Kitabı oxu: «Развод с предателем. Теперь я партнёр твоего врага!»

Глава 1

Ключ заедает, как всегда. Приходится потянуть дверь на себя и только потом повернуть его — за семь лет я научилась делать это, не глядя. За окном уже темно. Потерпи, уговариваю себя, пока ключ упирается: сейчас душ, потом спать. После тридцати часов аврала с квартальным отчетом даже свет в прихожей включать не хочется. Только бы Глеб снова не положил телефон возле подушки — от звона его уведомлений я просыпаюсь раньше него.

Из квартиры тянет пылью. Сквозняк холодит щиколотки: кто-то оставил окно открытым. Перед уходом на работу я закрыла его сама.

— Это ошибка, — шепчу я вслух. Мой шепот слышно из кухни. Обычно туда приходится кричать, если работает вытяжка.

Скидываю туфли и нащупываю ногой тапок у порога. Он проскальзывает по голому ламинату. Где ковер? Глеб ворчал на его узор еще в «Икеа», а я все равно купила. Сейчас передо мной пустое прямоугольное пятно на полу, очерченное следами мебели. На стенах остались бледные прямоугольники от наших фото, картин, дипломов. Даже диплом снял. Кому он понадобился? В книжном шкафу осталась одна погнутая закладка. Подбираю ее — это моя, с загнутым уголком.

Возвращаюсь к двери и проверяю номер. Тот же. Да и ключ подошел — какая еще чужая квартира? Но все равно заглядываю на площадку, будто там кто-то объяснит, почему исчез ковер. Может, розыгрыш? На работе я за эти дедлайны всем осточертела. Только коллегам я ключей не давала.

Ищу хоть что-нибудь свое. Зубную щетку в стакане у зеркала. Кружку «World’s Best CFO» — подарок Глеба на день рождения, без нее он чай не заваривал: «Подай лучшему финансовому директору мира». Пусть хоть кружку оставил. Пусть окажется, что вещи просто сложили куда-нибудь, а я зря мечусь. В ванной комнате пусто. Даже крючки для полотенец сняты. На раковине лежит только влажная салфетка с логотипом строительной компании. На краю раковины свежий скол. Глеб обещал починить старый кран; теперь под краном отколот целый угол раковины.

На кухне, на столе, где обычно лежат счета за коммуналку и недопитая чашка чая, стоит одна-единственная папка. Черная, с золотым тиснением. Ни пылинки на крышке. Ее положили сюда после того, как вынесли вещи.

Мои руки дрожат, когда я тянусь к ней. На секунду надеюсь увидеть логотип курьерской службы. Чужую фамилию. Хоть что-нибудь, с чем можно позвонить и сказать: заберите, это не мое.

Отгибаю обложку.

Первое, что бросается в глаза — шапка документа. «Постановление о возбуждении уголовного дела». Статья 159 УК РФ. Мошенничество. В особо крупном размере.

Я моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд. Цифры плывут. А затем вижу подпись. Свою. Аккуратную, с характерным росчерком хвоста буквы «А», которую я отрабатывала годами. Подпись стоит под актами приема выполненных работ по внедрению системы защиты данных. Март, апрель, май — в каждом месяце я якобы принимала готовую систему. А на совещаниях мы переносили внедрение, и я считала, сколько еще денег на него придется отложить. Здесь за все уже заплачено.

Во рту собирается слюна. Сглатываю, прижимаю ладонь к животу и отодвигаю папку: еще чуть-чуть, и меня вырвет прямо на акты. Строчки расплываются; приходится вытереть глаза тыльной стороной запястья. Но даже сквозь пелену я вижу дату последнего акта. Вчера. Когда я ненадолго уснула за рабочим столом. Глеб в это время якобы летел в Дубай.

Росчерк похож на мой, но в последнем акте буква «А» прижата к строке. Я так не подписываю. Листаю дальше и нахожу тот же росчерк, до черточки. Глеб часто просил подписать срочный пакет не читая; я ругалась, проверяла суммы, возвращала. Теперь ему не понадобилась даже эта ссора.

Я хватаю телефон. Пальцы соскальзывают по экрану, мокрые от пота. Набираю номер Глеба.

«Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети».

Звоню секретарю. Лена отвечает сразу. Еще вчера она просила меня подменить ее на встрече, а теперь произносит мое имя по слогам. — Алиса Сергеевна? Глеб Андреевич в командировке. Просил не беспокоить. У него важный переговорный процесс. — Лена, послушай... — мой голос срывается в хрип. — Где он? Что происходит с квартирой? — Мне неизвестно о ваших личных вопросах, Алиса Сергеевна. Пожалуйста, передайте привет Глебу Андреевичу, если сможете связаться с ним самостоятельно. До свидания.

Лена отключается. Я успеваю сказать «подожди» уже погасшему экрану.

В дверь стучат кулаком. Три раза, с короткими промежутками. Звонок ведь работает — зачем так?

До двери три шага, а я стою у стены и держу телефон обеими руками. Позвонить бы Глебу еще раз. Он-то должен знать, кого прислал. Полицию? Коллекторов? Или сам стоит за дверью и ждет, пока я открою?

— Кто там? — Судебные приставы. Откройте. Я снимаю цепочку, приоткрываю дверь. Мужчина показывает удостоверение так близко к моему лицу, что приходится отступить. Вместе с ним в прихожую тянет табаком.

На пороге стоят двое мужчин в форме судебных приставов и третий — высокий, в сером дорогом пальто, которое стоит больше, чем моя зарплата за месяц. Он держит в руках планшет. Оценщик имущества.

— Алиса Ветрова? — один из приставов сверяется с бумагой, еще не дождавшись ответа. Оглядывает меня: мятая после работы блузка, джинсы, один тапок. На втором он задерживается взглядом, и я наконец нахожу его ногой под шкафом. — Не мешайте осмотру. Опись имущества займет около часа. Что отсутствует, укажем в акте.

— Здесь ничего нет! — кричу я, и этот крик кажется мне собственным голосом со стороны. — Всё продано! Куда он дел деньги?!

Оценщик фыркает, проходя мимо меня, чтобы посмотреть на пустой шкаф. — Долги компании превышают активы. Квартира в ипотеке, платеж просрочен три месяца. Согласно договору поручительства, залогодателем выступали вы, гражданка Ветрова. Ваш муж подал на развод. А поручительство этим не отменяется. Бумаги у вас подписаны, гражданка Ветрова.

Он толкает меня плечом, чтобы пройти дальше. Я цепляюсь за косяк, чтобы не упасть, и он даже не оборачивается. — Можно было попросить, — говорю ему в спину. Оценщик лишь поднимает планшет: занят. Вчера я возвращала руководителям департаментов бюджеты на доработку. Стартап с оценкой в двести миллионов без моего согласования не покупал даже новые мониторы. Теперь этот человек прошел через меня, будто я мешающий ему стул. Так и хочется назвать должность, объяснить, кто я. Но он уже водит пальцем по планшету, а я все еще держусь за косяк.

Пока они ходят по квартире, я замечаю собственную сумку, брошенную у стола. Ноутбук я принесла с работы. Вынимаю его из сумки и прижимаю к боку, прежде чем оценщик успевает спросить, что там. Один из приставов делает шаг ко мне. — Имущество компании подлежит описи.

— Это личный предмет, — говорю я тихо, но твердо. Переворачиваю корпус наклейкой к нему. На ней серийный номер; чек о покупке сохранен в почте. — Проверьте инвентарные номера. Его нет в балансе. Это моя рабочая станция.

Мужчина сверяет номер со своим списком и отступает. Я застегиваю сумку. Мне удалось удержать хотя бы это — свой компьютер, свои рабочие копии. Без них завтра я даже возражение толком не напишу.

Когда они уходят, на столе остаются повестка в суд на завтра и акт описи «пустоты». За дверью еще слышны их голоса. Жду, пока стихнут шаги, и только тогда отпускаю замок. Теперь даже спросить, что мне делать, не у кого.

Сажусь на пол посреди комнаты, прямо на след чужого ботинка. Подтягиваю ноги под себя, накрываю их краем куртки. Посидеть бы так до утра. Закрыть глаза, а потом открыть — и снова будет наш ковер. Но на столе повестка. Завтра эти люди будут ждать ответов.

Раскрываю ноутбук на коленях. От синего экрана щиплет глаза, отворачиваюсь, пока он загружается. На клавиатуре осталось мокрое пятно от ладони. Вытираю его рукавом и открываю папку с отчетами. Названия файлов знакомые; я хотя бы знаю, с какого начать.

Открываю квартальный отчет. Три часа ночи — время последнего сохранения, я тогда еще ругалась с Глебом по телефону. Он опять выкинул из презентации для инвесторов расходы. «Случайно, Алис, верни, если надо». А когда я добиралась до актов: «Алиса, ты лучше знаешь цифры, доверяю тебе полностью». После этого он обычно шел спать.

«Доверяю тебе полностью». А сам не оставил мне даже зарядку. Вытаскиваю свою из бокового кармана сумки и проверяю розетку. Работает. Упрямо радуюсь этой мелочи, пока значок зарядки на экране меняется.

Пальцы еще дрожат; дважды промахиваюсь мимо нужной строки. В отчете есть платежи на Кипр, которых я не согласовывала. Есть контрагенты, про которых Глеб говорил: «Лично проверил». Есть расходы на защиту данных, хотя внедрение системы постоянно откладывалось. Тогда я просила подтверждения. Теперь буду искать их сама — и заодно выясню, какие из моих файлов он успел заменить.

Еще вчера на его «ты устала, разберемся утром» я закрыла бы файл. Сегодня сохраняю отдельной строкой каждый такой платеж. Пусть утром объяснит их без меня.

Глава 2

Телефон вибрирует в кармане джинсов. Незнакомый номер. Прижимаю его к уху и жду, что снова потребуют открыть дверь. Мужчина на другом конце говорит негромко; прижимаю телефон крепче, чтобы не пропустить ни слова.

— Алиса?

Я замираю. Откуда он знает мое имя? — Кто это?

— Виктор Строгов. Мне сказали, ты любишь цифры больше, чем правду.

Строгов. Владелец холдинга «Стрелка» — промышленный шпионаж, защита активов. Глеб при мне смеялся над конкурентами, но на звонки этого человека отвечал сразу. Потом выходил в другую комнату и закрывал дверь. Если Строгов звонит сейчас, значит, знает, что с нашей компанией можно сделать. И что можно сделать со мной.

— Зачем вам это знать? — спрашиваю я, и мой голос звучит чуждо. Сухо. Приходится откашляться, чтобы он услышал вопрос.

— Завтра в девять утра. Адрес пришлю. У тебя завтра слушание по мере пресечения. Глеб позаботился о материалах против тебя. Но я предлагаю другое.

На другом конце шелестят бумаги. Он знает о слушании, о котором я сама узнала десять минут назад. Сжимаю телефон крепче.

— Ты можешь стать оружием против тех, кто тебя сломал. Или вещью, которую продадут. Выбор за тобой, Алиса. Но времени мало.

Связь обрывается.

Телефон гаснет. Еще несколько секунд держу его у уха: вдруг он скажет, что значит «оружие». Дышу через рот, а воздуха все равно мало. Так мне и не дали задать второй вопрос.

Внизу сигналит машина. За стеклом соседнего дома женщина вытряхивает покрывало и закрывает окно. Мне хочется крикнуть ей: посмотрите сюда. Просто увидьте, что я осталась здесь одна. Вместо этого проверяю время слушания на повестке. Десять утра.

Я поднимаюсь с пола. Колени хрустят. Я беру папку с уголовным делом, кладу ее на стол рядом с ноутбуком. Затем иду в ванную. Смотрю в зеркало. Глаза красные, но взгляд твердый.

Глеб улетел в Дубай. Наверняка опять с Мариной: он слишком часто говорил о ее командировках одновременно со своими. Завтра у них будет завтрак в отеле. Он проверит телефон и, может быть, удивится, что я так мало звонила. Пускай. До утра мне нужны номера платежей, а не его голос.

Включаю воду и подставляю ладони под холодную струю. Смываю пыль — сидела на полу, трогала закладку, цеплялась за косяк. Еще раз умываюсь. Плакать хочется до боли в переносице. Посчитаю хотя бы первый месяц, а потом можно.

Если Виктор Строгов дает шанс, значит, у него есть рычаги давления на Глеба. Вписываю его номер на оборот повестки. На случай, если телефон откажет так же вовремя, как мой муж.

Я вытираю руки полотенцем, найденным в единственной оставшейся коробке в углу. Оно жесткое, новое, пахнет пластиком. Вытираю им лицо. На упаковке еще стоит цена; даже эту коробку собирали наспех.

Стелю куртку на пол, под голову кладу сумку. Кровати нет. Тапки оставляю рядом, чтобы утром не искать. Ставлю три будильника подряд: я должна проснуться, как бы ни хотелось провалиться в сон без конца.

Глаза открыты. Я смотрю в потолок. Там нет люстры, только провод с патроном и тусклая лампочка. Ее, видимо, оставили грузчикам.

— Девять утра, — шепчу я в темноту.

Я не знаю, чего на самом деле хочет Виктор Строгов. Может быть, он опаснее Глеба. Может быть, он использует меня так же цинично, как бывший муж. Но я не стану подписывать признание ради обещания выпустить меня. Подтягиваю к себе папку, чтобы утром не забыть, и еще раз смотрю на номер на обороте.

В девять я позвоню Строгову. В десять войду в суд. И скажу вслух то, что Глеб так старательно вычеркнул из своих бумаг.

В девять я позвонила Строгову прямо из такси. Сказала, что к нему не успеваю: в десять суд. Он выслушал и ответил: «Иди на слушание. Я буду там».

В зале заседаний пахло пылью от батарей. На сиденье рядом со мной лежал пакет с чьими-то забытыми бахилами. Я сидела у стола защиты, чувствуя, как жесткая ткань костюма впивается в плечи. Передо мной стоял адвокат по назначению — мужчина с жирным лбом и руками, покрытыми рыжими волосками. Он перелистал мои документы с конца, пропустив акты с поддельными подписями. Я придвинула их обратно. Он сложил стопку и посмотрел на часы.

— Алиса Сергеевна, давайте будем реалистами, — он прикрыл лист повестки ладонью. — Глеб уже все решил. Судья жмет ему руку каждый четверг. Если вы признаете частичную вину, скажем, невнимательность... Следователь не будет настаивать на СИЗО. А там можно и об условном сроке договориться. А если упрямитесь... реальный срок от пяти лет. Вы хотите гнить в колонии?

Сжала кулаки под столом. Если разжать, руки будут дрожать и он увидит. Тогда опять заговорит про колонию. Ногти больно врезались в ладони; я держалась за эту боль, пока выговаривала ответ.

— Мои подписи поддельны, — прошептала я, но голос предательски дрогнул. — Я не делала эти акты приемки. У меня нет доступа к серверам для генерации таких отчетов. Это технически невозможно без CEO.

Адвокат усмехнулся, показав желтые зубы. Он наклонился ближе, и я почувствовала запах перегара и дешевых сигарет.

— Детали, — бросил он тихо, почти презрительно. — Для суда это детали. Главное — как вы выглядите перед судом. Ваш муж уже рассказал, как было дело. Он сказал, что вы амбициозная стерва, которая хотела забрать бизнес. И поверьте мне, судья ему верит больше, чем вам. Глеб добивается заключения под стражу, если вы откажетесь от сделки. Не играйте в героя, Ветрова. Герои умирают в одиночных камерах.

В этот момент открылась дверь, и вошел прокурор. Высокий, сухой, он прошел к своему столу и разложил бумаги. Суммы убытков читал подряд, не поднимая головы. Я знала эти миллионы до последнего нуля. Но возле каждой цифры он произносил мою фамилию, будто сам видел, как я переводила деньги в офшоры.

— Подозреваемая проявила цинизм, свойственный финансовому директору, знавшему о схемах, но молчавшему ради личных выгод, — монотонно вещал он. — Где раскаяние? Мы видим холодную расчетливость. Она холодна, как ее отчеты.

Подняла голову. «Сначала цифра, потом объяснение», — учил Глеб перед моим первым докладом инвесторам. Вот уж спасибо. Проглотила ком в горле и начала так, чтобы меня расслышали даже в последнем ряду.

— Доступ к административным панелям имел только один человек — Глеб Ветров. В моей рабочей копии есть отметка об административном входе за три часа до создания документов. Я прошу проверить устройство и место входа. Это не моя работа. Это подлог.

Судья, пожилой мужчина с мешками под глазами, даже не взглянул на меня. Он перебил и положил ручку поперек раскрытой папки. Я снова начала: «Прошу...» — но он уже обращался к секретарю. Больше мне слова не дали.

— Технические детали не имеют значения для обсуждаемой меры пресечения, — отрезал он. — Следующий свидетель.

Вызвали Диму, бывшего финансового аналитика. Я помогала ему закрыть первую ипотеку: он тогда принес мне конфеты, долго мял пакет у двери. Сейчас Дима подошел к барьеру, поправил очки и кивнул судье. Я поймала его взгляд. Он тут же отвернулся.

— Алиса всегда была... слишком амбициозна, — произнес он спокойно. Он говорил отчетливо, без запинок. Я все ждала, что он посмотрит на меня хотя бы после слова «амбициозна». — Она могла пойти на все ради бонуса. Я видел, как она спорила с Глебом о распределении активов. Она контролировала потоки. Ну, почти. Иногда Марина Лунц вмешивалась, но Алиса была главным архитектором схемы.

Марина. Вот, пусть договорит про Марину! Подалась вперед, но прокурор едва заметно шевельнул рукой. Дима замолчал и опустил глаза. Я потянулась к адвокату. — Вы слышали? Он сказал про Марину. Спросите, что именно она делала. — Не сейчас, — ответил тот, даже не записав имя. А Дима уже смотрел в сторону двери. Как будто самое трудное для него закончилось.

Объявили перерыв.