Kitabı oxu: «Рождение черной крови»

Глава 1. Настоящее время.

Говорят, самое страшное для человека – это смерть, но проблема в том, что большинство этих слабых существ не испытывали настоящего страха. Того, который переходит в отчаяние, а потом и в опустошение. Проблема в том, что она пережила вещи намного хуже, и смерть оказалась слабым страхом…

Но теперь было холодно и сыро… Не говоря уже о том, как ужасно тут пахло. И чему удивляться? Кто сказал, что в темнице должно быть как-то по-другому? А в ее темнице и подавно.

Тут не было окон, лишь крепкая решетка, отделяющая ее от свободы. Хотя свобода для нее была переоцененным словом, не имеющим никакого смысла. Свобода давно стала недоступна для нее, да и совсем бессмысленна.

Сколько уже прошло времени с ее пленения? Сложно было сказать. Раньше, еще в самом начале, когда было за что бороться и за что стоило оскаливать зубы, она отмечала дни кривыми зазубринами (своими же обломанными ногтями) на каменных стенах. Несмотря на то что в окружающей ее непроглядной темноте сложно было понимать, где начинался день, а где ночь (еще один способ свести пленника с ума), она безошибочно знала, когда стоило поставить новую отметину. Но время шло, а свободного места на стенах, до которых она могла дотянуться, ограниченная крепкими цепями, уже не осталось. И смысл считать тоже пропал.

В ее душе уже не осталось места для боли, ненависти или даже страха. Теперь она не чувствовала ничего. Она не помнила, когда это началось, когда она из живого существа превратилась в это подобие существования. Можно было бы закончить это. Запутать шею в тяжелые цепи и перекрыть воздух, можно было даже собственными руками расцарапать свое горло. Но это не помогло бы, уж она-то знала. Не зря, когда ее разум совсем помутнел, она не раз проделывала это. Все напрасно, смерть была ей недоступна, как бы она ни расправляла руки в ее объятия.

Цепи тяжело звякнули, когда пленница поднялась с хрупкой узкой койки. Она села, спустив ноги. Грязные ступни коснулись холодного пола. Иногда пролетала мысль о том, что смертный давно бы уже умер в таких условиях. Холод остановил бы биение сердца, а темнота свела бы разум с ума. В такие минуты она жалела, что ее кровь не красного цвета.

Она встала, и кандалы больно впились. Они были не только на ее запястьях, они были на ногах и шее. И хоть только руки были прикованы к темной стене, остальные причиняли не меньшую боль. Они были совсем не простыми. Надень на нее обычное железо, это не принесло бы тюремщикам никакого толка. Эти были высечены из ониксового камня, который забирал любую магию, а железные шипы на их внутренней части, непрерывно впивающиеся в кожу, были смазаны какой-то отравой, делающей ее слабой. Оникс не давал исцеляться, и отрава делала свое дело без особых усилий. Не имея сил, ты не сможешь расправиться со своими врагами. Умно, очень умно.

Она пошла шаркающими шагами, ощущая всю боль. Только эта мелочь помогала ей не забыть, что она еще жива. Физическая боль приносила облегчение и вместе с тем била под дых отчаянием. Она невольно усмехнулась своему положению. Больше по привычке, нежели из каких-либо чувств. Сев на уже тронутый плесенью стул, она взялась за кисти на своем мольберте, если тут хоть что-то можно было назвать ее собственностью.

Это был “подарок” ее пленителей. Когда отчаянная борьба, полное безумие и попытки самоубийства прекратились, она как бы мимолетно попросила дать ей возможность писать на холстах. Надеяться, что хоть кто-то вслушается в ее слова, она не решалась. Это было отчаяние, больше похожее на последнее желание перед неминуемой казнью. Но ее услышали. Сначала был только один холст, пара кистей и лишь одна баночка яркой краски. Красной краски. Кажется, это было больше похоже на издевку, чем на благосклонность. Но и этим она была удовлетворена. Потом появился мольберт, больше красок и холстов. Просто они поняли, их пытки сделали свое дело, и теперь ей осталось только смириться и молча писать свои картины. Они победили.

Она взяла кисть, щедро обмакнув её в баночку с краской. Сегодня руки слегка тряслись (уже как пару дней решили, что еда ей ни к чему). Она бы никогда и не подумала, что будет вообще заботиться о наличии еды, но эти оковы делали её более человечной, чем хотелось бы признавать. И всё равно она сделала мазок, потом ещё и ещё. Пленница откинулась на спинку стула, разглядывая своё творение. Пусть здесь и было темно, но глаза уже давно привыкли, и поэтому она без труда могла оценить свою недельную (или же более долгую) работу. Это был портрет. Она рисовала его уже не первый и, думалось ей, не последний раз.

– Нос совсем не похож, – возразил голос у нее за спиной.

Девушка не вздрогнула, она даже не удивилась. Этот голос слишком давно ее преследовал, чтобы беспокоиться. Она еще раз внимательно осмотрела свою работу, особое внимание уделяя этому “не похожему” носу.

– Кажется, я уже начинаю забывать, как ты выглядишь, – очень уж хриплым голосом проговорила она (вода тоже в последние дни была редкостью).

Послышался шелест, напоминающий скорее легкий ветерок. По своим далеким воспоминаниям, именно так она и представляла его шаги. А потом тяжелая рука легла ей на плечо. Пленница втянула в себя воздух, представляя, какая она теплая. Почти получилось.

– Очень сомневаюсь в этом, – его дыхание обволакивало ее ухо. – Но я могу побыть натурой, если тебе так хочется.

Тень проскользнула вперед, вставая рядом с холстом. Понадобилось время, чтобы все его черты стали четкими. Причиной тому не была тьма вокруг, она знала это наверняка. И когда пелена рассеялась, она невольно затаила дыхание.

«Такой, каким я его и помню», - подумалось ей. Его темные, почти черные волосы были растрепаны, будто он только что встал после беспокойного сна. Подстрижены они были достаточно коротко для человека его положения. Он не раз ей повторял, что так намного удобнее, что схватиться за его волосы можно только в том случае, если он сам позволит так близко протянуть к нему руку. Его черты лица были такими резкими, что она всегда удивлялась, как с таким лицом можно так тепло улыбаться. Но самое важное были его глаза. Всегда светящиеся, будто два сапфира. Правда, сейчас они были тусклыми. Как ни старалась повторить этот свет в своем разуме, она не могла. Это, наверное, даже к лучшему, лишнее напоминание.

– Похоже, так только хуже. Ты совсем забыла о своих кистях, – он наигранно нахмурился.

– Зачем мне это, если я могу просто на тебя смотреть?

– Значит, это все, чтобы смотреть на меня? – он указал в угол, где друг на друга были свалены холсты.

Холстов было много, казалось, еще немного и они заполнят половину помещения. Благо, времени у нее было предостаточно. Она порою задавалась вопросом, что сделают с ними ее тюремщики, когда места совсем не останется. Пожалуй, она их так просто не отдаст. Последнее, что ей было дорого.

– Ты не так часто ко мне приходишь, – пожала плечами пленница.

Он вновь нахмурился, на этот раз вполне серьезно. Подойдя к ней ближе, он протянул руку, чтобы погладить ее грязную щеку. Девушка закрыла глаза, представляя его легкие, нежные прикосновения. Пусть у него всегда были шершавые ладони, не последнюю роль в этом играло его владение оружием и неутомимые тренировки, но к ней он прикасался всегда ласково. Прикосновение закончилось слишком быстро, так что она невольно вздохнула. Открывать глаза не хотелось, а вдруг он опять исчезнет, и останется лишь одна темнота? Но она все же открыла их. Он стоял перед нею.

– Это нужно прекращать, ты же понимаешь? – он смотрел на нее сверху вниз, и его взгляд сделался печальным.

Она задрала голову, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. Скрыть раздражение не получилось. Она фыркнула.

– Ты не в том положении, чтобы говорить, что делать. К тому же чем мне еще себя занять в этой дыре?

– Например, вспомнить все. Не за этим ли ты меня всегда зовешь?

Девушка отвернулась, не выдержав его пристального взгляда. Она всматривалась в темную стену, где еще были видны ее отметины, и кусала и так саднящие губы. Он сел перед ней на колени, обхватив ее лицо, повернул к себе. Она не сопротивлялась, да и как можно было сопротивляться ему?

– Не за этим ли я здесь? – вновь задал он вопрос.

– Я не знаю, – вздохнула она.

– Тебе нужно отпустить, слишком много времени прошло.

Пленница закрыла глаза. Она и правда не знала, зачем его зовет. Она не знала, ведь эти встречи приносили больше боли, чем успокоения. Может, она боялась забыть, как он выглядит, как забыла свою сестру и родителей? Может, он был единственной ниточкой, державшей ее в этом мире? Может, он был последней надеждой на то, что когда-то вместо этой тьмы она увидит свет? Но чтобы она его звала, вспомнить свое прошлое, это было просто невозможно. Не хотела она вспоминать. Слишком больно.

– Но это необходимо, – словно прочитав ее мысли, сказал он. – Прошлое делает тебя собой.

Конечно же, он знал ее мысли. И эти уговоры больше происходили у нее внутри, чем с ним. Она всегда отказывалась, всегда меняла тему. И он всегда уходил, не получив то, что хотел. Но что-то сегодня было не так. Может, причина была в том, что она уже устала, может, в том, что за долгое время ей показалось, он наконец по-настоящему касался ее.

Девушка сдалась. Она потянулась, но не к нему, а внутрь себя. Она падала, всё глубже и глубже, пока не коснулась дна, пока не почувствовала холод, боль и страх. И там, на глубине, что-то сверкало, что-то звало и манило её. Она набрала побольше воздуха в легкие и пошла на зов. Пошла, зная, что ничем хорошим это не кончится…

Глава 2. Начало.

Солнце буквально опаляло кожу лица, что уж говорить о вспотевшем теле под черной тканью. Оно было нестерпимо жарким, но больше всего раздражало то, что глаза слезились. Но я все равно сидела на черепице крыши. Тут единственное место спокойствия, пока там, на переполненных улочках, снует народ.

Я слегка повела плечами, чтобы размять затекшие мышцы. В мои планы не входило оставаться так надолго без движения, но меня только начало отпускать недавнее раздражение. И не сказать, что я была из тех истеричек, которые любят закатить очередную стычку со своим милым. Меня разозлила сестра.

Мы ладили, но порой терпение иссякало. Вот и сегодня так случилось. На мои аргументы уйти из этого городишки, она придумывала несусветную чушь. Или же все-таки я была недостаточно убедительна, сложно сказать наверняка после двухчасового пребывания под палящим солнцем.

Я встала, окончательно разминая мышцы. Все усугублял мой черный плащ, закрывающий все тело. Не лучший наряд для середины весны на самом юге (под благословением богов, как все любят говорить), но другого я себе позволить не могла. Слишком много внимания привлекают мои волосы, а внимание это последнее, что мне нужно.

Напоследок проверив, что все на месте, а капюшон не сползет, я направилась по черепице. Один плюс в этом городке точно был: дома стояли так близко, что перепрыгивать с крыши на крышу не было проблематично. А хождение по узким улочкам с кучей народу, не мое любимое занятие. Не то что моя сестрица. Она та, кого называют душой компании. И мне сложно с этим поспорить. Как может не нравиться такая отзывчивая и добрая девушка? Я только и успевала от нее отгонять негожих женихов. А ее имя, Мира, говорящее, ничего не скажешь. Вспомнив про свою сестру, я изменила направление. Извиняться я не умела, но всегда знала, чем можно порадовать Миру. И сегодня мне кровь из носу нужно купить ее любимые молочные персики. И не одну штуку. За свою утреннюю вспыльчивость приходится платить.

Перепрыгнув еще пару крыш, я спустилась по водосточной трубе на вымощенную камнем дорогу. На мои маневры никто даже внимание то не обратил, так все были заняты, поэтому я тут же влилась в толпу. Вот он, Рынок Приблуд. Кажется, тут продавали все: от мешка картошки до волшебного глаза, заглядывающего в ваше будущее. И если тебе нужно найти редчайшую вещицу, тебе точно в городок Грань, на этот рынок. То же касается и жителей этого самого городка. Тут жили и самые незаурядные смертные, и настоящие потомки тех самых богов за грядой.

Я ловко проскальзывала между собравшимися покупателями и продавцами, пытающимися всучить очередную вещицу. Ведь мне прекрасно было известно, где находится необходимая мне лавка с изысканными заграничными вкусностями. Я хотела побыстрее с этим закончить и отправиться в свой маленький домик, где намного больше свободного пространства.

– Здравствуйте, вам как обычно? – спросил милый пожилой мужчина.

Складывалось впечатление, что он работает тут всю свою жизнь и знает каждого покупателя лично, настолько он к себе располагал. Но я лишь нацепила дежурную улыбку и кивнула. Иметь даже мало-мальских знакомых непозволительная роскошь. Пара серебряных монет и пакетик приторно пахнущих персиков уже были у меня.

Я уже собиралась направиться в узкий переулок, как громкий звук труб ударил в уши. Сколько вообще времени? Неужели я пришла прямо к началу очередного представления местных развлекателей? Я задрала голову к небу, солнце еще было слишком низко для полудня. Пояснение происходящего я получила от стайки мальчишек, пробегающих мимо и громко кричащих: «Обращение! Это сам главнокомандующий королевской армии!». Они промчались, а я тупо глазела на расшевелившийся народ. Все, как по команде, направились в сторону главной площади, что-то бурно обсуждая. Главнокомандующий? Какого Семаргла, кто-то из столицы примчался сюда, да еще такая вышестоящая персона? Мне бы возвращаться к сестре, но что-то толкнуло меня направиться за всеми, правда, я вовремя спохватилась и забралась на крышу соседнего дома.

Пройдя пару крыш, я уже получила хороший обзор на главную площадь, где уже было не протолкнуться. А на небольшом возвышении стоял полный мужчина в потрепанной, но богато расшитой рубахе. Это был местный хранитель города (сразу видно, кому тут неплохо живется). А рядом с ним стоял высокий, широкоплечий мужчина средних лет в идеально сидящем на нем солдатском обмундировании. Мне показалось странным, что на нем не было парадной формы или еще каких-либо отличительных знаков, его форма почти ничем не отличалась от формы тех, кто стоял по стойке смирно позади возвышения. Я насчитала десятерых, не многовато ли для обычной вылазки в маленький городок? Хотя не мне судить королевские правила обращения к народу. Мужчины еще, что-то быстро обсудили, и, когда главнокомандующий коротко кивнул, полный мужчина вышел вперед.

– Дорогие горожане, нам выпала огромная честь получить прямое обращение от нашего короля, – его голос звучно прокатился по толпе, вмиг затихшей. – Прошу приветствовать главнокомандующего царской армией Владимира Захаровича.

Народ захлопал и завопил, будто им всем выпал огромный куш в картах. А мне что-то не давало покоя. Почему обращение от короля предоставили армии? Я начала шарить глазами по толпе в ожидании хоть у кого-то такой же настороженности. Но, кажется, это было тщетное занятие.

– Я всех вас приветствую, – грозный голос, которым, мне кажется, впору раздавать команды, а не нести вести.

Мужчина вскинул руку вверх, призывая всех к молчанию. Только теперь я могла рассмотреть его лицо: коротко стриженная борода и острый взгляд из-под опущенных век. Холодок невольно пронесся по моей спине. «Что-то тут не так», – кричал мой внутренний голос, и я снова невольно начала бегать взглядом по толпе. А мужчина продолжал:

– Я прибыл с печальной новостью для всех подданных короля Александра. Наш король погиб страшной смертью.

Кажется, резкий выдох собравшихся можно было ощутить даже кожей. И именно в этот момент мне на глаза попался еще один солдат. Тот стоял в тени одного из переулков, но на этих словах слегка подался вперед, что и выдало его. Я нервно сглотнула и начала заглядывать в каждый уголок. И да, почти везде стояли солдаты, с мечами наготове. Что, твою мать, тут происходит? Уходить, нужно уходить, но грубый голос вновь завладел моим вниманием.

– Вам всем стоит знать, это магия, грязная черная магия погубила его. Те, к кому он был доброжелателен, те, кого наше королевство приняло. А теперь эти предатели всадили нож в спину нашего королевства. И каждый будет наказан за измену! – голос в наступившей тишине разнесся, как свист топора, отсекающего голову.

В следующие пару секунд произошло то, чего я никак не ожидала. Мужчина выхватил меч и, развернувшись, в пару шагов преодолел расстояние, всадив его в грудь хранителя. Тот пару раз булькнул собственной кровью, повалился на землю. Главнокомандующий вытащил меч из его тела, скривившись при этом, как от чего-то давно протухшего. Он вскинул меч и громко вскрикнул:

– Убить всех!

Меня охватил шок, тело перестало слушаться, и пальцы сами разжали мешочек; персики покатились по крыше и падали на землю, разбиваясь без стука. Хотя дело было совсем в другом: крики и лязг оружия – вот что оглушало, а не такой незначительный удар. Началась паника, народ разбегался в разные стороны. Люди даже не замечали, что сбивают с ног других, а тела уже убитых валились на землю, мешая пробиться в безопасное место, если такое вообще было. Солдаты хлынули из всех переулков, заграждая путь. То, что происходило, никак не укладывалось в голове: они убивали всех. Стариков, которые просто физически не могли противостоять; молодых людей, которые, несмотря на ловкость и быстрый бег, попадали под стрелы; женщин, закрывающих своих детей, а после – и их самих, плачущих и не решавшихся отпустить мать.Столько крови и беспощадного насилия я никогда не видела, и потому смотрела как зачарованная. Если бы не стрела, пролетевшая у меня над самым ухом, я бы не пришла в себя.

Я перевела взгляд и поняла, что на противоположной крыше расположился стрелок. Он уже натягивал новую стрелу, чтобы исправить промах. Я вскочила на ноги и побежала к краю крыши на другой стороне, там, где, я надеялась, еще нет солдат. Я перекинула ноги и начала спуск по водосточной трубе, но так торопилась, что пальцы соскользнули и ухватиться не получалось. Я полетела вниз. Легкие сами перекрыли проход воздуху, так мне было страшно, и, когда я столкнулась спиной о землю, он сам полностью вышел из меня.

В глазах потемнело, а звуки стали доноситься где-то издалека. Я часто заморгала и всё пыталась встать, но, кажется, удар был не таким уж и слабым, тело совсем не желало слушаться. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем мне удалось встать на карачки и отползти к стене. Мимо всё пробегали кричащие и плачущие люди, не разбирая дороги. И я поняла: это бойня, в которой нельзя полагаться на чью-либо помощь. Наконец мне удалось подняться на ноги и, опираясь о стену, направиться в сторону дома. Сестра, мне нужно спасти сестру. Только эта мысль дала мне силы, чтобы наконец отпустить опору и ускорить шаг. Взгляд всё еще не мог сфокусироваться, и всё вокруг плыло, как на больших волнах в море.

Спустя пару домов я уже поверила, что успею и справлюсь с болью. Но я услышала чей-то рваный крик прямо у себя над ухом, а потом тяжесть. Кто-то упал на меня. Я пыталась скинуть тело, но оно было слишком тяжелым, а я – непозволительно слабой. Мои ноги запутались, и я полетела вниз. Не успев выставить руки вперед, уже видела, как падаю не просто на землю. Последнее, что помню, – угол каменной стены, неумолимо приближающегося ко мне. И наступила тьма, непроглядная и ужасно тягучая.