Kitabı oxu: «М.И.Т.Я.»

Пролог

«И нет–то у нас никакой родины, а

есть только эта земля, по которой

мы бродим с пустым брюхом"

(Иван Бунин)

Лето 7111 года от сотворения мира. По нашему счёту – 1603 год от Рождества Христова. Земля русская стонет. Царь Борис Годунов на престоле, а народ ропщет. Голод третий год. В прошлом лете, говорят, в Москве сто двадцать тысяч схоронили. Хлеба нет. Коренья пожрали. Кору с лип ободрали. Люди едят кошек, собак, из земли гниль роют.

В селах пусто. Народу поредело. У кого была животина – съели. Мужики по лесам бродят, ищут хоть что–то: комок мёрзлой репы, мертвую птицу, червивый гриб. Все, что ни находили, клали в мешок, считая удачей, приносили домой. Но чаще не находили ничего.

Говорят, в иных местах люди своих мертвых едят. Не от злобы – от голода. Грех это, а делать нечего.

Царь Борис велел раздавать хлеб из казны, а хлеба на всех не хватает. И шепчутся: Бог наказал за грех, за то, что царевича Димитрия зарезали. А был ли царевич убит – кто ж нынче разберёт. А тут еще слухи пошли: жив–де царевич Димитрий, вскоре явится, тогда и голода не будет. И неведомо, за кого Бога молить: то ли за царя, то ли за того, кто придёт, то ли ни за кого.

И везде, по всему Московскому царству, на улицах, в избах, в головах только одно – смута.

Часть первая

«Я изведал, я пережил истинное счастие, а наяву или во сне – не все ли равно! »

(В.Я.Брюсов)

1

Митя продрал очи и долго лежал, глядючи в потолок. В избище темно. Лучина догорела ещё в полночь, а новой не воткнул никто. За стеною тихо, а надобно бы – свинья возится, куры кудахчут. Нету свиньи. Нету кур. Третью седмицу, как пожрали последнюю.

Сел он на лавку, ухватясь рукой за край, ибо голова кружится и утробу подвело пустотой. Руки ослабли, топора не удержать. А дрова надобны: зима лютует, поленница пуста.

Мать не вставала третью седмицу. Лежит на печи, очи открыты, а не глядят ни на что. Дети спят в углу – Васька да Марфа. Живы пока. Марфа и во сне постанывает – голодно.

Митя потянулся к правому уху и потер старый шрам. С детства он у Мити, как с полатей упал. А может, и прежде того, не упомнит. Но привычка: как тошно станет, али страшно, рука сама туда тянется, будто верёвочка привязана – держит на этом свете.

– Господи, – шепнул он в тёмный угол. – Дашь ли хлеба?

Господь не отмолвил. Али отмолвил – морозом из щелей, да пустым брюхом, которое уж не болит, а только ноет тихо, безнадёжно.

Митя глянул возле себя. Пусто. Раньше жена спала, Наталья. Теперича померла.

Полгода назад она ещё вставала. Ходила тихо, держась за стену. Лицо белое, губы прозрачные. Детям улыбалась, а он видел – сил нет.

– Ложись, – сказал он тогда.

– Посижу, – молвила. – Наглядеться хочу.

Смотрела на Ваську, на Марфу. Глаза у неё были большие, тёмные. Митя отвернулся – не мог глядеть.

К вечеру слегла. И больше не вставала.

Пять дней лежала Наталья. Спала много. Когда просыпалась, просила пить. Воды не было. Митя снег топил в плошке, подавал ей тёплое. Она пила, смотрела на него и молчала.

На шестой день сказала:

– Митя. Детей не оставляй. Как–нибудь.

– Не оставлю, – сказал он. – Молчи. Выправишься.

Она покачала головой. Легонечко, чуть слышно.

– Не выправлюсь. Знаю.

Он взял её руку. Кожа сухая, горячая. Кости тонкие – птичьи.

– Не поминай лихом, – сказала она. – Хорошо нам было. Пока было.

– Замолчи, – сказал он. И сам заплакал. Впервой при ней заплакал. Она поглядела, хотела руку поднять – к щеке его прижать – не подняла. Силы уж не стало.

– Митенька, – только и молвила. – Митенька…

Умерла Наталья под утро. Он лежал рядом, на лавке, держал её руку. Почувствовал: обмякла. Пальцы сами собой раскрылись.

Посидел. Встал. Вышел на крыльцо. Снег шёл. Белый, тихий.

Взвыл. Громко, по–звериному. В пустое небо. Никто не услышал – ни соседи, ни Бог, ни она.

Вошёл в избу. Дети спали. Мать на печи зашевелилась, спросила:

– Померла?

Он не ответил.

Завтра копал могилу. Мёрзлую землю заступом брал. Стучал, стучал, едва откалывал. Двое суток копал. Похоронил на сельском погосте, без попа – попы нынче сами с голоду пухнут. Прочитал «Отче наш», перекрестил холмик.

Вернулся в избу. Дети смотрят на него, молчат. Марфа спросила:

– Мама у Бога?

– У Бога, – сказал он.

И больше никогда не говорил о ней. Ни с детьми, ни с самим собой. Только во сне приходила – поначалу часто. Стояла у порога, улыбалась. Звала: «Митя, иди сюда». Он просыпался и долго лежал, глядючи в потолок. Иногда плакал.

А потом и во сне перестала приходить.

...Скрипнуло в сенях. Федька вошёл, не постучавшись.

– Митька, жив ли? – молвил, озирая избу.

– Жив, – отвечал Митя. Федькино лицо серо, борода свалялась, очи красны. Не евши, видать. А кто нынче евши.

– Пойдём в лес, – молвил Федька. – Может, коренья какие сыщем. Люди бают, уж кору с лип обдирают.

– Погоди. Не боязно? Казаки в лесу шляются. Третьего дни у Лукьянова двора двоих зарезали.

– Казаки, – плюнул Федька на пол. – Казаки везде. А с голоду помирать – не от них разница. Иди, молвлю.

Натянул Митя кожух. Дети заворочались. Марфа очи открыла, поглядела на отца, но не спросила ничего – ведала уж, что просить бесполезно. Васька спал дале.

Вышли за околицу. Мороз щиплет лицо, снег под лаптями скрипит. Село мертво стоит – избы насуплены, ни дыму из труб, ни гласу. У иных дворов ворота выбиты – ещё с прошлого месяца, как казаки приходили за подводой.

– Куды нас Бог завёл, – молвил Федька, глядючи на сломанную телегу у крайней избы. – Жили небогато, а ныне и того нет.

В лесу тихо. Снег глубок лежит, а под ним местами чернеет земля – там, где свиньи рылись, до как их поели. Пошли опушкой, высматривают – не торчат ли из–под снегу коренья. Мало кореньев. Мелки, мёрзлы, соку в них – ничуть.

– Слышь, – Федька встал, глядючи в чащу, – в миновалом месяце, бают, в соседнем селе казаки пятерых мужиков в лесу повесили.

– За что?

– За то, что живы. Им не угодишь. Хлеб отдай, лошадь отдай, бабу отдай. А не отдашь – повесят. Ведаешь сам.

Пошли дале, всё в глубь. Митя чует – тяжело дышать. То ли слабость, то ли страх. Всякий треск – чудится шаг. Всякий шорох – глас.

И узрели дым.

Тонок, сед, подымается из лога, промеж сосен. Федька потянул Митю за рукав – пригнулись. Тихом, не хрустя снегом, подползли ближе.

На полянке – четверо. Двое в коротких жупанах, при саблях, с пистолями за поясом. Двое – мужики тутошние, не признал их Митя, а видать – не наши: оборваны, небриты, очи испуганны. Казаки варят что–то в котелке. Мужики в сторонке сидят, связаны.

– Тикать надобно, – шепчет Федька. – Доколь не заприметили.

Митя глядит на котелок. Оттедова тянет варевом. Мясом. Ударил дух в ноздри, и под ложечкой засосало – ажно замутило.

– Слышь, Митька, – Федька дёрг за рукав. – Пошли.

– Яство там, – Митя, не сводя очей. – Вот бы Ваське да Марфе...

– И сабли. Пошли, дурак.

Отползли назад и долго шли молча, береглись шуметь. Только как лес поредел и показались крыши села, Федька перекрестился, выдохнул.

– Видел? – молвил, не глядючи на Митю. – Наших повязали. Казаки нынче не брезгуют. Вокруг грабёж, везде грабёж. Ни царя, ни закона.

Митя не ответил. Всё ещё чует тот дух – варево, мясо, дым. И думает: как легко б было подойти к котлу, кабы не сабли. Али кабы не боязно. Али кабы силой иной – не мужик с пустыми руками.

Воротились к вечеру. Федька побрёл к себе. Митя сел у порога, глядит на руки свои – чёрны от грязи, ногти обломаны, трещины. Потом потрогал шрам за ухом и подумал: «А приснилась бы та похлёбка. Хоть во сне. Хоть враки».

Вошёл в избу. Дети спят. Мать не дышит? Дышит – чуть слышно, как мышь под полом.

Лёг на лавку, укрылся рваной свиткой, зажмурился. А в голове всё тот дух – мясо, дым, воля, коей нету.

– Господи, – шепчет в темноту. – Дашь ли хоть во сне поесть?

И провалился.

2

И приснилось Мите, что стоит он на каменной улице.

Никогда такой не видывал. В селе грязь да навоз, а тут – гладко, черно, и блестит. И не проваливается под ногой. Митя потоптался – твердо. Диво.

По сторонам – дома, а не избы. Высокие, во сколь обхватов – не счесть. Ввысь ушли, под самое небо. Из них глядят окна, и во всяком окне – свет. А на улице уж темно, а светло. Как днём.

– Господи, – шепчет Митя и крестится. – Где я?

Идти боязно, а стоять того хуже. Сделал шаг. Другой. Лапти по каменной глади – шарк, шарк. И тут вдали заревело. Митя отпрянул к стене, прижался спиной.

Мчится на него железная зверюга. Глаза жёлтые, воет не по–звериному. Митя крест на себя положил, ждёт смерти. А зверюга пронеслась мимо, ветром обдала, и только – и нет её.

– Чур меня, – шепчет Митя. – Чур, чур.

А сердце колотится, выскочить норовит.

Пошёл дале. Теперь уж с оглядкой, на окна глядючи, а в них стекла. За стеклом за тем люди сидят, яства едят. Митя встал, носом к стеклу прижался. Там хлеб. Белый, пышный. Мясо. И зелень какая–то. И питьё в стеклянных сосудах.

В животе заурчало так, что свело всего.

– Свят, свят, – шепчет он, не отрываясь от стекла.

Из–за стола встал человек. На нём – не кафтан, не свитка. Чудно как–то. Лицо сытое, белое. Митя подумал: боярин, чай. Или воевода.

Человек поглядел сквозь стекло на Митю – и не видит. Как сквозь воду глядит. Будто нету Мити. И пошёл прочь, и сел обратно.

Митя отошёл от окна. Глянул на руки свои – чёрны, грязны, трещины. На людях тех одежда чистая, руки белые. Понял он тогда: не глядят на него, ибо нет его тут. Всё это не для него. А для кого?

– Господи, – шепчет, – а где я? В раю? Али в аду?

И вдруг – крик. Не крик даже, а визг над ухом. Митя обернулся – ничего. А визг не смолкает. Из кармана у себя – у себя! – вытащил малую доску. Не деревянную, а какую–то… и светится. И на ней – рожицы, бегают, что–то молвят.

Выронил доску. Упала – не разбилась. Визжит, терзается на земле. Митя пнул её ногой – отлетела.

– Наваждение, – шепчет. – Бесовщина.

Побежал. Лапти шаркают, сердце в горле. А мимо – те же дома, те же огни. Ни конца ни краю. И железные зверюги свистят мимо, одна за одной. И окна все горят. И ни одного лица, которое на него глядит.

Нет его здесь. Нет.

Испугался Митя тогда так, как не пугивался, когда казаки село жгли. Там хоть враг. Врага можно бояться, можно ненавидеть. А тут – непонятно кого, непонятно чего. По старой привычке Митя поднес перст за ухо, шрам нащупал. Нету шрама. Пощупал ещё. Гладко, как у младенца, будто и не бывало никогда шрама. Диво! И понял вдруг Митя: во сне он.

– Проснуться бы, – молит. – Господи, пробуди меня.

И проснулся.

В избе темно. Дети дышат в углу. Мать – на печи. Мороз из щелей тянет. Живот болит. И холодно, ажно зуб на зуб не попадает.

Митя лежит, глядит в потолок, а перед очами – те дома, те огни, те сытые лица, которые его не видят. И плакать хочется, а сил нет.

– Зачем, – шепчет в темноту. – Зачем показал, коли нет там меня?

Никто не ответил.

Потом помолчал, помусолил палец и поднял у уху. Шрам на месте. Значит, не сон уж. Значит, то было сном, а это – явь.