснил: – Дасья голубой, а Таара зеленая.

Я помогла миссис Мехта встать с постели (она и сама могла бы подняться, но ей нравилось, когда за ней ухаживали). Она подошла к мужу и положила руку ему на предплечье.

– Ты хорошо их кормишь? Или поручил это лентяйке Биппи?

– Как ты могла подумать, что я поручу их кормить кому-то другому? Я же тебе их подарил.

Миссис Мехта погладила его по плечу и посмотрела с такой любовью, что муж накрыл ее руки своими.

– Они так тебе обрадуются, – добавил он.

Миссис Мехта вернулась к кровати.

– Завтра. Завтра я буду дома. Сона, мне пора принимать лекарства.

* * *

Я ухаживала за пациентами, разносила тарелки с ужином и при этом постоянно искала глазами Индиру. Хотела узнать, как заживают синяки, и рассказать, что Мохан сделал мне предложение. Обычно мы хотя бы раз за смену выкраивали минутку поболтать, иногда вместе ужинали, но сегодня еще не пересекались. Встретив в коридоре Ребекку, я спросила ее о своей подруге. Та, сощурившись, окинула взглядом мою форму. Я тоже оглядела свои белую юбку и фартук. Может, я где-то испачкалась? Обтерлась о чью-то рану?

– Знаешь, ты слишком много времени тратишь на болтовню. С Индирой. С пациентами. С доктором Мишрой. Тебе что, заняться нечем? Я могу поделиться с тобой больными, если хочешь.

В Калькутте в медучилище я знала девочку вроде Ребекки, которая тоже отчего-то меня невзлюбила. Ее звали Черити. Она постоянно отпускала замечания о том, что нас бросил отец, о том, что я учусь за стипендию, потому что мать не может себе позволить платить за мою учебу (другие девочки на курсе были из обеспеченных семей), и о моих поношенных туфлях (они достались мне от другой студентки и, сколько я ни чистила их, все равно выглядели не очень). Что было со мной не так, почему она меня возненавидела? Однажды, когда из-за этого у меня не было вечером аппетита, мама вытянула из меня подробности. Я думала, она разозлится на Черити, скажет, как та неправа. Но мама просто обняла меня и сказала:

– Бети, ты должна быть смелой, чтобы пробиться в жизни.

Потом она помассировала мне голову с кокосовым маслом и спела, чтобы унять боль от душевных ран.

Но сейчас мне было уже не десять лет, я не собиралась бежать домой и жаловаться маме.

– Тебе никто не мешает болтать с пациентами, Ребекка. Много времени это не отнимает, а они, я уверена, будут только рады.

Протиснувшись мимо нее, я заглянула в кладовую. Индиры там не оказалось. Странно, она вроде не говорила, что собирается взять выходной.

Выходя из кладовой, я услышала, как доктор Мишра кричит из палаты доктора Стоддарда:

– Морфин!

Ребекка, стоявшая ближе к двери в палату, бросилась на крик.

– Нет-нет-нет! – взмолилась я, не желая, чтобы лекарство потребовалось старенькому доктору.

Однако, когда я, вслед за Ребеккой, вбежала в комнату, взъерошенный доктор просто сидел на кровати и наблюдал за происходящим. Доктор Мишра занимался другим пациентом, мистером Хассаном, которому удалили аппендикс.

Ребекка, кинувшись к двери, задела меня плечом. Доктор Мишра, обернувшись, объяснил:

– У мистера Хассана сердечный приступ, сестра Фальстафф. Я послал за доктором Холбруком.

Доктор Холбрук служил у нас главным хирургом. Доктор Мишра выбежал, а в палату снова влетела Ребекка, на этот раз с эмалированным лотком, где лежали шприц, ватные шарики и антисептик.

Я схватила мистера Хассана за руку. Моя грудь теперь вздымалась так же бурно, как его, дышать стало трудно, но я заставила себя успокоиться и заворковала:

– Все будет хорошо, мистер Хассан. Слышали, что сказал доктор? Сестра уже принесла лекарство. И главный врач сейчас придет.

Не хотелось, чтобы он думал, будто доктор Мишра его бросил.

Мистер Хассан был крупным мужчиной. Стиснув зубы и прикрыв глаза, он одной рукой сжимал грудь и покачивал головой из стороны в сторону. Ребекка быстро протерла сгиб его локтя антисептиком. Но стоило ей поднести к его руке шприц, как мистер Хассан скорчился от боли и случайно ударил ее по руке. Ребекка от неожиданности едва не воткнула иглу ему в легкое, что непременно убило бы пациента. Отдернув руку Ребекки от его груди, я локтем придавила мистера Хассана к кровати, чтобы он не мог пошевелиться, и обнажила недавний шрам от аппендицита. Ребекка застыла с открытым ртом, вероятно, в ужасе представляя, что могло сейчас произойти.

– Ребекка! – окликнула я.

Встряхнувшись, она ввела иглу в вену на сгибе локтя. Пациент мгновенно успокоился. Мы с Ребеккой тяжело дышали, но мистер Хассан уже постепенно проваливался в сон.

Выпустив его, я перевела дух, оправила смявшийся от схватки фартук. Ребекка протирала место укола спиртом. Лицо ее пошло красными и розовыми пятнами.

– Ты не должна была так поступать, – сдавленно пробормотала она.

– Как поступать? – не поняла я.

– Отталкивать меня. Я знала, что делаю.

У меня отвалилась челюсть.

– Ребекка, ты могла воткнуть шприц ему в легкое и убить его, – прошептала я.

– До его легкого было еще очень далеко. – Она до побелевших костяшек вцепилась в эмалированный лоток. – Но если я расскажу настоятельнице, она, конечно, как всегда, встанет на твою сторону. Наверное, даже если ты убьешь кого-нибудь, она тебя оправдает.

Ребекка так быстро выскочила из комнаты, что аж в воздухе засвистело.

Я застыла с колотящимся в груди сердцем. В «Вадиа» у меня нормально складывались отношения со всеми, кроме Ребекки. Все коллеги мне очень нравились. Несмотря на нехватку персонала, мы работали эффективно, во многом потому, что старшая медсестра сколотила из нас настоящий боевой батальон.

– Зато мне вы очень нравитесь. – Доктор Стоддард весело улыбался мне со своей койки. Я и забыла, что он тоже здесь. – Сегодня ночью мне не придется страдать от жуткого храпа. Как думаете, он до самого утра проспит?

Я кивнула, все еще не оправившись от поведения Ребекки. В коридоре раздались голоса, и я очнулась. Сняла карточку мистера Хассана с изножья кровати, записала, что мы с Ребеккой ему вкололи, сколько миллилитров и кто это прописал.

Вошли доктор Мишра и доктор Холбрук.

– Надо было сначала спросить меня, – говорил хирург.

– У него был сердечный приступ. – Доктор Мишра моргал. – Пришлось действовать быстро. И стоило мне понять, что происходит, как я сразу послал за вами.

Хирург с показным терпением отозвался:

– Там, где вы учились, это, возможно, и называется сердечным приступом. А у нас в Англии считают, что это мог быть приступ астмы, боль от повышенного газообразования или язва желудка.

– Я учился в лучшем медицинском университете Британии, доктор Холбрук, – возразил доктор Мишра. – У пациента наблюдались все признаки сердечного приступа.

Но доктор Холбрук не слушал. Он приставил к груди мистера Хассана стетоскоп, оттянул одно веко, изучил шрам от аппендицита.

– Похоже, сейчас все в порядке.

– Потому что мы вовремя оказали ему помощь, сэр.

– Что ж, Мишра. Все это могло плохо для вас кончиться. Повезло!

Хлопнув доктора Мишру по плечу, Холбрук вышел из палаты. Лицо молодого врача потемнело от гнева.

Я понимала, как он взбешен. Высокомерный доктор Холбрук никому не позволял иметь своего мнения. Старшая сестра говорила, он живет в Индии уже тридцать лет и привык все делать по-своему, даже если это неправильно.

Молодой врач обернулся, скользнул взглядом по моему лицу и тут же опустил его на руки, потом посмотрел на больного и произнес:

– Спасибо, сестра Фальстафф!

Я вручила ему карту, он расписался в ней и вышел.

Доктор Стоддард, поманив меня, шепнул:

– Милая девушка, лично я считаю, что этот храпун обязан вам и вашему симпатичному доктору жизнью.

Он весело подмигнул мне.

Шею обдало жаром, а это значило, что и щеки раскраснелись.

– Он не мой симпатичный доктор. Он просто симпатичный доктор. В смысле, я не… Не симпатичный он. Просто…

Я ужасно разволновалась, что было совсем на меня не похоже. Даже пришлось вытереть влажные ладони о фартук.

– Выходит, прежде, чем играть с вами в джин-рамми, мне придется поучить вас блефовать, – ухмыльнулся доктор, показав кривые зубы.

* * *

Сегодня маму ждал объемный «отчет о проделанной работе». Разговор с Мирой о Паоло и Моцарте, сердечный приступ мистера Хассана, тирада миссис Мехта.

А еще, конечно, доктор Мишра. Я вспыхивала от одной мысли о том, что доктор Стоддард назвал его «моим симпатичным доктором». Но об этом я маме не рассказала. Как и о том, что почувствовала, когда врач прикоснулся к моей руке. Она бы сразу начала сочинять лишнее, а я не хотела ее провоцировать.

Ночь выдалась сложная, и, перекусив, я сразу легла. Погладила щеку рукой, которую доктор Мишра опустил на живот Миры. Какие у него оказались сухие, прохладные пальцы…

Через два часа, когда комнату залили лучи солнца, я решила съездить на велосипеде к Индире. Ночью я спрашивала старшую сестру, не звонила ли она. Та нахмурилась, Индира явно ее разочаровала. Она не прислала записки, что простудилась или осталась дома с больным ребенком, никак не объяснила своего отсутствия, и старшей медсестре пришлось задержаться, чтобы подменить ее (что она делала часто, да и должна была делать в соответствии со своими обязанностями). Но подобное поведение было несвойственно до смешного ответственной Индире.

Пока я ехала, шея и складки под коленками у меня взмокли от пота. Семья Индиры жила в бараке, который лет сорок назад построили для заводских рабочих. Ремонтом старого здания никто не занимался, древесина почернела, а кирпичи были все в выщерблинах. Уставшие рабочие спали прямо на полу опоясывающих дом открытых галерей, и мне приходилось через них переступать. Рядом стояла паан-вала, обклеенная афишами фильма, на который вчера звал меня Мохан, – «Дуния на мане». Такого Бомбея англичане не знали. Я стала искать квартиру Индиры. В цокольном этаже возле парикмахерской мне попалась узкая, провонявшая мочой и куркумой лестница. Зажав нос, я вскарабкалась на четвертый этаж. И по дороге все радовалась, как нам с мамой повезло найти дешевую комнату – которую мы важно именовали квартирой – в простом двухэтажном здании возле железной дороги. В любое время суток до нас доносились заунывные гудки, визг, шипение и пыхтение поездов. Через пару месяцев мы привыкли к этим звукам, но все еще вздрагивали вместе со зданием, когда мимо проносился состав. Зато пахло у нас лишь горящим углем, и к этому я вскоре привыкла.

Я постучала в некогда зеленую дверь. Краска облупилась, из-под нее проглядывала прежняя, голубая. А там, где отвалились оба слоя, виднелось дерево. Все стены были в красных плевках любителей паана.

Дверь приоткрылась, и в щель выглянул мужчина с пухлыми щеками и оспинами на носу. К его ноге жалась девочка лет двух-трех. Застенчиво улыбнувшись мне, она стала наматывать на руку розовый подол. Я вспомнила, как, показывая десны, улыбался Раджат, и что-то кольнуло у меня в сердце. Как приятно было во сне прижиматься к его крохотному тельцу. Я ужасно скучала по нему, когда он умер, но ради мамы старалась не подавать виду. Только когда я сталкивалась с маленькими детьми, воспоминания всплывали из глубины, словно ныряльщики, жадно хватающие ртом воздух. Вспоминалось, как он смеялся, будто икал, как любил ерошить мне волосы. Я сглотнула.

Муж Индиры был одет в светло-коричневые брюки и клетчатую рубашку с короткими рукавами, из-под которой виднелась некогда белая майка. Он как раз застегивал на запястье серебристые часы с медными вкраплениями по краям. Смотрел он хмуро, между кустистыми бровями залегли две глубокие складки. Оглядев меня с ног до головы и заметив длинную юбку и блузку, он, очевидно, сообразил, что я наполовину Ангреджи. Лучше бы я отправилась сюда в мамином сари.

– Намаскар. Я ищу Индиру.

– Она болеет.

– Но она не позвонила в больницу. Мы волновались.

– Ей слишком плохо, не может говорить.

Он сверлил меня своими черными глазами. У меня задрожали колени. Я всегда гордилась тем, какая я смелая, а сейчас испытывала тот страх, что Индире приходилось переживать каждый день. Я глянула на девочку. Той уже наскучило смотреть на незнакомку, и она ушла в комнату.

– Можно ее увидеть? Мне нужно знать, придет ли она вечером помочь мне с пациентами.

Я приврала, но, по сути, не так уж сильно. У Индиры имелись свои больные. Я так сильно сжала руки в кулаки, что на ладонях отпечатались маленькие полумесяцы от ногтей. В ушах звенело, но я знала, что никто больше этого не слышит: я, подобно собаке, чувствовала опасность раньше человека.

– Она спит. А я ухожу на работу. – Муж Индиры проскользнул сквозь приоткрытую дверь на лестницу и захлопнул ее за собой.

Потом запер квартиру на ключ и махнул мне рукой, давая понять, что я должна спускаться впереди него. Мне ничего не оставалось, как уйти, не переговорив с подругой.

Когда я вернулась к велосипеду, за которым присматривал пожилой мусульманин, меня так трясло, что я не смогла на него влезть и какое-то время катила перед собой, пока немного не успокоилась.

Глава 3

Вечером старшая медсестра подошла ко мне, когда я переодевалась в форму, и попросила зайти к ней, когда я закончу. Я решила, она хочет, чтобы я взяла на себя пациентов Индиры. Может быть, подруга уже сообщила ей, что болеет?

Кабинет старшей сестры был похож на монастырскую келью. На стене за письменным столом висел большой деревянный крест. На другой стене возле статуи Иисуса – крест поменьше. Все бумаги были сложены аккуратными стопками. Все по местам, ни один карандаш не валялся где попало. Я бы не удивилась, если бы оказалось, что картотечные шкафы сами наводят порядок в ящиках. Старшая медсестра училась в Медицинской школе Флоренс Найтингейл и строго придерживалась ее принципов послушания, дисциплины и неукоснительного следования протоколам.

Когда я вошла, она писала, сидя за столом. Крупная англичанка, прямая, как стальной прут, с родимым пятном в форме креста на щеке. Заметив меня, старшая сестра указала на деревянный табурет по другую сторону стола. Потом отложила ручку и сняла очки в золотой оправе. Я, как положено, ждала, пока она заговорит. Пару минут мы просто молча смотрели друг на друга. На ее до хруста выглаженной форме не было ни единого пятнышка. Врачи уважали ее за внимание к деталям и безупречное управление младшим медицинским персоналом.

– До меня дошли тревожные вести, – начала сестра.

Сердце в груди забилось быстро-быстро.

– Насчет Индиры? С ней все в порядке, сестра?

Она поиграла дужками очков.

– Насчет тебя.

Сердце забилось еще быстрее. Я выпрямилась на табурете. Что я натворила? Неужели небрежно отнеслась к кому-то из пациентов?

– Вчера вы с Ребеккой ассистировали врачу в критической ситуации. С мистером Хассаном.

Я кивнула.

– Да, у него был сердечный приступ.

– Доктор Холбрук в этом вопросе не согласен с доктором Мишрой. – Старшая сестра склонила голову к плечу. – Так или иначе, ты подвергла пациента риску, когда оттолкнула руку сестры Триведи, которая в этот момент держала шприц с морфином.

Она сложила руки на столе.

Я открыла рот. Потом молча закрыла. По позвоночнику заструилась расплавленная злость. Именно этим Ребекка мне и грозила. Когда я расскажу все старшей медсестре, она, конечно, встанет на твою сторону… Вместо того чтобы похвалить меня за хорошо проделанную работу (хотя я и не ждала похвалы), меня обвиняют в ошибке. Хотелось крикнуть: «Я спасла ему жизнь!» Но я, как учила мама, заставила себя досчитать до десяти. Нельзя было рисковать, я хотела отложить еще немного денег, чтобы мы с мамой смогли снять квартиру побольше. Так что я стала молча ждать продолжения.

– Моя задача следить, чтобы сестры хорошо заботились о больных. Твои вчерашние действия могли окончиться фатально, а это значило бы, что я плохо выполняю свои обязанности по обеспечению безопасности пациентов. Ты работаешь хорошо. Добросовестно. Пациенты тебя любят. На тебя всегда можно положиться. Что случилось?

Руки у меня похолодели. Я накрыла одну другой. Собралась с мыслями и, тщательно выбирая слова, ответила:

– К счастью, нам с Ребек… сестрой Триведи удалось помочь друг другу в кризисной ситуации. – Я помолчала. – Она отличный работник. И все бы прошло хорошо, если бы мистер Хассан случайно не толкнул ее локтем, когда она готовилась сделать ему укол. Из-за этого она едва не воткнула иголку ему в легкое. – Я посмотрела на руки, словно они могли подсказать мне, что добавить. – Могла случиться катастрофа.

Замолчав, я подняла глаза на старшую сестру в надежде, что она додумает то, чего я не сказала вслух. Что я спасла Ребекку от фатальной ошибки.

– Понятно. – Сестра нахмурилась, расцепила руки и скрестила пальцы. – Что касается второй проблемы…

Так это еще не все?

– Мне стало известно, что ты слишком много общаешься с пациентами. Немного поговорить с ними приемлемо, но у тебя есть обязанности, при которых на долгие разговоры не должно оставаться времени.

Я задохнулась. Снова Ребекка. Хотелось сказать старшей медсестре, что я разговариваю с пациентами всегда уже после того, как закончу работу. Меня что же, хотят обвинить в том, что я забыла дать кому-то лекарство? Не искупала пациента и не сменила постельное белье? Не сделала запись в медицинской карте? Я всегда по два раза проверяла, все ли в порядке. У моих больных всегда бывали чистая постель и проветренная палата. Пока всякие Ребекки размазывали сплетни, как масло на хлебе, я бинтовала раны и наводила порядок в кладовой. Никогда не опаздывала и не уходила с работы раньше времени. Что же плохого в том, что, покончив с обязанностями, я старалась подбодрить пациентов? Они же попадали к нам не в самом лучшем настроении. Разве не стоило их поддержать?

Сглотнув эти слова, я ответила:

– Если я плохо выполняю свои обязанности, буду рада, если меня поправят.

Старшая медсестра сжала губы.

– Проблема в том, что, слишком сильно вовлекаясь в дела пациентов, ты не можешь так же эффективно выполнять сестринскую работу, личное отношение влияет на твои решения. Будь ты хоть лучшей медсестрой в мире, а я и твои больные так и считаем, если коллеги перестанут доверять твоим оценкам, это станет проблемой. Я должна обращать внимание на подобные жалобы. Мне придется вычесть из твоей зарплатной ведомости два рабочих дня.

Она отвернулась, будто неохотно шла на такой шаг.

Зарплата за два дня? Но мне нужны были эти деньги! Если я хотела обеспечить маму лучшим жильем, каждая рупия была на счету. Я ведь мечтала покупать ей одежду из шелка и бархата вроде той, что она шила для других. Веки жгло от подступивших слез. Почему со мной вечно такое происходит? Мне хотелось объяснить старшей медсестре, что проблема не во мне. Я ничего не сделала Ребекке, за что ей меня ненавидеть?

Но та уже надела на нос очки:

– Вопросы есть?

Я покачала головой. Встреча закончилась.

* * *

Расстроившись из-за разговора с начальницей, я бросилась в кладовую и сжала зубами кулак, чтобы не разрыдаться. В Бомбее я старалась не вспоминать о том, что произошло в Калькутте. С тех пор как я достаточно выросла, чтобы самой ездить на велосипеде по городу, мама поручила мне развозить заказы клиентам. Случалось, ко мне приставали чокидары. Или слуги. Или пытались лапать мужья клиенток. Но когда это случилось в медучилище, я решила – хватит. Мое тело принадлежит только мне, почему мужчины думают, будто имеют на него какие-то права? Здесь, в Бомбее, в менее крупной больнице «Вадиа», все стало иначе. А может, я просто повзрослела и уже не выглядела такой беззащитной. Однако здесь у меня образовалась новая проблема. Ребекка решила портить мне жизнь. А старшая медсестра, переживая за дисциплину, стала к ней прислушиваться.

Успокоившись, я оправила форму, заново приколола шапочку и отправилась к Мире. Она снова жаловалась на боль в животе, и мне приказали колоть ей морфин чаще, но в меньших дозах. Я сразу заметила, что пациентка выглядит хуже. Она еще сильнее побледнела. Под большими глазами залегли темные круги. В плате у раковины мыл руки доктор Мишра.

– О, Филип, не уходи, – обратилась Мира к кому-то за моей спиной. – Познакомься с Соной. Помнишь ее? Я тебе о ней рассказывала.

Обернувшись, я увидела слева от двери практически слившегося со стеной джентльмена в костюме-тройке цвета слоновой кости. Он был чуть ниже доктора Мишры, но более крепкого телосложения. Волосы у него были совсем светлые, что тоже не помогало выделяться на фоне стены. Ну прямо призрак – только из плоти и крови и с дымящейся трубкой. Повинуясь Мире, он равнодушно кивнул мне.

А Мира протянула руку.

– Филип был так добр, что принес мне четыре из пяти любимых картин. Вернее, я люблю все свои картины, но эти для меня особенно важны. Кстати, мы с Амитом сейчас жутко поссорились, Сона.

Она звала доктора Мишру по имени?

Молодой врач подошел к кровати. Улыбнулся, и на подбородке ярче выступила ямочка.

– Ну… я бы не назвал это «поссорились». Скорее, не сошлись во мнениях.

Он посмотрел на Филипа, ожидая поддержки. Муж Миры с улыбкой кивнул. Его, похоже, совсем не волновало, что сам он топчется в дверях, как бедный родственник, а другой мужчина в этот момент стоит так близко к его жене, что мог бы ее поцеловать.

– Какая нравится тебе больше всех, Сона? – Мира указала подбородком на противоположную от кровати стену.

Я обернулась. У стены стояли четыре полотна. Все были выполнены в темных цветах – корица, карамель, кофе, орех. Все изображали разные сюжеты. Я выпустила руку Миры и подошла ближе. На ближайшей ко мне четыре женщины, сидя на земле, готовили к свадьбе тоненькую девушку. Самая темная укладывала ей волосы. Та, что сидела напротив, держала в руках коробку белой пудры, чтобы выбелить лицо невесте, руки которой были расписаны хной. За происходящим наблюдали две девочки, такие же темные, как та женщина, что причесывала невесту.

Я перевела взгляд на второе полотно, выполненное в оттенках корицы. Четверо подростков сидели кружком на земле, а пятый стоял перед ними. Все они были одеты в дхоти. У каждого с левого плеча через грудь на бедро спускался край белого полотна. Трое старших мальчишек собрали волосы в пучки. Мне случалось видеть таких же аскетичных брахманов, которые тихо молились за благополучие других или изучали священные писания, сидя вдоль Ожерелья Королевы – набережной, огибавшей залив Бэк-Бэй. Лоб среднего мальчика, самого светлого, был раскрашен длинными тилаками. Должно быть, он выступал для других мальчишек учителем.

Мира шепотом произнесла за моей спиной:

– Эти отметины на лбу меня просто завораживают.

Обернувшись, я увидела, что доктор Мишра стоит, сложив руки на груди и наклонившись к ней, словно они пришли в музей на выставку и обсуждают представленные там полотна.

– Мира, вы знаете, что они олицетворяют бога Нараяна и Лакшми?

Он тоже звал ее по имени? Выходит, они подружились? Неужели, когда меня не было рядом, Мира брала за руку доктора Мишру? Меня охватила ревность. Такое случалось редко, я удивилась и вспыхнула, стыдясь самой себя. Разве они не имеют права дружить? Врачи часто после лечения общаются с пациентами, что здесь такого? Мне ведь тоже одни больные нравились больше других.

Я оглянулась на Филипа, но оказалось, он уже ушел. Тут я поняла, почему другие сестры звали его невидимым мужем. Никто даже не заметил, как он вышел из палаты. Словно его тут и не было никогда.

Врач и Мира негромко беседовали. Я задернула занавески, налила пациентке свежей воды в кружку и стала готовить укол. Они обсуждали ее творчество, а еще Мира рассказывала о городах, где побывала, о картинах, которые видела в Мадриде, Падуе и Амстердаме. Потом речь зашла о музыке, популярной в тех странах, где доктору Мишре и Мире доводилось жить, чем она похожа на индийскую, а чем от нее отличается. Для меня их мир был бесконечно далек, они же тасовали воспоминания, словно колоду карт. И меня кольнула зависть. Если бы я родилась в другой семье или отец не бросил нас или забрал с собой в Англию, я бы тоже могла принимать участие в этом разговоре, рассказывать, какую оперу в последний раз слушала в Лондоне, живописать, как блестит на закате река в Вене, утверждать, что Давид Донателло нравится мне больше, чем Давид Микеланджело. Мы бы отлично поболтали втроем. Все молодые, не достигшие еще и тридцати лет. Талантливая художница, симпатичный врач и загадочная медсестра. Какая же я фантазерка!

Заставив себя не обращать на них внимания, я стала разглядывать третью картину. Три девушки в разноцветных дупатта, из-под которых виднелись черные, расчесанные на пробор волосы, печально смотрели в землю. Я чувствовала их тихое смирение, их покорность уготованной им судьбе. Одна из них могла быть Индирой.

Четвертая картина отличалась от других. С нее сурово смотрел в никуда темноволосый мужчина в белой рубашке. В руке он держал три яблока. Несмотря на длинный нос и заостренный подбородок, мне он показался очень привлекательным. А вся картина – чувственной, даже эротичной. Может быть, из-за фона, выполненного в разных оттенках охры.

Я еще раз оглядела все четыре полотна. Повернулась к Мире, которая как раз что-то объясняла доктору, бурно жестикулируя. Стоило ли им мешать?

Доктор Мишра первый заметил, что я обернулась, и тут же отвел глаза и почесал щеку. Мира взглянула на меня.

– Итак?

– Первая.

Мира захлопала в ладоши.

– «Принятие». Это моя последняя серия. В ней я попыталась создать плоскую перспективу, как у Джотто и, конечно, Гогена. Персонажи прорисованы не слишком детально. Видишь, руки у невесты красные от хны, но узора не видно? Я хотела, чтобы тут у зрителя включалось воображение. Каждый придумает что-то свое. – Когда она говорила о творчестве, о деталях, отличающих стиль одного художника от другого, ее лицо оживлялось. – Скажут – и уже говорят! – что такое нарисовать смог бы и ребенок. Знали бы вы, как трудно писать просто. Возьмите хоть Пикассо!

Осмелев, вероятно, от ревности, я спросила:

– А вам какая понравилась больше всех, доктор Мишра?

Я редко заговаривала с ним на темы, не касающиеся работы. Но если он и удивился, то виду не подал.

– Три юные женщины. Я видел такие лица у девушек, которые в слишком раннем возрасте становились матерями.

Художница, улыбнувшись, положила руку ему на предплечье.

– Именно.

Доктор Мишра выпрямился:

– Мне нечасто выпадает удовольствие поговорить о живописи, однако сейчас я вынужден снова вернуться к медицине. – Посерьезнев, он добавил, обращаясь к Мире: – Расскажите сестре Фальстафф, как вы себя чувствуете. Я увеличил дозировку, вам должно было стать легче. Меня немного беспокоит, что вы все еще страдаете от боли. Доктор Холбрук вас осматривал?

Мира покачала головой и протянула ему руку.

– Вы еще зайдете до конца вашей смены?

Он не взял ее руки, а лишь погладил по плечу.

– Обещать не могу.

Доктор Мишра улыбнулся пациентке, затем мне. Немного склонил голову, чуть дольше необходимого посмотрел на меня своими серыми глазами, отчего внутри у меня что-то дернулось, ноги подкосились и дыхание участилось. Затем врач вышел из палаты, а я тряхнула головой, чтобы избавиться от этого странного чувства.

Мира лукаво улыбнулась мне.

– Весьма хорошенький, да?

– Неужели? – Мне не хотелось продолжать этот разговор.

После того как отец Мохана приходил к маме с предложением, я боялась снова во что-то впутаться. Вытащив из кармана фартука термометр, я открутила колпачок. Мира открыла рот, и я поместила градусник под язык. Потом отошла открыть окно, чтобы проветрить палату, и все время чувствовала, как она смотрит на меня.

– Тридцать семь и восемь. Чуть повышенная, – сказала Мира мне в спину.

Обернувшись, я забрала у нее термометр.

– Как вы себя чувствуете?

Встряхнув градусник, я записала показания в карту.

– Терпимо, пока удается на что-нибудь отвлечься. – Она с явным трудом поерзала в кровати.

Мне отчего-то казалось, что при врачах она делает вид, будто чувствует себя лучше, чем на самом деле.

– Останься, пожалуйста, – попросила она как бы между прочим, но я расслышала мольбу в ее голосе.

Я колебалась. Что, если старшая медсестра теперь следит за каждым моим шагом? Или послала Ребекку шпионить, ни слишком ли панибратски я общаюсь с Мирой? Взглянув на часы, я прикинула, сколько еще пациентов мне нужно обойти за ближайший час. С Мирой я могла провести не больше десяти минут.

Указав на четвертое полотно, я отметила:

– Эта не похожа на другие.

Она рассмеялась. Хрипло, как завзятый курильщик.

– Это Паоло. Он повез меня во Флоренцию смотреть Джотто – огромные фрески с фигурами в балахонах. Мне ужасно понравилось. И я попыталась изобразить нечто похожее. – Она подняла вверх указательный палец, будто хотела что-то подчеркнуть. – Паоло всегда говорил, если человек умеет копировать великих, он и сам станет великим художником. Я позаимствовала стиль Джотто, но вместо библейских персонажей стала изображать прохожих на улицах Флоренции, часами стоящих в очереди, чтобы увидеть Дуомо изнутри. Или купить яблоки на рынке Сан Лоренцо. Джо – Жозефине – эти мои работы понравились больше всего. Она продала кучу картин из этой серии. Хотела, чтобы я еще писала в таком стиле, только местом действия выбрала цветочный рынок или Лионский вокзал в Париже. – Она помолчала, словно перебирала в уме картины. – Знаешь, мне было всего восемнадцать, когда я приехала в Париж. Я хотела остаться с Паоло во Флоренции, но он сказал, если не поеду, упущу прекрасную возможность.

Мира вздохнула. Наверное, тосковала о нем. И если он был хоть чуть-чуть похож на свой портрет, я ее прекрасно понимала.

– Понравился вам Париж? – Каким счастьем было бы поехать туда, но я понимала, что этой мечте не суждено сбыться.

Она раскинула руки:

– О, Сона! Это было невероятно! Там я впервые увидела импрессионистов. Попробовала писать в стиле Гогена. Влюбилась в яблоки Сезанна. И в балерин Дега. А как потрясающе было, когда ко мне приехала Петра. Она мне позировала. Могла часами сидеть неподвижно. Прекрасная модель! Это с нее я писала одну из героинь на картине «Две женщины», ту, что с длинными волосами. С этой работой я попала в Салон. – Она помолчала. – Петра тоже хотела стать художницей. Может быть, из-за меня. Она во всем стремилась мне подражать. Техника у Петры была хорошая, но ей не хватало… фокуса, основной идеи. – Мира вспыхнула от смущения. – Боюсь, я была с ней слишком резка. Нетерпелива. Вечно ее критиковала. Осуждала. В те времена я частенько вела себя бессердечно. Однажды сказала, что ей нужно бросить живопись. Что она никогда не добьется успеха. – Мира задумчиво вздохнула. – До сих пор помню, как она зажмурилась, как опустились уголки ее губ. Она считала меня небожительницей, а я прихлопнула ее, как блоху. – Она уставилась на свои комкавшие одеяло руки. – Не знаю, почему я так поступила. И богом клянусь, хотела бы все исправить.

Даже в первый день, когда Мира узнала о выкидыше, вид у нее не был такой несчастный. С тех пор она больше ни разу не заговаривала о ребенке. Никогда еще я не видела пациентки, которая бы так равнодушно отнеслась к потере младенца. Миру куда больше волновали картины, чем дитя, которое она недавно носила под сердцем.

Помотав головой, словно стряхивая грусть, она растянула губы в улыбке.

– Тебе понравился портрет По, но ты не сказала об этом, пока не ушел доктор Мишра.

Мои щеки вспыхнули огнем. Я и не думала, что она заметила.

– Доктор Мишра мог подумать…

– Что ты распутница? – рассмеялась Мира. – Вожделеешь мужчину? Сона, разве ты не знаешь, что можно быть такой и в то же время оставаться собой, это нормально. Посмотри на меня. Я именно такая – распутная, развратная, откровенная, хочу всего и побольше. Я бы никогда не стала художницей, если бы не отражала всех этих желаний в картинах. И в жизни!

Я вдруг задумалась, что произошло бы, если бы я стала так же откровенно выражать свои мысли и чувства. Миссис Мехта, да скажите вы уже свекру, что он придурок! Что за идея!

Однако это придало мне смелости спросить Миру:

– Почему женщины на ваших картинах такие грустные? Будто совсем не получают удовольствия от жизни. Разве деревенские женщины не бывают счастливы?

Глаза ее забегали.

– Отвечу тебе, дорогая Сона, что ощущение счастья таится в тишине моих картин. Меня успокаивает безмятежность индийцев, этим они кардинально отличаются от европейцев, которые постоянно мечутся в панике перед будущим. Даже когда женщины раскатывают чапати, даже когда дхоби шлепают влажной тканью по камням, даже когда художница расписывает кому-то руки хной, во всем этом чувствуется радость. Тепло. Покой. А в Европе я ничего подобного не встречала. Пришлось приехать в Индию, чтобы найти все это.

Она прищурилась и сжала губы.

– Ты наполовину индианка, как и я, верно? – Она сама знала ответ на этот вопрос.

Вот оно. То, что отделяло меня от людей, принадлежавших этой стране всецело. Если они не говорили мне этого в лицо, то уж точно говорили за спиной. Я всегда чувствовала, что ко мне относятся с любопытством и в то же время с презрением. Выпустив руку Миры, я стала расправлять белье на ближней ко мне стороне кровати.

– Моя мать индианка.

Я не сказала ей, что ненавижу свою фамилию. Что не видела отца с трех лет. Что желаю ему смерти. Что если бы не он, жизнь мамы могла сложиться куда лучше.

Мира наблюдала, как я чересчур резкими движениями заправляю уголки простыни под матрас.

– Моя мать из Лакхнау. А отец из Чехии. Я так давно чувствую себя и индианкой, и европейкой, что даже не знаю, в какой из этих половинок меня больше.

Пускай мы обе были полукровками, все же мы очень сильно отличались друг от друга. Мира видела в своей инаковости повод для гордости. Выставляла ее напоказ, как павлин – свой пестрый хвост. Она сделала ее особенной, сделала художницей. Я же таскала свою инаковость как колючую кофту, которую не терпится стащить в конце дня.

Взглянув на часы, я поняла, что опаздываю к беременной, которая заняла койку миссис Мехта, после того как та уехала с мужем домой.

Извинившись, я поблагодарила Миру за то, что показала мне свои работы. При первой нашей встрече я подумала, что она слишком масштабная личность для мира, в котором обитаю я. Но находясь с ней рядом, я отчего-то чувствовала, что и моя жизнь ширится, как дыхание.

* * *

Уйдя от Миры, я пошла в кладовую – отнести грязное белье с ее постели и взять свежее для беременной миссис Рой. Посреди комнаты на скамейке сидела Индира и плакала. Увидев меня, она отвернулась. Я бросила белье в холщовую корзину и пошла к ней. Руки у нее были холодные, зубы стучали.

– Бальбир сказал, ты забегала, – начала она. – Думает, это я тебя попросила. Сона, тебе больше нельзя к нам приходить. Никогда. – Ее фартук вымок от слез. – Мои девочки, они все видели. Видели, как их отец бьет мать. Он сказал им, это за то, что я плохая. Что-то натворила. Я видела, как они на меня смотрели. Не хотели ему верить, но им пришлось, ведь за меня некому было заступиться. Если все вокруг говорят тебе, что небо красное, рано или поздно начнешь верить.

Я стала растирать ее ледяные руки.

– О, Индира! Мне так жаль! Я пришла только потому, что в больнице никто не знал, куда ты делась. Я думала, ты попала в аварию.

– Лучше бы попала. Тогда девочкам не пришлось бы на такое смотреть.

– Покажи, где болит.

– Нет, Сона! Ты уже достаточно сделала. И не понимаешь, что твоя жизнь всегда будет отличаться от моей. Ты не настоящая индианка. А я – да. Я обещала быть с Бальбиром семь жизней. Может, в следующей он станет ко мне добрее. – Она всхлипнула. – Может, в ней он будет не мужем мне, а дочерью. Или мамой. Мы не знаем, что уготовила для нас судьба. Ты должна перестать пытаться ее изменить, Сона.

Я в растерянности уставилась на нее. Мне казалось, я помогаю ей, а оказалось, я лишь делаю хуже или поощряю Бальбира мучить ее сильнее.

– Обещай, что не станешь вмешиваться, – стала молить она. – Бальбир злой человек. Сона, я думаю, нам больше не стоит вместе ходить домой.

Меня будто ударили в живот. Я выпустила руки Индиры и села на корточки. Она была моей ближайшей подругой, единственной настоящей подругой в Бомбее. К глазам подступили слезы, но я знала, что не дам им пролиться.

Переодеваясь в форму, Индира стонала и морщилась каждый раз, когда ей приходилось двигать левой рукой. И мне казалось, я тоже чувствую боль от синяков и ссадин на ее руке и спине. Острую, пронизывающую.

Дверь распахнулась. Должно быть, я забыла запереть замок. Вошла Ребекка и, резко остановившись, окинула взглядом кладовую и нас. Я поднялась на ноги. Индира, вытирая глаза, встала со скамьи.

Сжав губы, Ребекка обернулась ко мне:

– Мы должны все рассказать старшей медсестре. Сейчас самое время.

– Нет, – как можно спокойнее возразила я. – Иначе Индира потеряет работу.

– Это не ваша проблема. – Индира обернулась к нам с Ребеккой. – У меня все в порядке.

Она с усилием медленно подняла руки и приколола к волосам сестринскую шапочку. Потом кивнула нам и вышла.

Я хотела броситься за ней, но Ребекка схватила меня за руку.

– Сона, ты не понимаешь, мы не должны заводить личных отношений с больными.

– Но Индира не больная. Она одна из нас.

– А ты посмотри на нее, Сона. Конечно, она больная.

Да почему же Ребекка не могла ни с кем из нас подружиться? Ничего не ответив ей, я потуже завязала фартук и направилась к двери.

– Ты же понимаешь, конечно, что нам с тобой выполнять обязанности проще, чем ей? – не унималась Ребекка. – Мы под защитой. Нам позволено делать то, чего не могут делать индианки.

Я сделала глубокий вдох.

– Понимаю. Но что толку в наших привилегиях, если мы не постараемся ей помочь?

* * *

Поздно вечером в коридоре я наткнулась на доктора Мишру, который разговаривал с доктором Холбруком.

– Если после выкидыша прошло уже три дня, а женщина все еще так сильно мучается от боли, это ненормально, – говорил доктор Мишра. – Тянуть живот может, это правда, но у нее острая боль.

– Ты, парень, видно, все еще не отказался от индийского мамбо-джамбо, – покачал головой пожилой врач. – От всех этих проклятых йогов и хакимов. Но эти болезни лечит официальная медицина. Я и старшей медсестре все время то же самое повторяю. Она тоже слишком мягкая, прямо как индианка. Только посмотри, что она позволяет творить фармацевту. Господи боже, он ведь не только европейские лекарства раздает, но и травы! Поверьте мне, Мишра! Еще пара дней на морфине, и она будет здорова как бык.

– Доктор Холбрук, при всем уважении, но вы должны понять, что я изучал современную медицину. Если помните, я приехал сюда, окончив интернатуру в Англии. И мне кажется…

– Злишься на бара сахиба, а? – Доктор Мишра сжал зубы, но ничего не успел ответить, потому что доктор Холбрук продолжил: – Слушай, я тысячу раз таких больных лечил. Через неделю мать придет в себя, и дело в шляпе.

– Доктор, она потеряла ребенка на четвертом месяце! Тканей выходило очень много. А если что-то осталось внутри?

Доктор Холбрук покосился на часы.

– Мне через час ребенка принимать. Давай объясню по-простому. При выкидыше плод сам собой отделяется от слизистой матки. Мисс Новак страдает лишь от мышечных сокращений. И морфин ей поможет.

Тут он заметил меня и ухмыльнулся.

– О, одна из наших прекрасных сестер. Ну просто загляденье!

Он подергал кустистыми седыми бровями, а доктор Мишра вывернул шею, чтобы понять, о ком он говорит. Увидев меня, он тут же уставился в плиточный пол. Кажется, ему было неловко, что мы столкнулись в присутствии хирурга.

– Эх, будь я помоложе… – Доктор Холбрук, не сводя с нас глаз, стал пятиться прочь по коридору. – Займись лучше ею, Мишра. А хирургию оставь мне. – Он постучал пальцем по крупному носу и направился в хирургическое отделение.

Доктор Мишра, повесив голову, привалился к стене. Я догадалась, что говорил он про Миру, пытался спасти ей жизнь. Я и сама видела, что ей не становится лучше. И записи, которые я заносила в ее карту, это подтверждали. Боль не утихала, температура не падала. Это было ненормально, ее состояние давно должно было стабилизироваться после операции.

Такие как Холбрук любили лапать молодых женщин вроде меня и считали, что это очень смешно. Еще они частенько завуалированно оскорбляли индийских врачей и медсестер. Я представляла, как доктору Мишре надоело день ото дня слушать эти едкие замечания. Тут мы с ним были похожи. Обижали нас по разным причинам, но ранило это одинаково.

Я откашлялась, чтобы Мишра вспомнил, что я все еще здесь на случай, если ему что-нибудь нужно. Молодой доктор – сколько, кстати, ему было? года на три больше, чем мне? – поднял голову и поглядел на меня. На секунду его глаза блеснули в полумраке коридора. Потом он оторвался от стены, шагнул ко мне, открыл рот, видимо, собираясь что-то сказать. Но резко осекся и уставился в пол. А затем развернулся и ушел, так и не взглянув на меня.

Однако сделай он еще один шаг, и я бы рванулась к нему навстречу. Удивительное чувство!

* * *

Я бросила кости и окинула взглядом доску. Доктор Стоддард поморщился.

– Вот черт! Туда мне не добраться!

Он сегодня был раздражен. Узнал, что его не выпишут еще несколько дней, и не находил себе места. В другой части палаты храпел мистер Хассан. После сердечного приступа ему прописали снотворное.

Я сделала все, что было положено, – поменяла постельное белье, разнесла судна, вымыла пациентов и раздала лекарства. До следующего обхода оставалось еще пятнадцать минут. Так что, когда доктор Стоддард предложил перекинуться в нарды, я согласилась, хоть и опасалась Ребекки.

Доктор задумался над следующим ходом, а я стала лихорадочно подбирать слова, чтобы задать вопрос.

– Доктор, вы наверняка множество болезней повидали.

– М-м-м. – Он внимательно разглядывал доску.

Доктор определенно шел на поправку, но двигался еще медленно.

– И среди ваших пациентов было много женщин.

– Конечно.

– А бывало, что женщина обращалась с травмами, которые ей нанес близкий мужчина?

Доктор Стоддард поднял голову и сдвинул на лоб очки в черной оправе.

– Почему вы спрашиваете?

Я вдруг испугалась, что предаю Индиру. Она ведь имела право на личные тайны.

– Одной моей подруге часто достается от мужа. Он хочет сына, а она рожает только дочерей.

– Дорогая, но это ведь не от нее зависит!

– Да-да, я знаю. И она знает. Но как ей объяснить это мужу, чтобы тот понял?

– Сона!

Я обернулась на голос. В дверях стояла хмурая Индира с эмалированным лотком в руках.

– Как ты посмела? – бросила она и пошла прочь.

Никогда еще я не видела ее такой злой.

– Я так понимаю, это та самая подруга? – сухо спросил доктор.

Он, как всегда, мгновенно схватывал суть.

* * *

Домой со смены я вернулась с тяжелым сердцем. Мама приготовила малай кофта и масала бхинди с чапати. Как-то она сказала, что не выносит английскую еду, потому что та слишком пресная и бесцветная. Интересно, чем она кормила отца, когда он жил с нами? Вероятно, ему больше нравилась пресная бесцветная еда, иначе зачем бы ему возвращаться в Англию?

Мама поняла, что я не в настроении болтать, и просто тихонько поставила передо мной ужин. Еще она приготовила чаач, мой любимый напиток из молока с маслом, зирой и солью. Пока я ела, мама сидела напротив и шила женскую блузку.

Я несколько раз извинилась перед Индирой за то, что обратилась к доктору Стоддарду. Когда я объяснила, что хотела лишь помочь ей найти правильные слова для мужа, она немного смягчилась. И все же когда мы вышли из больницы, Индира попросила меня не идти домой вместе с ней, видно, все еще сердилась.

– Я за тебя волнуюсь, Сона. Боюсь, Бальбир теперь будет тебя искать. – Она прикусила губу.

Мне бы стоило испугаться, но я лишь почувствовала себя невероятно одинокой. Моя единственная бомбейская подруга отворачивалась от меня.

Pulsuz fraqment bitdi.