Kitabı oxu: «Полет длиною в жизнь»
Моим родителям посвящается
Каждую встречу
На нить драгоценную жизни
Спешу нанизать.
Идзуми Сикибу
Фото автора на обложке: Дмитрий Исхаков
В оформлении использованы работы художника Давида Кезевадзе; материалы и фотографии из семейных архиов автора, Н. Кобзон, И. Крутого, В. Леонтьева.
Автор выражает благодарность редактору Алле Мотиной и Борису Мирзе, своему преподавателю, за помощь в подготовке этой книги. Без вас ее бы не было.
© Крутая А. Я., 2022
Полет длиною в жизнь
Случай – это псевдоним Бога, когда он не хочет подписываться собственным именем.
Анатоль Франс
Лето 2006 года в Филадельфии выдалось жарким и влажным. Столбик термометра подскочил до 40 градусов. В офисах, магазинах и домах кондиционеры работали на полную мощность. В новостях предупреждали о необходимости пить много воды и без надобности не выходить на улицу. Редкие прохожие, бредущие по тротуару, напоминали рыб, выброшенных на берег…
Изнуряющий июль подходил к концу. Оставалось всего несколько дней до моего вылета в Латвию.
Мне уже мерещились прохладная вода Балтийского моря, пляж с белоснежным песком и дюнами, тенистые улочки Юрмалы, столетние сосны, нагретые солнцем, чей терпкий горьковатый запах, смешиваясь с соленым морским бризом, наполнял ощущением счастья.
В магазине, куда поехала ближе к вечеру, я случайно столкнулась с приятельницей – местной знаменитостью, экстрасенсом. Небольшого роста, хрупкая, с горящими черными глазами, в которых трудно было различить зрачок, она всегда смотрела не мигая, от чего возникало ощущение, будто ты раздет. Некоторые чувствовали себя неуютно под этим взглядом, но все соглашались, что она действительно видит нечто особенное, чего больше не видит никто. Посетители бывали у нее после захода солнца, что добавляло еще больше таинственности и мистики в происходящее.
Родилась она в небольшом городке и была единственным ребенком в семье. Когда Леночке исполнилось пять, гуляя во дворе после грозы, она дотронулась до оголенного провода. Удар тока был сильным, девочку удалось спасти, но она замолчала. Леночка не разговаривала год, но однажды подойдя к соседке тете Варе, неожиданно сказала, чтобы та не ездила на машине. Все так обрадовались, что она заговорила, что не обратили внимания на предупреждение. Через несколько дней муж тети Вари попал в большую аварию. На перекрестке в его старенький москвич въехала грузовая машина. И хотя он отделался ушибами и царапинами, пассажирская сторона машины превратилась в сплющенный кусок железа. Вот тогда-то соседка все и вспомнила. Слух о чудесной девочке-предсказательнице мгновенно разнесся по городку.
Осенью она пошла в школу, ставшую для подросшей Лены сущим наказанием. Дети невзлюбили ее. Девочку никогда не приглашали на дни рождения и детские праздники, да и подружек не было. На переменках она всегда стояла одна. По ночам часто плакала и, проснувшись, рассказывала маме свои странные сны. А через короткое время мама в ужасе поняла, что все приснившееся дочери сбывается. Когда Леночка училась в пятом классе, одноклассники решили ее сжечь на костре, как ведьму. Об этом случайно проговорилась своей маме Катя, сидевшая с Леночкой за одной партой. Шум поднялся страшный, и родители Леночки решили уехать из городка. Промежуточным пунктом оказалась Одесса, а еще через несколько лет они эмигрировали в Америку. Лена рассказала мне эту историю, когда нас познакомила моя подруга.
К тому времени она уже была замужем и жила в большом доме с двумя странными кошками – голубоглазыми и бесшерстными сфинксами, внушавшими мне ужас…
Возможно, в моей судьбе многое случилось бы по-другому, если бы не визиты к Леночке. Так случается порой, когда начинаешь плыть по течению предсказанных событий и не противишься этому, обреченно думая, что ничего изменить нельзя.
Встречалась я с ней обычно после скандалов с мужем, в надежде, что она предскажет мне изменения в судьбе. Однако она раскидывала карты и, заглянув мне пристально в глаза, говорила:
– Пока не вижу никаких перемен в твоей жизни. Терпи.
Выслушав, я покорно возвращалась домой до следующего скандала с мужем, которые повторялись все чаще. Годы шли, она продолжала говорить, что перемен в моей судьбе не предвидится. Я обреченно это принимала, но в какой-то момент просто перестала к ней обращаться, понимая, что она влияет на мои решения. Я поступала не по своей воле, а лишь следуя ее советам.
Мы давно не виделись и, столкнувшись в магазине, очень обрадовались. Посетовали на невыносимую жару, я похвасталась, что через два дня улетаю отдыхать. Тут и произошло то, о чем впоследствии я не раз вспоминала…
– А знаешь, – чуть помолчав и внимательно посмотрев на меня, сказала Лена, – в дороге тебе предстоит судьбоносная встреча с человеком, которого ты больше никогда не увидишь. Эта встреча многое изменит в твоей жизни и оставит особенный след в душе.
– Меня ждет роман? – заинтригованно спросила я.
– Да нет. Это совсем другое. Скоро ты все узнаешь, – ответила она. – Потерпи.
Улыбнувшись, я попрощалась и поехала домой. Перед тем как уснуть, на мгновение вспомнила наш разговор, но тут же о нем забыла.
Я впервые летела в Ригу швейцарской авиакомпанией с пересадкой в Цюрихе. Достала книгу, приготовленную в дорогу, выпила шампанского, предложенного стюардессой и, прикрыв глаза, стала ждать взлета. В салоне работали мощные кондиционеры, звучала музыка. Устав от жары и хлопот перед отъездом, я расслабилась и задремала. Самолет взлетел, и тут сквозь дрему до меня донесся голос командира корабля:
– Уважаемые пассажиры! Если в самолете летят русскоговорящие, просьба сообщить бортпроводнику!
«Ты скоро сама все узнаешь», – промелькнуло в голове, как электрический разряд. Я проснулась и нажала на кнопку вызова. Ко мне сразу подошли стройная стюардесса в красном костюме с ярким шарфиком на шее и немолодая женщина в медицинской форме.
– В самолете летит тяжелобольной русский мужчина, – тихо сказала медсестра, – во время взлета его состояние ухудшилось. Он шепчет что-то по-русски. Пожалуйста, помогите!
В конце салона первого класса отгородили занавеской кровать, на которой лежал худой мужчина с заострившимися чертами лица, подключенный к капельнице и еще к каким-то приборам. Он тяжело со свистом дышал, капли пота стекали по бледному лицу. Медсестра промокнула ему лоб и отошла в сторону. Присев рядом, я тихо поздоровалась и легко пожала его руку. Он приоткрыл измученные запавшие глаза и сипло что-то прошептал. Я наклонилась поближе и смогла различить отдельные слова:
– Мне страшно. Помогите мне. – И потом уже совсем тихо добавил: – Я умираю.
Я погладила его руку и стала задавать совсем простые вопросы: как зовут, сколько лет, откуда родом…
Медсестра сделала мужчине какой-то укол.
Он с трудом отвечал на мои вопросы, делая долгие паузы, но постепенно стал дышать ровнее, глубже и успокоился. Я держала его руку в своей, и он, набравшись сил, начал рассказывать…
Андрей родился в Риге. Отец умер, когда ему исполнилось тринадцать, мама больше замуж не вышла и всю свою нерастраченную любовь отдала сыну. Анна Михайловна преподавала русский язык и литературу в школе. Маму он обожал. Рано повзрослев, понимал, насколько нелегко сложилась ее жизнь.
Тем летом он с отличием окончил университет. Анна Михайловна была счастлива и, зная о мечте сына, подарила ему поездку в Венецию. Он и предположить не мог, скольких частных учеников она подготовила для поступлений в вузы, чтобы собрать необходимую сумму.
Андрей прилетел в Венецию вечером. До пристани, от которой отправлялся катер, он дошел пешком. Все было так необычно – первая поездка за границу, водное такси, гостиница на канале и невероятная вечерняя Венеция – упоительная и сводящая с ума!
Было не поздно, и оставаться в номере не имело смысла.
Он бродил по узким, словно из другого мира, улочкам Венеции. Проходя новый поворот, читая каждую табличку на подъезде старинного дома, вглядываясь в витрину магазинчика с безделушками, он погружался в атмосферу чуда, имя которому Венеция. Казалось, этот город, именно он, специально создан для новой встречи и любви.
Андрей вышел к площади Святого Марка. Неожиданно пошел сильный дождь, настоящий ливень. Пьяцца Сан-Марко превратилась в картину импрессиониста: размытые цвета старинных зданий смешивались с серым ливнем и, превращаясь в бесконечную цветную воду, растворялись в гранд-канале. Единственным несмазанным центром этой картины было небольшое кафе на площади. В нем под навесом за столиком с чашкой кофе, придерживая одной рукой ремешок фотоаппарата с широкоугольным объективом, сидела она.
«Такая легкая, – подумал вдруг он, – такая легкая в этом воздушном платье; похоже, только фотоаппарат удерживает ее от полета при первом порыве ветра».
Решившись, Андрей спросил разрешения и сел рядом, в отчаянии понимая, что запас его английских слов на этом вопросе и закончился.
– Здесь, в Венеции, хочется говорить на итальянском, – улыбаясь сказала она. Похоже, мы с вами его не знаем. А давайте беседовать на русском?
Он растерянно молчал, наслаждаясь ее голосом.
– Меня зовут Оливия. Я прилетела из Нью-Йорка. Моя бабушка русская. Много лет назад она эмигрировала из Советского Союза в Америку. Что вас удивляет? Почему вы на меня так смотрите?
Нет, его не удивляло, что ее корни были русскими, здесь, в Венеции, можно было встретить людей из любой точки земного шара. Его удивила она. Впервые в жизни ему было совершенно не важно, что именно говорит девушка, сидящая напротив, лишь бы она продолжала говорить, лишь бы оставалась рядом.
Андрей на мгновение замялся:
– Я надеюсь, вы не торопитесь…
– Нет, не тороплюсь. В Венеции строго-настрого запрещено торопиться. Спешащий обязательно упустит свой шанс на чудо, – она мило улыбнулась.
– А как вы поняли, что я русский? – спросил Андрей.
– Не знаю! Сразу поняла, а когда заговорили, сомнений не осталось. – И она звонко рассмеялась.
Перебивая друг друга, они болтали о детстве, родителях, интересах, друзьях, как будто знали друг друга всю жизнь. У них оказалось так много общего! Оба только что окончили университеты: она – престижный Нью-Йоркский, он – не менее престижный – МГУ. И обоим подарили эту поездку родители.
Дождь продолжал идти, но они его не замечали. Они был молоды, беззаботны, счастливы и, кажется, уже влюблены…
В соседнем ресторане зазвучала знакомая мелодия, Андрей пригласил Оливию танцевать. Она отдала свой фотоаппарат мужчине, сидящему за соседним столиком, и попросила сфотографировать их.
– Держись за меня крепче, – попросил он. – А то я боюсь, что ты исчезнешь.
– Я не исчезну.
– Пообещай.
– Я обещаю, – сказала она. – И ты пообещай.
– Обещаю.
Им казалось, что они одни во всей вселенной, целуются и танцуют под дождем, закрывшись от всего мира зонтиком.
На следующее утро светило солнце, Андрей и Оливия отправились на остров Мурано, где, застыв от восторга, наблюдали за рождением скульптуры «Влюбленные», узнавая в сплетенных телах себя. И счастье, хрупкое как стекло, которое с давних пор изготавливают мастера на этом сказочном острове, – было рядом.
А потом был цветной остров Бурано, где они купили тонкий кружевной воротничок, который при них закончила плести пожилая итальянка. Оливия надела его на платье, синее в мелкий белый горошек, и Андрей, любуясь, фотографировал ее на фоне приклеенных друг к другу разноцветных домов.
– А знаешь, почему дома здесь цветные? – спросила Оливия.
Андрей не знал.
– Они разных цветов, по преданию, чтобы пьяные мужья-рыбаки, бредущие домой, не перепутали и вернулись в правильное жилище.
– Не понимаю, как можно забыть, где живет любимая, – пробормотал он. Сейчас Андрею везде мерещилась она, а ее дом он бы запомнил и так, без специальной краски.
– Ты бы не перепутал? – Оливия улыбнулась и внимательно посмотрела на него.
– Ни за что.
– Запомни свои слова…
На берегу одного из каналов они нашли тратторию «Черная кошка», долго сидели, наслаждаясь едой, белым вином и закатом. Возвращались поздно ночью, прижавшись друг к другу. Андрей забрал вещи из своей гостиницы и перенес к ней. Расстаться хоть на секунду было уже невозможно.
И, конечно же, они проплыли на гондоле под мостом Риальто. Оливия рассказала Андрею прекрасную легенду. Юноша и девушка целый день гуляли по улочкам Венеции в поисках уединенного места, но не смогли найти его. Когда стемнело, месяц сжалился над влюбленными, спустился с неба прямо в воды канала в виде сияющей гондолы, и они всю ночь провели в ней.
– Насколько острее чувствовалось бы счастье, если бы мы понимали, что проплываем под этим мостом в последний раз, – сказала она вдруг.
«Разве можно чувствовать острее?» – подумал Андрей, обнимая ее.
Мой рассказчик замолчал. Я чувствовала, как он устал.
В самолете потушили свет. И лишь маленький светильник освещал измученное лицо Андрея.
Паузы между предложениями становились все продолжительнее, он слабел на глазах. Отдышавшись, Андрей продолжил рассказ.
Семь дней пролетели, как мгновенье. Расставались тяжело. Сначала у них была еще целая ночь впереди, потом еще полночи, потом пара часов, пятнадцать минут и…
– Не ходи провожать меня к катеру. Лучше запомни меня уходящей к причалу…
Он запомнил. Она шла такая легкая, что ему опять показалось, что утренний ветер с канала может подхватить ее и унести вдаль. Через несколько часов он тоже улетел.
Дома жизнь закрутилась с сумасшедшей скоростью. У отца был друг детства, который помог Андрею устроиться в успешный юридический офис. Он выиграл несколько шумных процессов, много работал, почти не оставляя времени на развлечения. Вскоре ему предложили партнерство в крупной адвокатской конторе, и он согласился. Первое время он часто вспоминал Оливию, но с каждым днем неделя в Италии становилась все призрачнее.
Вначале они часто звонили друг другу. Постепенно звонки стали реже…
С одной стороны, у Андрея была вполне устойчивая успешная жизнь, с другой – не оставлял образ воздушной девушки из сказочной Венеции. И однажды он поднял трубку, чтобы позвонить ей, но его опять оторвали коллеги, и он отложил звонок. На завтра. На некоторое время. Надолго. Навсегда.
Она превратилась в фантом. А перед ним стояли реальные задачи, путь преграждали реальные проблемы, и в дверь каждое утро стучалась реальная жизнь. А через год Андрей женился на дочке бизнес-партнера. И понеслась, полетела жизнь, в которой венецианская история осталась в прошлом.
Прошли годы.
Приближался юбилей Андрея – 50 лет.
Он стал известным адвокатом. Жил по-прежнему в Риге. По воскресеньям играл в гольф, зимой любил гулять вдоль пляжа с любимым лабрадором Арчи, потом сидеть у камина с сигарой в большом загородном доме в Юрмале. К сожалению, душевной близости с женой не возникло, да и страсти тоже. Зато было комфортно и спокойно. Впрочем, последнее время Андрей все чаще оставался ночевать один, в городской квартире, а жена предпочитала жить за городом. Он хандрил, размышляя о том, что на носу полтинник, что с ребенком не получилось. Об этом он жалел больше всего. Жена лечилась в разных странах, ездила к знахарям, но безрезультатно. Что-то важное было упущено в жизни, да и чувствовал себя Андрей не очень хорошо. Еще в студенческие годы у него часто бывали головные боли, потом вроде бы прошли, а теперь опять возобновились.
Обеспеченный, уверенный в себе, успешный адвокат, он был красив зрелой мужской красотой. Волосы уже начали седеть на висках, но Андрей Викторович, загадочный и немногословный, всегда изящно со вкусом одетый, со стройной фигурой, моложавый, был под пристальным вниманием многих местных девушек. Его подстерегали в ресторанах, где он бывал с друзьями, заучивали стихотворения его любимого Бродского, чтобы при возможности произвести впечатление, пытались, как бы случайно, попасться на глаза, когда он гулял вдоль моря… У него случались романы, но они никогда не перерастали ни во что серьезное. На душе у Андрея Викторовича было пусто. Андрей Викторович грустил…
В то утро он пришел в офис чуть позже обычного, поздоровался с секретаршей, и она отдала ему разобранную почту. На отдельном листке бумаги были записаны звонки. Один из номеров и сообщение привлекли его внимание. Три звонка были из Нью-Йорка. Сообщение от Марии Томпсон. Томпсон? У него кольнуло сердце – фамилия Оливии. В сообщении – просьба срочно перезвонить по оставленному номеру телефона.
Он разнервничался. Прошло много лет. Почему другое имя? Что могло случиться? Сердце громко стучало, и он удивился, как мгновенно нахлынули воспоминания. Все утро он был занят с клиентами, отчаянно пытаясь отвлечься, к обеду не выдержал и сдался. В Нью-Йорке было раннее утро, но ждать больше он не мог.
После первого же сигнала ответил сонный женский голос. Он представился. Она тоже и, перейдя на русский с акцентом, рассказала о своей маме, Оливии Томпсон, которая шесть месяцев назад попала в автомобильную катастрофу и погибла. Вчера открыли ее завещание. Вместе с ним у адвоката хранилось письмо матери к Андрею, в котором та рассказывала о своей беременности. Замуж мама так и не вышла. Просто родила девочку и назвала ее Мария, Маша, и она – его дочь.
Андрей растерянно молчал, а она после затянувшейся паузы тихо попрощалась.
Все, что происходило в последующие дни, он помнил с трудом. Растерянность, боль, радость, горечь, удивление – все смешалось. Счастье его мамы, отчаяние жены отодвинулись на второй план. Андрей все время хотел разговаривать с Машей и звонил ей по многу раз в день.
Чуть больше месяца ушло на то, чтобы получить визу и улететь в Америку.
Таможенный контроль прошел быстро и Машу узнал мгновенно. У выхода из багажного отделения стояла воздушная девушка, с глазами его мамы – ярко-голубыми, выделяющимися на загорелом лице. Первые минуты встречи, смущение и взгляды украдкой… Одинаковые родинки у обоих – на правой щеке, светлые волосы, нос – кажется, тоже его… а вот фигура, манера забрасывать за ухо выбившуюся волнистую прядь – мгновенно напомнили ту, с которой Андрей провел сказочные итальянские каникулы.
Она привезла Андрея домой и, смущаясь, предложила остановиться у нее. Он с радостью согласился, хотя была заказана гостиница. Потом она ушла на кухню готовить завтрак. Андрей огляделся. Гостиная была солнечной. Он не сразу заметил фотографию, которая висела с правой стороны от окна. Когда подошел ближе, сердце замерло. Двое танцевали под проливным дождем на площади Сан-Марко в Венеции. Как же он был счастлив тогда!
Дочку он стал называть Машей, и они легко нашли дорогу друг к другу. Она неплохо говорила по-русски. Все вспоминала, как мама настаивала, чтобы она изучала его в школе, университете. Подруги удивлялись ее выбору, в основном изучая испанский, который так распространен в Америке.
Маша, как и Оливия, окончила факультет журналистики и работала в известном издательском доме. С утра она убегала на работу, а Андрей бесцельно слонялся по Манхэттену. Чаще всего ходил в Центральный парк. Буйствовала весна с яркой и свежей зеленью, безоблачным высоким небом, цветущими кустами желтой форзиции и аллеями рододендронов. Он ложился на траву и проваливался в прошлое, часами вспоминая Венецию. Мучали головные боли, в которых он не признавался Маше, часто разговаривал по телефону со своей мамой и с гордостью рассказывал о дочери. Мама уже несколько раз общалась с внучкой и очень ждала встречи.
Дочка много рассказывала о своем детстве и об Оливии. Андрей находил в Маше все больше знакомых черт и привычек. Она выросла красавицей, его дочь. Он повторял про себя это слово много раз в день, каждый раз замирая от нежности и переполняющей его любви.
Приближалось 21 мая, день рождения Маши. Андрей пригласил ее на ужин в итальянский ресторан «Скалинателла». Когда Маша вышла из своей комнаты, он замер. На ней было платье ее мамы – то самое, в горошек, с кружевным воротничком, который они купили когда-то на острове Бурано.
Вход в ресторан оказался необычным. От двери в подвальное помещение вели ступени, на которых стояли корзины с помидорами, разноцветным болгарским перцем, грибами, клубникой… Они сели в глубине, у стены. В центре стоял стол, на котором доводили до кондиции фирменное блюдо – пасту папарделле с белыми грибами в сливочном соусе и трюфелем. Вино было замечательным, и захмелевший Андрей впервые рассказал Маше о романе с Оливией. Оба заплакали. Потом он признавался дочке в любви и извинялся за то, что это первый день рождения, когда он рядом с ней… Вечер оказался волшебным, и они решили пройтись пешком.
– Пап, – сказала Маша, – ты всегда был такой худой?
– Я никогда не был толстым, скажем так, – улыбнулся Андрей.
– Такое ощущение, что тебя вот-вот ветром сдует, – сказала Маша обеспокоенно. – Тебе надо бы провериться, сдать кровь…
– Не сдует, – ответил Андрей и улыбнулся чему-то своему.
Манхэттен жил собственной ночной жизнью. На 61-й улице, где находится ресторан, было немноголюдно. Вдруг Андрей споткнулся и внезапно потерял сознание. Скорая приехала через несколько минут, и его забрали в университетский госпиталь Нью-Йорка.
Андрей пришел в себя в машине скорой помощи. Маша сидела рядом, держала его руку и плакала, а Андрей виновато смотрел на нее:
– Видишь, не сдуло. Я просто споткнулся и упал, – сказал Андрей, виновато глядя на Машу.
Это оказалась запущенная злокачественная опухоль мозга с множественными метастазами.
Маша, рыдая, переводила, Андрей попросил, чтобы она ничего не скрывала. Оперировать было поздно. Химиотерапией можно было только продлить муки. Андрей отказался. Он принял решение прожить отпущенное ему время с дочкой. Маме он ничего не сказал.
Времени оставалось совсем мало. Маша взяла отпуск, и они решили уехать в Хэмптонс – любимое место отдыха ньюйоркцев. Андрей снял дом на берегу Атлантического океана.
Хэмптонс многие называют американским Лазурным Берегом. Сезон еще не начался, и на пляже было пустынно. Андрей с Машей гуляли вдоль океана, до изнеможения разговаривали. Они спешили. У Маши никого больше не было – бабушка с дедушкой умерли, когда она была еще совсем маленькой, оставив своей дочке Оливии приличное состояние. Потом умерла мама. А теперь уходил отец, которого она только обрела.
Однажды, обнявшись, они сидели на берегу, наблюдая закат.
– Папа, – тихо позвала она. Ей очень нравилось называть его папой, а он замирал от нежности, каждый раз слыша это слово, – мне страшно.
– Почему?
– Я заметила, что как только мы находим то, что ищем и успокаиваемся, жди беды. Как тишина перед грозой в горах.
– А ты нашла то, что искала? – спросил он.
– Да, – ответила она. – Я нашла тебя.
Опухоль развивалась очень быстро. К концу июня Андрей уже почти не вставал. Наняли двух медсестер, которые посменно ухаживали за ним. Андрею становилось все хуже. Головные боли не отпускали. Он почти не ел и стал плохо видеть. Несколько раз Маша с медсестрой возили его в Нью-Йорк. Андрей оформил отцовство, подали Машины документы на получение визы. Наступил июль. Андрей почти все время проводил в спальне. Дочка от него не отходила. Андрей чувствовал, как Маша измучена и напугана, и принял решение улететь домой.
Маша улететь с ним не могла. Виза все не приходила, а ждать было нельзя. Они договорились, что Андрей улетит с медсестрой, которая сопроводит его до Цюриха, а там передаст с рук на руки медсестре из Риги.
– Видишь, – сказала Маша, прощаясь, – ты все боялся, что улетит мама или я. А улетаешь ты. Не бойся, я скоро прилечу к тебе.
…Андрей опять начал задыхаться и из последних сил сжал мою руку:
– Не оставляйте меня, пожалуйста… Рассказывайте что-то. Я просто хочу слышать русскую речь.
Медсестра надела ему кислородную маску, а я стала рассказывать…
Расколотое дерево
…мне бы только на миг,
где грибные дожди умывают
и травинку, и лист, и всё то,
что живет на земле…
только знаю одно…
почему-то того не бывает,
или редко совсем…
к сожалению, только во сне.
Людмила Щерблюк
Ночью стало душно, и казалось, что время остановилось. Не спалось. Внезапно по темному небу пронеслась молния, похожая на длинную костлявую руку, тянущуюся прямо к нашему дому. В мгновение весь сад осветился серебряным, нездешним сиянием – и тут же исчез в темноте. Вслед раскатисто громыхнуло. Показалось, окна затряслись от оглушительного звука.
Я стояла у окна не в силах сдвинуться с места, испытывая сильнейший, на пределе возможного, первобытный ужас, превращающий человека в беспомощную куклу.
В раскрытое окно порывами ветра принесло листья, сорванные с деревьев, словно кто-то, издеваясь, хотел бросить их мне в лицо. По комнате разлетелись тетради, с грохотом упала и разбилась ваза с цветами.
Я попыталась взять себя в руки, но удалось это далеко не сразу. Всплыло воспоминание о том, как отец объяснял мне, что если молния и звук грома не совпадают, значит, гроза еще далеко, но если…
Серебряная вспышка блеснула рядом с забором, и сразу за ней, залпом из пушки – гром.
Закрыть окно! Надо закрыть окно! Я, пересилив страх, потянула на себя створки и повернула защелку.
Молния одновременно с громом ударила в сад, будто в землю воткнули гигантский светящийся кинжал. Раздался треск, серебряное сияние растворилось в ночи, наступила тишина. А потом мирно зашелестел дождь. Я постепенно успокоилась и, засыпая, слышала его шепот: «Все будет хорошо, все пройдет, все пройдет, все…»
Утром меня разбудила мама и позвала в сад. Старое абрикосовое дерево, росшее напротив окна, раскололо молнией пополам. Одна половина была по-прежнему усеяна спелыми плодами, другая превратилась в обожженный ствол без единого листочка. На зеленой траве, посвежевшей после дождя, желтыми и оранжевыми каплями рассыпались абрикосы.
Сладко пахла турецкая гвоздика, тянувшая яркие лепестки к солнцу. Раскрылись оранжевые тигровые лилии, от пыльцы которых пачкались одежда и нос. Под окном моей спальни улыбались анютины глазки. Обыкновенное летнее утро, где ничто не напоминало бурную ночь. Вот только абрикосовое дерево… Что-то тревожное было в том, как оно выглядело, половина – умерла, вторая продолжала жить прежней жизнью.
Будто кто-то сказал мне: «Вот так, девочка. Вот так может быть. Да-да, вот так». И я повторяла про себя: «Вот так. Да, вот так».
Иногда дети видят подобные знаки куда лучше взрослых, но не могут их осмыслить и оценить.
Взрослея, мы теряем способность ощущать скрытое от глаз, нечто сверхъестественное. Теряем не сразу, постепенно, подобно тому как нежный древесный росток обрастает корой, затвердевая в окончательной своей форме.
Всю последующую неделю мне было тревожно. Я невольно останавливала взгляд на странном дереве и думала о том, что это явно какой-то знак. Потом привыкла и перестала обращать на него внимание.
Дом построил папа – высокий, голубоглазый красавец, с чуть прищуренным взглядом добрых улыбающихся глаз. У него были русые волнистые волосы, широкие плечи и спортивная фигура. В молодости папа любил ходить в галифе. Вряд ли он задумывался о том, что военная форма подчеркивала стройность ног и подтянутость фигуры. Я часто всматриваюсь в старые фотографии, пытаясь представить, каким он был, мой молодой красивый отец.
Знаю, что он очень любил детей, и они отвечали ему взаимностью.
Сколько себя помню, я обожала папу и хотела быть на него похожей. Он был моим кумиром – сдержанным, немногословным, сильным и очень добрым.
Однажды к нам повадился шастать соседский петух, злой и агрессивный. В жертву он выбрал меня, и каждый раз, когда я выходила гулять, мчался ко мне и клевал до крови. Я боялась выходить из дому, не знала, что делать и кому жаловаться. Пытаясь справиться с бедой сама, все-таки выбиралась во двор, где меня неминуемо ждало нападение. Огромный петух налетал на меня. Хлопал крыльями, противно орал и целился острым клювом мне в глаз.
Однажды эту картину увидел папа. И вдруг проявилась иная его черта, доселе мне неизвестная. Одним движением оттащив от меня петуха, вторым он свернул ему шею.
Я даже не успела понять, что произошло, только вдруг ощутила: пока рядом папа, бояться мне нечего.
Он был рядом, когда я захотела научиться плавать, кататься на коньках и велосипеде. Учил давать сдачи мальчишкам, которые обижали. Дарил столько любви и понимания, что на всю жизнь остался образцом того, каким должен быть настоящий мужчина: немногословным, сильным, мужественным и добрым.
Папа
Папа
Мама и папа с Игорем
Мама – полная противоположность отцу – была эмоциональной, мгновенно реагировала, если что-то ей не нравилось, правда, сразу же об этом жалела. Она была образованна, начитанна и требовательна к нам с братом. Дом был всегда открыт для друзей и родных, и у нас вечно кто-то гостил: командированные, которых мои родители, жалея, приглашали домой, родственники, друзья. Мама занималась нашим с Игорем воспитанием и образованием. Особенно строга она была во всем, что касалось учебы. Никакие ухищрения не помогали остаться дома и не идти в школу. Ну, разве что очень высокая температура. Многие считали, что мама принимает все решения в семье, но на самом деле именно папино тихое слово становилось законом.
Мама всегда была яркой красавицей, настоящей казачкой. Темные волосы на прямой пробор, большие зеленые глаза, изящный изгиб бровей, чуть капризные полные губы. Они с папой были красивой парой, и когда шли рядом им оборачивались вслед.
Жили родители небогато. Поначалу снимали небольшую квартиру. Подрастал мой брат, и они решились на постройку дома. Денег не хватало, многое делали своими руками. Перебрались в незаконченный дом – ждать больше не было сил, и достраивали его еще несколько лет. Потом родилась я.
Я принесла в семью новую радость. Особенно папе, который очень меня ждал. Когда подросла, стало видно, как я на него похожа. И я очень этим гордилась.
Сад у дома посадила мама. У калитки рос огромный куст бархатной персидской сирени. Ранним летом ветер разносил ее сладковатый аромат, и этот запах стал моим любимым. Даже сейчас, ощутив его, я переношусь в город моего детства Гайворон, где неспешное течение жизни не прерывают семейные неурядицы, в облаках аромата сирени кружатся майские жуки, теплые весенние вечера сменяются таинственными южными ночами с бесконечным звездным небом над головой, а осенью над дворами плывет чуть горьковатый запах тлеющей листвы. И несет свои воды, стремясь соединиться с морем, могучий Южный Буг.
Рано утром я срезала ветки сирени и расставляла их в вазы, каждый раз удивляясь, как нежные, акварельные цветы меняют комнаты. Какой бы ни была обстановка вокруг, богатой или бедной, роскошной или скромной, появление цветов привносило в дом поэзию мимолетной красоты, гармонию мгновения, сглаживающую любые противоречия, примиряющую со всеми сложностями.
У забора росли три вишни-«шпанки», крупные почти черные ягоды. Каждое лето в саду на костре в медном тазу варили вишневое варенье. Это был некий языческий ритуал, занимавший мое воображение: первые языки пламени змейками скользили по аккуратно сложенным дровам, крупные черные вишни томились в тазу, медленно бурлил тающий сахар, воздушно-розовая пенка в глубокой тарелке с синими краями – вожделенная радость всех детей. Сладкий аромат варенья смешивался с дымком от костра, кружили осы, лето было в разгаре, а летние каникулы – ленивые и неспешные – обещали радость и счастье.
Папа в армии
Мама и я
Мы с братом любили лежать в саду на раскладушке под яблоней и играть в города. Так мы путешествовали по миру:
– Москва, – говорил он.
– Армавир, – отвечала я.
– Рига.
– Аддис-Абеба.
Почему-то название этого города вызывало у меня особые чувства. Я представляла себе невероятный мир, наполненный бананами, ананасами и людьми в джинсах – джинсах, о которых я мечтала днем и ночью. Недавно прочитала об Аддис-Абебе и рассмеялась – оказалось, что растительность там довольно бедная и в основном представлена пустынными кустарниками и травами. О каких ананасах я грезила? В будущем у меня появится ворох разной одежды, но мечта о первых джинсах запомнится навсегда. Как и попугаи, сидящие в густой листве на ветках деревьев, растущих прямо на улицах воображаемой Аддис-Абебы, и люди, засунувшие руки в карманы роскошных штанов из синей джинсовой ткани, неспешно прогуливающиеся по улицам. Мечты, разбиваясь о реальность, не исчезают, а медленно растворяются в дымке воспоминаний, оставляя в душе неизгладимый след.
Однажды мимо нашего дома проезжал молодой парень на велосипеде. Остановившись у забора, он стал тянуть к себе ветки, срывать вишни и жадно есть.
– Эй! Может, хватит? – Игорь окликнул незнакомца. Парень не обратил на него никакого внимания.
– Заканчивай, давай! – крикнул Игорь ему погромче, но тот словно не слышал, наклоняя ветви к себе и горстями сгребая вишню в сумку. Игорь рассердился и выбежал на улицу. Я помчалась следом.
– Что ты делаешь? – кричал Игорь. – Ты что, меня не слышишь?!
Молодой человек даже не повернул головы в его сторону. Игорь схватил его за руку, и тогда парень, наконец увидев кричавшего Игоря, растерянно улыбнулся и показал жестами, что он глухонемой.
Игорь молча смотрел на него.
Пауза затянулась. Очнувшись, мы лихорадочно стали собирать для парня вишни, яблоки, цветы и извинялись, извинялись… А он как-то покорно улыбался и все прижимал руки к груди.
Он уехал, мы молча вернулись в сад и больше никогда не обсуждали случившееся.
От калитки вдоль дома к входной двери вела дорожка. С обеих ее сторон родители посадили виноград. Когда он разросся, соорудили арку, которая со временем оказалась полностью им увита. Сквозь листья пробивались солнечные лучи. Осенью наливались сладким пахучим соком гроздья розового винограда «Лидия». Можно было протянуть руку из открытого окна и сорвать ягоды. Спелые гроздья собирали в медный таз, и мама делала из них вино. Десятилитровые бутыли стояли на солнышке, из горлышек тянулись длинные резиновые трубочки, опущенные в банки с водой. Вино бродило, потом его процеживали и относили в просторный погреб под землей, где на полках хранились многочисленные заготовки на зиму.
Все лето мы что-то солили, мариновали, консервировали, варили варенье. Считалось, что по-настоящему хорошая хозяйка летом непременно готовится к зиме. Я и сейчас в конце лета автоматически варю варенье.
Бабушке особенно удавалось повидло из слив. Она священнодействовала над ним, и когда банки были готовы, строго предупреждала: «Пока не задует – не смейте есть!» Это означало: пока не выпадет снег, повидло не открывать.
Бабушка жила в 30 км от нас, вроде бы совсем рядом, но в те годы это было целое путешествие на двух разных автобусах, с остановками в каждой деревне, на дорогу уходило несколько часов. В каникулы я приезжала к ней погостить. Дом был старый и хранил много секретов. В «холодной комнате», которая не отапливалась зимой, стоял большой черный кожаный диван с высокой спинкой и полкой над ним. На полке располагалось семейство слоников разного размера и старые альбомы с фотографиями. Зеленоватые страницы уносили меня в прошлое, погружая в историю нашей семьи. Меня притягивали эти лица, такие незнакомые и одновременно такие близкие. Кем были эти люди? Чем жили? Отчего исчезли? И куда все исчезают, превращаясь в черно-белые, иногда с желтым отливом фотографии в альбоме? В углу полки лежала моя любимая книга «О вкусной и здоровой пище» – едва научившись читать, я могла часами изучать рецепты. Почему-то меня завораживали два слова – «артишок» и «спаржа». Я мысленно разделывала артишоки и готовила котлеты из ягненка с молодыми побегами спаржи и зеленым горошком. В результате изучения этого фолианта я в теории прекрасно знала, как очищать и нарезать ананас задолго до того, как увидела его впервые.
Каждый год 9 Мая собирались гости за длинным, уставленным закусками столом во дворе. На праздник приезжала вся родня, с детьми и внуками. Бабушка была счастлива.
У входа во двор рос большой куст барбариса, чьи ярко-красные листья выглядели особенно празднично осенью, когда облетали деревья, и только барбарис оставался нарядным. Будто сказочный персонаж, не подвластный переменам погоды, он алел на ветру вопреки холоду и сырости. Барбарис так и остался для меня символом бабушкиного гостеприимства, ее красоты и сердечности.
Бабушка умерла в Москве много лет спустя. Мама посадила куст барбариса у ее могилы. Точно перенесенный из прошлого в вечность, куст остается для нас неразрывно связанным с образом бабули, и каждый раз, когда я прихожу к ней на могилу, вспоминаю детство. Сажусь на скамеечку у разросшегося пурпурного куста, закрываю глаза и представляю ее хлопочущей на кухне, пекущей крошечные пирожки к бульону или коронный пирог с маком, чувствую запах баклажанов, пекущихся во дворе на открытом огне для икры из «синеньких», как всю жизнь называли баклажаны в Одессе.
Она была очень красивой, моя бабуля, до последней секунды своей нелегкой жизни. Белоснежные седые волосы, ясные и чистые голубые глаза, цвет которых совершенно не изменился с годами, не потускнел. Когда родилась Машенька, моя внучка, мы сразу же решили назвать ее в память о бабушке. Вот и получила моя внучка в наследство голубые и чистые глаза, и имя – Мари, Маша.
В нашем саду рядом с дорожкой и виноградом росли три черешни. Первая поспевала в мае – красная. Была она совсем невкусной и водянистой, но очень долгожданной, особенно после зимы. Черешню любили и скворцы, поэтому моей задачей было успеть привести весь класс в наш сад и угостить полузеленой черешней до того, как ее склюют птицы. Мальчишки лезли на дерево и собирали черешню для девчонок. Первым делом они стремились угодить признанной красавице – отличнице Валюше. Кареглазая юная брюнетка уже умела кокетничать – скромно опускала глаза с длинными ресницами, внезапно вскидывала их, пристально останавливая взгляд на ком-то из мальчишек. Они краснели и бледнели, преданно таская ей незрелую черешню. А она принимала мужское внимание снисходительно и уверенно, уже понимая силу своей женственности и привлекательности.
Мы тихо завидовали и тоже хотели быть красавицами, но выглядели рядом с ней гадкими утятами, с неуклюжими движениями и несуразными конечностями.
Это были первые уроки ревности и разочарования. Отыграться мы смогли только к восьмому классу, вернувшись после летних каникул совершенно другими, изменившимися практически в одночасье. У многих наметились аппетитные формы, а выгоревшие на солнце и промытые ромашкой волосы стали длинными и пушистыми. Кто-то даже был с накрашенными «ленинградской» тушью ресницами, хотя это запрещалось. Безусловная красота и популярность Валюши отодвинулась на второй план. Она страдала и злилась. Зато мы нравились себе и мальчишкам, и на смену Валюше пришли новые королевы.
В июне поспевала желто-розовая, самая крупная и вкусная черешня, которой почему-то всегда было мало, и мы ее мгновенно съедали.
А в июле приходило время третьей – желтой черешни. Из нее варили варенье, которое считалось изысканным и праздничным, то ли потому, что было очень красивым, и желтые ягоды смотрелись в вазочке, как прозрачный янтарь, то ли из-за удивительного нежно-сладкого вкуса.
В глубине сада росли кусты крыжовника и черной смородины. Смородину перетирали с сахаром – это был источник витамина С на всю зиму, листья использовали для засолки помидоров. Говорят, что именно запахи человек помнит дольше всего. Стоит мне почувствовать пряный горьковатый запах смородиновых листьев, я мгновенно возвращаюсь в летнее детство.
В саду было так много «белого налива», знаменитого в наших местах сорта яблок, что даже после бесконечных шарлоток, пирогов, компотов, варенья, раздачи соседям и прохожим деревья и земля по-прежнему оставались усыпанными яблоками. Мы даже закапывали их, чтобы избавиться от этого изобилия. До сих пор у меня перед глазами странная картина – белеющие тонкой, почти прозрачной кожицей яблоки исчезают под темными влажными комьями земли.
Однажды Игорю кто-то подсказал, что яблоки можно сдавать за деньги на винзавод, который находился в десяти минутах ходьбы от нас. Это был наш первый бизнес и первый заработок! С утра я собирала в ведра яблоки, а Игорь их относил и сдавал. Мы копили на проигрыватель и пластинки. К концу каникул наша мечта исполнилась – у нас появился проигрыватель «Аккорд» и пластинка «Песняров». Вечером открывали окно, выходившее на улицу, надрывались динамики, громко звучала «Беловежская пуща», и я с гордостью посматривала на прохожих, которые останавливались под окном послушать песню.
Мама очень любила цветы. Тюльпаны всех оттенков, садовые ромашки, георгины, флоксы, астры, розы и огромные шапки гортензий… Кто-то объяснил ей, что для того чтобы гортензии были синего цвета, в землю под ними необходимо закопать кусок железа. Сказано – сделано! Нашли на свалке какие-то ржавые железки и закопали под клумбой. Долго ждали, но гортензии так и не посинели. Папа все подшучивал над мамой, а она злилась. Он ко всему относился с улыбкой, но однажды не выдержал.
Обычно перед последним звонком по ночам в садах воровали цветы. Мама проснулась очень рано и обнаружила, что все тюльпаны и пионы сорваны, а сирень – изломана! Она так рыдала, что папа начал на нее кричать и стыдить, объясняя, что не нужно вообще возиться с цветами, чтобы потом из-за них так страдать. При этом сам держался за сердце и был очень расстроен. Но каждый год весной распускались всё новые и новые цветы, а ночью перед последним звонком их по-прежнему воровали. И опять мама рыдала, а папа держался за сердце, успокаивая ее. Мама старалась привезти семена или луковички цветов отовсюду, где бывала. Наш цветочный рай становился все разнообразнее.
А как роскошно цвела королевская лилия… изысканная, капризная… и необычная. Высокий ее стебель истинно по-королевски возвышался над всеми цветами, и его венчала настоящая «корона» из лепестков.
В саду разрослись нежные пахучие ландыши. Мама считала, что это сорняк, хотела их выполоть, но я не давала, стояла стеной, хотя они, действительно, расползались очень быстро и душили другие цветы. Как странно было наблюдать за тем, как красивое, нежное и пахучее растение стремительно уничтожало все на своем пути. Думаю, что именно так бывает и у людей: за красотой часто таится жестокость, за нежностью – алчность, за свежестью и наивностью – сухой расчет.
Самыми первыми расцветали подснежники… и это было счастье! Что-то завораживающее есть в этом хрупком цветке. В седьмом классе я участвовала в областной олимпиаде по русскому языку и литературе. Одним из заданий было сочинение, тема которого была не особо оригинальной – «Твой любимый цветок». Как потом оказалось, все писали о красной гвоздике – символе революции, олицетворяющей капли крови бойцов, погибших, защищая наше светлое будущее. Я написала о подснежнике, его хрупкости и силе. И о том, как, невзирая на холод и снег, он пробивается сквозь толщу снега навстречу солнцу. Олимпиаду я выиграла. Но важнее для меня оказалось, что тогда я поняла, что и сама хочу стремиться к этим качествам подснежника. И дала себе обещание: никогда не сдаваться, пробиваясь сквозь снег и лед.
Центром нашего двора была просторная беседка, увитая виноградом. Ее соорудили папа с другом. Здесь проходила вся летняя жизнь. В беседке был удобный диван, на котором можно было лежать у папы на руке жаркой летней ночью, считать звезды и наблюдать за августовским звездопадом. Я слушала папины истории и замирала от счастья.
– Пап, а что это за звезда? Это Медведица?
– Да, Большая Медведица, – он на мгновение задумывался и добавлял, – видишь, она похожа на ковшик.
– А что в ковшике? – спрашивала я.
– Этот ковшик – полон счастья. Смотри чаще вверх. Обязательно прольется!
Папа улыбался, видно было, что шутит. Но с тех пор, глядя на звездное небо, я всегда ищу ковшик. Вдруг действительно прольется, раз он так сказал.
Рядом с диваном стоял большой обеденный стол, где часто засиживались допоздна.
В беседке собирались мои подружки и пробовали курить первые сигареты, поверяя друг другу страшные тайны. Много лет спустя, когда старую беседку нужно было ремонтировать, из разных щелей стали выпадать истлевшие бычки, которые мы тушили, заталкивая между досок. Мама, увидев количество полусгнивших чинариков, с удивлением спросила:
– Откуда они? У нас же никто не курит…
Когда родители были в отъезде, в беседке нередко веселились друзья моего старшего брата. Я на эти сборища не допускалась, а так хотелось!
Все лето там вкусно пахло малосольными огурцами, чесноком, укропом, созревающим квасом из ржаных сухарей. Здесь же варили в большой кастрюле молодую кукурузу, и сладковатый запах разносился по саду.
Ранним воскресным утром родители шли на базар, потом на завтрак папа жарил самую вкусную в мире картошку. Я нарезала салат из огромных сочных помидоров со сладким луком и деревенским подсолнечным маслом, пахнущим семечками. Большая салатница мгновенно заполнялась помидорным соком, мы обожали обмакивать в него свежий хлеб. Тонко нарезали чуть розоватое сало, просвечивающее на свету, творог пластами лежал на тарелке, яичница с ярко-оранжевыми, а не бледно-желтыми «магазинными» желтками – воспоминания воскресных домашних завтраков. И сколько я не пыталась их потом повторить – ничего не получалось…
Я часто бываю у друзей за городом. У многих есть беседки, они, конечно, другие: огромные, теплые зимой и прохладные летом, с грилем и телевизором, удобные и красивые. Но та, сделанная руками отца, простая деревянная беседка, занимает совершенно особое место в моей душе и памяти.
И щемит, щемит сердце от воспоминаний…
Папа так и не срезал сухие ветки со сгоревшей стороны абрикосового дерева, все как-то руки не доходили. Мама посадила с мертвой стороны дерева красные гладиолусы, они разрослись, прикрывая сухие мертвые ветки высокими стеблями с буйными цветами. С каждым годом они поднимались все выше и были очень красивы на фоне сухих веток…
На гвоздике в беседке висело радио, рядом – папина фуражка. Она висела и летом 80-го, когда в беседке лежал умирающий от рака папа. Он словно становился с каждым днем все меньше и меньше.
Папа умер под утро. Я проснулась от страшного крика мамы, который преследовал меня еще много лет.
Был август.
У мертвой стороны абрикоса бархатно цвели красные гладиолусы.
С тех пор я ненавижу эти цветы…
Почитай мне книгу
Несется время
без спроса, без оглядки
на день вчерашний,
от вечности бросая нам
одно мгновенье жизни…
Из японской поэзии.Автор неизвестен
– Почитай мне книгу!
С этой просьбы начинается каждый выходной день в нашем доме.
– Я занят!
Старший брат, к которому я обращаюсь, думает только о футболе, и его комната похожа на музей футбольной славы.
Он вырезает из газет и журналов фотографии любимых футболистов, прикрепляет кнопками на стены, знает наперечет игроков всех команд. У него есть полная футбольная форма. Маму все это раздражает, но Игорь не обращает внимания на ее недовольство. Он по-настоящему одержим футболом. А я одержима книгами, хотя читать еще не умею.
– Игоречек, почитай мне, пожалуйста, книгу, – прошу я, стоя у двери его комнаты и прислушиваюсь к тому, что там происходит. Громко работает радио, слышен голос комментатора. Я потихоньку приоткрываю дверь и обращаюсь к нему опять.
Брат делает вид, что не слышит. Конечно, почитать может и мама, но мне больше нравится, когда читает Игорь. Я его обожаю, как могут обожать старших братьев маленькие сестрички. Я хочу быть во всем на него похожей. Я даже хочу полюбить футбол, но пока не получается.
– Отложи свои дела и почитай сестре книгу, – доносится из кухни строгий голос мамы.
– Можно позже? – он злится. – Сейчас должен быть одиннадцатиметровый…
Дождавшись пенальти и вслед за тем победного крика Игоря, тихонько прошу:
– Игоречек, родненький, любименький, ну почитай мне, пожалуйста, – умоляюще смотрю на него, и Игорь, смеясь, сдается.
Мы устраиваемся на диване, и следующий час принадлежит только мне. Я прошу: «Еще, еще». «Волшебник Изумрудного города» – моя любимая сказка. И вот я уже Элли, попавшая в волшебную страну, где живут добрые и злые волшебницы, где даже соломенное чучело и дровосек, сделанный из железа, разговаривают человеческим языком.
В одно из воскресений, устав от моих постоянных просьб, брат показывает мне алфавит. Затем учит складывать слоги. Ура! У меня получается, и вскоре я читаю самостоятельно.
Мне – 5. Брату – 11.
Две тонкие белые косички с бантиками, серьезные умные глаза, вельветовая зеленая юбочка с большими карманами, в которых всегда есть что-то важное: фантики от конфет или кусочек фольги от шоколадки, разглаженный ногтем до блеска. Симпатичная, всегда улыбающаяся крепенькая девочка. Это я.
Мне 5 лет
Игорь и я
Летом нас отправляют погостить к бабушкам. Обе живут в небольшом поселке Одесской области.
Приехав, первым делом записываемся в библиотеку Дома культуры, который стоит в старом заросшем парке. Идти далеко. Мимо домов, где сидят старушки, продающие поджаренные семечки. Их вкус и запах, смешавшись с солнцем, ароматом созревших на грядке пряных помидоров, цветущих зарослей жасмина, поспевающих абрикосов и персиков, – навсегда останется в моей памяти запахом летних каникул.
Стакан стоит 10 копеек, семечки пересыпают в кулечек из старой газеты.
Игорь всегда покупает самые маленькие и подгоревшие.
– Почему ты выбираешь самые плохие? Их же никто не будет есть! – возмущается наша бабушка.
– Понимаешь, их продавала совсем старенькая и бедная бабуля, – помолчав, отвечает Игорь. – У нее никто не покупает. Жалко ее…
Бабушка вздыхает, выбрасывает семечки в мусорное ведро и ничего больше не говорит.
Летом поселок оживает.
На каникулы съезжаются внуки со всего Советского Союза. Одесских – почти не отличить от местных, а московские, ленинградские, ташкентские и горьковские – словно из других стран.
К домам пристроены террасы, увитые виноградом. По вечерам там сидят взрослые. Пьют чай с душистым вареньем, обсуждают мировые проблемы. Днем террасы принадлежат нам – внукам. Карты, шашки, шахматы. В углу небольшого бабушкиного сада есть место, где, спрятавшись за разросшимися кустами сирени, мы играем в запрещенный старшим поколением «ножичек». Правила игры совсем простые – каждый игрок должен «отобрать» побольше «земли» у других. Кто-то быстро расчерчивает круг, по очереди бросаем нож и «отрезаем» кусочки территории. То и дело слышатся крики радости побеждающих и вопли отчаянья проигравших. Постоянно возникают споры, но спорь не спорь, правила игры таковы, что всю территорию получит победитель, остальные останутся ни с чем. Вероятно, тогда уже можно было понять, кто кем станет в будущем и сколько «отыграет земли» в жизни. Но мы об этом еще не догадываемся, наслаждаясь детством, каникулами, дружбой и запретностью момента.
Иногда отдыхающие устраивают концерты. На одной из террас завешивают простыней вход в дом, и на этой «сцене» желающие читают стихи, поют песни или танцуют. Москвичи и ленинградцы – ставят целые спектакли, где местным тоже достаются небольшие роли. Конечно, блистают столичные жители, но и мы стараемся не отставать.
Вторая бабушка живет ближе к Дому культуры, куда мы ходим в библиотеку и заниматься музыкой. На сцене стоит старое расстроенное пианино, и я представляю себя концертирующей пианисткой. Но это в мечтах, а пока я мучительно разучиваю новые произведения, заданные на лето, и периодически кланяюсь, представляя громкие аплодисменты в зале.
У бабушек мы гостим по очереди, чтобы не обидеть. Игорь случайно узнал, что в доме нашей второй бабули есть самогонный аппарат. От нас это скрывают, и мы делаем вид, что ничего не знаем, но как только Игоря принимают в пионеры, он берет клятву с бабушки выбросить аппарат. Бабушка торжественно клянется. Проходит несколько дней и сосед, дядя Вася, починив бабушке крышу, заходит к ней за расчетом. Бабушка накрывает стол, они обедают, и она идет провожать соседа до калитки. На столе остается пустой стакан. Понюхав его и надев пионерский галстук, Игорь с криками выбегает во двор.
Мама с Игорем
Игорь и я
– Ты же поклялась! Пионеры не должны обманывать! Я больше не могу терпеть и верить твоим обещаниям! Иду в милицию и все расскажу.
Почти у входа в милицию его с трудом остановили соседи, услышавшие крики бабушки.
В центре любого южного городка есть рынок, где протекает бурная жизнь. Каждое утро туда съезжаются на машинах, мотоциклах с коляской, но чаще на телегах, торговцы разным товаром из всех окрестных сел. Самый обильный – мясной ряд: он славится вкусными домашними колбасами, особенно кровяной – «кровянкой», как ее здесь называют. Ее готовят с гречневой крупой, кусочками печенки, сала, чеснока, специями. Перед подачей на стол чуть прожаривают – объедение!
К обеду торговля окончена и все разъезжаются, а вечером на базаре собирается местная молодежь. Здесь играют в футбол, пристенок, карты, тайком выпивают и курят, знакомятся с девушками. Это – местный «клуб». Стать членом этого клуба и получить звание «базарник» очень престижно. К нему стремятся и им гордятся. Но все это для взрослых, а младшие сестренки и братишки подглядывают за тем, что происходит в сказочной (по нашим тогдашним понятиям) стране «базарников».
Прошли годы, и я столкнулась с тем, что молодые люди, повзрослев и давно уехав в другие города и страны, при встрече по-прежнему с гордостью называют себя «базарниками».
У меня много подруг из разных городов.
У одной, местной, папа врач и дома много медицинских книг. Однажды Симочка потихоньку выносит из дому медицинскую энциклопедию и показывает нам картинки родов. Мне-то Игорь уже рассказал, откуда берутся дети, но картинки мы видим впервые. Вернувшись после летних каникул домой и услышав как-то слово «беременность», я объясняю маме, что это и как происходит. Мама растерянно интересуется, откуда у меня такие познания, Игорь в ужасе исчезает.
Я не выдаю источник информации, за что серьезно наказана. Но у нас с братом существует негласное правило – друг друга не сдаем ни при каких обстоятельствах.
Мне – 6. Брату – 12.
По соседству живут одни мальчишки. Я единственная девочка на нашей небольшой улице.
На старом заброшенном кладбище, недалеко от дома, мальчишки играют в войнушку. Я ною, чтобы Игорь взял меня с собой. Он сопротивляется, но мама, не имеющая понятия, куда собрался Игорь, строго говорит:
– Ты можешь пойти, только если возьмешь с собой Аллочку!
Мальчишки недовольны и договариваются меня напугать. Меня оставляют на одной из заброшенных старых могил, приказывая не двигаться. Вдруг вдалеке появляется фигура в белом и движется ко мне с криками. Домой я бегу очень быстро, и на вопрос мамы, где Игорь, отвечаю, что мне неинтересно с ним играть. И неважно, что кто-то из мальчишек просто набросил на себя старую простыню – эффект оказался достаточным, чтобы у меня больше никогда не возникало желания играть с ними в войну, и еще много лет спустя, проходя мимо кладбища, я автоматически втягивала голову в плечи.
Мне – 7. Игорю – 13.
Я ученица первого класса. В 7:40 утра по радио начинается «Пионерская зорька». Это сигнал, что пора в школу. Она далеко, надо идти через железнодорожный мост. Дружные брат и сестра отправляются на учебу вместе, а мама с умилением наблюдает из окна спальни, как старший держит младшую за руку и несет ее портфель.
Как только мы поворачиваем за угол и мама теряет нас из виду, все резко меняется. Там ждет влюбленная в Игоря одноклассница, и он тут же всучивает наши с ним портфели мне и добавляет еще один – ее. Полусогнутая от тяжести двух портфелей и ранца на спине, я бреду за ними, соблюдая дистанцию в пять шагов, не имея права приближаться. Обычно в школу я еле вползаю, и первый урок отдыхаю от дороги. Но не жалуюсь. Это же мой старший брат! И я его обожаю!
Учусь я легко. Читаю так хорошо, что в первом классе меня показывают старшеклассникам, как некое чудо. Обычно первоклассники читают от 60 до 80 слов в минуту, а я – 120, иногда 130. Приводили меня и в класс Игоря. Я произвела фурор, и он меня всерьез зауважал.
Правда, немного мешало то, что я шепелявлю. При быстром чтении язык словно не помещался во рту, я пришепетываю и присвистываю на шипящих. Плюс ко всему выпали передние зубы, и Игорь все время дразнит меня: «Тереза, Тереза – два зуба, четыре протеза».
Обижаюсь, но недолго. Я вообще не могу на него обижаться.
По знакомству меня отводят к московскому логопеду, который гостит у своей мамы. Дверь открывает его шестилетний сын с игрушечным автоматом в руках. Он целится в нас, и вдруг звучит громкое «тга-та-та-та», мальчишка совершенно не выговаривает букву «р»! Он грассирует так, что слюна разлетается в разные стороны. Занятие с логопедом оказалось первым и последним. Вечером я подслушала разговор мамы с папой:
– Если его сын так картавит, чем он сможет помочь Аллочке? – спрашивает мама папу, рассказывая о визите к логопеду.
– Не мучай ее, – отвечает папа, – смотри, а то она еще и картавить вдобавок начнет.
Я шепелявлю и по сей день. Но теперь это называют моей изюминкой.
Мне – 8. Игорю – 14.
На зимних каникулах он учит меня курить. На сэкономленные от завтрака деньги мы покупаем сигареты «Бородино» в хозяйственном магазине на рынке. Они длинные, в желтоватой пачке с голубой полоской по центру и четкой черной надписью «Бородино».
Утром родители уходят на работу, оставив нам обычное задание – застелить кровати, помыть посуду, пропылесосить. Решили вначале поучиться курить. На улице морозно, выходить не хочется. Стоя у открытой форточки, Игорь предупреждает, что нужно втягивать в себя дым и, не выпуская его, испуганно, на одном дыхании сказать: «Иии… мама идет!» Потом выпустить дым и вдохнуть новую порцию. Я кашляю, задыхаюсь, меня тошнит, освоить курение не могу. Решаем прерваться. Игорь предлагает сыграть пять раз в шашки – кто проиграет, тот и моет посуду. Проигрывает Игорь. Потом играем в шахматы. Тут он король, и, конечно, меня разгромил. Нужен решающий бой, но на часах почти полдень – время обеденного перерыва у родителей, они должны вот-вот прийти. Я быстро мою посуду и убираю кухню. Игорь размахивает мокрым полотенцем, выгоняя дым из комнаты. Фу… кажется, пронесло, и родители ничего не заметили!
Мне – 10. Игорю – 16.
Он студент музыкального училища. Общежития у музучилища нет, и родители снимают ему квартиру на улице Дзержинского, 116. Бывшие одноклассники брата почти каждый день подходят ко мне на большой перемене и с завидной настойчивостью спрашивают его адрес. Я, чувствуя себя востребованной взрослыми друзьями Игоря, каждый день гордо повторяю заученный адрес. Спустя годы оказалось, что я настолько шепелявила, произнося фамилию Дзержинский, да и номер дома – 116, что ребята каждый раз долго хохотали, услышав мое произношение, потому вопрос повторялся снова и снова.
Игорь студент музыкального училища
Игорь. Летние каникулы
Мне – 15. Игорю – 21.
Летние каникулы.
Игорь ухаживает за красавицей Валюшей, у которой нет мужа, но уже есть ребенок. Мы каждый вечер уходим из дома вдвоем с Игорем погулять. Я всегда беру с собой книгу.
– А книга-то тебе зачем, – удивляется мама, – вы же гулять идете?
– Да осталось всего несколько страниц. Невозможно оторваться, – отвечаю я.
Мама в восторге от того, что я не расстаюсь с книгой даже на прогулке. А я сижу в парке со спящей в коляске дочкой Валентины и читаю, пока у Игоря свидание.
Мне – 16. Игорю – 22.
Я окончила первый курс музыкального училища и еду в гости к брату в Николаев. У меня итальянские туфли на высоком каблуке. Я впервые надеваю их, когда мы идем в яхт-клуб, где поет Александр Серов. Не верю своим глазам – передо мной актер Гойко Митич, сыгравший в фильме «Чингачгук – Большой Змей»! Ну просто вылитый Гойко Митич! А как он поет!
Я в восторге, впрочем, как и беснующаяся толпа поклонниц. Чуть позже Игорь знакомит нас, и я мгновенно влюбляюсь. Саша провожает нас какими-то дворами домой. Они говорят о чем-то своем, строят планы на будущее. Я ничего не слышу. В голове бьется одна мысль: «Как не опозориться и идти не хромая». Отекшие в новых туфлях на высоких каблуках ноги отказываются подчиняться. Ковыляя, я еле бреду, но рядом идет Гойко Митич, и я собираюсь с силами.
Саша все же видит мои страдания и берет меня за руку. Я боюсь потерять сознание от счастья. Но я еще совсем юная и, к сожалению, не вызываю у Саши никакого интереса. Игорь искоса поглядывает на одуревшую от счастья сестру и молчит. На следующий день, увидев мое поплывшее от влюбленности лицо, строго предупреждает: «Даже не думай! В него влюблены все девушки города».
Совсем скоро Саша прославится на всю страну. И уже не только местные девушки будут влюблены в него – десятки и сотни тысяч женщин будут сходить с ума по любимому певцу. А я буду гордо рассказывать подругам, как он однажды держал мою руку в своей.
Мы с Сашей останемся друзьями на всю жизнь, и однажды, много лет спустя, он мне скажет: «И чего я на тебе не женился!»
Мне – 17. Игорю – 23.
Больше всего на свете я мечтаю о джинсах в обтяжечку, расклешенных книзу. Они мне необходимы, потому что джинсы – это успех! Можно совершенно ничего не представлять из себя, но если у тебя есть джинсы – только непременно «фирменные», как тогда говорили – «фирма́», ты, без особых усилий, королева, и все поклонники – твои.
У Игоря первые заграничные гастроли в Польшу. Весь гонорар он тратит на мою мечту, и в придачу к ней я получаю еще и джинсовую сумку с американским флагом, и джинсовые сабо – шлепанцы на деревянной танкетке. Они несгибаемы и стучат, как колодки, но я модная и счастливая, с ног до головы одетая во все, что привез мне брат из Польши! Джинсы мне немного малы, их можно застегнуть только лежа, втянув живот. Но это не беда. Весь мир мне завидует, во всяком случае, мне так кажется.
Мне – 20. Игорю – 26.
Он лежит в больнице с двусторонним воспалением легких. Ранним утром стою под окнами больничной палаты и плачу. Полчаса назад умер папа и я, прибежав к Игорю в больницу, не знаю, как ему об этом сказать. Его будит медсестра и говорит, что под окном плачет девочка. Игорь все понимает, выходит, и мы молча идем домой. Почти у дома он тихо спрашивает: «Папа умер?» Я опускаю голову. Мы долго стоим, обнявшись, и плачем, не решаясь войти.
Игорь и я
Жизнь для нас разделилась на две части – с папой и без него. Для Игоря она изменилась еще и в том, что будучи еще вчера сыном, сегодня он стал главой семьи и добровольно взвалил на себя ответственность за нас с мамой. Оставшись мне братом, близким другом, он как бы становится еще и отчасти отцом.
«Игоречек, миленький, любименький! Почитай мне, пожалуйста», – проносится в голове…
И никто еще не догадывается, что впереди брата ждет успех, заполненные многотысячными поклонниками залы, совместная работа с мировыми звездами, с восторгом исполняющими его произведения, радости побед, настоящая сила и выдержка в тяжелые моменты испытаний, которых пришлось немало на его долю.
Я стараюсь всегда быть рядом с ним, как, впрочем, и он со мной! Я по-прежнему многому у него учусь и стараюсь быть похожей на него в работе, отношениях с друзьями, в преданности и ответственности за близких. Для меня важно ощущать его поддержку, и я надеюсь, что он знает, что я буду преданна ему до последнего вздоха.
Вот так мы и идем по жизни, понимая всё без лишних слов, принимая всё, что происходит с каждым без вопросов и осуждений. Это и стало основой нашей дружбы, уважения и любви друг к другу.
Кожаное пальто
Души предков живут в нашей памяти,
души потомков живут в наших мечтах.
Стас Янковский
Все кругосветные экспедиции русского флота начинались в Кронштадте, небольшом городке, расположенном на острове Котлин к западу от Санкт-Петербурга.
Здесь, у капитана второго ранга, служил денщиком мой прадед Константин Першогуба, родившийся в небольшой деревушке на Украине. Был он высокого роста, широкоплечий, по-крестьянски крепкий парень. Служба оказалась несложной: чистил форму и обувь, выполнял поручения и всегда находился рядом с капитаном.
В семье капитана подрастали две дочки, гувернанткой у которых служила девушка из местных. Звали ее Василиса. Она, как и прадед, была из бедной семьи, но грамотная. В то время хорошо успевающих учениц из бедных семей освобождали от платы за обучение. Так Василиса поступила в гимназию.
Для девиц, желавших приобрести звание домашних наставниц и учительниц, в гимназиях существовал дополнительный восьмой класс. Закончив его, Василисе удалось получить работу гувернантки сразу после окончания гимназии.
Со своим будущим мужем они впервые столкнулись в коридоре дома, где оба служили. Василиса, небольшого роста, с русыми волосами и большими голубыми глазами, была одета в скромное закрытое платье синего цвета с длинными рукавами и кружевным белым воротничком.
– Костя, денщик, – представился он
– Василиса, гувернантка, – смущаясь ответила она и, зардевшись, опустила глаза.
Он внимательно смотрел на нее. Хрупкая, белокурая, светлокожая, она казалась совсем другой, чем яркие темноглазые дивчины в родных краях.
Оба несколько мгновений молчали, потом заторопились по своим делам. С того дня Костя стал потихоньку наблюдать за Василисой. Она очень мило сердилась, когда хозяйские девочки баловались на лужайке и дразнили ее. Раскрасневшаяся Василиса не выдерживала и начинала хохотать вместе с ними. Была она девушкой образованной, городской, и это очень смущало Костю, но не помешало в первый же совместный выходной пригласить ее на прогулку. Василиса с радостью согласилась. Первым делом она привела его к Итальянскому дворцу, любимому месту в городе. В восьмом классе гимназии, наряду с Законом Божиим, грамматикой, литературой, географией и педагогикой, изучали историю и даже основы архитектуры. Все это сегодня пригодилось.
– Это здание было построено для Александра Меншикова, сподвижника Петра Первого и первого губернатора Кронштадта, – учительским тоном начала она экскурсию. Он молчал, внимательно слушая ее.
– Посмотри на дворец, – она продолжала с восторгом рассказывать, – его украсили пилястрами, барельефами и вазами. А на крыше – балюстрада и скульптуры.
Костя совсем потерялся в незнакомых словах.
– Кхм, да, – произнес он задумчиво, точно пробуя слово на вкус. – Пилястры…
Она вдруг улыбнулась.
– Ты что же не знаешь, что такое пилястры?
– Я, нет… то есть, да. Не знаю.
– Ну, это ничего, всегда можно узнать что-то новое, правда?
Он кивнул.
– Видишь, это такие выступы, очень красивые – архитектура!
И он повторил за ней, как ученик:
– Архитектура… – а потом, подумав немного, добавил, вроде бы не к месту, – я ведь всю жизнь служил.
Она понимающе кивнула и продолжила экскурсию.
– А вот здесь, перед зданием, вырыли пруд с фонтанами. Посмотри, какая красота! Знаешь, как этот бортик называется? – она заглядывала ему в глаза и ждала такого же восхищения.
– Верно, тоже что-то мудреное? Наверное, балюстрада? – И он, улыбнувшись, посмотрел на нее как-то по-особенному. Теперь пришла ее очередь смущаться.
– Нет, ты не знаешь?
– Не знаю, – подтвердил он и взял ее за руку.
– Ну, тогда давай просто любоваться красотой. Ты когда-нибудь видел такое?
Конечно, ничего подобного он не видел и любовался вместе с ней. Но еще больше он любовался раскрасневшейся голубоглазой Василисой.
Симпатия, возникшая в коридоре, где они столкнулись в первый раз, превратилась во влюбленность. С каждой встречей она нравилась ему все больше. Теперь, когда выпадали совместные выходные, гуляли вместе, и Василиса знакомила его с городом, потихоньку рассказывая о себе.
Служба подходила к концу, и Константин сделал ей предложение. Василиса с радостью его приняла. Они поженились и уехали жить к нему на родину, где и родился впоследствии мой дедушка – Семен Константинович Першогуба.
Семья прадеда была большой – три сына и дочка.
Жили бедно. Старший сын Семен, мой дед, был рабочим на заводе, потом пошел по комсомольской линии и его назначили освобожденным секретарем комсомольской организации. Рабочие его любили. Девушки заглядывались. Он хорошо пел, был веселым компанейским парнем и в женихах не задержался. Через год после женитьбы у него родился сын. Взлет по служебной лестнице оказался настолько стремительным, что его отправили на учебу в Москву.
Спустя полгода по возвращении его ждали две новости – назначение на пост секретаря райкома комсомола и уход жены к другому. Об измене и уходе жены он узнал в поезде, подъезжая к родным местам. Соседом оказался Петро, односельчанин, живший по соседству.
– Ты к ней пойдешь? – с любопытством спросил он.
– К кому? – недоуменно спросил дед.
– Ну, к твоей Зинке!
Дед вопросительно посмотрел на Петра, которого знал с детства.
– А к кому, по-твоему, я должен идти?
– Ты что, ничего не знаешь? – тихо спросил сосед. Та она ж ушла к Николаю, пасечнику, – помнишь его?
Дед ошеломленно молчал. Потом вздохнул и пробормотал что-то невнятное.
– Что? – переспросил Петро.
– Ничего, – ответил Семен. – Теперь уже ничего.
Он встал и вышел в тамбур. Петька побрел за ним.
– Семен, ты прости меня! Черт дернул, – оправдывался он, пока дед закуривал. – я думал, ты все знаешь. И чего этой Зинке не хватало? Не пойму.
Дед молчал. Затянувшись еще раз, спокойно сказал:
– Ты, Петро, иди. Мне нужно побыть одному. Теперь уж все равно.
И молчал до конца дороги.
На суде шестилетний Толя – сынок, сказал, что хочет остаться жить с отцом. Бывшая жена не возражала.
А Семен Константинович, так его теперь все называли, с головой окунулся в работу и вступил в партию. Работал много, с отдачей, и вскоре его назначили освобожденным парторгом большого завода. Жил он с сыном и ни на кого не заглядывался.
На этом же заводе работала библиотекарем только что окончившая библиотечный техникум моя будущая бабушка. Ей исполнилось всего 17. Дед влюбился сразу, увидев ее в первый раз, когда пришел туда за книгами.
– Вам какие книги интересны? – смущаясь, спросила моя будущая бабуля. – У нас новый завоз недавно был.
Вблизи он оказался еще симпатичнее, чем на сцене – улыбчивый, светлоглазый…
– А песенники есть у вас? Я петь люблю, – он, улыбаясь, смотрел на нее.
– Есть! – она давно приметила молодого парторга, который потрясающе пел на каждом заводском концерте русские и украинские народные песни. Особенно ей полюбилась «Степь да степь кругом».
На заводе работало много незамужних женщин, заглядывающихся на молодого парторга, а он выбрал молодую девчушку и вскоре позвал ее замуж. Влюбленная бабуля согласилась выйти за деда не раздумывая, не испугавшись того, что он уже был женат, есть маленький сын, да и большая разница в возрасте. Конечно, было не легко принять и полюбить чужого ребенка, но забегая вперед, могу сказать, что она сумела стать настоящей мамой для маленького Толи и он, став впоследствии директором крупного завода, всегда гордился и обожал ее всю жизнь.
Свадьба была веселой! Дед пел, играл на балалайке. В заводской столовой накрыли столы, в центре зала стояли две бочки пива, подаренные друзьями с пивзавода. За этот подарок на следующее утро его арестовали. Грозил срок, но рабочие завода настолько любили и уважали парторга, что добились его освобождения и возвращения на должность. Бабушке было 19, когда родилась моя мама, а еще через три года родилась моя тетя – Майя, мамина младшая сестра. Дедушка занимал всё более высокие посты, и все, кто помнили его, рассказывали, каким веселым, щедрым и гостеприимным человеком он был. Сколько бы людей не собиралось, – дед всегда был центром любой компании.
В конце сентября 1939 года был подписан Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом. В том же году, вернувшись с финской войны, дедушка получил назначение на должность заведующего земельным отделом горисполкома города Перемышль. Это был один из старейших городов Польши, половина которого отошла Украине.
Квартиру дед получил в знаменитом доме комсостава, в центре, на площади, где Старый рынок. Квартира была большой и светлой. Жили они в достатке. Бабушка, стройная, фигуристая всегда была красиво одета. Ее обшивала собственная модистка-полька. По утрам приходила молочница, приносила свежее молоко, творог и сметану. Бабушка хорошо готовила, в доме всегда было много гостей. Подросший Толик тоже хорошо пел, и они вдвоем с отцом выступали в офицерском клубе, где часто проводились мероприятия. За успехи в работе дедушку наградили поездкой на недавно открывшуюся в Москве Всесоюзную сельскохозяйственную выставку (ВСХВ), где ему торжественно вручили подарок – кожаное пальто. Подарком дед очень гордился и не снимал его даже в теплую погоду.
О войне заговаривали все чаще.
В подвале дома, где они жили, оборудовали бомбоубежище с кроватями и всем необходимым на первое время.
Река Сан, протекающая в центре Перемышля, разделяла город на две части. Самым большим развлечением для детей были походы в кино и на Замковую гору, откуда виднелся другой берег реки, где дислоцировались немцы. Мама вспоминала, как часами они наблюдали за немецкими построениями.
Немцы готовились к войне.
А русские наивно верили в подписанный Договор о ненападении.
За неделю до начала войны молочница вдруг потребовала полный расчет. Она уверяла, что на днях начнутся бои. Верить этой информации никто не хотел.
Было еще совсем темно, когда бабушка, внезапно открыв глаза, увидела за окном отблески зарева.
– Семен, проснись, что это? – испуганно спросила она деда.
– Спи! Все в порядке, – сонно ответил он. Вдруг совсем рядом прогремела канонада. Схватив с тумбочки телефон, он молча накручивал диск. Сказав всего несколько слов, повернулся к перепуганной жене и растеряно сказал:
– Это война, Маня. Война. Буди детей, и бегите в бомбоубежище.
И быстро одевшись, ушел.
Бабушка – Мария Ильинична
Семен Константинович и Мария Ильинична – бабушка и дедушка, когда поженились
Бомбить Перемышль стали сразу же, на рассвете. Как только бабуля с детьми спряталась в бомбоубежище, одна из первых бомб попала в дом и завалила подвал. Дед, вернувшись со своим водителем, раскапывал груды камней, обломки мебели, пытаясь найти их тела. Каково же было счастье, когда он нашел их живыми и невредимыми. Не раздумывая, он отвез их на железнодорожную станцию и благодаря офицерской брони отправил первым же поездом в родные места. По дороге на вокзал они с ужасом смотрели на город, превратившийся в руины. В машине у деда всегда лежало любимое кожаное пальто. Он накинул его бабушке на плечи и крепко ее обнял.
– Береги детей и себя. Скоро будем вместе. Спасибо тебе за все.
Это был их последний разговор. Бабушке было двадцать пять.
Добирались они в родные места мучительно долго, но наконец были дома. Временная передышка была недолгой. В тех местах начали хозяйничать румыны, славившиеся особой жестокостью. Бабушке, как жене офицера и политработника, нужно было немедленно собираться в эвакуацию. Измученные и изголодавшиеся, к лету 42-го они добрались до Средней Азии.
Краски Самарканда ошеломили. После долгой изнурительной дороги они оказались в раю. Открытые лавочки ломились от фруктов, отовсюду доносился запах жареного мяса, плова и свежеиспеченных лепешек. Рис, орехи, изюм, грудами лежащие на прилавках, толстые узбеки в разноцветных халатах, раскаленное солнце и синее небо, превращающееся в сумерки в фиолетовое, – все это был Самарканд. Холодные ночи, девять человек в крошечной комнате, отсутствие работы, еды – это тоже был Самарканд.
Каждое утро бабушка уходила на базар, пытаясь обменять что-то из вещей на еду. Поначалу «кормили» платья, ее красивые платья, сшитые модисткой в Перемышле.
Вскоре продавать стало нечего, и однажды моя восьмилетняя мама продала самое ценное из оставшегося у них – дедушкин кожаный плащ, за 300 рублей, то есть за буханку хлеба. Она была так горда совершенной сделкой, что никак не могла понять, почему бабушка расплакалась, узнав об этом.
Вторым по значимости местом в городе, после базара, был железнодорожный вокзал. Там останавливались поезда, можно было узнать новости и даже случайно встретить знакомых. Это и произошло однажды с бабушкой. На вокзале остановился санитарный поезд. Начальником поезда оказался дедушкин ближайший друг – врач Иван Антоненко. Столкнувшись на привокзальной площади, оба вскрикнули от неожиданности и радости.
– Где Семен? Как он?
Антоненко расспрашивал ее обо всем, рассказывал, что потерялся с женой и даже не знает, жива ли она. Вспоминали как собирались вместе, каким компанейским и веселым был Семен и какие пироги пекла Аня – жена Ивана. Как ездили вместе на рыбалку, как встречали последний Новый год перед войной. Казалось бы, совсем недавно, но была прожита целая жизнь. Совсем другая и уже такая далекая… Промелькнула мысль, а была ли та, довоенная, счастливая…
Узнав, как тяжело приходится Марии в Самарканде, Иван предложил перевезти их в Чкалов (сегодняшний Оренбург), где на руководящей должности работал его друг и куда направлялся санитарный поезд. На сборы Иван отвел совсем мало времени, но особо и собирать было нечего. Через час они уже были в пути. Работа в санитарном поезде нашлась для всех: стирали бинты, одежду раненых, разносили еду и воду, помогали чем могли. Наконец прибыли на место. Антоненко, как и обещал, устроил бабушку на работу и, разгрузив раненых, должен был возвращаться на фронт. Бабушка проводила Ивана и, как только отошел поезд, вдруг столкнулась с Аней – женой Ивана, с которой они потерялись.
Pulsuz fraqment bitdi.
