Kitabı oxu: «Благопристойная ложь»

Глава

Моим друзьям — Рушану и Эмилии.

Хорошо, что вы есть.

Пролог. День смерти

Декабрь. 2000 год.

До Рождества было недалеко, но снег в тот вечер был не праздничным — он падал тяжелыми, мокрыми хлопьями, которые уже не таяли на крышах машин и асфальте. Белая пелена, вызывающая ощущение праздника, быстро накрыла улицы и деревья. На профессиональной кухне таунхауса в Бостоне царила стерильная тишина, нарушаемая лишь звоном тарелок и шипением воды в мойке. Шеф, сосредоточенный и пугающе спокойный, доводил до идеала соус для закрытого ужина. Элисон стояла на мойке, намывая инвентарь, который они использовали за день. Её мысли были уже далеко от душной спальни их дома, где её муж Роберт медленно превращался в тень.

Внезапно тишину разрезал резкий, дребезжащий звук — звонок настенного городского телефона. Шеф не дрогнул, продолжая заниматься подготовкой презентации блюд. Элисон высушила руки, подошла к телефону, висящему на стене и сняла трубку.

— Алло?

Шеф не слышал человека на другом конце провода, но почувствовал, как воздух на кухне стал ледяным.

Трубка выскользнула из её пальцев и осталась качаться на витом проводе, ударяясь о крашеную стену. Элисон не стала извиняться. Она не посмотрела на Шефа. Схватив свое бордовое пальто, она бросилась к выходу. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась, оставив Шефа одного в окружении запахов изысканных специй и томящейся телятины с овощами.

Он не увидел, как убежала его помощница, — только качающуюся трубку, из которой доносился бесконечный длинный гудок. Он подошел к ней и повесил на место. Сняв поварской китель, он двинулся к окну гостиной и увидел, как фары старого «Чероки» Элисон разрезают тьму, унося её вниз по склону.

В это же время через два дома от Лейтонов у соседки Марты было тепло. Семилетняя Рэми и пятилетний Марк сидели на ковре перед телевизором. Шел какой-то рождественский мультфильм, и блики от экрана плясали на их лицах.

— Тётя Марта, а когда мама нас заберёт? — спросил мальчик, не оборачиваясь.

— Скоро, малыш. Через пару часов она должна закончить работу.

Рэми промолчала. Она смотрела на темное окно, за которым легкий снегопад уже перерастал в метель. В семь лет дети уже умеют отличать дежурные фразы от искренних ответов. И голос соседки Марты звучал для неё как пустой звук, сродни слову «Скоро». Девочка обняла свои колени, чувствуя, как по ногам тянет сквозняком.

На шоссе, ведущем к окраине, было пусто, редкие машины проносились мимо Элисон. Она почти не видела дороги — перед глазами, залитыми слезами, стояло лицо Роберта, каким она видела его сегодня утром: серое, с запавшими глазами и каплями пота на лбу. Она сильнее вдавила педаль газа, пытаясь обогнать саму смерть, которая дышала им в спину все эти месяцы. Ослепительный свет фар, резкий визг тормозов, перекрывший гул ветра, и глухой, тяжелый удар, от которого содрогнулись деревья вдоль обочины. Грузовик возник из снежной стены внезапно, словно привидение. А потом наступила тишина. Самая страшная тишина в мире, прерываемая лишь шипением разбитого радиатора и тиканьем часов на приборной панели, которые продолжали отсчитывать секунды жизни, которой больше не было.

Роберт привязал пояс к наружной ручке двери, перекинул через верх и закрыл дверь. Завязав узел на шее так, чтобы он давил сбоку, под ухом, он встал на колени. Медленно наклонился вперед, отдавая вес тела поясу. Пояс натянулся. Ноги несколько раз слабо дернулись. Тёплая влага потекла по внутренней стороне бёдер, пропитывая штаны и ковролин. Его лицо освещали разноцветные, мигающие гирлянды, которые дети развесили пару дней назад. В доме было слышно лишь, как мокрый снег бьется в стекло и как старый холодильник на кухне надсадно гудит в пустых коридорах.

Зима окончательно вступила в свои права.

Глава 1 «Срок годности»

За девять месяцев до смерти.

Родители Роберта умерли ещё до рождения его сына Марка. Но он твёрдо знал с юности: он хочет построить такую же семью, какая была у него в детстве — теплую, дружную, где по субботам пахнет беконом и все смотрят телевизор вместе или ходят на пикник, прогулки, походы.

Роберт изо всех сил старался следовать этому образу жизни и много времени проводил со своей семьей.

Этим вечером он смотрел телевизор вместе с женой и детьми, как и обычно по субботним вечерам. Младший сын строил что-то из конструктора, дочь и жена хохотали над комедией. Сам же Роберт был погружен в мысли — он считал в голове дни до следующего платежа по ипотеке, взносу за кредит на машину. Пытался рассчитать, хватит ли ему на все или придется брать дополнительные смены на работе. Он планировал семью в следующем месяце куда-то свозить отдохнуть. На улице уже был июнь. Малышке Рэми понадобились новые сандалии, из прошлогодних она совершенно точно выросла. Его жена Элисон уже пару месяцев периодически осторожно заводила разговоры о новой стиральной машине. Он и сам знал, что пора ее менять. Не жену, конечно, а стиральную машину. Эту старушку LG им подарили с фирмы Роберта на рождение их старшей дочери Рэми. А это означало, что машинка впахивала на семью Лейтонов уже добрых семь лет. Роберт от нагруженных мыслей машинально почесал затылок. Там он обнаружил еще один повод для беспокойства — волос на макушке стало ощутимо меньше, чем на остальной голове. Он никак не хотел принимать облысение. Седые волосы — пожалуйста, седые волосы — это статно, солидно. Но поляна на макушке в его-то двадцать семь — это стыд.

Роберта стошнило прямо на ковер у телевизора. После чего в его глазах потемнело, и он громко стукнулся лбом о деревянный стол, а затем сполз на пол. Дети отскочили, а Рэми вскрикнула. Жена в тот же миг подошла к нему и попыталась привести в чувства. Последующие четыре часа навсегда стерлись из его памяти.

Когда Роберт очнулся на больничной койке, с жуткой слабостью в теле и головной болью, первый человек, чье лицо он увидел была его жена Элисон. Судя по ее внешнему виду, она была сильно встревожена, и подбежала к койке едва ее муж открыл глаза. Роберт хриплым голосом спросил, что случилось и где дети. Элисон лишь успела ответить, что он всех напугал, как в палату вошел доктор.

Доктор Абрахам Миллер — высокий мужчина с острыми скулами и голубыми глазами. Его рекламная улыбка, должно быть, успокаивала пациентов, в числе которых теперь оказались мистер и миссис Лейтон. По бледно-голубым глазам доктора Миллера было очевидно, что он принес в своей папочке очень плохие новости.

— Здравствуйте. Вы в больнице, вы в безопасности. Меня зовут доктор Абрахам Миллер. Вы потеряли сознание у себя дома и вас доставили сюда. Вы помните, что с вами произошло?

Роберт переглянулся с женой, задумался и ответил

— Я только помню как смотрел фильм с Джимом Керри с семьей, а дальше пустота.

— Мы получили результаты КТ и биопсии. Кровотечение мы остановили, но ситуация сложная. Не буду ходить вокруг, да около, мистер и миссис Лейтон. Роберт, у вас аденокарцинома желудка четвертой стадии.

Роберт снова переглянулся с женой, взял ее за руку. Их лица сильно нахмурились. Он с самой школы имел проблемы с желудком. Роберт часто пил газировку, жевал чипсы тоннами, и нередко посещал гастроэнтеролога. Периодически ему приходилось соблюдать строгую диету, но как только симптомы сходили на нет, он снова возвращался к Coca-Cola и Lays. Имея большой опыт общения с врачами, он спросил — Это из-за острой пищи? Я съел за ужином больше половины ведра острых крылышек из KFC. Я знаю, что мне их нельзя, но ничего не могу с собой поделать.

Элисон ненадолго уйдя куда-то далеко в свои мысли, вернулась в реальность и уточнила у доктора — Нужна операция? Или снова диета?

— Не хочу вас пугать, но боюсь диеты тут не помогут. Все куда, куда серьезнее. К сожалению, опухоль вышла за пределы желудка. Мы обнаружили множественные метастазы в печени и признаки перитонеального канцероматоза.

Весь этот непонятный набор букв сменил цвет лица Элисон, на белый. Роберт сжал руку жены еще сильнее, готовясь услышать окончательный и ужасающий вердикт.

— В данной ситуации операция по удалению желудка уже не имеет смысла — она не остановит процесс, а ваш организм может её не перенести. Говоря простыми словами — у вас терминальная стадия рака желудка, мистер Лейтон.

— Нет, вы ошибаетесь! — Встряла Элисон, махая головой.

— Помнишь, у малышки Рэми появились пятна на шее, а врач сразу же сказал, что это ветрянка. А оказалось что? Обычная аллергия на сладкое. Нет. Это скорее всего гастрит. Доигрался, наедаясь чипсами с колой!

Она разозлилась, но тон ее голоса звучал совсем не так, как обычно он звучал, когда она злилась. Роберт это заметил, он заметил как его жена упала духом и из последних сил, пыталась не подавать виду.

Доктор медленно снял очки, отложил карту, посмотрел на жену Роберта мягко, но прямо. Он дал ей выплеснуть эмоции, не перебивая. Когда она заканчила свой монолог, он выдержал небольшую паузу — Я вас понимаю, — сказал он спокойным, низким голосом — Такие новости невозможно принять за пять минут. Я бы на вашем месте чувствовал то же самое. В такой ситуации искать подтверждение — это самое разумное, что вы можете сделать.

Элисон вдруг остановилась и на ее лице теперь появилась гримаса удивления.

Доктор, профессионал своего дела, с огромнейшим опытом общения с разными пациентами продолжает делать шаги навстречу — Мы подготовим для вас все материалы, если вы решите ехать в больницу Нью-Йорка. Там отчетливо видны вторичные очаги в печени — метастазы.

Пока вы ищете других специалистов, он останется на внутривенной капельнице. Мы вводим ему физраствор и блокаторы H2-рецепторов, чтобы предотвратить повторное кровотечение. Его гемоглобин сейчас крайне низкий. Если он упадет ниже текущего, нам придется делать переливание крови. Это даст ему силы для транспортировки, если вы захотите перевезти его в другой госпиталь.

Черный пейджер Motorola на поясе у доктора запищал, он заглянул в него, посмотреть на сколько срочное сообщение, а затем вернул свое внимание к супругам Лейтон.

— Роберт, Элисон... Мне нужно, чтобы вы меня услышали. Сейчас будет сказано много цифр и терминов, но самое важное — то, что стоит за ними.

Он сделал паузу, чтобы сосредоточиться.

— Я обязан быть с вами честен. В современной медицине на данном этапе мы не можем говорить о полном исцелении. Мы переходим к тому, что называется паллиативной помощью. И если вы спросите меня о времени... статистика говорит нам о промежутке от четырех-шести месяцах.

Врач поднял руку, предупреждая эмоциональный взрыв, и сказал мягче, но уверенно

— Но эти цифры — не приговор, высеченный в камне. Это окно, которое у нас есть. И чтобы эти шесть-девять месяцев были качественными, нам нужно будет бороться. Это время для вас. Время завершить дела, сказать то, что не было сказано, и побыть вместе без больничного шума. Мы сделаем всё, чтобы это время принадлежало вам, а не болезни.

После слов доктора о «четырех-шести месяцах» в палате повисла тишина. Элисон смотрела на мужа, потом на врача, её лицо стало багровым, а пальцы судорожно сжали спинку больничного кресла.

Она резко отвернулась, закрывая лицо руками, и её плечи начали сотрясаться от плача. Это не тихий плач, а тяжелые, надрывные всхлипы человека, у которого только что отняли будущее. Врач не подошел ближе — он дал ей место для этого взрыва.

Внезапно она резко вскинула голову, вытирая слезы рукавом кофты. Её взгляд был затуманен, но в нем читался ужас осознания.

— Подождите... — она начала лихорадочно считать в уме, загибая пальцы — Сейчас март. Четыре-шесть месяцев… Это значит… Вы хотите сказать, что Роберт не доживет даже до Рождества? Что он не увидит, как дети открывают подарки? Он уйдет из нашей жизни еще до того, как выпадет первый снег?!

Доктор Миллер не отводил взгляда. Он видел эту арифметику горя сотни раз. Он слегка наклонился вперед, его голос прозвучал тише, заставляя её прислушаться.

— Миссис Лейтон, я не бог и не судья, я не вычеркиваю даты из календаря. Я человек, который обязан дать вам карту местности, какой бы суровой она ни была.

Он сделал паузу, переводя взгляд на Роберта, давая понять, что он всё ещё здесь, он еще жив.

— Рождество — это цель. И это важная цель. Эти «четыре-шесть месяцев» — это средний показатель, но каждый человек — это не строчка в учебнике. Если мы сейчас сосредоточимся на лечении, если Мистер Лейтон будет бороться, а мы — купировать осложнения, у нас есть все шансы встретить это Рождество дома, в кругу семьи.

— Но чтобы это произошло, нам нужно перестать спорить с реальностью и начать работать с ней. Прямо сейчас. Наша задача — сделать так, чтобы к декабрю у него были силы сидеть за праздничным столом, а не просто лежать в этой палате. Мы будем бороться за каждый праздник, Миссис Лейтон. За каждый.

Доктор Миллер, за свою долгую карьеру повидал и пообщался с множеством самых разных пациентов. За годы практики он уже отточил мастерство приносить плохие новости и располагать к себе людей. Элисон Лейтон, поверила ему, доверилась. Глаза Роберта стали влажными и пустили струи слез по лицу. Этого от себя не ожидал даже он сам. В этот момент ему стало так грустно и одиноко, несмотря на то, что его любимая жена стояла совсем рядом и крепко держала его за руку. Его пробивала дрожь от осознания, что он стоит перед обрывом совсем один. И, прыгать ему туда придется одному и уже совсем скоро. Он одновременно злился и был обижен на весь мир за несправедливость. В этот миг он разрыдался в крепких объятиях своей супруги. Доктор Миллер на этой ноте покинул кабинет, закрыв за собой дверь.

Глава 2 «Отрицание»

Прошло несколько, возможно самых ужасных дней в жизни семейства Лейтон. Правила госпиталя были неумолимы: даже если ты чувствуешь в себе силы дойти до стоянки, ты обязан покинуть здание в инвалидном кресле. Роберта это раздражало. Он сидел, вцепившись пальцами в холодные металлические подлокотники, а на коленях у него лежал тяжелый конверт из крафтовой бумаги с логотипом пресвитерианской больницы. Внутри — его новая жизнь, аккуратно запечатленная на черной рентгеновской пленке. Его «билет в один конец».

Элисон шла рядом, слишком быстро, почти спотыкаясь о свои же ноги. Она не смотрела на него. Её взгляд был прикован к автоматическим дверям выхода, за которыми дрожало марево июньского зноя Новой Англии.

— Элли, помедленнее, — голос прозвучал сипло, в горле все еще саднило после эндоскопии.

Она не ответила, лишь крепче сжала ручку его кресла.

Когда они наконец выбрались к парковке, Роберт ощутил удар — не физический, а сенсорный. Запах разогретого на солнце асфальта и дешевого бензина показался ему невероятно густым. Мимо проехал серебристый «Додж-Неон», из открытых окон которого на всю мощь орал хит Бритни Спирс. Люди вокруг жили в новом времени, шел первый год двухтысячного года. Все они планировали отпуска, ждали выходных и боялись разве что компьютерного «бага миллениума», который так и не наступил. Роберта же отбросило в какую-то другую эпоху, где время измерялось не годами, а миллилитрами капельниц.

Элисон помогла ему перебраться на переднее сиденье их семейного «Чероки». Она суетилась, поправляла ремень безопасности, проверяла, не дует ли кондиционер прямо на него.

— Сейчас приедем, — частила она, глядя в зеркало заднего вида.

— Дети у Марты, она их скоро приведет. Я приготовлю бульон. Доктор Миллер сказал, что тебе нужно дробное питание. Мы купим ту соковыжималку, которую рекламировали в «Good Housekeeping», помнишь? Ту, что выжимает всё до капли. Витамины — это главное, Роберт. Мы выстроим диету. Мы... мы заставим это отступить.

Роберт смотрел на её профиль, на то, как судорожно двигалась её челюсть. Она была в самом центре «Отрицания», строила баррикады из овощных соков против четвертой стадии аденокарциномы.

— Элли, — позвал он.

— И еще я записала номер того специалиста из Нью Йорка. Завтра же позвоню. Мы отвезем ему снимки. Наверняка в этой лаборатории что-то напутали, они вечно всё путают.

— Элисон! — чуть громче повторил он, и она замолчала, резко ударив по тормозам.

— Что? — её голос дрогнул.

— Просто вези меня домой.

Дом встретил их тишиной. Роберт вошел в прихожую и остановился. В углу всё ещё стояла его сумка для гольфа. На тумбочке лежали счета за электричество, которые он собирался оплатить в прошлый понедельник — в той, прошлой жизни, где его не рвало кровью на глазах у детей.

Он сделал всего десять шагов до дивана в гостиной, но в груди уже поселилась тяжелая, липкая одышка. Живот отозвался тупой, грызущей болью — опухоль напоминала о себе, стоило ему только подумать, что он дома.

В коридоре послышался шум. Дверь распахнулась, и в дом ворвались Рэми и Марки. Рэми, которой только исполнилось семь, замерла на пороге, прижимая к груди рюкзак. Марк — младший — попытался было подбежать к отцу, но Элисон преградила ему путь, словно Роберт был сделан из тончайшего стекла.

— Пап? — Рэми смотрела на него своими огромными глазами, и в этом взгляде Роберт прочитал то, чего боялся больше всего — испуг. То, как нерушимая фигура папы мирным субботним вечером рухнула на пол в лужу блевотины из крови, прямо посреди просмотра фильма, оставило след на ее восприятии мира.

Марк не понимал тяжести слова «стадия», но он чувствовал колючее напряжение исходящее от матери. Он замер в паре шагов от дивана, переводя взгляд с бледного лица отца на дрожащие руки Элисон.

— Элли, пусти его, — тихо, но твердо сказал Роберт.

Она нехотя опустила руки, и малыш тут же вскарабкался на диван, притиснувшись к боку Роберта. От резкого движения в желудке Роберта словно провернули раскаленное сверло. Он стиснул зубы, стараясь, чтобы ни одна мышца на лице не дрогнула. Сейчас он не имел права на гримасу боли.

— Эй, приятель, — Роберт положил ладонь на макушку сына. Волосы его сына пахли летом и детским шампунем.

— Я дома. Видишь? Всё в порядке. Врачи просто дали мне пару чертовски горьких таблеток и отпустили.

— Ругательство! — вскрикнул мальчик.

— Да, извини, малыш. С меня доллар в банку ругательств.

Рэми по-прежнему стояла у двери. Она не двигалась. Её взгляд был прикован к пятну на ковре, которое Элисон яростно оттирала два дня назад, пока Роберт был в реанимации. Пятно исчезло, но для Рэми оно, казалось, сияло там неоновым светом.

— Рэми? — позвал Роберт, протягивая руку.

— Подойди ко мне, солнышко.

Она сделала шаг, потом другой. Её движения были деревянными. Она подошла и осторожно коснулась его пальцев, словно боялась, что они рассыплются в прах.

— Мама сказала, что ты съел что-то не то, — прошептала она.

— Как в той сказке про волка и камни в животе.

Роберт мельком взглянул на Элисон. Та стояла в дверях кухни, прижав ладонь к губам. Это была её версия правды для детей. Сказка.

— Что-то вроде того, милая, — Роберт через силу улыбнулся.

— Мой живот решил устроить небольшую забастовку. Но теперь я дома, и мы будем просто... отдыхать.

— Ты больше не будешь так делать? — Рэми подняла на него глаза полные недетской серьезности — Больше не будет крови?

В комнате стало так тихо, что было слышно, тиканье настенных часов на кухне. Роберт почувствовал, как внутри всё сжалось — и не от болезни, а от невыносимой необходимости лгать. Он вспомнил слова доктора Миллера о четырех-шести месяцах. О том, что опухоль может в любой момент снова разъесть сосуд.

— Я постараюсь, Рэми. Обещаю, что буду очень стараться.

— Так, — звонко перебила Элисон, — Детям пора перекусить. Марк, слезай с папы, ему нужно вытянуть ноги. Рэми, помоги мне накрыть на стол.

Она начала суетиться, создавая привычный домашний шум и пытаясь заглушить им горе. Но Роберт видел, как она украдкой поглядывает на желтый конверт, который он так и не убрал с журнального столика. Он лежал как символ новой, более серьезной проблемы рядом с тем, что еще пару дней назад так сильно его тяготило — счета по ипотеке, кредиту, коммунальным платежам. Там, за слоем крафтовой бумаги, скрывалась правда, которую невозможно было превратить в сказку про волка. Эту правду нельзя было продлить еще на один месяц, внеся платеж, как за кредит на машину.

Роберт откинулся на подушки. Он смотрел на своих детей и впервые за эти дни почувствовал не страх, а ярость. Ярость на то, что ему придется оставить их в мире, где Рождество наступит без него.

С кухни донесся звон посуды — Элисон нарочито громко возилась с кастрюлями, словно создавая звуковую завесу вокруг их привычного мира. Через какое-то время она позвала всех к столу.

Роберт заставил себя подняться. Каждый дюйм его тела сопротивлялся. Желудок, который раньше был просто органом, теперь ощущался как тяжелый, горячий камень, тянущий всё тело вниз. Он вошел в столовую, придерживаясь рукой за стену, стараясь делать это незаметно.

На столе стояла тарелка с прозрачным, почти бесцветным куриным бульоном. Рядом — стакан мутной жидкости, в которой Роберт с ужасом узнал овощной сок.

— Вот, — Элисон поставила перед ним тарелку с таким видом, будто это было не лекарство, а святой Грааль. — Доктор сказал, ничего тяжелого. Я удалила весь жир. И сок... там сельдерей, шпинат и немного яблока. Это для очистки печени, Роберт. Я прочитала об этом в «Reader’s Digest», пока ждала тебя в приемном покое.

Роберт посмотрел на сок. Его мутило от одного запаха.

— Элли, я не думаю, что сейчас... — начал он.

— Пожалуйста, Роберт, — перебила она. — Просто попробуй. Нам нужны силы.

Роберт взял ложку. Рука едва заметно дрожала. Он проглотил немного теплой жидкости. Раньше он обожал домашний бульон Элисон, но теперь вкус казался искаженным, металлическим. Опухоль внутри него, казалось, брезгливо поморщилась, отвергая подношение. После третьей ложки в горле поднялась знакомая кислая волна.

— Пап, а почему ты не ешь мясо? — спросил Марки.

— Папа сейчас на специальной диете, как космонавт, — быстро ответила за него Элисон, не сводя глаз с тарелки Роберта. — Ешь, Роберт. Еще немного.

Он поднял на неё взгляд. В её глазах не было сочувствия — там была лихорадочная решимость. Она верила, что если он допьет этот сок и доест этот пустой бульон, то черные пятна на рентгеновских снимках исчезнут. Это была её личная война, и Роберт был её единственным солдатом, которого она гнала в атаку без патронов.

— Я больше не могу, — тихо сказал он, отставляя тарелку.

— Еще две ложки. Пожалуйста. Ради детей.

Это был запрещенный прием. Роберт взглянул на Рэми. Она не ела. Она внимательно наблюдала за его лицом, пытаясь угадать — больно ему или нет. Она видела его насквозь, её не обманывали сказки про волка и камни.

— Элли, хватит, — Роберт медленно встал.

— Но ты почти ничего не съел! Организм начнет переваривать сам себя! Роберт!

Он не ответил. Он медленно побрел в сторону спальни, чувствуя, как на затылке горит её отчаянный, злой взгляд. Проходя мимо журнального столика, он на мгновение остановился. Желтый конверт всё так же лежал там, попирая своей тяжестью счета за свет.

Зайдя в спальню, он не стал включать свет. Роберт сел на край кровати и долго смотрел на свои руки. В полумраке они казались чужими — на руках теперь проступали вены. Раньше этими руками он строил крыльцо, менял масло в «Чероки», подбрасывал сына к самому потолку. Теперь они едва держали ложку с бульоном. Как всё могло измениться в один миг? Почему болезнь не пришла постепенно, не дала ему подготовиться или вооружиться?

Из гостиной донесся приглушенный голос Элисон — она что-то объясняла детям, а потом зашумела вода в раковине. Мир продолжал вращаться. Страховые компании ждали взносов, трава на заднем дворе требовала стрижки, а в его животе, в темноте и тишине, продолжала свою неспешную работу аденокарцинома, которой было глубоко плевать на шпинатный сок и обещания, данные семилетней дочери.

В спальне было душно, но Роберт не стал открывать окно. Он лег поверх покрывала, не снимая одежду. Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как дом живет своей жизнью. Скрипнула половица в детской — это Рэми зашла. Зашумела вода в ванной. А потом наступила тишина, прерываемая лишь пением птиц на улице.

Роберт провалился в тяжелое, липкое забытье, но через пару часов его вытолкнул на поверхность странный звук. Это был не плач и не крик. Это был призрачный, до боли знакомый скрежет телефонной линии. Писк, шипение, серия коротких гудков — гимн цифровой эпохи, который в два часа ночи звучал как сигнал бедствия.

Элисон была в кабинете.

Роберт поднялся, чувствуя, как затекли мышцы. Живот отозвался глухой, пульсирующей негодой. Он дошел до полуоткрытой двери кабинета и остановился.

Комната была залита мертвенным, фосфоресцирующим светом массивного монитора. Элисон сидела в кресле, поджав ноги, её фигура казалась крошечной на фоне громоздкого стола. На экране медленно, полоса за полосой, прогружалась страница поисковика Yahoo!. Она ждала пока загрузится страница веб сайта слушая, как модем натужно пережевывает данные.

— Элли? — негромко позвал он.

Она вздрогнула так сильно, что задела чашку с давно остывшим чаем. Быстро обернувшись, она попыталась загородить экран спиной, но Роберт уже увидел синие строки ссылок.

— Роберт... тебе нельзя вставать. Ты должен отдыхать, клетки восстанавливаются во сне, я читала...

— Что ты ищешь? — он подошел к столу.

Он всмотрелся в монитор. В строке поиска кривыми буквами было вбито: Чудесное спасение при 4 стадии аденокарциномы желудка.

— Посмотри на это, — она схватила мышку, лихорадочно прокручивая страницу вниз. Курсор в виде песочных часов замер, пока сайт подгружал зернистые фотографии. — Тут пишут про клинику в Тихуане. У них есть метод с использованием лаэтрила и витамина B17. Люди пишут, что врачи давали им недели, а они живут уже три года! И еще... еще есть какой-то центр в Техасе, они используют антинеопластоны. Роберт, медицина — это бизнес, Миллер просто не имеет права говорить нам о таких вещах!

Роберт смотрел на мигающий экран — яркие баннеры обещали спасение от всего на свете. Обязательное условие - отчаяние и наличие кредитной карты.

— Элисон, это Мексика, — тихо сказал он.

— Это надежда! — возразила она.

Она снова отвернулась к экрану, кликая по ссылке «Секреты восточной медицины: грибы рейши против опухолей». Модем снова заскрежетал, устанавливая связь с каким-то сервером на другом конце страны.

Роберт смотрел на её затылок, на выбившиеся из хвоста пряди волос, и чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Это был не страх смерти. Это была усталость от её борьбы. Элисон строила баррикады из овощных соков и ссылок в интернете, пытаясь не замечать смерть, которая уже вошла и теперь просто ждала в углу гостиной, перебирая его неоплаченные счета.

— Элли, — он положил руку ей на плечо.

— Иди спать, Роберт. Я найду. Я обязательно что-то найду. Завтра мы поедем в Нью Йорк за вторым мнением, но если они скажут то же самое... мы поедем в Мексику. Я уже распечатала адрес.

Он промолчал. Роберт вышел из кабинета, оставив её один на один с мерцающим божеством интернета. Вернувшись в спальню, он снова лег. Гул модема за стеной напоминал жужжание назойливого насекомого.

Он понял, что «Отрицание» — это не просто отказ верить. Это работа. Тяжелая, изматывающая работа по созданию фальшивого мира, в котором у него еще есть будущее. И Элисон собиралась работать до конца, даже если это разрушит то немногое, что у них осталось — их настоящее.

Роберт закрыл глаза. В темноте перед ним всё ещё плясали синие буквы с экрана монитора, обещавшие чудо, в которое он не мог себе позволить поверить.

Глава 3. “Лето 1992 года ”

За 8 лет до смерти.

Элисон никогда не знала своих родителей. Мать умерла, когда ей было три — цирроз печени у нее нашли слишком поздно. Отец не выдержал и ушёл в себя, а через год его сбила машина, когда переходила дорогу поздно ночью. Она даже не помнила его лица. Только запах — табак и дешёвый одеколон, — который иногда возвращался во сне и заставлял просыпаться в слезах.

Элисон выросла в детском доме. Там она научилась не плакать при чужих и не просить то, чего всё равно не дадут. Потом — интернат, где она научилась врать. Не со зла, а чтобы выжить. Чтобы её не обижали, не ругали, принимали в свой круг другие дети, чтобы ходить в самоволки.

К восемнадцати она уже умела быть разной. Для учителей — прилежной отличницей, которая сдаст экзамены и поступит в колледж. Для сверстников — веселой подругой, которая всегда поддержит разговор и не полезет в душу. Для себя — никакой, никто не знал какая она настоящая наедине с собой.

После колледжа она снимала крошечную комнату в доме у пожилой пары, которая не лезла в её жизнь. Мистер и миссис Харрисон были старыми, тихими и почти не выходили из своей половины дома. Иногда миссис Харрисон оставляла на пороге её комнаты тарелку с печеньем или банку домашнего варенья, но разговаривать не пыталась. И это было лучшее, что с ней случалось за долгое время. Никто не контролировал, не спрашивал, не требовал отчетов. Только тишина и свобода.

Но свобода оказалась такой же пустой, как клетка. Просто больше места, чтобы быть одной.

Она работала в маленьком книжном магазине на Даун тауне Бостона. Зарплата была смешной, но Элисон нравилось, как пахнет в магазине — старой бумагой, пылью и кофе из автомата у входа. Она перебирала книги, расставляла их по полкам, иногда читала по вечерам, когда посетителей не было. Жизнь текла ровно и спокойно, страница за страницей.

Жизнь как-то идет обычным чередом, превратившись в рутину. И время кажется резиной, в голове поселяется мысль, что теперь это твое постоянство. Так ты будешь жить всегда. Пока жизнь в один момент, не переворачивается на триста шестьдесят градусов. И всего через пару мгновений после ключевого события тебя обжигает мысль о непостоянстве. О том, что в твоей власти ничего нет, что-то может произойти без твоего участия и прежней жизни уже никогда не будет. Так Элисон встретила его.

Он работал в маленькой закусочной через дорогу от её магазина. Элисон заходила туда за булочками по утрам — одна с маком и еще одна с шоколадом. Парень всегда стоял у стойки — молчаливый, сосредоточенный, его руки, двигались так точно как у самурая с катаной в руках.

На протяжении целой недели, она приходила туда на обед. Ею впервые овладело такое влечение к противоположному полу. Она долго не решалась заговорить. Ей нравилось в нем все — как поправляет фартук перед тем, как выйти к посетителям, как смотрит в окно, когда зал пустеет. В его глазах нет ни скуки, ни грусти — только какая-то спокойная, глубокая пустота.

В один из дней своей разведки и созерцания она набралась смелости и решила, что сегодня подойдет к нему и заговорит о чем-то кроме булочек. Она доела свои булочки, допила свой латте и уже хотела подойти, как у прилавка выстроилась очередь из покупателей. Сначала три человека, потом в кафе зашли еще двое. Элли прождала тридцать минут, но поток людей не ослабевал. Тем временем ее обеденный перерыв закончился и ей пришлось вернуться на свой пост в книжный магазин.

Ее настроение испортилось на весь остаток дня. Когда ближе к концу рабочего дня она расставляла книги по местам, ее внимание привлекла ярко алая обложка. На ней было написано “Кэрри”, автора Стивена Кинга. Элисон отложила ее, чтобы было, что почитать до конца рабочего дня.

В “Кэрри” она видела себя — одинокую, непонятую девушку, которая отчаянно желает быть частью общества, жаждет быть нормальной. А мать Кэрри напомнила ей воспитателей в детском доме. Те тоже были помешаны на Христе и прививали страх наказания в аду всем своим подопечным.

До конца рабочего дня осталось всего десять минут, а Элисон уже была на моменте, когда кровавая баня в книге была в самом разгаре. По деревянному прилавку кто-то постучал. Она подняла глаза и увидела его, Элисон в этот же миг покраснела от смущения и неожиданности. Она увлеченная чтением, даже не заметила, как он вошел в магазин.

— Привет, — он улыбнулся.

— Привет, — ответила она, чувствуя, как краснеет.

— Меня зовут… — он запнулся.

— Знаю, — перебила она, — ты не снял бейджик.

Он рассмеялся, и этот звук показался ей самым искренним на свете.

— А ты, значит, Элли? — он кивнул на её бейджик.

— Да, Элли.

— Рад знакомству. Часто вижу тебя в кафе.

— Мне нравятся ваши булочки.

— С шоколадом и маком, — закончил он за неё.

— Да — снова засмеялась она.

Он смотрел на неё своими карими глазами — теплыми, как шоколад, смотрел так, будто видел её насквозь. Элисон почувствовала, как внутри всё сжалось — не от страха, а от чего-то другого, чему она не знала названия. Тот самый взгляд, будто она сидит перед ним совсем без одежды.

— Как тебе “Кэрри”? — спросил он указав взглядом на книжку, которую она держала в руках.

Элисон посмотрела на свою книжку, будто забыла, что за книгу читает.

— Много крови. Мне пока нравится. А ты читал ее?

— Да, но я не люблю Стивена Кинга. Слишком мрачно для меня. — он замолчал на пару секунд.

Элисон тоже не нашла, что сказать, глядя в его глубокие глаза.

— В это воскресенье будет “Фестиваль Сыра”. Хочешь, сходим вместе?

Элисон не смогла скрыть своей радости, ее рот растянулся неестественно широко — Да, я обожаю сыр — ответила она.

— Так я тебе позвоню? — осторожно спросил парень.

— Да, конечно, — вскрикнула Элли.

В магазине повисла тишина, которую через секунду прервал он — А номер свой дашь?

Они оба рассмеялись, Элисон быстро пробежалась глазами по прилавку, в поисках бумажки, куда записать свой номер, но не могла ничего найти. Стала расставлять все от середины прилавка к краю: кружку с кофе, книги, папки, канцелярию и наткнулась на чек оставленный клиентом. Оставив свой номер на обороте, она передала листок прямо ему. Протягивая руку, он случайно задел кружку с недопитым кофе, которую Элисон только что оставила на самом краю. Посуда рухнула, и осколки разлетелись по всему деревянному полу.

— Ох, извини, пожалуйста. Не заметил её, — произнес он, тут же опустившись на корточки, чтобы навести порядок.

— Что ты, это моя вина! Я сама всё уберу, — воскликнула Элисон и поспешила в подсобку за веником и совком. Вернувшись, она застала его на коленях — он продолжал собирать осколки. Удивительно, как обычная кружка, упав с совсем небольшой высоты, умудрилась рассыпаться по всей площади магазина. Пока он собирал крупные части возле прилавка, Элисон решила подмести мелкие осколки по краям. Она продвигалась спиной от угла к центру и, увлекшись работой, не рассчитала расстояние — в итоге случайно задела его веником по голове.

С этого дня всё и началось.

Он был малословен, а Элисон было не остановить. Она постоянно что-то ему рассказывала, часто о своем детстве и почему-то о себе в третьем лице. В их беседах было то, что и должно быть в беседах, когда Бог их создавал — один говорит, другой слушает.

Он снимал скромную квартиру над прачечной в часе езды от кафе, где он работал. Элисон нравилось бывать у него в гостях. Старые деревянные половицы в коридоре скрипели под ногами, как и входная дверь. Она запиралась на четыре замка, но это бы не сильно помогло, так как дверь вызывала впечатление, что сделана из картона. Так что если бы кто-то и захотел попасть в эту старую квартиру с одной спальней, он мог бы просто вырезать себе проход канцелярским ножом. Не смотря на ветхость помещения, он смог создать себе уютное убежище. Мебели было по минимуму. Посреди комнаты стоял круглый обеденный столик с двумя стульями, где-то в углу лежал матрас прямо на полу. Но аккуратно заправленный. Рядом с матрасом расположился торшер с приятным теплым освещением. А над ним на стене висели полки, на которых была куча разных книг. По большей части по кулинарии и художественная литература классиков.

Когда она бывала у него в гостях, он готовил ей ужины и завтраки. Каждый раз новые блюд, он тренировался, а она была его единственным критиком. Он и ее временами учил готовить, это было потрясающее время с точки зрения романтики.

Он был беден. Его одежда умещалась в один небольшой чемодан на входе. Но эта бедность не была жалкой — она была для Элисон вдохновляющей. Они были на одном социальном уровне, но он с его уверенностью казался ей в разы богаче нее. Она восхищалась, что он никогда не пытался казаться тем, кем не являлся. И не врал. Его устраивали возможные неудобства от правды больше, чем груз лжи на душе. Из-за чего они частенько ссорились.

Элисон это притягивало и пугало одновременно. Он не такой как она. Она привыкла врать, притворяться, подстраиваться.

Они почти не говорили о будущем. Элисон видела, как он иногда что-то записывает в потрёпанный блокнот, как просчитывает что-то в уме, как смотрит на объявления о сдаче помещений в аренду. Но вслух он их не произносил. Элисон боялась спрашивать — вдруг в этих планах не окажется места для неё. Вдруг то, что кажется ей любовью всей жизни, для него лишь развлечение на лето. Это бы ее убило.

Однажды они прогуливались в парке у пруда держась за руки. Он что-то рассказывал, а Элисон молчала и слушал. Что необычно для их пары. Элисон несколько дней носила в голове вопрос, который ее мучал. Она понимала, что это ее так и будет мучать, пока она не задаст вопрос вслух. Этот момент прогулки в парке, пока он такой разговорчивый и веселый, показался ей подходящим.

— Я хочу тебя кое о чем спросить — выдала она даже не заметив, что оборвала его на середине рассказа.

— Так спрашивай, Элли — улыбаясь ответил он.

— А ты не думал о нашем будущем? — спросила наконец она и затаила дыхание.

— О следующей неделе? — уточнил он.

Это показалось ей издевательством. Ей казалось, что он точно понял, что она имела в виду, и просто попытался таким глупым способом соскочить с темы. Но она сдержала раздражение и дала ему еще один шанс — Нет, я говорю о нас. О будущем. Мы когда-нибудь съедемся, может поженимся?

— Только когда буду уверен в завтрашнем дне, — сказал он, будто и правда предыдущее его глупое уточнение было только для того, чтобы он успел подготовить ответ.

— Понимаешь о чем я? Когда я буду уверен, что нас не выгонят с арендованного жилья,что я смогу прокормить нас. Когда у меня будет все для этой уверенности, тогда можно об этом задуматься.

— А когда ты думаешь это может случиться? Год или два? Может для этого понадобится пять или десять лет.

Он повернулся к ней. В его глазах она увидела, что от хорошего настроения которым он светился в начале прогулки, не осталось и следа. Только та самая спокойная, тяжёлая серьёзность, которая пугала её больше всего.