Kitabı oxu: «Тень ворона»

Серия «Румперия. По ту сторону Нави. Славянское фэнтези»

Иллюстрация на обложке Wismut

Художественное оформление Марии Фроловой

© Дёмина А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Пролог

Чернота находила на небо, и если бы не низкие облака, с запада еще подсвеченные розовым золотом, Радимир уже насчитал бы на нем с десяток звезд.

Он чертыхнулся сквозь зубы и тут же инстинктивно схватился за крестик на шее, намоленный еще бабкой. Та хоть и была немощна на ногу и почти ослепла к старости, успела перед своим вечным упокоением накрепко вбить в голову упрямому внуку, как это глупо – собственными устами подзывать нечистую силу, когда и без нее беда уже на пороге. Или затаилась в тени, а их в этом дремучем лесу было больше, чем листьев на всех его вековых дубах.

Радимир закрыл глаза и с силой провел шершавой, мозолистой ладонью по лицу, напоследок от души дернув себя за спутанную бороду, совсем отбившуюся от рук за время этого похода.

«Опять моя Мила будет целый месяц меня мишкой косолапым звать».

Перед его внутренним взором встал образ молодой жены, как она, крепко прижимая одну руку к едва проглядывающему под складками сарафана округлившемуся животу, второй без устали махала ему вслед, пока последняя повозка не скрылась за холмом.

Но Радимир решительно прогнал образ из головы. Если он хочет вернуться к любимой и их будущему малышу, необходимо собраться с мыслями и отринуть все, что могло отвлечь от охраны вверенного ему царского обоза.

Бросив прощальный взгляд на дорогу, где через пару-тройку верст впереди стояла их пограничная застава, Радимир вдавил пятки в бока верного Инея, названного так за суровый нрав, не признающий ничьих приказов, кроме хозяина да его жены, и за светло-серую, серебристую в лунном свете шерсть. Довольно всхрапнув – жеребец был небольшим любителем мерного обозного шага, – Иней быстро нагнал первую повозку и едущих по бокам от нее всадников.

Первым на звук копыт обернулся Павел, старший сын Макара, одного из лучших купцов Беловодья и доброго друга Радимира еще с тех времен, когда он с отцом Переславом ходил в свои первые обозы простым дружинником. Павел с младых лет сопровождал отца во всех странствиях за заморскими диковинами, и Радимир наблюдал воочию, как нескладный худощавый отрок вытягивается непокорным тростником ввысь, чтобы потом практически за одну зиму обзавестись широченными плечами на страх любому дверному проему. После чего Радимир не выдержал и в прошлом году позвал двадцатилетнего молодца к себе правой рукой. Макар, ставший тому свидетелем, захохотал так, что едва не свалился с облучка, а затем притворно погрозил Радимиру пальцем, что он-де у него первенца увести надумал. Павел, зардевшись под светлым пушком на щеках, отблагодарил обозного главу за честь и доверие, но отказался, сказав, что продолжит дело отца. Сам Макар, тихонько посмеиваясь в смоляные усы, поймал взгляд Радимира, с вызовом кивнул на сидящего сбоку от себя шестнадцатилетнего юнца:

– А Федора, значит, к себе не пригласишь?

– Чтоб он всех моих дружинников заставил письменный счет вести до последнего медяка? Да их половина потом при виде любой березы трясучка бить будет! – не моргнув глазом, отбил Радимир. И подмигнул ненадолго оторвавшему нос от стопки берестяных грамот среднему сыну купца, давая понять, что не желал его обидеть.

Федор действительно был не по годам серьезным и дотошным, что вкупе с цепким умом, помнящим каждую цифру, зоркими глазами, безошибочно находящими с одного беглого взгляда лучший товар, и подвешенным языком, способным уболтать на выгодную сделку самого матерого торговца, делало его прирожденным купцом и отцовским любимцем. И мамкиным тоже, судя по любовно взращенной с детства тучной фигуре.

Но у Радимира еще оставалась надежда переманить к себе младшего сына Ивана. Если средний Федор черными кудрями, молочной кожей и коренастым телосложением пошел в отца, то Иван рос точной копией старшого Павла, который, в свою очередь, уродился в деда по матери, светловолосым, веснушчатым и статью воистину богатырской. Мальчишке только-только исполнилось четырнадцать годков, а он уже слегка перерос среднего брата. К тому же, в отличие от Павла, особого интереса к торговому ремеслу не проявлял, в обозы ходил, чтоб мир посмотреть, скуку домашнего уюта развеять да медяков на всякие невинные глупости заработать, выполняя мелкие поручения отца и обозного главы.

Вот и сейчас Радимир встретился с искрящимися любопытством карими глазами юнца, бездельно болтающего ногами на крае облучка передней повозки, и сказал, кивая себе за спину:

– Пробегись, предупреди всех с конца, что саженей через тридцать будем на ночлег обустраиваться.

Иван с готовностью кивнул, ловко спрыгнул вбок, чтобы не попасть под колеса, и помчался по краю дороги назад, отмахивая длинными ногами с две трети сажени зараз.

– Давно пора, – крякнув, высказался царский дружинник Глеб, вместе с Павлом возглавлявший обоз. – Государь не любит долго в повозке сидеть, ноги сводит.

Брови Павла едва заметно дрогнули к переносице, но купеческий сын, несмотря на молодость, уже успел поднабраться достаточно опыта в общении с людьми всех родов и важности, чтобы мгновенно слепить на лице выражение любезного внимания. Так и Радимир, изобразив подобающую пристыженность, поднес руку к сердцу и слегка поклонился заносчивому гридю¹.

После чего переглянулся с Павлом. Тот знал, что на этом отрезке обратного пути до границ Беловодья Радимир обычно гнал обоз, не жалея ни коней, ни колес, ни нежных седалищ купцов и их подручных, лишь бы добраться до надежных высоких стен пограничной крепости. Но царь переворошил привычный распорядок, не пожелав и помыслить о том, чтобы выехать из последней заставы приморских соседей на рассвете, и потом весь день через своих слуг отмахивался от осторожных предложений обозного главы прибавить шаг.

Если бы не бабкина наука, Радимир бы уже сотню раз проклял прошедшую зиму, выдавшуюся на редкость малоснежной, а весну и начало лето – за невиданную жару, из-за чего всегда полноводная Белица, давшая название их землям своими известковыми берегами, так сильно обмелела, что местами проплыть по ней на большой лодке стало невозможно. И государь, приглашенный к приморскому соседу на сватанье наследника, вынужден был отправиться в путь вместе с купеческим обозом по дорогам, которые – сколько слоев ковров повозку ни застилай – все равно заставят всеми косточками пересчитать каждую колдобину и яму.

Вздохнув, Радимир покосился на Павла и одобрительно прищурился: молодец держался настороже, подобравшись в плечах, прислушивался к каждому шороху и пристально поглядывал по сторонам.

Чего нельзя было сказать о Глебе, рассеянно моргающем осоловевшими за долгую дорогу глазами. Привыкший, что в мирном стольном граде Бряжске наибольшую опасность для него представлял редкий воришка да сорвавшийся с крыши воинственный кот, гридь даже посреди мрачной чащи, с трудом пробитой насквозь узкой лентой дороги, вел себя вальяжно. Неизвестно, доходили ли до него слухи об орудующей в местном пограничье шайке безжалостных грабителей или он просто не допускал и мысли, что те осмелятся пойти против дворцовой дружины.

Но Радимир, наоборот, считал, что для уверенных в своей безнаказанности разбойников царский обоз был лакомой добычей. После первого же жестокого разграбления обоза в мае Радимир удвоил число гридей в своей дружине, хотя это и означало серьезный подъем платы за сопровождение. Но он категорически отказывался рисковать жизнями своих людей и доверившихся ему торговцев, не говоря уже о потере ценных товаров и выкованной еще дедом репутации.

С тех пор Радимир успел два раза сходить к морю и назад, миновав встречи с безжалостной шайкой, но, по чести говоря, не верил, что их отпугивала удвоенная охрана. Скорее причина была в том, что он не позволял обозу оставаться в облюбованном ею лесу на ночь и успевал, нещадно гоня коней и не слушая возражений, добраться до заставы затемно.

Но в третий раз, как часто бывает, все пошло не по плану. И ведь сердце Радимира чуяло такой исход загодя, но когда сам государь назначает тебя главой своего обоза, отказаться – смерти подобно. И хорошо еще, если не буквально. Хотя от царя Белояра, получившего в народе, несмотря на грозное имя, прозвище Робкий за вечно дрожащие пухлые пальцы и тонкий голосок, повторяющий приказы за боярами, подобной решимости трудно было ожидать.

Поэтому, когда Радимира вызвали во дворец и оповестили о возложенной на него чести, тот лишь покорно склонился в глубоком поклоне, про себя уповая на милость Господа.

Но сейчас, слушая доносящееся из чащи глухое и протяжное, как глумливый смех, карканье, он поймал себя на том, что рука будто сама собой опустилась на рукоять меча.

Аксинья, услышав глухое и протяжное, как глумливый смех, карканье, отодвинула пальчиком плотную занавеску на окне повозки, но не увидела ничего, кроме стены из корявых стволов и непроглядной тьмы в глубине чащобы.

– Не к добру это, ох не к добру, – пробормотала она и закусила нижнюю губу.

Она сбилась со счета, сколько раз за прошедший день обозный глава, грозный и молчаливый, но с добрыми глазами, просил царя Белояра, едущего в соседней повозке, разрешить погнать лошадей, чтобы успеть к сумеркам до заставы. Но государево величество были непреклонны, и Радимир всякий раз отъезжал на своем серебряном коне красный от досады и с отчетливой искрой страха в голубых глазах.

Аксинья, чье сердце при взгляде на него тоже обмирало в неясной тревоге, пару раз попыталась поговорить с царевной, чтобы та повлияла на батюшку. Но Елена лишь отмахивалась, не желая слушать суеверную служанку, и продолжала с мечтательной улыбкой перебирать купленные царем бесчисленные колечки и сережки, каменья, жемчуга и рулоны заморской ткани, отражающей свет, как полированный металл. И если среди них затесались несколько даров от плененных красотой юной царевны гостей со сватовства их приморского соседа, то об этом никому, кроме самой Елены да ее личной служанки Аксиньи, знать не полагалось.

Аксинья и юная царевна были ровесницами, но Елена в свои четырнадцать уже успела прослыть на все Беловодье и близлежащие земли распускающимся бутоном, что через пару лет будет сражать наповал всякого юношу и мужа. Темные волосы струились ей за спину неспокойной рекой, нежный персиковый румянец оттенял точеные скулы, а любой заглянувший в ее огромные очи в окружении густых ресниц рисковал безнадежно заплутать в их черных, как колодцы, глубинах.

Рядом с ней Аксинья со своей русой косой, еще по-детски округлыми щеками, вздернутым носиком и светлыми, как выцветшее в жару небо, глазами чувствовала себя невидимкой. Но ее мама, пять лет назад скончавшаяся от горячки вместе с царицей Ольгой, на наивную жалобу маленькой дочки только рассмеялась и сказала, что она должна радоваться, ведь, пока ее никто не видит, она видит всех. Женщины в их роду уже больше века служили при царицах и царевнах Беловодья, исполняя кроме очевидных обязанностей еще и тайное дело по их защите от всякой угрозы, из-за чего в складках их одежд день и ночь прятались острейшие клинки, пузырьки с разными снадобьями да прочие полезные мелочи. А потому и ведали они много больше обычных людей, пусть эти накопленные за многие поколения знания прекрасная Елена и называла «бабкиными суевериями».

Чьи-то быстрые шаги заставили Аксинью снова повернуться к окну и потянуться к спрятанному на поясе кинжалу. Но увидев знакомую белобрысую голову с усыпанным крупными веснушками курносым носом, она быстро вдохнула, и ее рука, так и не коснувшаяся рукояти, метнулась к виску и заправила за ухо выбившуюся из косы короткую прядь.

Иван, младший сын Макара, одного из самых зажиточных купцов Беловодья, сбавил шаг перед окном их повозки и, подстроившись под ее ход, легонько поклонился выглядывающей в щелку Аксинье.

– Обозный глава просил передать, что саженей через тридцать будем останавливаться на ночлег, – сообщил он слегка ломающимся голосом.

Аксинья, позабыв на миг о смущении, отдернула занавеску и едва не высунула голову в окно.

– На ночлег? – не поверила она. Ее взгляд перепрыгнул с лица Ивана на черный лес позади него. – Мы не доедем до заставы?

Юноша, сокрушенно поморщившись, мотнул головой.

– Никак не успеваем, барышня.

Аксинья слегка зарделась от непривычного обращения, но удержала мысли на главном.

– Но в этом лесу орудуют разбойники!

Иван хотел что-то ответить, но так и застыл с приоткрытым ртом. Заметив краем глаза какое-то движение, Аксинья моментально поняла, в чем причина: Елена, привлеченная разговором, оставила свое мягкое ложе из перин, занимавшее большую часть повозки. Сместившись к окну, она одарила купеческого сына чарующей улыбкой, от которой тот запутался в собственных ногах и едва не упал плашмя на обочину.

Царевна, прикрыв рот кончиками длинных тонких пальчиков, засмеялась колокольчиком и пожурила Аксинью:

– Какие разбойники, глупая, когда у нас столько защитников! Нам и бояться-то нечего, верно, Ванюша? – добавила она, снова затрепетав ресницами.

Иван со щелчком захлопнул рот, быстро закивал и забормотал:

– Да, конечно, барышня… то есть царевна… то есть…

Покраснев до корней волос, он сложился пополам в поклоне, почти тюкнувшись носом в дорогу, и убежал вперед, не оглядываясь.

Елена коротко хохотнула и, смахнув за спину темные кудри, посмотрела на потупившуюся служанку.

– Не расстраивайся, Ксюня, на что тебе этот купеческий дурашка? Вот, – она взяла ее за руку и вложила в ладонь ниточку жемчуга, – возьми себе и не печалься. Глядишь, и тебя кто другой, поинтереснее да покрасивше приметит!

И она вернулась к сундучку с украшениями.

Аксинья резким движением задернула занавеску, старательно отгоняя мысль о том, что подаренный ей жемчуг был самым мелким и невзрачным из всех лежащих в нем.

Искать в этом глухом лесу даже подобие поляны было гиблым занятием, поэтому они ограничились тем, что слуги высвободили тяговых лошадей, напоили их вместе с дружинными из бочек и пустили по обочине пощипать траву. Все шестнадцать повозок сдвинули плотным рядом посреди дороги, а по бокам разожгли костры, не только чтобы нагреть воду и развеять пригнанный ночью холод, но и в надежде теплым светом огня отпугнуть разбойников.

У Ивана, отправленного в повозку спать на тюках, сна не было ни в одном глазу, и он смотрел в окно на скрытое черными облаками небо и прислушивался к голосам отца и братьев, тихонько переговаривающихся у костра.

Он знал о разбойниках, даже по отцовскому наказу помогал нескольким семьям знакомых купцов, раненных во время нападений, с мелкими поручениями по хозяйству: там скамейку приладить, тут вещи помочь донести. Но саму угрозу представлял довольно смутно, больше как страшную историю на ночь, чем то, что на самом деле может с ним произойти. Мать не хотела пускать его в этот обоз, будь ее воля, она бы и Федора при себе придержала, но тот лишь молча помотал головой, ставя точку в споре. А Иван взъярился не на шутку, особенно потому что увидел в отцовских глазах, что тот не прочь согласиться, и заявил, что все равно проберется и запрячется в чьей-нибудь повозке, хоть вяжите его, хоть что делайте. В итоге отец махнул рукой на упрямого сына, мать два дня проплакала, но Иван, хоть его сердце и ныло, как пилой пиленное, не отступил.

Разве мог он пропустить гулянья по случаю сватовства престольного наследника из соседнего царства, что обещали посрамить все былые ярмарки и празднества? И разве мог он отказаться от шанса хотя бы недолго, хотя бы мельком полюбоваться первой красавицей всего Беловодья – царевной Еленой, о которой вздыхали все юноши столицы? Хотя Ивана, положа руку на сердце, ее колдовская краса немного пугала, не нравилось ему, что от одной ее улыбки сердце подпрыгивало к горлу, язык заплетался, а в голове начинало гудеть, как в пустом горшке. Куда милее ему была служанка царевны, неприметная Аксинья с удивительными светлыми, как льдинки, глазами, под внимательным, все ловящим взором которых в груди Ивана разливалось щекочущее тепло.

Он был не прочь поговорить с Аксиньей, может, угостить ее медовыми орешками, что купил на приморском базаре, или, если духу хватит, подарить ручное зеркальце в оправе из серебряного вьюнка. Но служанка ни на шаг не отходила от своей барышни, и Ивану оставалось лишь досадовать на себя за несдержанное волнение рядом с царевной.

Его тоскливые думы прервало карканье. Проклятый ворон прицепился к обозу еще до остановки на ночлег, но после разжигания костров его крики зазвучали уже не так протяжно, будто он воодушевился чему-то, и, казалось, с каждым разом раздавались все ближе.

Иван повернул голову и прислушался. В ночи звуки разносились не так, как днем, и он не был охотником, умеющим по малейшему шороху определять, в какой стороне и как далеко добыча.

Но только он подумал, что ворон, должно быть, сидел где-то в паре саженей от дороги, как сбоку послышались глухие хлопки, в окошке повозки что-то блеснуло, и у Ивана ушла секунда, чтобы понять: это был черный лаковый глаз, отразивший пламя костра дальше у обочины.

– КА-А-АРРР!!! – заорала почти неразличимая на фоне черного неба птица, и у Ивана едва сердце из груди не выпрыгнуло.

А затем чуть не остановилось, когда хлопанье крыльев заглушил знакомый многоголосый свист рассекающих воздух стрел.

Иван сел, и от этого резкого движения тюки под ним разъехались, и он, провалившись, принялся барахтаться, как перевернутый на спину жук. Стиснув зубы, он, подстегиваемый болезненными вскриками, топаньем, звяканьем металла о металл и нахальным, на кураже, улюлюканьем, кое-как выкарабкался из кучи туго набитых мешков, подхватил оставленный у стенки короткий меч и выпрыгнул из повозки.

Половина костров потухла, а пламя оставшихся трепетало так рьяно, что в их неровном свете было совершенно не разобрать, где разбойник, а где дружинник, обозный или царский.

Иван закрутил головой, щурясь в темноту. Всполохи огня, отражающиеся в лезвиях мечей и ятаганов, сбивали с толку. Где отец? Где Павел? Федор? Они же только что сидели здесь, но там, где еще недавно трещал костер, сейчас дымили растоптанные и быстро остывающие ветви.

Слева кто-то громко охнул и вскрикнул, да так знакомо, что сердце Ивана сжали ледяные пальцы страха, а ноги сами собой рванули в ту сторону. Глаза, вдруг став зоркими, как у сокола, различили родную широкоплечую фигуру брата, вместе с Радимиром и еще одним дружинником отбивающуюся от сразу четырех худых и вертких разбойников, закутанных с ног до головы во все черное. За их спинами Макар и Федор пытались затянуть тряпками хлещущие кровью раны на животе царского, судя по наручам, дружинника – Иван с ужасом узнал Глеба, с полдня ехавшего с Павлом во главе обоза, вредного и спесивого мужика, без конца ворчащего из-за всего, на что только ни падал его взгляд.

Иван только начал примеряться, с какого бока заскочить в драку, когда Радимир, припадающий на правую ногу, из бедра которой торчал обломок древка стрелы, мощно подрубил одного разбойника, он тут же рухнул, бездыханный, а Павел ловкой подсечкой сбил с ног еще одного, уравнивая их шансы.

Вдруг, перекрыв общий лязг, крики, обрывочные ругательства, треск ломающегося дерева и испуганное ржание лошадей, воздух пронзил девичий визг.

Голова Ивана повернулась в сторону середины обоза, где были царские повозки, и он сам не понял, как уже метнулся туда, не разбирая дороги.

– Иван! – на два голоса полетел ему в спину зов братьев, заглушенный отцовским отчаянным кличем:

– Ваня, стой! Ванюша, назад!

Но новый визг затмил разум и еще пуще подхлестнул ноги. Обогнув обозного дружинника, кинжалом и кулаками отбивающегося от двух врагов, и перепрыгнув через два неподвижных тела, Иван вскинул голову. Царские повозки за время свары сдвинули почти к самым деревьям, а освободившееся пространство усеивали убитые и раненые дружинники – за последними зорко следили вооруженные ятаганами разбойники. В центре получившейся поляны стоял на коленях и в мольбе бился челом об землю грузный мужчина – Иван лишь по дорогущему кафтану, расшитому золотой нитью, узнал своего царя. Но ужаснуться его непотребному поведению не успел, отвлекшись на крики двух девушек, которых негодяи в черном в восемь грязных рук силком вытаскивали из повозки.

Вскипевшая кровь ударила в голову, и Иван вскинул руку с мечом, готовясь идти на таран, а дальше – будь что будет.

Но в следующий миг что-то врезалось в него с правой стороны, да с такой силой, будто с замаха запустили главным колоколом с храмовой колокольни, и ноги Ивана оторвались от земли. Он рухнул на дорогу, как спиленное дерево, ударившись левым плечом, противно хрустнувшим и немедленно онемевшим от дикой боли, и головой, аж в глазах потемнело.

Иван не знал, сколько так пролежал, почти бездыханный, наверное, секунд десять, но когда зрение начало к нему возвращаться и сквозь надрывный гул в ушах стали просачиваться звуки, он первым делом увидел отца, стоящего на коленях перед одним из разбойников и умоляющего его срывающимся голосом:

– Все берите, все забирайте, только не троньте сына! Не троньте Ванюшу, Богом прошу!

Разбойник – он единственный не носил накидки, выставляя напоказ бесчисленные ножи и кинжалы, и держал в каждой руке по ятагану – наклонился к самому лицу Макара и сощурил глаза, похожие на провалы из-за толстой ленты сажи от виска к виску.

– Мы и так все заберем, – промурлыкал он, растянув тонкие губы в жестокой улыбке. – И твоего разрешения не спросим.

Сверкнуло, поймав свет чудом не затоптанного костра, испачканное в крови лезвие и вонзилось прямо в сердце купца. Макар придушенно всхлипнул и повалился на бок. Заглянув в его стекленеющие глаза, Иван распахнул рот, но крик застрял в горле. Словно было не лето, а середина студеной зимы и погибельный мороз ледяными кандалами сковал его голос и душу. Перед глазами снова все поплыло, то ли от удара об землю, то ли от слез – Иван не мог сказать.

Он услышал глухой окрик, и убийца отца развернулся, разочарованно скривился, но послушно вскинул руки и отошел в сторону, уступая место вышедшему из-за стволов высокому молодому мужчине с копной черных волос до плеч. Он тоже был одет во все черное, но угасающий взгляд Ивана притянул к себе широкий кожаный ремень, отделанный под чешую, с большой серебряной пряжкой в виде трех скалящихся голов какого-то змееподобного чудища.

Атаман разбойников прошел мимо неподвижного Ивана, даже не взглянув на него, а у того и сил не осталось, чтобы чем-то ему помешать. Да и заледеневшая душа уже ничего не желала, только вечного и свободного от боли забытья.

Последнее, что он услышал, как царь жалобным голоском, захлебываясь и всхлипывая, молил о пощаде:

– Все-все ваше, что захотите – все отдам, только пощадите, только не убивайте!..

Атаман в ответ раскатисто захохотал, а отсмеявшись, спросил:

– Говоришь, все, что захочу, – все отдашь? Даже царевну мне в жены вместе со всем царством в приданое?

Глава 1

Прошло два года…

Аксинья стояла у окна дворца, устало прижав лоб к раме, и бесшумно вздыхала, не узнавая родного города.

Утром после той злополучной ночи в дремучем лесу обоз, потерявший почти всех дружинников убитыми и ранеными, вошел в ворота пограничной заставы под охраной и с командой совсем иных людей, и вместе с ним все Беловодье впустило в себя тьму.

Сначала ее ростки были малозаметны для простого люда, разве что имеющие хождение во дворец зашептались о новых дружинниках, внешностью и повадками больше похожих на разбойников, и что у царя появились новые советники, которым он слова поперек молвить не смеет, даже бояр разогнал, препятствующих новым порядкам. Но ростки пустили корни в благодатную почву царского малодушия и себялюбия, опутали цепкими лозами тех бояр, чей слабый дух с жадностью ухватился за обещания богатства и власти, и полезли из всех щелей непокорными сорняками. Горожане и оглянуться не успели, как ограждающая Бряжск стена, уже давно за долгие годы без войн почти не используемая, закишела вдруг вооруженными до зубов суровыми гридями, никого не впускающими и не выпускающими без особого разрешения, стоившего непомерной для семьи того же плотника суммы. Посадских почти всех заставили перебраться внутрь, оставив лишь горстку ремесленников, зависящих от вод Белицы, да пахарей. Подать возросла в разы, еды и других необходимых вещей не хватало, потому что если местные купцы еще собирались в обозы – надо же было как-то кормить семью, – то иноземные торговцы отныне огибали Беловодье стороной, опасаясь быть ободранными до нитки еще на дорогах, отданных на жестокую потеху подручным Змея, нареченного царевны Елены, а значит, будущего царя.

Никто не знал настоящего имени атамана разбойников, только что родом он откуда-то с южных гор, где тоже промышлял грабежами, пока местные его не прогнали. Что с ним приключилось потом, как он собрал вокруг себя шайку головорезов, с которыми даже царские дружинники не смогли сладить, – то никому не было ведомо.

Мысль о проклятом Змее заставила Аксинью выпрямиться и продолжить путь по прохладным коридорам дворца в сторону комнат царевны.

Она до сих пор корила себя, что не смогла защитить той ночью Елену, хотя умом понимала, что ей было никак не справиться с оравой разбойников, а попытки сопротивления только бы их разозлили. Когда их с царевной вытаскивали из повозки, Аксинья еще надеялась на помощь дружинников, говорила себе, что они просто заняты боем, но обязательно всех одолеют и придут на помощь. Стыдно признать, но у нее затрепетало сердце, когда она краем глаза уловила, как к ним, замахиваясь мечом, бежит Иван. Но в следующий миг один из разбойников врезался ему в бок, швырнув юношу на утоптанную землю и оглушив беднягу до неподвижности.

Тогда же Аксинья заметила лежащие вокруг тела со знакомыми по встречам во дворце лицами, сейчас изуродованными ликом смерти, и если бы не мамина жесткая выучка, ее душа точно бы со страху упорхнула в небо.

Пока она в ужасе пыталась собраться с мыслями и придумать, как спасти Елену и съежившегося посреди дороги царя, подбежал купец Макар, отец Ивана, и принялся умолять сбившего сына с ног разбойника не трогать его, обещая взамен отдать все, что у него есть.

Аксинья за пронзительным визгом царевны не расслышала, что наклонившийся к Макару разбойник ему сказал, но в ее памяти навеки отпечаталось, как лезвие ятагана как молния пронзило сердце стоящего на коленях купца и так же стремительно его покинуло. Как по льняной рубахе начало быстро расползаться темное пятно. И как Макар повалился на бок с той особой тяжестью и неодолимостью, с какой падают только мертвые, потому что лишенное души тело всегда тянется к матушке-земле в поисках вечного покоя.

Потрясенная хладнокровным убийством невооруженного купца, Аксинья впала в ступор, даже о своей барышне думать забыла, хотя у нее и звенело в ушах от ее криков о помощи. Глаза Аксиньи метались между телами купца и его сына, одинаково неподвижными, и ее сердце пропустило удар от страшной мысли, что Иван тоже мертв. Но затем она с облегчением заметила трепет его светлых ресниц, ловящих блики от костра, и как дрогнули его пальцы, бессильно потянувшись к лежащему рядом мечу.

А затем что-то изменилось, и Аксинья невольно повела взглядом по сторонам, пытаясь понять, что привлекло ее внимание.

Тишина. Нет, по обе стороны от них еще слышалось клацанье металла, хриплые вопли и топот, но Елена внезапно осеклась на полуслове, а сторожащие их разбойники примолкли и все как один повернулись к лесу. Оттуда, важно чеканя шаг, выходил молодой чернобровый мужчина с темно-серыми, как угли, глазами и бородкой вокруг тонкогубого рта, растянутого в довольной ухмылке. Весь его облик источал самоуверенность и жестокость, и Аксинья тотчас поняла, что к ним направлялся атаман.

Разбойник, убивший Макара, на окрик появившегося мужчины недовольно вскинул руки, но убрал ятаганы в ножны и встал чуть поодаль.

Царь же при виде атамана пал ниц и заголосил о пощаде и что он все-все отдаст, только бы его не убили. Его слова для ушей Аксиньи звучали как искаженное эхо мольбы Макара, но если купец просил за сына, то Белояр лил слезы о себе, обещая убийцам своих дружинников и подданных, служивших ему верой и правдой, золотые горы в обмен на свою жизнь. И от этой дикости душа Аксиньи съеживалась, а сердце наполнялось прогорклой горечью, и хотелось броситься в растопленную добела баню, чтобы выпарить из себя всю эту скверну под хлесткими березовыми вениками, а затем еще долго обмываться в быстрой речке.

Поэтому Аксинья почти не удивилась, когда на насмешливое предложение атамана отдать ему в жены Елену со всем царством в приданое царь поколебался всего мгновение, да и то чтобы облизнуть пересохшие и посиневшие со страха губы, после чего закивал и, схватив руку остолбеневшей дочери, рывком протянул ее атаману.

– Твоя! Бери в жены! Вместе с царством! Только не убивай!

Тот медленно перевел взгляд с Белояра на Елену, которая не то что больше не кричала, казалось, дышать перестала, хмыкнул, правой рукой взял ее дрожащую ладонь, а левой перехватил запястье царя и крепко сжал, так что тот взвизгнул.

– Слово царя – закон. Помни свое обещание, как мы все вместе с небом и землей будем его помнить.

Аксинья боялась представить, что будет дальше, но, к ее великому удивлению, атаман – которого все звали Змеем – помог сначала встать Елене, затем царю, после чего было приказано всем сложить оружие. Разбойники никого из обозных больше не трогали, но с ранеными и убитыми не помогали, а товары в повозках все равно проредили, ехидно объясняя это данью за такого видного жениха для царевны. Никто из купцов и оставшихся в живых дружинников не сопротивлялся, не только потому, что царь запретил, но и потому, что сил на это не осталось: кто еще держался на ногах, помогал лежачим и стонущим и сносил безжизненные тела в одну из освобожденных повозок. Аксинья многое бы отдала, чтобы помочь посеревшему от горя Павлу и беззвучно плачущему Федору, когда они склонились над отцом всего на пару секунд, дольше им попросту не дали, а затем, пока тем занялся прихрамывающий Радимир с одним из своих дружинников, в четыре руки осторожно подхватили оглушенного младшего брата и унесли. Но Елена после того, как Змей отпустил ее ладонь, впилась в руку Аксиньи мертвой хваткой и не отпустила, даже когда им позволили вернуться в повозку.

Видя, как глаза царевны в панике мечутся по сторонам и как она вздрагивает от любого звука, Аксинья ее пожалела и дала выпить успокаивающей настойки. Елена еще с полчаса дрожала в углу своего ложа, пока ее наконец не сморил глухой сон. Аксинья же просидела рядом с ней до утра, не сомкнув глаз и не выпуская из руки кинжал.

За оставшиеся часы до рассвета она успела надумать немало ужасов для своей барышни, но поутру Змей объявил, что свадьбу играть рано, пусть его невеста расцветет на зависть соседям и всему миру, а он пока займется обустройством своего будущего царства. Аксинья тогда покосилась на безмолвно стоящего рядом с атаманом царя, но тот лишь молча потер дрожащими ладошками одутловатые щеки, потупив трудно различимые под тяжелыми веками глаза.

Если жизнь простого люда с того дня изменилась значительно и совершенно точно не в лучшую сторону, то царская семья и те бояре, чью дальнейшую службу одобрили наместники Змея, не знали ни малейших стеснений и неудобств. Разве что Белояр отныне зачитывал приказы, написанные иной, чем прежде, рукой, но как раньше знать не знал, что происходит в его царстве, так и теперь ведать не желал. Змей тонко играл на его недалекой, самолюбивой натуре, и, пока жители стольного града задыхались под гнетом новых царских дружинников и бесконечных чинов, обдирающих их до последнего платья и пшеничного зернышка, тщательно следил за тем, чтобы во дворце всегда было сытно и полно даров. Ибо даже в крови самого бездарного и трусливого царя при достаточных неудобствах мог разгореться праведный огонек, что всколыхнет народ против супостата.

Елена же, как и предсказывал ее нареченный, продолжала хорошеть день ото дня, но стала задумчива и неулыбчива и редко покидала свои комнаты, а последние месяцы так даже Аксиньи начала чураться, приказала навесить замок на чулан в своей опочивальне, снесла туда разных вещей, устроив что-то вроде гнезда, и запретила кому бы то ни было туда заходить.

Аксинья, боясь за барышню, этой весной не выдержала и, вопреки маминым заветам, показала ей содержимое своего сундука, полного разных снадобий и настоек, как целебных и наоборот – вызывающих всевозможные телесные и душевные страдания, так и с особым действием, например, расслабляющих язык и разум и навевающих неумолимый сон. Но Елена рассеянно ее выслушала, почти не следя за руками Аксиньи, указывающими на тот или иной пузырек, и ушла к себе, ни разу больше об этом не вспомнив.

Замкнутость и молчаливость барышни пугали Аксинью, и она страшилась того дня, когда Змей явится за своей невестой. А вдруг царевна решится на непоправимое, лишь бы избежать участи жены разбойничьего атамана?..

Аксинья ускорила шаг и потрясла головой, прогоняя терзающие душу видения. Распрямив плечи и навесив на лицо улыбку, она кивнула двум дежурным дружинникам, сторожащим дверь в комнаты царевны, и зашла в светлицу.

Елену, как и положено, с малых лет учили рукоделию, но царевне было не по нраву часами просиживать с иголкой, как бы мать-государыня ее ни ругала. Сама покойная Ольга прославилась первой мастерицей всего Беловодья, и шитые ею иконы до сих пор украшали многие дворцовые и боярские молельни. В сундуках светлицы и сейчас хранились вышитые ею платки и скатерти, но Елена после смерти матушки, едва беря в руку иголку, заливалась горючими слезами, и придворные боярыни сжалились над ней. Втайне от царя они наказали дочерям и невесткам отдавать лучшие образцы рукоделия, чтобы Елена могла преподносить их на суд батюшки как свои. Вот и сейчас на столе лежали пяльцы с незаконченным изображением золотой птицы посреди яблоневого сада, на случай, если государь вдруг решит проверить, чем царевна занимается и не посрамит ли его перед будущим супругом. Над этой вышивкой по утрам работала пожилая постельничая, чьего рукоделия за последние пару лет набралось на целый сундук приданого.

Окинув быстрым взглядом безлюдную светлицу – после прихода во дворец людей Змея многих боярынь прогнали со двора вместе с мужьями, другие из страха сами перестали приходить, – Аксинья направилась к дальней двери в опочивальню царевны. Деревянный пол светлицы устилали толстые ковры, поэтому шагала она бесшумно, и дверь отворила тихонечко, боясь потревожить Елену, если та вдруг надумала прилечь.

Взгляд Аксиньи немедленно уперся в окно напротив, где на широком подоконнике сидел большой ворон с лоснящимися перьями, острыми, как сабли, когтями и блестящими обсидиановыми глазами. При виде Аксиньи ворон захлопал крыльями, распахнул огромный черный клюв и издал истошное:

– КА-А-АРРР!!!

– Барышня! – похолодев от страха, закричала Аксинья и бросилась к окну, перед которым – только руку протяни до птицы – стояла спиной к двери царевна.

Ворон спрыгнул с подоконника и, громко каркая, улетел прочь, а Елена, вздрогнув, развернулась и прижала к груди стиснутый правый кулачок.

– Ксюня! Ты меня напугала!

– Барышня! – Аксинья схватила царевну за плечи и торопливо осмотрела ее с ног до головы. – Вы не ранены? Он вам ничего не сделал? Проклятая птица!

– Не голоси так, Ксюня, все хорошо, я как раз сама собиралась его прогнать, – укорила Елена, высвобождаясь из рук служанки.

Аксинья, не успокоенная ее заверениями, выглянула в окно и внимательно посмотрела по сторонам. Вороны за последние два года стали настоящим бичом Бряжска, вечно сбивались в стаи, кружа над улицами грозовыми тучами и пугая жителей загробным карканьем. Дворцовые сады и крыши теремов ими буквально кишели, и Аксинья уже со счета сбилась, сколько раз гоняла назойливых птиц от окон царевны, но как она ни упрашивала барышню их закрывать, та всегда возражала, жалуясь на невыносимую духоту.

Елена, спрятав руки в широкие рукава летника, направилась было к узкой дверце у круглой печи, ведущей в бывший чулан, когда внимание девушек привлек торопливый топот.

– Барышня! Барышня! – донесся до них далекий зов. Аксинья узнала ломающийся голос тринадцатилетнего отрока Васи, гоняемого дружинниками и придворными чинами посыльным по всему дворцу. – Царевна!

Встревоженная его испуганными нотками, Аксинья выбежала из опочивальни и бросилась к выходу из светлицы. Приоткрыв дверь, она встретилась глазами с раскрасневшимся и тяжело дышащим после долгого бега мальчиком и требовательно спросила:

– Что такое? Ты почему так кричишь?

– Аксинья!.. – Взгляд Васи метнулся ей за плечо, и при виде вышедшей в светлицу Елены он торопливо поклонился и зачастил: – Барышня, государь вас просит, говорит бежать немедля в Думную палату!..

– Что случилось? – нетерпеливо спросила Аксинья. Если бы царь хотел просто повидаться с дочерью, он бы позвал ее в свои личные комнаты, а не в палату, где заседали бояре и куда приходили для челобитья.

– Не могу знать, – снова мотнул головой в неловком полупоклоне Вася. – Они письмо от гонца получили…

– От гонца?.. – повторила Аксинья.

Вася быстро стрельнул глазами на Елену, остановившуюся в трех шагах от двери, и у Аксиньи сжалось сердце от внезапного страшного озарения. Она обернулась на царевну. Та смотрела куда-то в пол, и по ее бледному, будто высеченному из мрамора лицу было ничего не понять.

– Барышня! – поторопил, переступая с ноги на ногу, Вася. Пугливо покосившись на стоящих по бокам гридей, он понизил голос, словно это могло уберечь его от затрещины: – Государь гневаться изволит, поспешите, пожалуйста!

– Раз батюшка зовет… – Не договорив, Елена оттеснила плечиком Аксинью от двери и быстро зашагала по коридору, на ходу заплетая распущенные волосы в тугую косу через плечо.

Аксинья и Вася поспешили за ней.

– Почему государь гневается? – наклонившись к оттопыренному уху низкорослого отрока, тихо спросила Аксинья.

Тот скороговоркой зашептал:

– Бунтари опять разбушевались, за ночь обнесли подчистую склады боярина Федотова, золото-серебро забрали, а мешки с пшеном на улицу выставили, ну народ все и растащил, а куда деваться, у меня самого дядька уже полгода едва-едва на булку черствого хлеба в день наскребает, а ему жену и троих мелких кормить надо. Дружинники, конечно, прибежали, айда в дома ломиться, требовали все отдать, только все ж ученые, запрятали так, что ни в жизнь не найдешь, хоть полы вскрывай и стены разбирай. – Он боязливо оглянулся. – Только Федотов-то змейщиков у себя постоянно привечает, застолья щедрые устраивает, вот и нажаловался, да так, что теперь сам государь рвет и мечет.

Сердце Аксиньи пустилось в испуганный галоп уже по совсем иной причине. Все внутри крепостных стен знали о неуловимой шайке юношей, охочих до складов и погребов бояр, присягнувших на верность людям Змея и с огромным удовольствием набивавших карманы за счет бедствующего простого люда. Себе ребята оставляли совсем ничего, в основном добычу раздавали. Аксинья, да и не она одна, подозревала, что лишь благодаря их помощи треть жителей Бряжска пережила прошедшую суровую зиму.

Конечно, их пытались ловить, но кто-то из дружинников, а возможно, и не один, очевидно, втайне сочувствовал бунтарям, потому что, сколько облав на них уже ни устраивали, все было бесполезно: они какое-то время вели себя тише воды ниже травы, чтобы затем, выбрав подходящий момент, растрясти жирок с очередного бессовестного боярина.

Но сердце Аксиньи грозило вырваться из груди вовсе не из-за сожалений о потерянном пшене предавшего ради корысти свой народ Федотова – будь ее воля, она бы этого напоминающего колобка старика с маслянистыми глазками и сгнившими зубами давно бы пустила по склону прямо в Белицу. Хоть бунтари и тщательно скрывали свои лица и никто доподлинно ничего о них не знал, но ходили слухи – и между дружинниками в том числе, кого Аксинья регулярно подслушивала, – что собрал их и с тех пор возглавлял младший сын купца, убитого одним из змейщиков во время нападения на царский обоз два года назад.

К этому моменту они уже подошли к одной из боковых дверей, ведущих в Думную палату из внутренней части главного терема. Стоящий здесь гридь кивнул им и, сделав шаг вбок, приоткрыл резную створку.

Доносящийся из-за нее невнятный галдеж разросся до гневных восклицаний, от которых зазвенело в ушах:

– Неслыханная наглость!..

– Пора приструнить этих негодников!..

– Не могут они все сами, их кто-то покрывает!..

– Найти и всех казнить!..

– Казнить! – повторяя за кем-то, перекричал всех Белояр.

Яростно потрясая кустистой рыжей бородой, он несколько раз треснул пухлым кулаком по подлокотнику своего кресла. Благодаря рундуку он возвышался над всеми боярами, сидящими на пристенных лавках. Слева от него, согнувшись в почтительном полупоклоне, стоял Тихон, один из ставленников Змея, коренастый мужичок, напоминающий повадками холеную крысу, такой же лоснящийся и весь в шелках, но с взглядом мерзкого хищника, готового в любой момент впиться недругам в глотку.

– Казнить! – повторил царь в воцарившемся мрачном молчании.

– Но, государь, – осторожно начал один из бояр, сидящих в дальнем углу, – уже год весь наш славный Бряжск страдает от набегов этих бунтарей, но дружинники ни одного так и не поймали, все отмахиваются, что одними подозрениями да слухами вины не докажешь…

– Чушь! – отрезал Белояр, еще пуще распаляясь. – Чушь и похабная лень, и они все будут наказаны за неповиновение своему государю!

Заметив тихонько зашедших в боковую дверь Елену с Аксиньей, царь слегка привстал.

– А-а! Елена! Возрадуйся! – Он снова повернулся к боярам и обвел коротким, как обрубок, пальцем палату. – Вы все, ликуйте! Гонец принес благую весть! Через пять дней суженый моей дочери-красавицы наконец прибудет на долгожданную свадьбу!

Аксинья ожидала услышать нечто подобное, но у нее все равно едва не подкосились колени. Она быстро глянула на Елену, но лицо потупившейся царевны было словно маска, неизменно прекрасная и холодная, как сама смерть. И только руки ее, прячущиеся в длинных рукавах, без конца трепетали, будто что-то перебирая.

Бояре принялись на все лады поздравлять царя и царевну, желая той счастья и здоровых статных сыновей.

Белояр слушал их, благосклонно кивая, а когда поток хвальбы начал иссякать, Тихон что-то быстро шепнул ему на ухо, и царь, умасленный медовыми речами, уже спокойно продолжил:

– Я обсуждал с моим будущим зятем состояние дел в нашем стольном граде, и он заверил меня, что после свадьбы лично займется наведением порядка. Мы положим конец этому непотребству и непослушанию раз и навсегда!

– Но, государь, – подал голос боярин из другого угла, – что они могут, коли все наши дружинники…

– Казнить! – снова повысил голос Белояр. – Казнить всех, кто попал под подозрение!

Бояре оторопело переглянулись. Аксинья тоже распахнула глаза, не веря своим ушам.

– Всех?.. – осмелился кто-то переспросить.

– Всех! – отчеканил царь. И покосился на Тихона, а после его быстрого кивка воодушевленно продолжил: – Всех до единого! Вместе с мамками и батьками, воспитавшими бунтарей, всю негодную семью, чтобы другим неповадно было! И отныне! – взвил он к потолку указательный палец, украшенный большим перстнем. – Все, кто посмеет роптать на своего государя и наши приказы, – все будут казнены! Такова наша воля!

У Аксиньи зашумело в ушах, и она больше не слышала жалких протестов отдельных бояр; большинство же сидящих по лавкам прятали под усами довольные улыбки, уже прикидывая, кто и как будет распределять освободившееся после казни хозяев добро.

Аксинья знала одно: через пять дней ее барышню выдадут за безжалостного атамана разбойников, после чего по улицам их и без того измученного города кровь потечет рекой. Она уже давно ломала голову, как спасти Елену и все царство от Змея и его подручных убийц. Если у нее и был шанс при должной ловкости и удаче исподтишка справиться с самим атаманом, то его разросшееся за последние два года войско головорезов, лишившись вожака, наверняка пустится во все тяжкие, а такой грех на душу она взять не могла. Какие бы решения Аксинья ни перебирала, она раз за разом приходила к одному и тому же неутешительному выводу: Беловодье и Елену могло спасти только чудо.

И лишь она знала, как его призвать.

Глава 2

Иван осторожно выглянул за край крыши и, убедившись, что патрульный дружинник скрылся из виду, спрыгнул на мостовую. Деревянные плахи слегка прогнулись под его весом, но не издали ни звука.

Ночь опустилась на Бряжск, безоблачная и теплая. Два года назад в этот час на его улицах, особенно вблизи торговища и домов зажиточных ремесленников, еще царило бы оживление, но сейчас с наступлением сумерек никому не хотелось жечь масло и свечи, ставшие непомерно дорогими, да и настроения в городе были слишком угрюмыми и подавленными, чтобы ходить по гостям и веселиться под открытым небом.

Иван, с одной стороны, тосковал по прежнему Бряжску, с другой же – густые тени служили ему и его верным приятелям серьезным подспорьем в их подпольной борьбе против новых бесчеловечных порядков и предателей простого народа. У него были большие планы, как заставить страдать этих бездушных бояр, продажных чинов и подручных проклятого Змея, и тогда вчерашнее опустошение складов Федотова покажется им невинной забавой.

Свернув за угол на протоптанную между соседскими заборами дорожку, он юркнул в калитку и прокрался к крыльцу крепкой двухэтажной избы, срубленной еще его дедом Енисеем, тоже купцом, но в свободное время не чуравшимся любой тяжелой работы, особенно если надо было бревна потягать да что-нибудь постругать. Но тихий разговор, доносящийся из дальнего угла двора, заставил его замереть и обратиться в слух.

Иван быстро распознал голоса братьев и глухие раскаты Радимира и невольно поморщился.

После прихода в Бряжск людей Змея все обозные дружины расформировали за ненадобностью: теперь торговцев, число которых при новых порядках заметно сократилось, сопровождали – и обдирали – змейщики. Многие тогда перешли в царскую дружину и теперь патрулировали улицы и крепостную стену, став, по сути своей, тюремщиками горожан. Когда Иван впервые увидел на руках Радимира царские наручи, то едва не кинулся на него прямо посреди торговища, благо шедший рядом Павел успел схватить его сзади за воротник, оттащил в закуток и надрал от души уши: Радимиру нужно было содержать жену с маленькой дочкой да пожилых родителей, тут уж не до благородных порывов. Но Иван по юной горячности и обидчивости еще долго избегал старого друга семьи, которым когда-то так восхищался, пока в одну из своих самых первых вылазок в барский дом за собранным накануне непомерным оброком, уже выскользнув за ворота, не встретился взглядом с Радимиром, патрулировавшим соседнюю улицу. К тому моменту по городу уже поползли слухи о загадочных воришках, раздающих добытое богатство и съестное голодающим беднякам, и Иван внутренне похолодел, приготовившись услышать богатырский клич, что созовет дружинников со всей округи. Но Радимир, не меняясь в лице, просто отвернулся и пошел дальше, будто ничего не видел. Позже он не раз выручал Ивана и его друзей, отпуская их, не ловя, и даже, заходя по старой памяти в гости, за разговорами о том да сем как бы невзначай бросал намеки, у какого барина или чина и когда именно можно будет чем-то стоящим поживиться.

Иван, предположив, что неожиданный визит дружинника связан с крайне наглой даже по их меркам вылазкой на склад Федотова, уже собрался попятиться, чтобы не слушать упреков, что они слишком много на себя берут и обязательно попадутся, если не будут осторожнее. Но тут невнятное бормотание на три голоса прервал едва не ушедший в поросячий визг возглас Федора:

– Что значит «казнить всю семью»?!

Вздрогнув, Иван припал к земле и едва ли не ползком добрался до угла избы, чтобы не упускать больше ни единого слова.

Радимир, стоящий с братьями под старой, уже почти не плодоносящей яблоней, зашипел на Федора, после чего раздраженно дернул себя за бороду. В темноте Иван не мог разглядеть выражений лиц ни его, ни братьев, но по их напряженным плечам и тому, как Федор выкручивал себе руки в запястьях, было очевидно, что разговор был нелегким.

– Государь так сказал, – тяжело вздохнув, убито прогудел Радимир, – что отныне все, кто будет на него роптать и сопротивляться приказам, будут казнены. А до того подручные Змея, когда он через пять дней прибудет на свадьбу с царевной, казнят всех подозреваемых в бунтарстве вместе с родными, чтобы другим неповадно было.

– Но это же… – начал Павел, но не договорил.

Радимир кивнул и сокрушенно покачал головой.

– Я не знаю, о чем он думает. Даже не так: я не знаю, о чем думает этот змейский крысеныш Тихон, нашептавший ему на ухо такую подлость. Резать целые семьи от мала до велика из-за одних подозрений, без суда, просто потому, что кто-то на кого-то пальцем укажет? И ведь это будет только начало, потом же все друг на друга начнут поклеп наводить по первой же обиде, чтоб того казнили, а им все барыши! Это безумие, – простонал он.

Иван не верил своим ушам. Царь велел всех подозреваемых в бунтарстве казнить вместе с родными? Но… как он мог? Иван, конечно, понимал, что рискует, когда вместе с верными друзьями-ровесниками решил всеми способами противостоять гнету хлынувших в Бряжск разбойников и соблазненных легким обогащением бояр, но у него и в мыслях не было, что из-за его выходок мог пострадать кто-то еще кроме него самого. А теперь царь казнит его братьев? Его захворавшую сердцем мать, слегшую после убийства мужа и редко теперь находящую в себе силы подняться надолго с печи?

От ужаса он не мог пошевелиться. Что же теперь делать? Предупредить своих и самому затаиться? А какой смысл? Иван знал, что его давно подозревали, просто руки никак не доходили, а особо горячим и скорым на расправу дружинникам – не без подсказок Радимира – он старательно не попадался на глаза. Бежать-сдаваться? А это что-то изменит? Убережет родных? Но надолго ли, если царь не изменит свою жестокую волю?

Но если ему удастся выиграть отсрочку для братьев и матери, неважно, сколь долгую, – на год, месяц или несколько дней…

Не чуя собственного сердца, обмершего в страшном предчувствии, Иван тихонько попятился, не желая привлекать внимание Павла и Федора. Потому что они попытаются его остановить, убедить, что они что-нибудь придумают, защитят его и семью…

На левое плечо мягко легла чья-то ладонь, и он резко развернулся, рука метнулась к ножу на поясе, но запястье перехватили тонкие, цепкие пальцы. Приоткрывшийся рот зажала узкая ладонь, и Иван встретился с удивительно светлыми глазами, в чьих черных зрачках отражались щедро рассыпанные по небу звезды.

Иван сглотнул. Два года прошло с тех пор, как он в последний раз видел личную служанку царевны, но тотчас узнал, хотя ее лицо вытянулось, подбородок чуть заострился, но слегка вздернутый носик и широкий лоб остались прежними. Как и пристальный, ничего не упускающий взгляд.

– Иван, – бесшумно, одними губами произнесла Аксинья и после недолгого колебания разжала пальцы вокруг его запястья и медленно отняла ладонь от его рта.

Иван невольно облизнул потрескавшиеся от солнца губы. Аксинья слегка наклонилась вбок, прислушиваясь к разговору братьев и Радимира, и снова посмотрела на Ивана.

– Иван, – повторила она едва слышным шепотом, не громче шелеста травы. – Нам нужно поговорить, где нас не услышат. Это очень важно.

Под пронизывающим взглядом глаз-льдинок Иван только и смог, что кивнуть. Прикинув, где в такое время их не потревожат, он указал на два маленьких окошка над воротами, между основной избой и более новой, срубленной дедом Енисеем, когда Макар только женился. Сейчас там жили Павел с Иваном, Федор остался в главной помогать матери, а горница между избами служила кладовой для товаров, что Енисей и Макар не сразу сносили на торги, но сейчас там уже не осталось ничего, кроме пыли да соломы. И Иван знал по опыту, что если сильно не шуметь, то на первых этажах обеих изб никто и не догадается, что в горнице кто-то есть.

Аксинья, проследив взглядом за его пальцем, кивнула, и Иван повел ее вдоль стены назад, к крыльцу боковой избы. Зайдя в небольшие сени, они поднялись по лестнице на чердак, и Иван, пригнувшись, первым зашел в небольшую темную комнату. Впустив Аксинью, он осторожно закрыл за собой низкую дверь и повернулся к неожиданной гостье, отмечая ее черное, не сковывающее движений одеяние, и темно-серый платок, что она сейчас смахнула с головы на плечи.

Иван, в памяти которого пробудились материнские наставления о важности гостеприимства, сделал приглашающий жест, и Аксинья послушно опустилась на кучу сена. Сам Иван, внезапно засмущавшись, потирая горящую шею, сел прямо на шершавые доски пола.

– О чем… – Его голос сорвался в хрип, и, кашлянув, Иван попробовал заново: – О чем ты хотела поговорить?

Аксинья недолго помолчала, невидяще водя глазами по сторонам, будто подбирала слова, затем, тихонько вздохнув, посмотрела на Ивана.

– Я знаю, что ты борешься со ставленниками Змея.

Это не было вопросом, и Иван промолчал. В другой день он бы, наверное, принялся отнекиваться, но после откровений Радимира стало не до того.

– Через пять… нет, уже, считай, через четыре дня Змей войдет в Бряжск, – продолжила Аксинья, – со своими разбойниками. А после свадьбы…

У Ивана, который мог думать только о будущих преследованиях бунтовщиков и казнях всех неугодных царю, при этих словах невольно вырвалось:

– Да, царь же ему Елену в жены отдать собрался…

Аксинья, сбившись, моргнула и, потупившись, заткнула за ухо выбившуюся из косы прядь.

– Да, они должны сыграть свадьбу с барышней. – Она снова глянула на него. – А затем Змей обещал расправиться с бунтовщиками и их родными, чтобы преподать урок всем остальным. Мы должны этому помешать, иначе Бряжску… нет, всему Беловодью придет конец.

Иван раздраженно взлохматил волосы на затылке.

– Я уже знаю об этой царской воле казнить отныне всех неугодных.

Аксинья удивленно отшатнулась, но затем в ее глазах вспыхнул огонек понимания и она покосилась в направлении дальнего угла двора.

Ивану не хотелось упоминать имя Радимира, хотя служанка, очевидно, догадалась, кто принес ему эту весть, и он продолжил:

– Но что ты предлагаешь? Как нам этому помешать? Что мы можем против Змея и его разбойников? Убить его втихую? Поднять восстание? Так народ не пойдет против царя, даже предавшего его, пока не станет совсем поздно. – Он горестно махнул рукой. – А к тому моменту меня точно в живых уже не будет.

Аксинья сцепила перед собой руки и втянула носом воздух, собираясь с духом.

– Справиться с одним Змеем – мало, его разбойники обязательно будут мстить за своего атамана.

Иван согласно кивнул, все еще не понимая смысла этого разговора.

– Значит, нужно победить не только его, но и всех его людей, выжечь их как заразу, – холодно отрезала Аксинья, слегка удивив Ивана своей кровожадностью. – Но ты прав, простому человеку это не по силам. Да даже если все Беловодье поднять – оно утонет в крови быстрее, чем мы очистим его от этой разбойничьей скверны. Нужно нечто иное. Нечто такое, что позволило бы справиться с ними малыми силами и не допустив большого числа жертв. Как… – Она быстро глянула на Ивана. – Как по волшебству.

Иван озадаченно сощурился. Звездного и лунного света из маленьких окон едва хватало, чтобы он мог различить очертания фигуры девушки и белки ее глаз, но что-то подсказывало ему, что она не шутила.

– Как… по волшебству? – переспросил он.

Аксинья кивнула.

– Я знаю, как сделать так, чтобы ты – даже, если потребуется, в одиночку – смог справиться со Змеем и всем его войском.

Что-то в ее тоне заставило сердце Ивана сбиться с ритма то ли от страха, то ли от еще плохо понятного предвкушения. Он верил Аксинье не только потому, что ей не было никакого резона придумывать, когда она пеклась о судьбе всего царства и лично своей барышни, но и потому, что Иван накрепко запомнил отцовское наставление, ставшее по злому року одним из последних.

В первый же день отправления царского обоза из Бряжска Макар, заметив плохо скрываемый интерес младшего сына к тихой служанке красавицы царевны, очень серьезно ему сказал:

– Будь с ней осторожен, Ванюша.

Иван тогда недоуменно на него заморгал.

– Почему?

– Не потому, что от нее стоит ждать чего-то плохого, вовсе нет, – поторопился успокоить его Макар. Но затем добавил: – Разве что ты чего дурного на ее барышню удумаешь, тогда берегись, пощады не жди. Я знавал еще ее матушку, когда она служила у покойной государыни. Так вот, сын, их женский род уже многие поколения служит хранителями тайных знаний о великих силах, касаться которых несведущему человеку не следует, большой бедой может обернуться.

– Но ты сказал, что она не плохая, – нахмурился Иван.

– А силы эти не плохи и не хороши, – кивнул Макар, – они просто есть. Как солнце, что дарит жизнь, но порой выжигает дотла посевы, как река, что дает нам воду, но может затопить целые города. Великие силы на то и великие, что им невдомек такие мелочи, как наши, людские понятия о добре и зле. Так и знания о них не плохи и не хороши сами по себе, а вот кто как их применяет… Ну да за Аксинью я в этом смысле спокоен, матушка хоть и рано ее оставила, успела воспитать достойную преемницу рода, сердечко у девоньки в правильном месте. Но такие знания, Ванюша, это очень тяжелый и опасный груз, поэтому я и говорю тебе сейчас, чтобы ты трижды подумал, прежде чем дружить с Аксиньей. Друг всегда возьмет на себя часть ноши друга, но мало у кого не подломятся ноги даже под частью той ноши, что определена ей по рождению.

Иван тогда, раздумывая над отцовскими словами, все смотрел на скрытые рукавами сарафана худые плечи девочки с глазами-льдинками, и до того они казались ему хрупкими, что у него сердце щемило от мысли, что их оттягивала невыносимая ноша тайного знания, с которым она даже не могла ни с кем поделиться.

К тому же то, как она совершенно бесшумно подобралась к нему со спины, – к нему, весь последний год оттачивающему мастерство незаметности, которое невозможно, если ты сам не способен подмечать малейший шорох и движение воздуха, – многое поведало ему о тайных умениях служанки.

И потому сейчас он ни на секунду не засомневался, что Аксинье действительно известен способ, как ему в одиночку справиться с целым разбойничьим войском. Его больше интересовали более насущные вопросы.

– И мне на это хватит четырех дней? – с сомнением спросил он.

– Трех, – решительно ответила Аксинья. – Нельзя впускать Змея в город, нужно разбить его на подходе.

– Трех дней? – не веря, переспросил Иван. Но, получив утвердительный кивок, он рассеянно запустил пальцы в волосы, быстро прикидывая.

По правде говоря, сейчас ему было уже не до волнения за Бряжск с его жителями и не до жалости к царевне, выдаваемой за проклятого Змея. Все его мысли были о том, как уберечь братьев и мать, чтобы тем не пришлось отвечать за его самовольную борьбу с новыми порядками и разжиревшими на грабеже народа боярами. Даже мечта поквитаться со Змеем и его прихвостнями за убийство отца отошла на десятый план, хотя обещание Аксиньей силы, способной справиться с ними, подкидывало поленья в костерок жажды мести.

– Но тебе придется как-то выбраться из города, – добавила служанка, и впервые в ее голосе зазвучала тревога. – Я не знаю, как это сделать, уж точно не в ближайшее время, а сейчас каждый час на счету.

Иван, в голове которого уже начал созревать план, как убить сразу двух зайцев: и родных обелить, на случай, если задумка Аксиньи по какой-то причине не выгорит, и благополучно по ту сторону крепостной стены оказаться, отмахнулся:

– Это оставь на меня. Что мне потом делать?

Аксинья недолго помолчала, и Иван чувствовал на себе пронизывающий взгляд ее глаз, будто заглядывающих ему в самую душу и высматривающих там, не обманывает ли он и действительно ли достоин доверия.

Наконец она наклонилась вперед, так что между ними осталось не больше полутора пядей, и зашептала:

– Слушай внимательно и, если хочешь жить, накрепко запоминай все, что я тебе скажу…

Глава 3

Они проговорили почти до рассвета. Аксинья, как быстро понял Иван, знала действительно много, но, к сожалению, мало что конкретного, в основном домыслы и размытые за многие пересказы предания, а потому поведала ему сразу обо всем, заставляя снова и снова повторять важные правила, без соблюдения которых его действительно могла ждать смерть.

Наконец, когда небо на востоке начало бледнеть, Иван, размяв затекшие за ночь ноги и похлопав себя по щекам, разгоняя сонную кровь, первым вышел за дверцу горницы на чердак. Сени внизу были темны, и он, кивнув Аксинье, прокрался по ступенькам вниз. Служанку, снова укутавшуюся в платок, он совершенно не слышал, лишь каким-то чутьем знал, что она следует за ним. В сенях она напоследок глянула на него и, приоткрыв входную дверь, бесшумно, как видение, выскользнула на крыльцо.

Иван несколько мгновений смотрел на закрывшуюся дверь, уставший, но в то же время страшно взволнованный предстоящим большим делом, от которого зависели не только жизни его родных, но и все царство. Но шальная отвага и жажда проявить себя, подстегиваемая свойственной юности слепой верой, что ему все по плечу, притушили страх. Ему не терпелось действовать.

Открыв дверь в комнату, Иван замер на пороге. Федор сидел за столом, подперев голову обеими руками, и, судя по тихому сопению, так и спал, неудобно скорчившись.

Иван, наверное, впервые за последние два года как следует присмотрелся к старшему брату, и у него защипало в носу. Перемены в Федоре были заметны невооруженным глазом: когда-то крепкий калачик из-за горя, навалившихся житейских трудностей, скудной пищи и забот о слегшей матери быстро превратился в поджарого парня с потухшими темными глазами. Но Павел как был широкоплечим богатырем, так им и остался, разве что рубахи все стали чуть свободнее в груди. Но сейчас Иван ясно видел в светлых, как у него самого, волосах брата серебряные нити, переливающиеся в сумерках от каждого покачивания головы на вдохе и выдохе. Да и сами волосы, когда-то горящие золотым огнем, потускнели и поникли, а запущенные в пряди пальцы были почти черными от загара и въевшейся в кожу и ногти грязи. И крови – Павла до сих пор зазывали в дружинники, но, как бы трудно им ни было, брат не смог переступить через себя и пойти под командование убийц отца, в итоге подался в охотники, а позже и Федор начал с ним ходить, потому что жалких медяков, положенных помощнику боярского казначея, ни на что толком не хватало. Иван знал, что, если брат поднимет голову, то он увидит вокруг его глаз и в уголках рта тонкие морщины, прибавляющие двадцатитрехлетнему молодцу с десяток годков.

И все это тоже было ценой за будущее воцарение Змея, с наступлением которого станет еще хуже.

Иван прошел в комнату и опустился на табурет напротив брата. Потревоженный дрожью стола, Павел с всхрапом встрепенулся, вскинул голову и сонно заморгал.

– Ваня?..

Вид младшего брата мигом его пробудил, и Павел потряс головой, смахнул с лица волосы и глянул уже более осмысленно.

– Ваня, ночью приходил Радимир…

– Я знаю, Паш, – перебил Иван. – Я все знаю. – Сглотнув поднявшийся к горлу комок стыда за свою безответственность и страха за родных, он посмотрел встревоженно хмурящемуся брату в глаза и честно признался: – Мне нужна твоя помощь, Паш.

Павел повел из стороны в сторону нижней челюстью, будто пережевывал рвущиеся с языка в горячке слова, после чего, шумно выдохнув носом, проницательно сощурился.

– Что ты задумал?

Павел выслушал Ивана где-то до середины, потом прервал и отправился в главную избу за Федором, буркнув: «Без него мы вдвоем ничего не решим».

Среднего брата пришлось буквально тащить, таким он был заспанным, но, умывшись холодной водой и глотнув кваса из кадки, он встряхнулся и стал более-менее похож на человека. И чем дольше распинался Иван, тем сильнее Федор мрачнел.

Когда рассказ дошел до части, в которой они с Аксиньей просидели почти всю ночь в горнице, обсуждая волшебные дела, старшие братья переглянулись и как один покачали головами, но смолчали. Иван пропустил объяснения служанки, помня, что не получал от нее разрешения пересказывать их кому бы то еще, и сразу перешел к своей задумке.

– Вам придется пойти к главному гридю и выпросить у него помилование взамен на мою жизнь, – сказал Иван, глядя по очереди в глаза Павлу и Федору. – Скажете ему, что сил больше нет терпеть мои выходки, и чтобы искупить вину перед государем за такого нерадивого брата и сына, вы возьмете дело в свои руки. Будто бы уведете меня в лес под предлогом помочь вам в охоте, благо вас все знают, разрешение на выход за стену у вас имеется, и там лично меня убьете.

Павел и Федор угрюмо насупились, став похожими на уморенных жизнью мужичков. Иван видел, что им очень хочется возразить, но никто из них не видел иного выхода из сложившегося положения.

– Не нравится мне это, – наконец глухо вымолвил Павел. – А если я вместо?..

Но Иван замотал головой:

– За вами и матушкой придут из-за меня! Я должен уйти, так или иначе. Оставшись в городе, я всех вас под смерть подведу!

На шее Павла заходили желваки, но больше он ничего не сказал. Федор же, потерев лоб, тяжело поднялся из-за стола со словами:

– Радимира просить подсобить нельзя, только подставим его. А одними красивыми словами его воеводу умаслить не выйдет.

Он ушел в красный угол, и Иван уже испугался, что брат снимет с полки старинную бабушкину икону, но Федор, потоптавшись по половицам, как-то по-особенному нажал пяткой на одну из них, и та приподнялась, явив тайник в полу. Павел с Иваном изумленно переглянулись.

– И почему я об этом ничего не знаю? – нахмурился Павел.

– Потому что я сам знать не знал, пока отца случайно не застал, – невозмутимо отозвался Федор, доставая из тайника пыльный кошель. – Он с меня слово взял, что я забуду о нем, пока не станет совсем худо.

Вернув половицу на место, он бросил зазвеневший мешочек на стол перед Павлом и с отвращением скривился:

– Надеюсь, этого хватит, чтобы выкупить нам право на убийство младшего брата.

К счастью, трех золотых самородков из пыльного кошеля оказалось достаточно, чтобы заплывшие глазки разжиревшего не в меру за последние два года главного дружинника, отвечающего за охрану крепостной стены, окончательно замаслились. Он даже не дослушал Павла, со срывающейся хрипотцой просящего о милости «собственными руками расплатиться за позор рода и избавиться от нахлебника, содержать коего уже сил никаких нет», просто схватил опухшей дланью мешочек и бросил взамен полоску бересты, разрешающую выход из города. Дежурный у ворот гридь, когда Иван предъявил ему бересту, сначала недоуменно на нее воззрился, а затем не сдержал презрительного смешка. Остальных пропускали по спискам и наличию медного жетона с печатью главного дружинника. А эти берестяные обрывки, учитывая, что сейчас по всему Беловодью орудовали разбойники Змея, обычно приравнивались к пропуску в мир иной.

Выйдя из южных ворот, три брата спустились до развилки, где дорога тянулась дальше до торгового тракта, а отходящая от нее тропа влево вела к окраинам леса, что простирался почти до самых западных границ Беловодья.

Братья, несмотря на усталость после бессонной ночи, шли быстро: за всеми разговорами и приготовлениями солнце успело подняться и начало припекать. Иван, смахнув с висков капли пота, обернулся на Бряжск. Он еще помнил, когда, возвращаясь с братьями и отцом с очередным обозом, ловил себя на том, что при виде его светлых стен, куполов церквей и высоких крыш царского дворца рука будто сама собой тянулась к сердцу, пускающемуся в радостный бой. Сейчас же, несмотря на ясный день, город будто покрывала неуловимая глазу, но видимая душой темная завеса. Или дело было в бесчисленных воронах, кружащих над его улицами.

Зайдя в лес, Павел почти сразу сошел с тропы и повел братьев одному ему известными путями вглубь, где у него были расставлены силки. В одной из петель обнаружился молодой фазан, полузадушенный в бесплодных попытках вырваться. Павел быстро скрутил измученной птице шею и, достав нож, отрубил ей голову. Иван, сняв с плеч берестяной короб, стянул с себя льняную рубаху и отдал старшему брату, и пока тот дырявил ее в районе груди, достал из-под завернутого в полотенце калача новую рубаху.

Федор, слегка позеленев, повернулся спиной к старшему брату, для пущей убедительности поливавшему продырявленную рубаху свежей птичьей кровью, и посмотрел на Ивана.

– Ты уверен, Вань?

У Ивана перехватило в горле. Все произошло так быстро, а принимать решения и действовать пришлось еще быстрее, что у него не осталось времени на переживания, но теперь они навалились на него, и каждое было подобно пудовой гире. Страх неизвестного, предвкушение волшебных приключений, тревога за родных и любимый город, грезы о великом триумфе, неуверенность в собственных силах, жажда отомстить – все это и многое другое мешалось внутри, бросая его то в жар, то в холод.

Но Иван знал, что не мог показать слабину сейчас, не на глазах братьев, которые и без того за это утро, казалось, состарились лет на двадцать. Поэтому он стиснул зубы и кивнул.

Губы Федора дрогнули, и он быстро заморгал. Крепко обняв Ивана – у того мурашки побежали по коже от внезапного осознания, что он незаметно для себя успел перерасти брата на целую голову, – Федор шепнул ему:

– Увидимся через четыре дня.

Иван смог лишь кивнуть.

Федор, отпустив его, сделал шаг в сторону, уступая место Павлу. Тот схватил Ивана сзади за шею и притянул к себе, так что они соприкоснулись лбами. Иван с каким-то щемящим облегчением отметил, что для этого Павлу пришлось наклониться, хотя и немного.

– Возвращайся, слышишь? – глухо зашептал брат. – Даже если не получится, даже если что-то не заладится, просто возвращайся. Мы что-нибудь придумаем, слышишь меня?

Не дожидаясь ответа, Павел стиснул его своими богатырскими ручищами до треска в ребрах. Но Иван даже не пискнул, только так же крепко обнял старшего брата в ответ.

После ухода братьев Иван недолго посидел на поваленной липе, слушая щебетание птиц и щурясь на мерцание солнечных лучей в листве. С ним всегда было так: когда приходила пора действовать, в нем будто закрывались невидимые двери, запирая все лишние эмоции и оставляя непоколебимое спокойствие и кристальную ясность. За это его особенно ценили ребята из бунтарской шайки: Иван на вылазках всегда был собран, и это усмиряло волнение остальных. Уже после, вернувшись домой и оставшись наедине, Иван часто просиживал часами в углу, дрожа до перестука зубов от накопленного страха, разом рвущегося наружу.

Но прежде чем дать себе слабину, ему предстояла работа.

Вдохнув полной грудью, он встал, отряхнул штаны от древесной трухи, забросил за спину короб и решительно зашагал в глубь леса.

Конечно, Иван и раньше в него выбирался, еще мальчишкой в компании такой же детворы убегал сюда вопреки строгим родительским запретам и страшным историям о бородатом хозяине чащи лешем, раздирающем на кусочки нарушителей, о хитрой Бабе-яге, кушающей детишек на ужин, о зубастом сером волке, который будет только рад впиться клыками в нежную ребячью плоть. По правде говоря, все эти сказки, что должны были отвадить несмышленых детей от прогулок по лесу, где и знающему взрослому ничего не стоит сгинуть, лишь распаляли любопытство маленького Вани, мечтающего собственными глазами увидеть русалок, поймать жар-птицу и сразиться с Соловьем-разбойником.

Но какими бы бесстрашными они ни были в детстве, всякий из них знал о той особой границе, после которой окраинный лес со всеми его привычными опасностями сменялся настоящей глубинной чащобой, куда никто и никогда не ступал.

Именно у нее Иван и остановился и посмотрел сначала влево, затем вправо. Деление было настолько явным, что дух захватывало: с одной стороны – обычные залитые солнцем березы, ели и липы, между которыми порхали птички и бабочки, жужжали мушки и бегали по своим делам мелкие грызуны; с другой – неровный строй корявых деревьев, как часовые ограждающих дремучую чащу, где перевитые ветви почти не пропускали свет, а земли не разглядеть за густыми зарослями кустарника и высокой травы.

Иван помнил, как много раз в детстве доходил досюда и… всегда отворачивал. Будто чей-то неслышный окрик гнал назад, будто чья-то бестелесная рука толкала прочь.

И сейчас он чувствовал в груди необъяснимую сковывающую тяжесть, словно сердце натолкнулось на пружинистую преграду, не пускающую его дальше. Но сегодня он не был настроен слушаться чутья, разыгравшегося под упреждающую дудку запретной чащобы.

В памяти зазвучало одно из первых наставлений Аксиньи:

«Лес заколдован отторгать чужаков, но ты сопротивляйся. Перебори и зайди, ты должен бросить ему вызов, заявить о себе, привлечь его внимание».

Сжав кулаки, Иван покрутил головой, разминая шею, как перед настоящей дракой, и, задержав дыхание, шагнул между двумя старыми березами, столь густо заросшими мхом, что не разглядеть белизну толстых стволов.

Всего один шаг, но он будто оказался в совершенно ином лесу: щебет и стрекотание оборвались, шелест листьев на мягком ветру тоже стих. В ушах зазвенело от давящей тишины, подобной той, что опускается порой перед разрушительной бурей, когда мир словно обмирает в предчувствии страшной опасности.

Иван, сглотнув, медленно выдохнул ртом и втянул носом воздух, пахнущий гниющей листвой и влагой. Продираясь сквозь цепкие кусты, он морщился от треска, звучащего в настороженно притихшем лесу громовым набатом, оповещающим всю округу о незваном госте. Но Иван упорно шел дальше, выискивая глазами подобие звериных троп, чтобы хоть как-то облегчить себе продвижение.

«Найди какой-нибудь ягодный куст или орешник, коренья – в общем, что бы лес тебе ни предложил, прими это с благодарностью, но жизнь ни в коем случае не отнимай, кто бы тебе на глаза ни попался. Своего тоже ничего не ешь, только воду из меха пей. Будь готов, что на поиски уйдет время, не спеши, просто иди вперед, это тоже часть проверки твоих намерений, что ты не желаешь лесным обитателям зла. А отведав угощение, оставь рядом в благодарность краюшку хлеба. И так три раза».

Постепенно удушающая пелена рассеялась, и до слуха Ивана начал доноситься шорох, поскрипывание веток, чириканье и писк. Но ощущение, что за ним пристально наблюдают, без враждебности, но с осторожностью, не ослабевало, и под взглядом этих неуловимых глаз у Ивана волосы на затылке шевелились.

Помня уроки Аксиньи, он не останавливался и шагал в ровном темпе куда глаза глядят. В какой-то момент сбоку раздался громкий шелест, и Иван резко повернулся в ту сторону. Из куста выскочил бурый заяц и оцепенело застыл при виде человека. Иван тоже не шевелился, памятуя о наказе не обижать лесных обитателей. Наконец заяц вздрогнул и метнулся стрелой в соседний куст, только пушистый хвостик мелькнул на прощанье.

Но едва Иван собрался зашагать дальше, как уже с другого боку что-то громко затрещало. Развернувшись, он увидел устраивающегося на толстой ветви осины крупного орла. Иван растерянно моргнул, не ожидая увидеть в глухом лесу степного владыку неба. Орел, встряхнув массивными крыльями, уставился на него, не мигая, затем медленно повернул голову вправо и снова посмотрел на Ивана.

Поколебавшись пару мгновений, Иван, не сводя глаз с коричневой птицы и стараясь не поворачиваться к ней спиной, пошел в указанном направлении. Лишь когда орла стало не видно за деревьями, он выдохнул и, покачав головой, посмотрел вверх. Судя по едва пробивающимся сквозь густые кроны лучам, солнце успело перемахнуть зенит.

Освежив горло теплой водой из меха, Иван уже хотел пойти дальше, когда глаз зацепился за что-то красное. Приглядевшись, он различил в траве две маленькие землянички, покачивающиеся на тонких стебельках.

Глянув по сторонам, он осторожно сорвал ягоды и бросил в рот. По языку разлился кисло-сладкий сок. Достав из короба калач, Иван развернул полотенце, оторвал краюшку, положил на землю и поклонился в глубь леса со словами:

– Спасибо за угощение.

И пошел дальше, не оборачиваясь. Но уже шагов через тридцать его взгляд наткнулся на приземистый куст орешника. Плодов на нем было совсем немного, да и то мелких и невкусных, но Иван вида не подал и повторил ритуал.

Но третье обещанное Аксиньей угощение леса искать пришлось долго. Судя по сгущающимся теням, солнце начало клониться к закату, воды в мехе оставалось на пару глотков, ноги после бессонной ночи и целого дня ходьбы без привалов по негостеприимной чащобе ныли и одеревенели от усталости. В какой-то момент, запнувшись о спрятавшийся в траве корень, Иван рухнул на четвереньки, едва успев подставить руки. Скрипнув зубами от боли и досады, он присел на колени, отряхнул ладони и замер, услышав знакомый клекот. Медленно подняв голову, он встретился взглядом с темными в желтом обрамлении глазами еще одного неожиданного в гиблом лесу гостя – быстрокрылого сокола. Гордо нахохлив светлую грудь над пестрым животом, хищная птица оценивающе рассматривала его с высокой ветви ели, корябая кору мощными когтями.

Внезапно сокол с громким кличем спрыгнул, ушел в крутой поворот вправо и, скользнув между ветвями, рассек крону, как заточенное лезвие.

Иван после недолгого колебания поднялся, отряхнул колени и тоже свернул вправо. Обходя толстый ствол старого ясеня, он едва не шагнул в куст со знакомыми широкими листьями с зазубренными краями, за которыми прятались целые горсти крупной черной смородины. Судя по объеденным кистям и поклеванным ягодам, многие лесные обитатели с удовольствием ими лакомились.

Иван про себя цокнул языком: он как раз черную смородину недолюбливал. Но нарвал с ладонь ягод и съел, запив терпкую мякоть последними глотками воды.

Затем он ненадолго привалился к ясеню и прикрыл глаза, позволив себе долгожданную передышку.

В лесу снова стало тихо, но Ивану не было страшно. Казалось, он начал понимать настроение этого огромного живого царства, и сейчас на место былой настороженности пришло любопытство. Лес признал его за честного гостя и теперь был готов слушать, с чем он к нему пожаловал.

«Расскажи, зачем ты пришел. Без утайки, во всех подробностях поведай о своих бедах, своих страхах, своих мечтах, чего ты хочешь добиться, на что надеешься и во имя чего ищешь силы. С этого момента лишь от твоих слов, твоей искренности будет зависеть, внемлет тебе лес или отправит восвояси».

Вдохнув влажного трухлявого запаха потрескавшейся коры, Иван оттолкнулся от ствола и пошел дальше. Он не знал, с чего начать, но слова полились сами собой, как прорвавшая запруду река. Он шел вперед, не разбирая дороги, но при этом удивительным образом ни разу не запнулся, несмотря на прикрывшее землю одеяло из плотных теней, и без конца говорил: о своем детстве в славном городе Бряжске на берегу красавицы Белицы, о своей семье уважаемых купцов в третьем поколении, о любимом отце, убитом жестоким разбойником, просто потому что тот посмел встать на защиту неразумного сына. О войске вероломного Змея, начавшего с грабежей торговых обозов, а теперь грозящего залить кровью город, почерневший под гнетом его ставленников, как от смертельной заразы. О своих братьях, перебивающихся мелкими заработками, потому что им отказали в деле всей их жизни, и о сломленной горем и страхом за сыновей матушке, забывшей, когда в последний раз надолго выходила из дому. О своих друзьях, с кем он вырос и которые немедля вызвались помочь ему отомстить предателям простого народа, не подозревая, какие беды они навлекут не только на себя, но и на всех своих родных.

Об Аксинье, такой сильной и одновременно хрупкой, со светлыми, как льдинки, но такими теплыми глазами, отважившейся поделиться с ним великим тайным знанием, чтобы дать ему и всему Беловодью шанс отвратить злой рок в лице Змея и его убийц.

– А ведь ее тоже убьют, – внезапно осенило Ивана. Он уже не особо следил, что именно говорит, и просто озвучивал все приходящие в голову мысли. – Она не даст свою царевну в обиду, обязательно что-нибудь сделает со Змеем, и ее убьют.

Сердце при этих словах ухнуло камнем в живот, и Иван задохнулся от страха и гнева. Он должен спасти Аксинью, спасти братьев и мать, спасти друзей, спасти Бряжск…

Вдруг перед лицом что-то пронеслось, и Иван едва успел отшатнуться посреди шага. Какая-то маленькая птичка – зяблик? воробей? – в темноте было не разглядеть – порхала вокруг его головы.

– Эй, а ну прочь! – возмутился Иван, прикрываясь рукой.

Но настырная птица, зависнув на секунду в воздухе, снова спикировала на него, вынудив Ивана развернуться. Чиркнув его по щеке кончиком крыла, птица с громким чириканьем унеслась дальше и уже больше не вернулась.

А Иван, разинув рот, уставился во все глаза на проглядывающую между деревьями небольшую поляну, которой еще несколько мгновений назад там не было. На ее краю рос огромный дуб с вспученной волнами от старости корой, с торчащими тут и там из земли корнями, каждый толщиной с мужское бедро, и странной кроной, поделенной пополам, будто дерево, еще саженцем, треснуло сверху и получившиеся половинки так и продолжили расти в разные стороны друг от друга.

Не отнимая от него завороженного взгляда, Иван незаметно для себя пересек поляну. И лишь громкое уханье посреди притихшей чащи заставило его от неожиданности подпрыгнуть. Шумно взмахнув крыльями, точно посередине между двумя дубовыми ветвями опустился огромный коричневый филин с красно-оранжевыми глазами, горящими, как только что вытащенные из костра угли.

Неуютно сглотнув под его немигающим изучающим взором, Иван поднял глаза к проглядывающему над поляной небу. К счастью, оно не успело окончательно стемнеть, и по более светлому оттенку справа он определил, что именно там был запад.

«Ты этот дуб сразу узнаешь, он не похож ни на какой другой. Одна его ветвь указывает на восток, другая – на запад, и тебе ни в коем случае нельзя их перепутать. На каждой ветви растет по три желудя. Желуди с западной ветви на Той Стороне засветятся серебром, а желуди с восточной – золотом. Они, как якорь, помогут тебе удержаться на Той Стороне, ибо наш человек там – гость незваный, и Та Сторона отторгает нас, как стая отторгает белую ворону, не признавая ее за свою. Помни, тебе нужны желуди с восточной ветви, ибо с каждым таким желудем один день в нашем мире на той Стороне растянется до целого года, а с западной – сократится до одного часа. Поэтому с желудями с восточной ветви у тебя будет достаточно времени, чтобы обрести силу и, вернувшись, разгромить Змея с его войском до того, как он вступит в Бряжск. Только не ошибись с ветвью».

Еще раз глянув в огненные глаза филина, Иван подошел к левой ветви дуба. Пришлось повозиться, чтобы найти прятавшиеся за большими листьями три маленьких, не больше подушечки мизинца, желудя. Положив их в заранее приготовленный мешочек, он обвязал горловину шнурком и повесил на шею, спрятав под рубахой.

Затем, набрав на прощанье полной грудью воздуха родного мира, Иван шагнул под восточную ветку. Лишь отойдя на несколько шагов в глубь леса, он обернулся, но дуба и поляны позади уже не было, а из мешочка, что он на всякий случай слегка растянул, ему в лицо пролился золотой свет.

Глава 4

На первый взгляд вокруг ничего не изменилось: тот же лес, те же кусты. Даже звезды, вспыхивающие на быстро темнеющем небе, когда удавалось увидеть его обрывки за ветками, были те же, знакомые и родные. Но какое-то подспудное чутье подсказывало Ивану, что это был уже не его мир. Что-то в нем изменилось, что-то основательное, глубинное, пронизывающее саму землю и витающее в воздухе, не откровенно враждебное, а просто чужое, заставляющее ежиться и беспрестанно озираться.

В лесу стало так темно, что Иван не сразу заметил, как деревья начали редеть. Лишь шагнув в неровное пятно серебристого света, он остановился и поднял глаза к красноватой луне, напоминающей наполовину съеденный каравай. Оглянувшись, он убедился, что дремучая чаща осталась позади. Лес выпустил его из своих объятий, но куда он его вывел?

Внезапно его настороженный слух уловил далекий звук, и сердце Ивана тревожно ухнуло. Это был голос, размытый расстоянием и шорохом листвы до неузнаваемости, но совершенно точно принадлежащий человеку.

Иван инстинктивно пригнулся и прислушался. Прошло несколько секунд, и ветер принес обрывок возгласа, и Иван опять ничего не разобрал, но хотя бы примерно определил направление, откуда он доносился.

Поразмыслив недолго, он, крадучись, двинулся в ту сторону, благо лунного света теперь хватало, чтобы разбирать, где кусты и стволы.

Огибая очередную осину, коих здесь росло очень много, Иван заметил впереди огонек. И, несмотря на всю его тревогу перед неизвестным, в душе при виде него потеплело, ведь, кто бы ни был хозяином этого горящего посреди ночной темноты окна, его свет означал покой и уют домашнего очага.

Как зачарованный пламенем свечи мотылек, Иван пошел на свет и уже шагов через двадцать разглядел за деревьями большую поляну. В центре ее стояла просторная изба на подклети, довольно старая, судя по потемневшим и крепко осевшим бревнам, но тщательно лелеемая хозяевами, подлатавшими верхние тесины крыши и недавно обновившими наличники.

Чуть дальше, подсвеченная луной, виднелась пара небольших построек, сарай, возможно, и что-то еще, но сейчас все внимание Ивана было обращено к избе.

Он посмотрел по сторонам и прислушался, но вокруг было тихо, в озаренных оранжевым светом ламп окнах тоже никто не двигался.

Подкравшись к избе, Иван снова застыл, напрягая слух, но уловил лишь посвист ветра да шелест травы. Тогда он, тихонько ступая, боясь предательского скрипа, поднялся по ступенькам на крыльцо и заглянул в стоящую нараспашку дверь. В сенях было довольно пусто, не считая пары кадок и полки с утварью и туесками да стоящих в углу трех берестяных коробов. Дверь в избу тоже стояла открытой, и Иван, вытянув шею, увидел белый угол печи, пару сундуков, резную скамью у стены и стол, накрытый чистой льняной скатертью. Нос уловил ароматы свежеиспеченного хлеба и горячей гречневой каши, и желудок мучительно скрутило от голода – все-таки Иван целый день проходил по лесу на одной воде и скудном лесном угощении. Сглотнув хлынувшую в рот слюну, он тихо позвал:

– Э-эй! Хозяева? Есть кто дома?

Ответом было молчание.

Иван на цыпочках пересек сени и сунул голову в избу. От большой печи тянуло угасающим теплом потушенного после приготовления еды очага. Крепкие доски пола, похоже, недавно перестелили и хорошо обстругали, судя по их светлой и гладкой поверхности, по которой бегали всполохи от огонька стоящей на столе масляной лампы. В целом изба выглядела вполне обыкновенно, единственное, Иван не заметил ни веретен, ни деревянных игрушек, ни прочих безделиц, что волей-неволей накапливаются в доме с детьми и в хозяйстве, ведомом женской рукой. Все здесь было просто и по-мужски скупо.

Нос притянул Ивана к столу. Он был накрыт на троих, у каждой тарелки стояла кружка с квасом и лежали два ломтя хлеба, а из исходящего паром горшка торчала большая деревянная ложка, будто обитатели дома уже собрались ужинать, но что-то вынудило их побросать все и выбежать из избы.

Поморщившись от урчания в животе, похожего на рычание только вышедшего из спячки медведя, Иван в нерешительности закусил губу.

В ушах снова зазвучал голос Аксиньи:

«Тебе важно убедить их разделить с тобой трапезу. Для них это имеет огромное значение. Сесть за один стол, вкусить из одного котла – по Ту Сторону это сродни соглашению о величайшем доверии, признанию, что вы не просто не враги, но нареченные братья».

Иван с сомнением обозрел стол, разрываясь от противоречивых стремлений. С одной стороны, матушка отхлестала бы его мокрым полотенцем, узнай она, что сын без разрешения съел чужую стряпню. С другой, заспорил на краю сознания лукавый голосок, та же мать слова бы против не сказала, если бы голодный человек стянул с накрытого ею стола краюху хлеба, наоборот – радушно бы усадила его и наложила всего с горкой.

Желудок при этих мыслях свело такой судорогой, что Иван со стоном согнулся пополам. Потирая живот, он снова против воли заглянул в горшок, на распаренную бежево-коричневую массу, и рука будто сама собой потянулась к торчащей из него деревянной ручке.

«Всего ложечку, – пообещал он себе. – Иначе я помру от голода прежде, чем хозяева вернутся. А уж язык общий я с ними найду, они сами пригласят меня за стол, так что я, если так посудить, ничего и не нарушу».

Зачерпнув сверху подостывшей каши, Иван с удовольствием ее умял, приглушая возмущенное рокотание желудка. Чтобы окончательно его угомонить, потребовалось бы, пожалуй, полгоршка, но как бы Иван ни уговаривал себя, что не делает ничего особо предосудительного и хозяева, когда он все объяснит, поймут его, простят и сами предложат разделить с ними ужин, ворчания совести не стихали, и он вернул ложку в горшок.

Правда, теперь на него нашла новая напасть: после разваристой гречи во рту пересохло, и последний проглоченный комок ее встал в горле камнем. Иван несколько раз ударил себя кулаком по груди, но без толку.

«Это мне наказание за самоуверенность и нетерпение», – с тоской подумал он, покосившись на соблазнившую его кашу.

Он без особой надежды тряхнул мехом, помня, что еще в лесу сделал последние глотки, и скосил глаза на стол. Три кружки кваса манили.

Мысленно махнув рукой – гулять так гулять, – Иван поднял одну и большим глотком продавил пережеванную кашу в желудок. Поставив кружку назад на стол, он придирчиво сощурился: кваса в ней стало заметно меньше, чем в двух других.

В этом было что-то наивно-детское – нашкодить, а затем сделать вид, будто ничего не было или что все так и задумывалось. Вот и Иван, уже не колеблясь, отпил понемногу из второй и третьей кружки и обозрел стол, проверяя, чтобы все выглядело непотревоженным. На всякий случай.

Внезапно из открытой двери в сени донесся шум со двора: шорох травы под несколькими парами ног и громкая перебранка.

– … точно кто-то прошел, иначе старейшины не бросили бы гребень, – недовольно договаривал молодой бас.

– Тогда почему мы никого не нашли? – вопрошал второй голос, тягучий, как мед, – таким песни петь и всех девушек округи зачаровывать.

– Может, они ошиблись? – неуверенно спросил еще мальчишеский, судя про проскальзывающим звонким ноткам, голосок.

– Старейшины не ошибаются, – сурово отрезал бас.

– Как бы то ни было, мы весь перелесок обегали – и ничего. Ладно бы днем дело было, а в темноте шататься по земле – так себе веселье, – осуждающе заметил второй голос. – Уж не знаю, что тебе там послышалось, но следующие два дня готовишь ты, раз не оценил по достоинству мою кашу и вынудил нас оставить ее стыть на столе.

– А я кушать хочу, – жалобно вздохнул мальчишеский голосок.

– Ты всегда хочешь есть, – беззлобно проворчал бас.

Иван метнулся к окну и, припав к стене, выглянул наружу. Из леса к избе неторопливо направлялись трое, и если в ночной темноте различить черты их лиц было сложно, то даже половины луны хватило, чтобы высветить оружие в их руках – меч, копье и длинный лук.

Взгляд Ивана заметался по избе. Да, он собирался познакомиться с обитателями дома, представиться им, рассказать свою историю, спросить совета, не зря же волшебный дуб направил его именно сюда. Но столкнуться нос к носу с вооруженными хозяевами, когда ты без спросу зашел в их дом, пусть даже они и оставили входную дверь нараспашку, заходи не хочу… Инстинкты, сверх меры обостренные за последний год, взыграли, и Иван сам не понял, как уже юркнул в сени и за примеченную ранее дверь чулана.

Он услышал, как молодые люди, не таясь, громко топают по ступенькам крыльца и заходят в сени.

– Кто оставил все двери открытыми? – возмутился бас.

– Кто последним выходил, – ехидно отозвался мелодичный голос.

– Простите… Но ты нас так гнал… – повинился мальчишеский голос.

Его прервало громкое шарканье, как если бы кто-то резко остановился посреди шага. Стало тихо.

Иван, боясь дышать, изо всех сил прислушивался, но собственный грохот сердца, казалось, выдавал его на весь лес. Он запоздало понял, что выбрал не самое удачное место для пряток – в чулане не было окон, получалось, он сам себя загнал в угол.

Не успел он толком себя выругать, как дверь резко открылась, и в следующий миг чья-то сильная рука схватила Ивана за загривок рубахи и вытащила в сени.

– Эй! – вскрикнул он, брошенный на пол, но проглотил возмущение, когда прямо перед его носом блеснуло острие меча.

Взгляд Ивана медленно скользнул по наточенному лезвию, простой и крепкой рукояти, схваченной загорелыми мозолистыми пальцами, по бугрящимся мышцам руки, переходящей в мощное плечо, толстую мускулистую шею и молодое лицо с крупным носом и толстыми, сейчас сжатыми в нитку губами. Широкий лоб пересекал посередине кожаный шнур, придерживающий густые коричневые волосы, убранные в низкий хвост на затылке. Темно-коричневые глаза под нахмуренными бровями смотрели грозно и холодно, и Иван невольно сглотнул. Все считали его старшего брата богатырем, но этот молодец хоть и был по возрасту ровесником Павла, а может, даже немного младше, явно превосходил того как в росте, так и в ширине плеч.

«С такими лапищами и силищей ему бы деревья голыми руками ворочать», – подумал Иван, чувствуя, как по жилам разливается неприятный холодок.

Его взгляд сместился на стоящего сбоку от мечника юношу помладше. Он был высоким, наверное, где-то на полголовы выше Ивана, и поджарым, как охотничий пес, так что под кожей оголенных рук можно было разглядеть каждую жилку и мышцу. У него было красивое лицо с прямым носом, высокими скулами, очерченным ртом и большими глазами в окружении густых коричневых ресниц, которым бы позавидовала любая девушка. Сами же глаза были темными, почти черными и особенно притягательными на фоне светлых кудрей. Он был вооружен копьем, но держал его расслабленно, направив наконечник в пол.

Третий, как Иван и предположил по голосу, был еще мальчишка лет тринадцати. Невысокий, худой и нескладный, с взъерошенными рыжими волосами и облезлым веснушчатым носом на округлом лице. Его серо-голубые глаза под выцветшими бровями смотрели на Ивана с опаской и живым любопытством, а тонкие длинные пальцы с оцарапанными суставами нервно мяли ремень заброшенного за спину колчана.

– Ты кто? – прогудел богатырь и слегка махнул мечом, привлекая внимание Ивана.

Он сглотнул и, посмотрев ему в глаза, сказал, слегка запнувшись:

– М-меня зовут Иван. Я пришел… э-эм, из другого мира?.. – Не найдя понимания, он добавил: – Волшебный дуб? С двумя ветвями, одна – на запад, другая – на восток?

Пока светловолосый и рыжий переглядывались, богатырь, слегка сощурившись, нетерпеливо бросил:

– Мы знаем, откуда ты. Иначе нас бы сейчас не окружала непролазная чаща.

Иван озадаченно нахмурился, не понимая, о чем он.

– Что я хочу знать, – продолжил тем временем богатырь, не опуская руки с мечом, – так это что ты тут делаешь и кто разрешил тебе заходить в чужой дом? Если у вас там, по Ту Сторону, такие порядки, то это не значит, что у нас так заведено.

– Я не… – начал было Иван, оскорбившись за родной мир, но осекся, признавая в глубине души свою неправоту.

– Может, он просто хозяев искал, дверь-то была открыта? – тихо предположил рыжий мальчик.

– Тогда чего он в чулане прятался? – не согласился светловолосый юноша, не сводя с Ивана своих пугающих темных глаз, что, казалось, пронзали его насквозь. – Почему не встретил нас в сенях?

– Может, потому, что вы шли к дому, махая мечом и копьем? – взбудораженный его пристальным взглядом, огрызнулся Иван.

– А тебе есть чего бояться, чужак? – Толстые губы богатыря тронула ухмылка.

– Я ничего не боюсь! – инстинктивно огрызнулся Иван и немедленно про себя поморщился: это так он собирался просить о помощи? Но эти двое – рыжий мальчишка не в счет – внушали ему страх, чутье подсказывало, что они были намного сильнее и ловчее его, и Иван, с одной стороны, привык отвечать на страх ответным наскоком, а с другой – уж очень не любил чувствовать себя слабым. Это навевало нехорошие, черные воспоминания.

Теперь уже переглянулись богатырь и светловолосый, и Иван с досадой скрипнул зубами. Он открыл рот, чтобы объясниться, но громкое урчание из живота заставило быстренько его захлопнуть и залиться краской. Одной, даже большой ложки каши было явно мало, чтобы утолить голод, нагулянный за целый день в лесу.

Все трое уставились на него, богатырь – с недоверчивым изумлением, светловолосый – с откровенной ехидцей, рыжий – с сочувствием. Наконец богатырь опустил меч и резко спросил:

– Оружие есть?

Иван, поколебавшись, ответил:

– Только нож.

Богатырь окинул его оценивающим взглядом и кивнул:

– Отдашь Воробушку. А ты, – повернулся он к рыжему, – глянь на печи, что с завтрака осталось.

Убрав меч в ножны, он прошел в избу. Светловолосый, задумчиво вытянув губы трубочкой, свел руки с копьем за спину и неторопливо последовал за ним. Рыжий, сбросив с плеча колчан и лук, повесил их на стену на крючок и с неловкой улыбкой протянул Ивану руку.

– Иван, да? Я Воробьенок, но меня все Воробушком кличут.

Иван после недолгого колебания взялся за тонкую ладонь, но поднялся своими силами, боясь повалить мальчишку.

Рыжий слегка округлил глаза, когда понял, что доходит Ивану лишь до ключиц, сглотнул и метнулся в избу за старшими товарищами.

– Леня, каши много, может…

– С ума сошел? – перебил богатырь, убирая меч в один из сундуков, пока светловолосый юноша вешал копье на стену. – Еще не хватало с ним трапезу делить, в гробу я видал такого брата нареченного! Дай ему того, что найдешь из несъеденного! А ты, – ткнул он пальцем в сторону Ивана, – сядь там. – И он указал на скамейку в ближнем к выходу углу.

Внутри Ивана заклокотала гневная обида. До прихода этих троих он честно собирался признаться хозяевам дома, что, ведомый диким голодом, польстился на ложку гречи из горшка и запил ее квасом из стоящих на столе кружек. Но после такого грубого приема Иван решил смолчать, пусть этому великану будет впредь наука, как надо привечать гостей. А что этот гость с самого начала повел себя глупо и недостойно… Он мысленно пожал плечами, подавляя упрямством угрызения совести.

Воробушек виновато обернулся на Ивана, но послушно отошел к печи и вскоре поставил на скамейку рядом с ним тарелку с совсем немного зачерствевшим ломтем ржаного хлеба, куском сыра, полоской вяленого мяса и желтым яблоком и большую кружку кваса.

При виде вполне годного угощения Иван немного смягчился и даже слегка заерзал от неловкости – он уже успел вообразить, что ему предложат заплесневевшие сухари. Благодарно поклонившись покрасневшему от смущения мальчику, он налег на еду.

Воробушек присоединился к товарищам за столом, и некоторое время все ели молча. Утолив первый голод, Иван, доедая сыр, покосился в их сторону и встретился взглядом с сидящим во главе богатырем – Леней, как назвал его рыжий.

– Ну рассказывай, – сказал он, – зачем ты к нам пожаловал?

Иван был не в настроении вдаваться в подробности, с него хватило, что он в лесу обнажил душу, не зная, кто его слушает. Поэтому ограничился кратким:

– Через четыре дня в наш город войдет разбойничье войско. Они и так хозяйничают во всем царстве последние два года, а теперь грозят окончательно установить свои порядки и перебить кучу народу. Всю мою семью в том числе. – Иван сглотнул и опустил глаза к тарелке. – Отца моего они уже убили.

Хозяева избы уставились на него, забыв о еде. Светловолосый юноша слегка повернулся в корпусе к Ивану и, прищурив темные глаза, спросил:

– И что ты собираешься делать?

– Одна знакомая, знающая толк в волшебных делах, рассказала мне о мире по Ту Сторону, где время течет иначе, чем у нас, и где я смогу обрести силу, чтобы справиться с разбойниками, – признался Иван.

Сидящие за столом многозначительно переглянулись.

– Тогда понятно… – начал было Воробушек.

Но Леня, вскинув руку, его прервал и обрубил:

– Это дело Старейшин, им и решать.

Светловолосый юноша изогнул тонкую бровь, но молча вернулся к каше. Воробушек, поникнув, тоже уткнулся носом в тарелку.

Иван, тихонько вздохнув, допил квас и угрюмо захрустел яблоком. Воодушевленный обещаниями волшебной силы, хотя Аксинья и настаивала, что все будет зависеть от него и за просто так ничего не бывает, Иван не особо задумывался, что его может ждать после перехода на Ту Сторону. У него и времени-то на это не было, а в лесу его в первую очередь заботило, как не забыть и выполнить все наказы служанки и найти волшебный дуб, а что будет дальше – там уж как пойдет. Но стоило признать, ведомый благородной целью спасения целого царства, он рассчитывал на более радушную встречу.

Он вдруг зевнул, да так, что челюсти едва не свело.

Это не осталось незамеченным. Леня, с громким стуком поставив на стол кружку, кивнул Воробушку:

– Отведи его в светелку, пусть поспит с дороги. Утро вечера мудренее.

Рыжий мальчик вскочил из-за стола, подбежал к Ивану и взял у него пустую тарелку со словами:

– Пойдем, я покажу, где умыться.

Приведя себя немного в порядок, Иван вслед за Воробушком поднялся из сеней в небольшую чистую светелку. В дальнем углу здесь стоял сундук и были сложены несколько мешков, а рядом с красным окном лежала куча сена.

– Мы тут иногда спим летом, когда очень жарко, – пояснил Воробушек, пропуская Ивана в глубь комнатки. Помявшись, он, отведя глаза, добавил: – Леня наверняка в сенях ляжет, так что ты, ну…

– Я не сбегу, – сказал Иван, стараясь не показать раздражения. Он видел, как мальчику неловко это говорить, Воробушек явно был не в восторге от настороженного и даже в каком-то смысле грубого отношения старшего товарища, но перечить ему не смел. Иван это понимал и его не винил.

– Да ты и не сможешь. Просто Леня и так сердит, не надо, чтоб он совсем на тебя ополчился… Ну, спокойной ночи! – бросил на прощанье Воробушек и убежал прежде, чем Иван успел спросить, почему он не смог бы отсюда сбежать.

Усмехнувшись столь емкому прозвищу – имени? – рыжего мальчика, порхающего из одного места в другое и ни минуты, похоже, не способного усидеть спокойно, Иван приставил к стене прихваченный из чулана короб и, схватив охапку сена, устроил себе лежбище под окном.

«Утро вечера мудренее», – подумал он, устраиваясь, хотя ему и было немного досадно повторять за негостеприимным богатырем.

Но Иван на самом деле так устал и вымотался, что мысли текли медленно, как кисель, и требовали крепкого кнута для разгона. Еще раз сладко зевнув, он глянул на висящую в окне половинку луны посреди знакомых с раннего детства звезд. Если бы не непривычные звуки, доносящиеся снизу, и не щекочущий грудь мешочек с волшебными желудями под рубахой, он почти мог представить, что лежит в горнице родной избы.

Вздохнув, он закрыл слипающиеся глаза и провалился в сон.