Kitabı oxu: «Авдотьюшка. Детство»

Глава 1. Семья

Вода медленно накатывала на деревянные мостки, замирала на мгновение и уходила обратно, тихо унося с собой опавшие листья. Анна поднялась с колен, ещё раз отжала выполосканную рубаху и бросила её в деревянное ведро. Затем сняла с головы платок и пригладила ладонью тёмные волосы, выбившиеся из тугого пучка на голове. Волосы, когда-то бывшие её гордостью, густые, тёмно-каштановые – теперь уже тронула седина.

Высокая, справная, ещё не старая женщина ловко повязала платок, подцепила коромыслами тяжёлые вёдра, с мокрым бельём, и привычно водрузила на плечи, присев и подхватив ещё одно ведро, полное до краёв. В доме вода всегда нужна, и ходить порожней она не привыкла. Вода в ведре всколыхнулась, пытаясь выплеснуться, но быстро успокоилась, подрагивая в такт плавной походке.

На полпути к дому женщина остановилась, поставила ведро с водой на землю и ловко перекинула коромысло на другое плечо. «Чай, уж не молодка, – подумала вскользь Анна. – Раньше-то до самого дома носила воду на одном плече, а сейчас уже с роздыхом».

Вот уж и изба показалась на дальнем конце улицы – старая, но крепкая, под соломенной крышей, с новой трубой. Труба эта – светлая, каменная, заметно выделялась на старой, потемневшей соломенной крыше. «Ничего, – подумала Анна. – Бог даст, и крышу новую справим». А пока она радовалась и печке – сколько лет она уговаривала мужа сложить новую. Сам-то ведь печник, а в доме старая печь дымила. Но пока был жив свёкор, в избе всё исполнялось по его воле, вот и старую печку не дозволял трогать. И даже после его смерти несколько лет всё шло по-старому. Но вот то лаской, то поклонами, а всё же добилась Анна от мужа новой печи. Не такая большая, как прежняя, она хорошо держала тепло в избе, не чадила, да и хлеб в ней получался не ляклый и пригорелый, а лёгкий и пахучий.

Она опять переложила коромысло на другое плечо и ускорила шаг – что-то сегодня припозднилась со стиркой. Небось муж уже дома, да и ребятишки одни, взаперти. Старший-то, Петька, помощник, с отцом за дровами уехал, в засеку, а Семён, хоть и помладше, но дома тоже не удержишь, несмотря на наказ матери оставаться дома. А за младшими-то кто без неё присмотрит? Четверых ребят родила, а помощницы бог не дал. Анна хотела перекреститься, да руки не освободить. Она тяжело вздохнула, войдя во двор, поставила тяжёлые вёдра на лавку у завалинки и поспешила в избу.

Мужа ещё не было, а дети смирно играли на полатях. Вернувшись во двор, она принялась развешивать бельё на деревянном заборе. По пути сняла чистую махотку с частокола. Затем плеснула принесённой воды в миску старому кобелю, долила в корыто для птицы, а остаток из ведра перелила в рукомойник, висевший обычно зимой в избе, а по летнему времени – на улице, у двери. Затем на минутку присела на завалинку и потёрла поясницу – опять прихватило.

Но рассиживаться долго лишь время терять - хозяйство, хоть и небольшое, постоянно требовало рук. Другой раз в страду за целый день и не присядешь – набьёшь брюхо на бегу, и снова за работу. Но сейчас огородно-полевые работы были уже позади. Настала пора лёгкой передышки, когда закрома заполнены, и на душе уже чуть теплее и спокойнее. Выдались редкие минуты, когда она могла не спешить, когда никто не осудит и не прикрикнет, что работа стоит.

А в голову всё лезли бабьи мысли – вот уж полгода прошло, как родила мёртвого ребёнка, а всё ещё не оправилась: всё так же тянуло спину, и «бабьи дела» в норму не пришли. «Наверно, ужо и не придут, отрожалась», – то ли с облегчением, то ли с горечью подумала она. Но где-то внутри ещё теплилась надежда – девку надо бы, лебёдушку… Четыре парня бегали по двору, трое легли в сырую землю, а девки бог ни разу не дал, как она ни молилась, как ни просила. Тяжело вздохнув и положив руку на поясницу, поднялась и поспешила в избу – дел полно, скоро муж из леса вернётся. До Покрова надо бы на кладбище сходить, прибраться там перед зимой на могилках – пронеслось в голове.

Вдалеке заржала лошадь. Анна повернулась и посмотрела за околицу – муж возвращался из леса, с дровами. Она поспешила к воротам, собранным из жердей, скинула петлю, и, приподняв створку, оттянула её в сторону. Михаил вёл лошадь под узцы, а старший сын шёл рядом. Заслышав скрип телеги, из дома выбежали младшие ребятишки. Анна обернулась и прикрикнула на них: «Марш в избу! Что голяком-то выскочили, негодники?!»

Ребята послушно скрылись в сенях. Передав поводья жене, Михаил с сыном молча стали разгружать телегу.

– Пока хватит, остальное по первому снегу на санях перевезём, – вымолвил он.

Анна выпрягла лошадь, приготовила было ведро с водой, но поить пока не стала – пусть отдохнёт да остынет малость.

– Не пои, пусть Сёмка на водопой сведёт, – скривился муж. – Где он там пропадает?

Убрав ведро, Анна принялась помогать сыну сгружать дрова в кучу. Она старалась браться за более тяжёлый комель, а Петьке подсовывала полегче.

Когда телегу разгрузили, отец с сыном сели на завалинку, передохнуть. Анна же метнулась в избу, накрывать на стол. Но прежде схватила ведро, наполнила его из чугунка тёплой водой, сдёрнула с верёвки у печи полотенце и вынесла во двор, мужикам умыться. На улице стало уже по-осеннему прохладно, и она хотела слить им в сенях, но муж не захотел в избу, да и сын, следом за отцом, решил ополоснуться на улице. Анна только покачала головой, глядя на его хилое подростковое тело, но сказать ничего не посмела.

В это время во дворе показался Сёмка. Он хотел незаметно прошмыгнуть в дом, но был остановлен матерью: «Серого на водопой сведи, – тихо сказала она». Сёмка нахмурился, но перечить не посмел – знал, что отец за ослушание не просто перстом пригрозит…

Тем временем, насухо растеревшись полотенцем и надев чистые рубахи, отец и сын пошли в дом. Ужинали молча. Дверь тихо скрипнула, и в избу вошёл Семён, водивший лошадь на водопой. Увидев всех за столом, шустро уселся на лавку и походя сунул ложку в большую миску в центре стола, за что тут же получил от отца деревянной ложкой по лбу: «Куды не по порядку!»

Потерев рукой ушибленный лоб, Сёмка, дождавшись своей очереди после старшего брата, поглубже запустил ложку в миску, стараясь подцепить побольше кусочков толчёного сала, за что опять получил от отца. Но не таков Сёмка, чтобы сдаваться. Ложка-то деревянная, а лоб костяной – ничего ему не будет, а брюхо еды просит. Любил Семён поесть, что греха таить. Мать, зная эту его особенность, часто баловала его: то кусок хлеба с солью подсунет, то лишний пирог. Вот и рос паренёк быстро – ужо и старшего брата скоро по росту догонит, а в плечах и сейчас шире.

Когда ложки застучали по дну, а младшие, уже наевшись, ушли на полати, Семён, с молчаливого позволения отца, пододвинул миску поближе и кусочком хлеба собрал остатки похлёбки со дна. Посмотрев на мать, которая уже собирала посуду, подобрал недоеденный самым младшим братом кусок хлеба: «Про запас, завтра на рыбалку с утра, пригодится».

Мать ушла на двор, прибраться и закрыть скотину, а отец присел на лавку и закурил самокрутку. Семён подошёл к нему поближе – самое время теперь выпросить у него конского волоса, на леску. Отец намедни обещал, и теперь Сёмка осмелился напомнить о том.

Когда Анна вернулась в избу, Михаил уже докурил самокрутку и, затушив заскорузлыми пальцами окурок, не поворачивая головы, сказал:

– К Покрову ребят в школу собери.

Анна подняла глаза на мужа. Старший-то, Пётр, уже два года как учился, а Семён ещё и не приступал. «Мал ещё, – подумала она, но промолчала». А Семён встрепенулся на полатях – в школу? С Петром? Он так обрадовался, что чуть не скатился вниз, но сдержался – не дай бог, отец осерчает на него за непоседливость.

В назначенный день мать подняла ребят пораньше, заставила как следует умыть лицо и руки. Затем достала из сундука две чистых рубахи, сняла с головы гребешок и причесала их непослушные вихры. Пётр дёрнулся было в сторону, но мать сунула ему в руку гребень: «Давай сам тогда».

Отец вошёл в избу, когда братья уже собрались. Перекрестился сам и благословил сыновей.

– С богом, – сказал, – бегите. Да смотрите, не набедокурьте там.

Анна, проводив сыновей, окинула взглядом избу: на столе ещё стояла крынка с недопитым молоком и валялись брошенные в спешке варежки. Анна вздохнула, поправила сползший платок и допила молоко, затем краем рукава отёрла уста и принялась за дела. Сначала она собрала посуду, сполоснула её в шайке и поставила на полку, затем подмела сор с земляного пола. Потом достала из подпечья корчагу, замесила крутое тесто на хлеб – к обеду надо управиться, пока мужик по делам, а ребятишки в школе. Руки её привычно месили, а мысленно уже перебирала, что ещё не сделано: проверить картошку в подполе, починить Петру штаны – вон, коленку опять продрал, – да и Семёну надо бы пришить новую пуговицу к зипуну, чтобы к Покрову всё было как у людей. Она оглянулась на полати, где ещё хранилось тепло их тел, и, вздохнув, принялась перестилать детские постели, вытряхивая сенник и взбивая подушки так, словно хотела выбить из них всю усталость, что накопилась за утро.

***

Но тревога и беспокойство тянули за душу. Наутро следующего дня, встав пораньше и справив хозяйственные дела, она собралась в дорогу. Завязала в узелок полдюжины яичек, небольшую краюху хлеба, и, подумав, добавила кусок сала. Хотела надеть валенки, но на дворе моросило. Тогда Анна поплотнее намотала онучи и сунула ноги в старые лапти. «Авось не замёрзну, – подумала она».

Путь был недалёким – старуха знахарка, по женской части, жила на отшибе, за деревней. «Да жива ли ещё, – пронеслось в голове. – Годов-то ей сколько уже… ну дай бог, может жива». Бабка была жива. Сгорбленная, сухая, она стояла у печки и что-то помешивала в чугунке. Такая же старая серая кошка сидела на лавке и, сузив глаза, смотрела на остановившуюся в дверях Анну.

– Ну что встала-то, заходи, коль пришла, – сказала старуха, и, прикрыв чугунок, ухватом задвинула его в печь.

Анна развязала полушалок и расстегнула старенький зипун.

– Ну, с чем пришла-то, – повернулась к ней знахарка.

Анна наклонилась к старухе и быстро зашептала ей на ухо. Рассказывать вслух о своих бабьих проблемах она не решалась, даже зная, что они одни: непринято, стыдно, недозволено. Выслушав, бабка задала ей пару вопросов и огорошила Анну.

– В тягости ты опять. И, похоже, девка у тебя будет к весне.

Анна даже рот открыла от удивления.

– Да как же я… – она недоговорила. – Ведь кровило…

Махнув рукой, бабка перебила.

– Умылось дитя. Красивая девка у тебя будет. Не морока это, а благословение.

И добавила:

– Всё, иди. Только вот ты, чай, науку-то мою позабыла? Или бабьи травки ещё помнишь?

Анна вспомнила, как ещё в девках она с подружкой (внучкой знахарки) часто помогали той собирать целебные травы да учились – запоминали, что она им говорила. Она согласно кивнула, хотя на душе была кутерьма от неожиданной вести.

– А мужика-то своего больше не зли, и лучше к пьяному не лезь. А чтобы пока меньше тебя трогал, ты ему травок завари – сама знаешь, каких… да мяты не жалей. До рождества пои его, а потом уж как бог даст. Надеюсь, сдюжишь – ты баба сильная. Ну, ступай, бог с тобой.

Она перекрестила Анну и снова отвернулась к печке. Анна постояла ещё, не зная, как принять новость, затем, оставив узелок с гостинцами на лавке, тихо вышла на улицу. Здесь, посмотрев на далёкие купола церкви, перекрестилась и, потуже завязав полушалок, поспешила домой. А в голове всё никак не могла улечься мысль о беременности. Она пыталась вспомнить, когда это могло случиться. После рождения прошлой весной мёртвого ребёнка муж вроде бы охладел к ней, даже не прикасался. Она долго не могла очиститься, и он знал об этом. И даже после того, как он в начале лета прижал её на сеновале, у неё ещё приходили бабьи дела. Неужто тогда? Случалось еще пару раз в сарае да в сенях, но это никак не подходило по срокам…

Значит, всё-таки в начале лета. Михаил её тогда чуть не ударил, когда она попыталась отстраниться от него, ссылаясь на своё состояние. Но кто ж мужа остановит – он в своём праве. Хорошо хоть не побил, как с ним бывало ранее, когда она чем-то не угождала ему. Да что там говорить, у них в семье часто распускали руки, и свёкор покойник на расправу тоже спор был – иной раз и лицо разбивал в кровь.

С такими печальными воспоминаниями Анна дошла наконец, до дома. На вопрос мужа – где была – соврать не посмела. Сказала, что была у знахарки, по своим бабьим делам. И, помолчав, добавила: «В тягости я опять». Михаил, было, нахмурился, но перечить воле божьей не стал.

Глава 2. Авдотьюшка

Зима в тот год выдалась лютая, с трескучими морозами и сильными метелями, засыпавшими избы снегом чуть ли не по самые крыши. Вторая половина беременности далась Анне нелегко. Никогда раньше так не болела поясница и не тянуло низ живота. По утрам же сильно отекали ноги, что она не могла надеть валенки. Пришлось найти в сенях старые, совсем худые валенки свёкра и ножницами для стрижки овец разрезать голенища аж до самых пяток. Снег, правда, забивался внутрь, но ходить было можно. Губы вывернулись, а лицо стало одутловатым и пошло пятнами. К тому же стали крошиться зубы. С Рождества корова была в запуске, и семья сидела без молока. Анне же, как назло, хотелось творогу, или, на худой конец, простокваши.

Бабы у колодца посмеивались над тяжелой, неуклюжей походкой женщины: «Неужто Михайло всё-таки девку сострогал на старости лет? Во, глядите – всю Нюркину красоту забрала». Но хуже всего был запах: её воротило даже от одного вида махорки, а уж дым вообще заставлял бежать во двор. Муж же считал это баловством и продолжал дымить в избе. Анна терпела, а когда становилось совсем невмоготу – уходила в сени. Видя это, Михаил хмурился, но помалкивал: видно, и ему не хотелось повторения прошлогодней беды.

Прошла зима. На масленой неделе Анна принялась за блины. Корова в этом году отелилась рано, принесла жукола – февральского телка. Уже спустя четыре дня молоко было съедобным, и женщина отвела душу, наевшись вдоволь. И вот теперь, возясь с тестом для блинов, поминала недобрым словом свою несдержанность: живот крутило и тянуло по нужде. Но бегать то и дело во двор было некогда. Большая сковорода уже стояла в печи, а тесто для масленичных блинов основательно поднялось в квашне.

Приготовив гусиное перо и обмакнув его в растопленное сало, Анна уж было собралась смазать сковороду для первого блина, как боль острым ножом полоснула по пояснице. Согнувшись и дождавшись, пока отпустит, она продолжила печь блины. Ребятишки, свесив головы с печи, давно наблюдали за матерью в ожидании угощения. Кое-как справившись с работой и несколько раз останавливаясь из-за новых схваток, она собрала на стол и велела звать отца.

Михаил вошёл, стряхнул снег и повесил треух на гвоздь у печи. Анна не стала садиться за стол, а присела на лавку у печного кута. Дождавшись, пока все поедят, отправила детей к соседке, а сама, не глядя на мужа, просто сказала: «Началось…» Муж молча оделся и только в дверях оглянулся и спросил:

– Повитуху-то звать или сама справишься?

– Сама уж как-нибудь, – морщась от боли, ответила Анна.

Женщина стала собирать посуду со стола. Схватки участились, и, придерживая рукой живот, она пошла к сундуку и, открыв крышку, достала два давно приготовленных узла: один для ребёнка, второй для себя, смертный, который всегда наготове у каждой, собравшейся рожать, бабы. Анне не хотелось, чтобы в случае её смерти чужие руки шарили в её сундуке.

Новый приступ заставил присесть на корточки. «Только бы добраться на полати, – пронеслось в голове». И, скрючившись от боли, стала подыматься на деревянный настил. Телёнок внизу тревожно замычал и стукнул лбом по доскам. «Поить пора, – подумала она». Но эта мысль была смята новой схваткой.

Кое-как стянув с себя юбку и сбрасывая подальше – замарается ещё, – подстелила под себя старую дерюжку. Уже не в силах терпеть, протяжно застонала, почти завыла, но, переждав схватку, приподнялась и присела на корточки, обхватив руками деревянный столбик полатей. Подоспела новая схватка, и Анна принялась тужиться. Невесть сколько прошло времени – боль резала тело, и роженица как будто услышала звук рвущейся плоти, и с последним усилием из нутра хлынула вода, а вместе с ней и ребёнок. Она только успела подхватить его и повалилась набок. Звук опавшего живота завершил дело.

Положив ребёнка на грудь, прислушалась: «Дышит ли?», скользнула рукой по его личику, очищая нос и рот. Младенец издал что-то похожее на чих, и крошечное розовое личико сморщилось, из груди вырвался слабый, но отчётливый крик.

– Уф! – с облегчением выдохнула Анна и оглядела малыша. – Девка. Всё-таки девка, дождалась…

Пошарив рукой у печной трубы, достала нож, перерезала пуповину и завязала суровой ниткой. Обтерев дитя тряпицей, приложила к своей тугой, налитой молозивом груди.

Дверь скрипнула – соседка заглянула в избу. Увидев мокрый пол в пятнах бурой крови и кормящую дитя роженицу, перекрестилась. Анна подняла голову.

– Послед ещё не отошёл, Петровна. Ты подои мою Зорьку да телка напои, оборался он, – севшим голосом попросила она. – Да скажи Михаилу…

Она не договорила – новая схватка скрутила тело – вышел послед. Анна осторожно передала девочку соседке.

– Там узел у окна, тот что поменьше, запеленай.

А сама попыталась встать на колени и убрать послед.

– Да лежи ты, я сама всё сейчас уберу и в саду прикопаю, – остановила её соседка.

Анна опустилась на спину, сил уже не было, и она провалилась то ли в сон, то ли в тёмное небытие. Скрип двери заставил её прийти в себя. Это муж вошёл в избу, неся в руках старую, потрескавшуюся от времени люльку. Мельком взглянув на жену, приладил её на крюк в матице. Петровна подошла к нему уже с завёрнутым ребёнком.

– С дочерью вас, Михайло Васильич!

Он взглянул на сморщенное маленькое личико и молча вышел во двор.

К вечеру Анна всё же поднялась – лежи не лежи, а дела сами себя не сделают.

Но радость её была неспокойной. Всю первую неделю она не смыкала глаз, прислушиваясь к каждому вздоху дочери, которая ела плохо и часто плакала тоненьким жалобным голоском. Анна то и дело прикладывала руку к её лобику – не горячий ли? Молитвы её стали чаще и горячее. По ночам, когда в избе все затихали, она вставала с лежанки, подходила к люльке и долго стояла над дочерью, шевеля губами.

– Окрестить бы надо побыстрее, до Страстной недели, – сказала она мужу. – На Страстной-то не крестят, а то неровён час – помрёт дочка-то… Господи, сохрани, не дай уйти, как прошлое дитё.

Михаил промолчал, но на следующий день за обедом вымолвил:

– Афоньку соседа крёстным позовём. Думаю, не откажет. А вот в крёстные-то кого?

Анна было замешкалась, а потом, не поднимая глаз на мужа, сказала:

– Съездил бы ты в Захаровку, к сестре своей, Степаниде. Она баба добрая, справная.

– Что? Стешку в крёстные? – Михаил нахмурил брови. – Да она же…

Михаил вспомнил, как после свадьбы Степаниды отец ещё сильнее озлобился. Степанида, после смерти матери взявшая все домашние дела в свои руки, своим добрым и кротким обращением могла хоть немного успокоить вспыльчивый норов отца. А после её отъезда Михаилу пришлось одному принимать на себя весь отцовский гнев. Вот и осерчал Михаил на сестру, много лет не общался с ней.

– Что было, то быльём поросло. А кровь всё же своя, - сказала Анна.

Хозяин задумался.

– Ладно. Сегодня в церковь схожу, договорюсь о крестинах. А там и в Захаровку съезжу.

Анна облегчённо вздохнула и, отвернувшись, перекрестилась.

***

У Михаила, между тем, заработок по печному делу шёл туго. Хотя он и был печником отменным – руки у него были золотые, кладка выходила ровная, прочная, – сварливый нрав перекрывал всё мастерство. Не дай бог ему что не по нраву – тут же и слово поперёк, и взгляд тяжёлый. Мужики в деревне знали эту его особенность и приглашали редко, только когда уж в округе никого другого было не сыскать. Так и бился он больше по своему хозяйству, подрабатывая где придётся.

Но вот однажды, когда Анна с замиранием сердца молилась о здоровье дочки, прибежал к ним в избу мальчишка от местного попа. Священник, отец Платон, был человеком богобоязненным, но в быту рассеянным. Во время поста в его доме забился дымоход: печь, сложенная ещё при старом священнике, стала дымить на весь дом, чёрный дым валил в горницу, сажа осыпалась на иконы. Попадья, женщина суровая и хлопотливая, выслала посыльного: «Беги к Михаилу, мол, основной печник – Влас – в отъезде, нам уж и дышать нечем, а завтра уже служба».

Михаил, услышав просьбу, сперва насупился – вечно его кличут в последнюю минуту, когда других нет. Однако Анна, стоя у порога с младенцем на руках, мягко тронула мужа за рукав.

– Мишенька, пойди, сделай милость. Это божий промысел, а не простой заказ. И нужны нам деньги к празднику, сам знаешь – ребят обновить, да и дочурке крестильный чепчик справить.

Михаил глянул на жену, на дочь, притихшую в тёплом платке, крякнул и молча надел овчинный тулуп. Взял инструмент – щётки, грузила да гибкую проволоку – и пошёл.

В доме у попа он управился быстро и ловко. Дымоход забился золой и старой сажей, да ещё прошлогодний осенний листопад комом свился на изгибе – вот и вся неисправность. Михаил за час прочистил всё до блеска, даже поправил заслонку, которая давно не держалась. Затопил печь – дым пошёл ровно, светлая тяга потянулась в трубу.

Поп, отец Платон, был человеком хоть и строгим, но справедливым. Увидев, каким искусным да притом скорым оказался Михаил, он снял со стены медный крест и, благословив мастера, не поскупился в вознаграждении.

– Бери, Михаил, не обессудь. Мастерство твоё вижу, а впредь уж и сам буду звать, и другим советовать. Негоже талант в землю зарывать. Но норов свой придерживай…

Дома он молча положил деньги на край стола перед Анной. Та взглянула – и ахнула.

– Столько… за починку дымохода?

– За мастерство, – буркнул муж и сгрёб деньги в карман.

Увидев это, Анна вмиг похолодела. Мысль, острая, как нож, полоснула по сердцу: «Сейчас в кабак пойдёт». И точно, надел шапку и к двери направился. Уже на самом пороге она бросилась к нему, чуть ли не в ноги, и затараторила, захлёбываясь словами: