Kitabı oxu: «Развод с предателем. Ты назначил дату моей смерти!»

Глава 1

Восемь лет. Всё-таки я дожала Григория: ризотто он больше не называл пловом, хотя всякий раз спрашивал, почему за недоваренный рис берут столько денег. Сегодня мне хотелось услышать даже эту дурацкую шутку. Я приготовила утку с чабрецом и медом, выставила бокалы, отыскала бутылку «Пол Рок», которую мы берегли с начала знакомства. Со скатертью провозилась вчера до полуночи. Теперь на ней горели свечи, и я следила, чтобы воск не капнул на ткань. Восемь лет — достаточно большой срок, чтобы позволить себе один вечер без разговора о серверах.

— Алинка, ты опять со своими свечами? — голос Григория прозвучал слишком громко для нашего уютного полумрака гостиной.

Григорий строчил сообщение, придерживая телефон рядом с тарелкой. Большим пальцем промахнулся по клавише, поморщился и стёр целую строку. Я держала бутылку над его бокалом. Лить или ждать, пока договорит хотя бы с телефоном? Он даже не замечал, что я застыла перед ним, и от этого начинало сводить пальцы на холодном стекле.

— Это годовщина, Гриша. — Пришлось опустить бутылку: он всё ещё печатал. — Ты обещал убрать телефон хотя бы за ужином. Без работы. Без клиентов. Просто мы.

Он поднял глаза и посмотрел на бутылку в моей руке, словно я помешала ему посреди совещания. Я уже открыла её. Обратно праздник было не заткнуть пробкой.

— Клиенты не ждут годовщин, Алина. И уж точно не ждут, пока жена будет размахивать свечами вместо того, чтобы следить за серверными логами. Ты же знаешь, проект «Нейрон» на грани.

Из-за дивана выглянула Катя. В двенадцать лет она уже отлично понимала, когда лучше не встревать, но упрямства у неё было на двоих с отцом. Карандаши прижимала к раскрытой раскраске обеими руками; один сползал, и она ловила его большим пальцем. Я заметила эту возню и захотела сказать ей: оставь, я сама. Не успела.

— Пап, ты сегодня странный, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Твой галстук перекошен. Как будто ты собираешься на экзамен по этикету, который забыл выучить.

Я посмотрела на Григория. Ну засмейся. Катя же не издевается, она пытается помочь мне. Он положил телефон экраном вниз и развернулся к ней всем корпусом. Дочь сразу перестала ловить карандаш — тот скатился с раскраски. Я услышала, как он стукнул о пол.

— Катя, — произнес он так, что у меня внутри всё сжалось. — Иди в свою комнату. Закрой дверь. Взрослые разговоры не для детей.

— Но...

— Сейчас же! — крикнул он резко, ударив кулаком по столешнице. Бокалы подпрыгнули, вино плеснуло через край, оставляя на белой скатерти багровые пятна, похожие на кровь.

Катя схватила карандаши и юркнула за угол. Дверь спальни хлопнула, и я дёрнулась — не меньше, чем от удара Григория по столу. На скатерти расползалось винное пятно. Надо было идти к дочери, а я всё ещё смотрела на мужа, будто он мог сейчас извиниться и вернуть нам начало вечера.

Бутылка стукнула о стол громче, чем я хотела. Григорий сидел так близко — можно было дотянуться через угол, — а я всё-таки встала и подошла к нему. Сейчас положу ладонь на плечо, он посмотрит снизу вверх, как бывало, когда я отрывала его от работы. Пускай злится на меня. Только пусть перестанет кричать на Катю.

— Гриша, пожалуйста, давай спокойно... — начала я.

Григорий вскочил, оттолкнув стул коленями. Я даже не успела коснуться плеча. Он прикрыл грудь обеими руками и отступил к стене; я осталась с протянутой ладонью, как дура. Так от меня ещё никто не отшатывался. Тем более он.

— Ты слишком много знаешь, Алинка, — процедил он и посмотрел на мою ладонь. Я наконец опустила её. — Слишком много деталей. Иногда незнание спасает жизнь. Понимаешь?

Я знала слишком много деталей? Я писала эти детали. Когда у нас не было денег на второго разработчика, сидела над ними по ночам. Хотела напомнить ему, сколько раз он сам приносил мне ноутбук со словами «ты быстрее разберёшься», но он следил уже не за мной — за дверью.

Когда позвонили, он перестал пятиться. Сразу. Я запомнила это позже: до звонка отступал от меня к стене, а после сам пошёл открывать.

Я провела пальцами под глазами: если это друзья, незачем им видеть, что мы ссорились. Григорий поправил воротник. Губы, только что кривившиеся от злости, сомкнул; подождал секунду и посмотрел на меня почти участливо. От этой перемены стало хуже. Так он улыбался клиенту, с которым пять минут назад ругался по телефону.

— Сиди здесь, — приказал он мне и направился к прихожей.

Я пошла следом. Мы же заказали торт. Курьер мог приехать раньше; друзья тоже иногда путали время. До прихожей оставалось несколько шагов, и я успела даже пожалеть, что не промокнула винное пятно. Если сейчас войдут гости, придётся чем-нибудь его прикрыть. За этой маленькой заботой можно было спрятаться от того, что только что сказал муж.

Григорий открыл дверь.

На пороге стояли двое коротко стриженных мужчин в тёмных брюках и рубашках. Один уже тянулся к нагрудному карману, второй осматривал коридор поверх плеча Григория. За ними ждал третий — высокий, в пальто цвета мокрого асфальта. Он смотрел прямо на меня. Я одёрнула платье на бёдрах и тут же пожалела об этом движении: мужчина проводил его взглядом, потом вернулся к моему лицу. Он не спешил ни представляться, ни входить, и я почему-то ждала слова именно от него.

— Алина Ветрова? — спросил один из мужчин, доставая из кармана удостоверение.

Я кивнула и сцепила пальцы перед собой. Мужчина держал удостоверение открытым; я пыталась прочесть фамилию, но буквы расплывались, а он уже убирал его обратно.

— У вас обыск в рамках уголовного дела о краже коммерческой тайны и передаче данных конкурентам, — произнес он ровным канцелярским голосом. — Прошу не препятствовать обыску.

— Что?! — выдохнула я, глядя на Григория. — Гриша, скажи им! Это ошибка! Это какая-то чудовищная ошибка!

Григорий вытянул тонкую папку из-под руки. Откуда она взялась? За столом я видела только телефон. Он раскрыл её на нужной странице и протянул полицейским, придерживая верхний лист. Я заглянула через его плечо, но он повернул папку от меня. Даже сейчас мне хотелось верить, что там объяснение, после которого эти люди уйдут.

— Заявление подписано мной, заверено нотариусом. Все документы о несанкционированном доступе к закрытому контуру и утечке исходников проекта «Нейрон» приложены. — Он прижал пальцем угол страницы, чтобы её не перелистнули раньше времени. — Моя супруга, Алина Ветрова, совершила эти действия, получив вознаграждение от компании «Синтез Тех».

Мужчина с папкой поднял на меня глаза. Высокий в пальто прошёл мимо него, и мне пришлось отступить, освобождая порог.

— Гражданка Ветрова, вам необходимо предъявить паспорт и пройти в серверную комнату для осмотра оборудования.

Глава 2

От его низкого голоса мне захотелось говорить тише, и я рассердилась на себя за это. Максим Дорн. В газетах писали о том, как он ведёт дела об экономических преступлениях; я ещё показывала Григорию одну статью. На фотографии Дорн казался старше. Живой стоял в моей прихожей, перекрывая путь обратно к столу, и мне совсем не хотелось проверять, оправдана ли его репутация.

— Я требую адвоката! — крикнула я, пятясь назад. — Вы не можете войти сюда без...

— Решение суда имеется, — перебил он, показывая планшет. — Обыск санкционирован. Сопротивление будет квалифицировано как препятствие следствию.

Я вцепилась в рукава пиджака Григория. Мягкая ткань ползла между пальцами, я перехватила крепче. На стене за его плечом висел Катин рисунок. Четыре кривых окна, три человека у дома. Полицейский заслонял человечка с длинными волосами. Я смотрела на эти окна, потому что смотреть на мужа уже не получалось.

— Ты делаешь это со мной? После восьми лет? — рыдала я, трясущимися руками вцепившись в него. — Гриша, посмотри на меня! Скажи им правду! Скажи, что это клевета! Мы вместе строили эту компанию! Ты не можешь продать меня ради бизнеса!

Он выдернул рукава из моих пальцев и отошёл к стене. Сначала посмотрел, заметили ли полицейские, потом поднял руки ладонями наружу. Я хотела снова подойти — и остановилась. Ещё шаг, и он начнёт защищаться от меня у них на глазах. Уже начал.

— Она истеричка, — бросил он полицейским. — Никогда не знаешь, чего ждать от женщины, которая крадет чужие данные.

А потом он подошел ко мне вплотную. Так близко, что я почувствовала запах его парфюма — того самого, который я выбирала ему на день рождения. Он наклонился к моему уху. Его губы почти коснулись моей щеки.

— Если ты сейчас же не замолчишь и не пойдешь с ними добровольно, — прошептал он так тихо, что слышала только я, — я сделаю так, что Кате будет очень плохо в интернате. Ты меня поняла?

Я опустила руки. До этой секунды ещё могла кричать, требовать, цепляться за него. После слова «интернат» за дверью Катиной спальни стало слишком тихо. Он знал: деньги, компания, репутация — всё это я готова была поставить на кон. Её — нет.

Дорн перевёл взгляд с Григория на меня. Может быть, заметил, как муж наклонялся к моему уху? Я открыла рот и сжала губы, не произнеся ни слова. Рассказать про интернат — при нём, при Грише? Муж стоял рядом и ждал. Я смотрела на Дорна, надеясь, что он сам спросит, почему я вдруг замолчала. Он не спросил.

И тут мой взгляд упал на запястье Григория.

В свете прихожей блеснули бриллианты на безеле. Швейцарские часы, платиновый браслет — мой подарок, купленный месяц назад к годовщине. Я тогда несколько раз обходила витрину, считала, сколько останется на счёте, и всё равно попросила достать их. Гриша годами останавливался у таких витрин. Пусть хоть раз получит то, на что только смотрел. Половина моих накоплений ушла за несколько секунд.

Теперь он поправлял браслет, пока полицейский листал заявление. Я следила за знакомой застёжкой. Ещё уговаривала продавца подогнать браслет поточнее: у Гриши узкое запястье, ему будет неудобно. Хотелось вцепиться в этот браслет и сорвать. Вернуть хотя бы подарок, если ничего другого уже не вернуть. Муж дёрнул манжету, но часы не спрятал.

Папку он приготовил заранее. Не в пылу сегодняшней ссоры, не после моего крика. Пока я выбирала подарок и отпаривала скатерть, он собирал документы. С датами, суммами, подписями. Я мешала ему не как жена. Я мешала как человек, способный прочитать эти документы и задать вопросы.

Катя выглянула из комнаты и ухватилась за косяк. На пальцах остались цветные следы карандашей. Ей надо было вымыть руки, сесть с нами ужинать; вместо этого она смотрела на людей, которые пришли за мной. Я представила, как меня потащат через порог, если снова начну кричать. Григорий потом объяснит дочери, что мать сама виновата. И про интернат объяснит. Найдёт слова, ему сегодня хватало слов на всё.

Катя пряталась за косяком. Я кивнула ей — коротко, как кивала перед её контрольными: справимся. Она не кивнула в ответ. Смотрела на руку полицейского у моего локтя, и я поняла, что сейчас от меня требуется хотя бы не заставить её увидеть драку.

Я выпрямила спину. Вытерла слезы, хотя они все равно текли по щекам, оставляя дорожки туши.

— Хорошо, — сказала я хрипло. — Я пойду.

Полицейский взял меня за локоть. Грубо, профессионально.

— Руки за спину.

Щелчок наручников прозвучал глухо в тишине прихожей. Металл сдавил запястья. Я попыталась повернуть кисть и поняла, что от этого только хуже. Надо было попросить ослабить, но горло не слушалось: если начну говорить, первым словом будет «Катя», а не жалоба на боль.

Меня повели к лифту. Григорий остался на пороге. Ему даже не пришлось выйти на площадку, чтобы посмотреть, как я ухожу. Дорн шёл последним. Я несколько раз попыталась оглянуться на него — вдруг скажет, что всё это ошибка? Он не говорил. Приходилось смотреть перед собой, чтобы не споткнуться с заведёнными за спину руками.

В лифте меня притиснули к зеркалу. За плечом полицейского отражалось моё лицо — потёкшая тушь, прядь на губах. Убрать её было нечем. Попыталась сдуть, только щекотнее стало. Если сейчас на другом этаже войдёт соседка, увидит именно такую: заплаканную, в наручниках. Потом расскажет остальным.

Створки поползли навстречу друг другу. За ними оставался свет из нашей прихожей. Я смотрела в эту полоску, ждала Катю — может, выбежит, успеет хоть помахать. И вдруг вспомнила свечи на столе. Я ведь не погасила их. Хотела попросить, чтобы кто-нибудь вернулся, но из квартиры донёсся звук.

Шипение пробки шампанского.

Потом Григорий рассмеялся. Коротко, довольно — так он смеялся, когда клиент соглашался на его цену. Я услышала этот смех через почти сомкнутые двери. Он открыл шампанское, едва меня вывели. Даже не дождался, пока мы уедем.

Я сжала руки за спиной, ногтями впилась в ладони. Он смеялся. Пока у меня перед глазами оставалось Катино лицо, он мог смеяться. Я перестала думать о том, как уговорить Гришу исправить ошибку. Ошибки не было. Была папка, которую мне не дали прочитать, и человек, который знал, что в ней написано. Прочитаю. Доберусь до каждой строчки.

Я не умерла. Пока нет.

Но если он думает, что я сдамся, он ошибается. Очень сильно ошибается.

Лифт дернулся, начиная движение вниз. Над дверью погасла цифра нашего этажа.