Kitabı oxu: «Ошибка в отчёте»
Глава 1 (Крах)
Четверг, девять сорок пять утра. Офис «Стройресурса» встречал Алису привычным гулом принтеров, запахом дешёвого растворимого кофе и пластика от офисных кресел. Она вошла в открытое пространство, повесила пальто на вешалку, включила компьютер. На столе, как всегда, стояла кружка с надписью «Я не волшебник, я только учусь» — подарок Кати на прошлый Новый год. В кружке засохли остатки вчерашнего чая — коричневая плёнка на дне, пахнущая бергамотом. Алиса поморщилась, но мыть не пошла — не было времени. Надо было сдать отчёт по издержкам до обеда.
— Соболева, — голос начальницы отдела Аллы Викторовны прозвучал из динамика селектора — резкий, металлический, с той особенной интонацией, от которой у подчинённых холодело в животе. — Зайдите ко мне.
Алиса вздрогнула. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще — глухо, где-то в горле. Она поднялась, поправила юбку-карандаш, одёрнула блузку. На ногах — лодочки на среднем каблуке, чёрные, потёртые на мысках. Пять лет в этой обуви, пять лет в этом офисе.
— Что-то случилось? — спросила коллега Вероника из бухгалтерии, поднимая голову от монитора. От неё пахло ванильным ароматизатором для волос и офисной пылью.
— Не знаю, — ответила Алиса. — Позвали.
Коридор до кабинета Аллы Викторовны был длиной в двадцать шагов. Алиса прошла его, чувствуя, как дрожат колени. Запах тонера для картриджей — резкий, химический — ударил в нос. На стенах висели стенды с миссией компании — пафосные фразы про «эффективность», «синергию», «рост». Всё это вдруг показалось фальшивым, как декорации в дешёвом театре.
— Закройте дверь, — сказала Алла Викторовна, не поднимая головы от бумаг. Она сидела за лакированным столом, в чёрном костюме с золотой брошью в виде павлина. Пальцы — короткие, с обломанными ногтями, покрытыми лаком цвета запёкшейся крови — перебирали какие-то листы.
Алиса закрыла дверь. Села на шаткий стул с прорванным дерматином. Поролон больно впился в бедро через тонкую ткань юбки. В кабинете пахло перегретым компьютером, старыми папками (пыль, бумага, клей) и духами Аллы Викторовны — дешёвыми, приторными, с нотками жасмина и переспелого персика.
— Соболева, — голос Аллы Викторовны звучал так, будто она диктовала список продуктов в супермаркете. — В связи с оптимизацией штата ваша должность сокращается. Выплаты по сокращению получите сегодня. Трудовую можете забрать у секретаря.
Алиса моргнула. Время остановилось. Секунда — тишина, только гудит компьютер. Вторая — сердце ухнуло куда-то вниз, в желудок. Третья — до сознания дошёл смысл сказанного.
— Но… — начала она и почувствовала, как горло сжалось. Ком встал поперёк дыхания. Она сглотнула, ощутив кисловатый привкус кофе, который выпила утром на бегу. — Алла Викторовна, я только в прошлом месяце закончила проект по снижению издержек. Экономия составила двенадцать процентов. Разве это не…
— Соболева, — перебила Алла Викторовна, даже не подняв головы. — Решение принято. Не усложняйте. Следующий.
Алиса смотрела на её руки. Короткие пальцы с ободранным маникюром перекладывали бумаги — чьи-то заявления, приказы, отчёты. Эта женщина держала в этих руках сотни судеб. И каждой она говорила «следующий».
— Я напишу заявление в трудовую инспекцию, — тихо сказала Алиса. Голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо.
Алла Викторовна подняла глаза. В них была лёгкая жалость — такая же искусственная, как цветы на её столе (пластиковые розы в пыльной вазе).
— Пишите, милая. Только у нас всё законно. Оптимизация. Вы же читали договор? Сокращение штата, пункт 14.3. Ваша должность упраздняется. Всё. Можете идти.
Алиса встала. Ноги дрожали — мелко, противно. Она вышла из кабинета, закрыла за собой дверь. Прислонилась спиной к стене. Пластик под подушечками пальцев был холодным, гладким, пахнущим дезинфекцией.
В отделе, где она сидела в углу на неудобном стуле без подлокотников, уже стояла коробка. Кто-то — вероятно, уборщица тётя Зина — собрал её вещи. Кружка «Я не волшебник». Засохшая герань на подоконнике — горшок с треснувшим краем. Стопка блокнотов с каракулями, которые никогда никому не понадобятся. Керамический кот — подарок Кати — улыбался, отколотый ус царапал бумагу. Алиса взяла коробку, чувствуя, как картон режет пальцы. Запах пыли и старых бумаг ударил в ноздри.
— Алис, прости, — сказал Сергей Иванович, пожилой экономист, который работал здесь с девяностых. Он даже не повернулся к ней, продолжая смотреть в монитор. — Рынок сейчас жестокий.
— Да, — кивнула она. — Жестокий.
Она вышла на улицу в одиннадцать утра. Холодный ноябрьский ветер ударил в лицо, заставил зажмуриться. Небо было серым — таким плотным, будто кто-то накрыл город старым ватным одеялом. Пахло мокрым асфальтом, выхлопными газами и жареными семечками из ларька у метро. Алиса сделала глубокий вдох, и лёгкие обожгло ледяной смесью. Ей хотелось плакать, но слёзы не приходили. Только пустота — тёплая, липкая, как смола.
Метро. Коробка с вещами тяжело давила на руки. Алиса спустилась в подземку — запах озона, мокрого бетона, тысяч чужих тел. Турникет пикнул, списав с карты сорок пять рублей. Она зашла в вагон, прижалась в угол у двери. Напротив сидел мужчина в грязном пуховике и читал газету — ту самую, где печатают объявления о работе «без опыта и образования». Алиса поймала себя на мысли, что через неделю, возможно, будет листать такие же. Два высших образования — экономическое и филологическое — превратились в красивый кусок пергамента. Бесполезный.
Она вышла на своей станции. Поднялась наверх. Серые панельные девятиэтажки тянулись к небу, как огромные надгробья. Двор был пуст — только дворник в оранжевом жилете сгребал мокрые листья в кучу. Пахло прелью и мокрой землёй.
Лифт не работал вторую неделю. Алиса поднялась на шестой этаж, переставляя коробку с колена на колено, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Она думала: «Сейчас открою дверь, поставлю чайник, Димка придёт с работы, и я ему расскажу. Он поддержит. Он же муж».
Ключ провернулся в замке с сухим щелчком. В прихожей пахло жареным луком и ещё чем-то — приторным, цветочным. Духи. Чужие духи. Алиса замерла. Её босые ноги (она скинула туфли у порога) ощутили холод линолеума. Из спальни доносились звуки: скрип кровати, приглушённый женский смех, а потом голос Дмитрия — низкий, хрипловатый, тот самый голос, которым он говорил ей «я тебя люблю» прошлым утром.
— Давай, Юль, не бойся, никого нет до шести.
Алиса поставила коробку на пол. Кружка звякнула о керамического кота. Она сделала три шага к спальне, не снимая пальто. Дверь была приоткрыта — щель в три пальца. Она заглянула.
Дмитрий лежал на спине, раскинув руки в разные стороны — такой родной, такой знакомый, с родинкой на левом плече, которую она целовала сотни раз. Его глаза были закрыты, а губы приоткрыты в полуулыбке. Сверху на нём сидела блондинка. Длинные светлые волосы, тёмные у корней, спадали на лицо. Худые бёдра с ямочками целлюлита. Грудь — слишком большая для такой тонкой фигуры, неестественно круглая. На простыне валялись две пустые бутылки пива и пачка презервативов «Контекс».
Время остановилось. Алиса слышала, как тикают часы на кухне — она купила их в Икее, они тикали громче обычных. Слышала, как за окном сигналит машина — длинно, надрывно. И чувствовала запах. Тот самый цветочный, приторный — дешёвые духи, смешанные с потом и спермой. Запах чужой жизни на её простынях.
— Дим, — сказала блондинка, не оборачиваясь. — Ты слышал? Кажется, дверь хлопнула.
Дмитрий открыл глаза. Увидел Алису в дверях. На его лице промелькнуло что-то быстрое — страх? стыд? — но через секунду оно превратилось в привычную маску. Равнодушие. Алиса знала эту маску. Он надевал её, когда смотрел футбол в её день рождения. Когда забывал купить продукты. Когда она сказала, что хочет ребёнка, а он ответил «ещё успеем».
— Алиса, — сказал он спокойно. Даже не попытался прикрыться. — Ты рано.
Блондинка обернулась. У неё было лицо, которое трудно запомнить: серые глаза, тонкие губы, маленькая родинка над губой. Ей было лет двадцать пять, может, двадцать шесть. Она не закричала, не смутилась. Только усмехнулась и медленно слезла с Дмитрия, натянув на себя простыню.
— Это Юля, — представил Дмитрий, как будто показывал коллегу по работе. — А это Алиса. Моя…
Он запнулся. Жена. Он хотел сказать «жена», но слово застряло в горле. Алиса подумала: «Как интересно. Мы прожили вместе семь лет. Семь лет. А он не может назвать меня женой в постели с другой».
— Собирай вещи, — сказала Алиса. Голос прозвучал чужим — низким, спокойным, без единой ноты истерики. Так говорят дикторы в новостях, когда сообщают о катастрофах. — Через час я хочу, чтобы тебя здесь не было.
Дмитрий сел на кровати, свесив ноги. Блондинка — Юля — обняла его за плечи сзади, положив подбородок на его ключицу. Собственнический жест. Алиса заметила, что её пальцы унизаны кольцами — дешёвое серебро с фианитами.
— Слушай, Алис, — Дмитрий вздохнул, как будто она его утомляла. — Давай без драм. Квартира на мне, я плачу. Ты всё равно безработная теперь. Так что это ты собирай вещи.
У Алисы перехватило дыхание. Откуда он знает, что она безработная? Она сама узнала час назад.
— Я позволил тебе устроиться к этому идиоту в «Стройресурс», — продолжал Дмитрий, почёсывая живот. — Ты приносила копейки. Я тащил всё на себе. А теперь сидишь тут, воняешь своими отчётами. Юля, между прочим, зарабатывает в три раза больше твоего.
Юля улыбнулась. В её улыбке не было злорадства — только сытость. Уверенность самки, которая отвоевала самца.
— Дим, может, не надо? — сказала она с фальшивой мягкостью. — Бедная девочка и так расстроена.
Алиса смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не сразу. Сначала тонкая ниточка — та, что держала её на плаву последние месяцы. Потом потолще. Потом все сразу. Грудную клетку сдавило. Стало трудно дышать. Воздух в квартире стал вязким, как кисель.
Она развернулась и пошла в зал. Села на диван. Включила телевизор — просто чтобы был шум. По одному каналу показывали ток-шоу про измены. По другому — кулинарное шоу. Алиса выключила звук и просто смотрела на мелькающие картинки. Губы дрожали. В горле стоял ком — огромный, колючий, как свёрнутый ёж.
Через пятнадцать минут Дмитрий вышел из спальни, одетый в джинсы и свитер. За ним, накинув его рубашку, выплыла Юля. Она несла пакет с вещами — её вещами. Они даже не успели распаковаться.
— Ключи оставь на тумбочке, — сказала Алиса, не глядя на него.
— Алис, ну серьёзно. Мы можем разойтись по-человечески. Квартира до конца месяца оплачена. Я даю тебе две недели, чтобы…
— Ключи, Дмитрий.
Он помолчал. Потом бросил связку на тумбочку — та звякнула о дерево. Юля, проходя мимо, задела плечом Алисино пальто, висящее на вешалке. Оно упало на пол. Никто не поднял.
Дверь хлопнула. Тишина стала другой — пустой, резонирующей. Алиса услышала, как хлопнула дверь лифта (он снова заработал, надо же), как завелась машина во дворе. Потом шаги удалились.
Она просидела на диване три часа. Не плакала. Просто сидела, смотрела на стену и перебирала в голове последние месяцы. Недовольство Дмитрия её работой. Задержки на совещаниях. Его «забудь» в ответ на её рассказы. Постепенно угасающие прикосновения. Секс раз в месяц — быстрый, механический, с закрытыми глазами. Она думала, что это кризис. Что все пары через это проходят. Что надо просто перетерпеть.
А он уже тогда был с Юлей.
В шесть вечера она осталась одна в квартире. Пахло чужими духами, жареным луком и предательством.
Ноябрьская темнота уже навалилась на окна, превратив стёкла в чёрные зеркала, в которых отражалась пустая квартира — диван с продавленными подушками, телевизор с выключенным звуком, чужая тишина. Алиса сидела на диване, обхватив себя руками, и смотрела, как за окном зажигаются фонари — один за другим, жёлтые, маслянистые пятна в серой мгле. Пахло уже не духами Юли — они выветрились. Теперь в квартире пахло остывшим чаем, пылью и той особенной пустотой, которая появляется, когда из дома уходят люди. Не уходят — вырывают с корнем.
Она встала. Ноги затекли, в пояснице стрельнуло — слишком долго сидела в одной позе. Алиса прошла на кухню, открыла холодильник. Там стояла кастрюля борща, который она сварила вчера — Дмитрий любил её борщ. Бутылка кефира. Вчерашние котлеты. На полке лежал торт «Наполеон» — она купила его сегодня утром, потому что у Дмитрия был тяжёлый день. Алиса взяла торт, подошла к мусорному ведру. Замерла. Потом поставила обратно. Зачем? Она не знала.
— Надо собирать вещи, — сказала она вслух. Голос дрожал, ломался на середине слова.
Она зашла в спальню. Простыни были смяты, на подушке лежал длинный светлый волос — чужой. Алиса взяла подушку, прижала к лицу и вдохнула. Запах Дмитрия — табак, дешёвый шампунь «Head & Shoulders», пот. И тот самый цветочный — духи Юли. Её вырвало. Она успела добежать до туалета, упала на колени перед унитазом, сотрясаясь в рвотных спазмах. Желудок был пуст — со вчерашнего вечера она не ела, только пила чай. Вышла жёлтая горечь, обжигающая горло. Пахло кислотой и ржавой водой из бачка.
Алиса сидела на холодном кафеле, обхватив руками чашу унитаза, и плакала. Крупно, взахлёб, как в детстве. Слёзы заливали лицо, сопли текли по губам, она вытирала их тыльной стороной ладони и всё равно чувствовала солёный вкус. Плечи ходили ходуном. Грудную клетку ломило от спазмов.
— За что? — прошептала она в пустоту. — Почему?
Ответа не было.
Она поднялась через полчаса. Ноги дрожали, голова кружилась. Алиса сполоснула лицо холодной водой, посмотрела в зеркало. Из отражения на неё смотрела чужая женщина: красные опухшие глаза, распухший нос, кожа пепельно-серая, в красных пятнах. Рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, растрепались, выбились пряди, повисли мокрыми сосульками. Она была похожа на призрака — того, кто умер, но забыл лечь в гроб.
— Соберись, — сказала она своему отражению. — У тебя нет времени на истерики. Надо уходить.
Она достала из шкафа единственный пакет — синий, полиэтиленовый, с рекламой супермаркета «Перекрёсток». Начала складывать вещи механически, не глядя. Паспорт — в боковой карман. Трудовую книжку — туда же. Два диплома — экономический и филологический — она сунула в файл, потом в пакет, потом подумала и переложила в отдельный пластиковый конверт, чтобы не помялись. Зубная щётка, паста, маленькое полотенце — всё в пакет. Смену белья — трусы, лифчик, носки, тёплую кофту. Джинсы, свитер, тёмные брюки на случай собеседования — хотя какое собеседование? Кто её возьмёт? Она зажмурилась, отогнала мысль.
Телефон, зарядка. Единственная косметика — тушь, тональный крем, помада, которую она купила на прошлой неделе. Всё.
Алиса оглядела квартиру. Диван, на котором они смотрели фильмы. Кухня, где она готовила ужины, а он обнимал её сзади, когда она мыла посуду. Спальня, где они спали в обнимку — по крайней мере, раньше. Фотография на стене — они на Байкале, оба смеются, она в смешной шапке с помпоном, он обнимает её за талию. Алиса подошла, сняла рамку. Посмотрела на свои пальцы, держащие деревянную рамку. Положила обратно. Не понесёт. Слишком больно.
Она проверила карманы пальто. Три тысячи рублей наличными — она сняла их вчера, чтобы купить торт и продукты. На карте — ещё двенадцать тысяч. Вся её жизнь уместилась в один синий пакет и три тысячи в кармане.
Алиса надела пальто — то самое, которое упало на пол, когда уходила Юля. Оно всё ещё пахло полом — пылью, линолеумом. Она застегнула пуговицы, намотала шарф. Взяла пакет. Ключи от квартиры — Дмитрий сказал оставить на тумбочке. Она положила их на видное место. Последний раз оглядела прихожую. Вешалка, на которой висело его пальто — он забыл его или оставил нарочно? Зонт в углу — её зонт, красный, с отломанной спицей. Она не взяла его.
Дверь захлопнулась. Алиса спустилась по лестнице — лифт снова сломался, или она просто не захотела ждать. Шесть этажей, ступеньки скрипели, пахло подъездом — кошками, дешёвыми сигаретами и старой штукатуркой. На площадке второго этажа стоял чей-то велосипед с проколотой шиной. На третьем — горела лампочка, моргая, как в фильме ужасов.
На улице моросил дождь — мелкий, ледяной, как иголки. Алиса подняла воротник, вышла со двора. Не знала, куда идти. Просто пошла прямо, по мокрому асфальту, мимо припаркованных машин, мимо ларька с шаурмой, откуда пахло жареным мясом и чесноком. Желудок сжался от голода, но есть не хотелось — только тошнота.
Она бродила по городу два часа. Сначала по своему району — мимо школы, где она никогда не училась, мимо поликлиники, мимо аптеки с ярко-зелёным крестом. Потом свернула к метро, спустилась в подземку — просто чтобы согреться. В переходе играл уличный музыкант на гитаре, пел какую-то блатную песню про любовь и тюрьму. Пахло мочой, дешёвым пивом и озоном от эскалаторов. Люди шли мимо, не глядя на неё. Алиса стояла у стены, прижимая к груди пакет, и чувствовала себя невидимкой.
Она вышла на другой станции — случайно, не глядя. Оказалась на окраине, у вокзала. Здесь было грязно, многолюдно, пахло жареной картошкой, дешёвой выпечкой и перегаром. Рядом с ларьком стояли трое мужчин в чёрных куртках — пили пиво из горла, громко смеялись. Один посмотрел на Алису, что-то сказал другим. Она ускорила шаг.
Мысли метались. Не к кому пойти. Мама в Твери — у мамы нет денег, и сердце больное. Катя в командировке, её нет в Москве до воскресенья. Других подруг — нет. Дмитрий отрезал её от всех, постепенно, за семь лет. «Зачем тебе эти пустые разговоры?», «Они тебе не подруги, они просто пьют твоё время», «Лучше посиди дома, мы вместе». Она слушалась. Теперь у неё никого не было.
Деньги. Три тысячи наличными, двенадцать на карте. Надо экономить. Гостиница — слишком дорого, от трёх тысяч за ночь в самом дешёвом месте. Снять квартиру посуточно — от тысячи пятисот, но нужен залог. Хостел. Только хостел. Она слышала, что бывают хостелы за пятьсот рублей в сутки. Грязные, страшные, но это лучше, чем спать на улице в ноябре.
Алиса достала телефон, забила в поисковике: «Дешёвый хостел Москва». Выскочило несколько вариантов. Самый близкий — «Уютный дворик», станция метро «ВДНХ». Четыреста пятьдесят рублей за койку в восьмиместном номере. Фото на сайте были врутливыми — яркий свет, чистые простыни, улыбающиеся девушки на ресепшене. Но отзывы... «Грязно, воняет», «Дядя Витя храпит», «Света-администраторша — змея». Алиса закрыла глаза. Выбора не было.
Она поехала на «ВДНХ». В метро её качало, вагон был полупустым — поздний вечер, рабочие разъехались по домам. Напротив сидела пожилая женщина с тяжёлыми сумками, смотрела на Алису с жалостью. Алиса отвела глаза.
Хостел «Уютный дворик» находился в подвале старого дома на улице Космонавтов. Вывеска была кривой, подсветка не работала, только маленькая табличка на двери с надписью от руки. Алиса толкнула дверь. Звякнул колокольчик.
За стойкой сидела женщина лет сорока, с татуировкой на шее — дракон, выползающий из ворота чёрной футболки. Короткие чёрные волосы, проколотая бровь, взгляд тяжёлый, как кувалда. От неё пахло ментоловыми сигаретами — «Винстон», зелёный — и дешёвым пивом.
— Свободно? — спросила Алиса, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Койка в восьмом номере, — женщина — видимо, Света — даже не посмотрела на неё. — Пятьсот рублей за ночь. Оплата вперёд. Завтра в двенадцать освобождать, если не продлишь. Душ платный — пятьдесят рублей, пять минут. Курить в номере нельзя — вылетишь без возврата.
Алиса достала пятьсот рублей — одну из трёх купюр. Положила на стойку. Пахло сыростью, пережаренным маслом и чужой стиркой. Света дала ей ключ — простой металлический, на пластмассовой брелоке с номером «8». И постельное бельё — серое, застиранное, с дыркой на простыне и пятном, похожим на кровь.
— Шкафчик под койкой, — буркнула Света, показывая пальцем с обломанным ногтём в коридор. — Не шурши ночью.
Коридор был узким, с низким потолком, покрашенным дешёвой белой краской, которая пузырилась и отслаивалась. Лампочка под потолком горела вполнакала, давая жёлтый, маслянистый свет. Пахло хлоркой, старыми тряпками и табаком. Пол — бетонный, покрытый линолеумом с вытертым до дыр рисунком.
Номер восемь находился в конце коридора. Алиса толкнула дверь. В нос ударила смесь запахов — пот, дешёвый табак, прокисшее молоко, детский крем и ещё что-то кислое, возможно, моча. Комната была маленькой, без окон, с восемью двухъярусными кроватями, стоящими в два ряда. Железные каркасы, серые матрасы в пятнах. На стенах — обои в цветочек, которые помнили ещё советские времена. Кто-то написал чёрным маркером: «Добро пожаловать в ад», ниже красной пастой: «Выхода нет».
На нижней койке у стены спал мужчина в рабочей робе. Ему было лет пятьдесят, лицо в морщинах, небритое, руки в мазуте. Он храпел — громко, с присвистом, так, что дребезжали пластиковые окна. От него пахло перегаром, мазутом и дешёвым табаком — «Примой», с резким аммиачным оттенком. Это, видимо, и был тот самый дядя Витя из отзывов.
На верхней койке напротив сидела девочка. Алисе показалось, что ей лет шестнадцать, не больше. Худая, до прозрачности, с острыми ключицами, торчащими из выреза грязной футболки. Короткие тёмные волосы, синяк под левым глазом — свежий, жёлто-фиолетовый, и другой, старый, под правым. Она листала ленту в телефоне, но её глаза были пустыми, немигающими. От неё пахло дешёвым шампунем, потом и страхом.
На соседней койке, у входа, спала молодая женщина с младенцем. Ребёнок лежал в пластиковой переноске на полу, потому что на койке не хватало места. Ему было месяца три, не больше. Он тихо посапывал, причмокивал во сне. Женщина — лет двадцать пять, с чёрными кругами под глазами, измождённая — лежала на боку, прикрыв переноску своим телом. От неё пахло грудным молоком, детским кремом и той особенной усталостью, которая не проходит даже во сне.
Алиса нашла свою койку — верхнюю, у двери. Постельное бельё оказалось ещё хуже, чем она ожидала: простыня в жёлтых пятнах, пододеяльник с дырой, наволочка пахла чужим потом. Она застелила койку, положила в изголовье пакет с вещами. Лезть в шкафчик не стала — не доверяла.
Она легла на бок, поджав колени к груди, и закрыла глаза. Дядя Витя храпел. Девочка Лена — Алиса не знала её имени, но мысленно назвала её так — что-то шептала в телефон. Женщина с младенцем тихо застонала во сне.
Пахло чужой жизнью. Чужим отчаянием.
Алиса прижала пакет с вещами к груди, чувствуя через полиэтилен твёрдые углы дипломов. Два высших образования. Пять лет работы. Семь лет брака. Всё это уместилось в один синий пакет из «Перекрёстка».
Она не плакала. Слёз не было. Только пустота — огромная, чёрная, как космос.
И тихий голос внутри: «Как ты здесь оказалась?»
Она не знала ответа.
Ночь в хостеле навалилась медленно, как густая чёрная патока. Сначала выключили свет в коридоре — Света прошла по этажу, щёлкая тумблерами, и за её шагами вязкая тьма заполнила узкий проход, оставив только тусклую лампочку над пожарной сигнализацией. Красный огонёк мигал через равные промежутки, отбрасывая на стены кровавые отсветы. Потом замолчали голоса — женщина с младенцем перестала шептать, девочка Лена отключила звук на телефоне, и только дядя Витя продолжал храпеть — ровно, с присвистом, иногда всхлипывая во сне, как будто даже в забытьи его продолжали мучить чужие голоса.
Алиса лежала на верхней койке, поджав колени к груди, и смотрела в потолок. Серый бетон, отслаивающаяся краска, трещина, которая шла от угла к углу, как разорванная вена. В темноте потолок казался бесконечным — низким, давящим, готовым рухнуть на неё в любую секунду. Пахло сыростью, перегаром и чужой пылью — той, которая въелась в матрас, в одеяло, в подушку, в каждую нитку серого белья. Алиса зарылась носом в наволочку, но вместо утешения почувствовала только запах чужого пота — солёный, кисловатый, с горьковатым оттенком страха. Её собственный страх примешивался к нему, создавая коктейль, от которого хотелось вырвать лёгкие.
Она не спала. Не могла. Глаза слипались, веки тяжелели, но стоило закрыть их, как перед внутренним взором вспыхивали картинки: Дмитрий на кровати, его спокойное лицо, родинка на левом плече, которую она целовала тысячу раз. Юля, её усмешка, её длинные светлые волосы, распущенные по подушке. Запах духов — цветочный, приторный, от которого до сих пор подкатывала тошнота к горлу. Алиса перевернулась на спину, потом на живот, потом снова на бок. Койка скрипела при каждом движении — ржавые пружины вгрызались в рёбра через тонкий матрас.
Воспоминания лезли, как черви из раны. Семь лет. Семь лет жизни, выброшенных в помойку. Она вспомнила, как они познакомились в библиотеке экономического факультета. Ей был двадцать один, ему двадцать пять. Она искала книгу по макроэкономике, а он стоял у стеллажа с детективами и улыбался. «Это место занято?» — спросил он, кивнув на стул рядом. Алиса тогда подумала: какой красивый. Высокий, тёмные волосы, серые глаза, и улыбка — открытая, мальчишеская. Она ответила: «Зависит от того, что вы хотите». Он рассмеялся. Они проговорили до закрытия библиотеки — о книгах, о музыке, о жизни. Потом он провожал её до общаги, и на прощание поцеловал в щёку. Лёгко, почти невесомо. Её сердце тогда выпрыгивало из груди.
А теперь — хостел. Койка за пятьсот рублей. Дядя Витя, который во сне матерится на начальника. Девочка с синяками. Женщина с младенцем, у которой, наверное, тоже не было выбора.
Алиса прижала ладони к лицу. Кожа была горячей, сухой, как наждачная бумага. Глаза саднили от напряжения. Она не плакала — слёзы не шли, застряли где-то глубоко, в горле, в грудной клетке, в солнечном сплетении. Только пустота и тяжесть.
— Ты не спишь? — раздался тихий голос из темноты.
Алиса вздрогнула. Повернула голову. С нижней койки напротив на неё смотрела девочка — Лена. Её лицо в тусклом красном свете пожарной лампочки казалось восковой маской: бледное, худое, с провалившимися щеками и огромными глазами, в которых отражался мигающий огонёк. Синяк под левым глазом расплылся ещё больше, заняв полскулы — фиолетово-жёлтое пятно, похожее на карту неизвестного материка.
— Не сплю, — ответила Алиса шёпотом, чтобы не разбудить других.
— Я тоже, — Лена помолчала. — Здесь трудно спать. Дядя Витя храпит, как трактор. А Света иногда ночью ходит проверять, чтобы никто не курил в номере. Она страшная, да?
— Страшная, — согласилась Алиса.
— Ты чего здесь? — спросила Лена без обиняков, так, как спрашивают только дети и те, кому уже нечего терять. — В смысле, почему ты в хостеле? У тебя нет дома?
Алиса замялась. Что сказать этой девочке? Правду? А какая у неё правда? Муж изменил, выгнал, работы нет, денег нет. Такая же банальная история, как тысячи других.
— Муж выгнал, — коротко сказала она.
— А родители?
— Мама в Твери. У неё больное сердце. Я не могу ей сказать.
— А я маме сказала, — Лена усмехнулась, но в усмешке не было веселья — только горечь. — Она сказала, что я сама виновата. Что шлюха и наркоманка. Хотя я не наркоманка. Я просто траву курю иногда. А шлюха — это она. У неё каждый месяц новый мужик. Отчим, который меня выгнал, уже третий.
Алиса молчала. Что можно ответить шестнадцатилетней девочке с синяком под глазом, которая ночует в хостеле, потому что родная мать назвала её шлюхой?
— А ты чего не ушла к подруге? — спросила Лена.
— Подруга в командировке. Вернётся только через неделю.
— Через неделю, — эхом повторила Лена. — А у тебя деньги есть на неделю?
Алиса закрыла глаза. Она посчитала. Три тысячи наличными, двенадцать на карте. Четыреста пятьдесят рублей за ночь — это около трёх тысяч за неделю. Плюс еда — если питаться хлебом и водой, можно уложиться в тысячу. Но душ платный — пятьдесят рублей за пять минут. И ещё нужно будет купить что-то из одежды — она взяла только самое необходимое. И проезд. И…
— На несколько дней, — ответила она. — На неделю, наверное.
— А потом?
— Не знаю.
— Я тоже не знаю, — Лена помолчала. — Мне Света сказала, что если не заплачу до понедельника, выгонит. А у меня осталось триста рублей. Я думала пойти на панель, но боюсь. Там такие мужики — злые. Меня уже один раз…
Она не закончила. Отвернулась к стене, натянула одеяло на голову. Через секунду из-под одеяла послышалось тихое, сдавленное всхлипывание. Алиса хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Как она может утешить эту девочку, если сама не знает, что делать со своей жизнью? Она просто лежала и слушала, как Лена плачет — тихо, почти беззвучно, как плачут те, кто привык, что их никто не слышит.
Через несколько минут всхлипывания стихли. Лена, видимо, уснула — или просто перестала плакать, потому что слёзы кончились. Алиса осталась одна в темноте, под мигающий красный свет и храп дяди Вити.
Она снова начала считать деньги. Три тысячи наличными. Двенадцать на карте. Пятнадцать тысяч всего. Хостел — четыреста пятьдесят в сутки. Минимум на питание — триста рублей в день, если есть только хлеб, дешёвую колбасу и пить воду из-под крана. Душ — пятьдесят рублей через день. Итого — около восьмисот рублей в сутки. Пятнадцати тысяч хватит на восемнадцать дней. Восемнадцать дней, чтобы найти работу, снять жильё, не умереть с голоду.
Восемнадцать дней.
Алиса почувствовала, как внутри поднимается паника. Сначала лёгкое беспокойство, как мурашки по коже. Потом сердце забилось быстрее — глухо, тяжело, где-то в ушах зашумело. Потом дыхание перехватило, и она поняла, что не может вдохнуть полной грудью. Воздух в комнате стал вязким, как студень, он не проходил в лёгкие, застревал в горле колючим комком. Грудную клетку сдавило невидимыми тисками. Руки задрожали — мелко, противно, так, что пальцы, вцепившиеся в одеяло, побелели.
