Kitabı oxu: «Крысы плывут по кругу»

Şrift:

Всем отважным маленьким пловцам, погибшим в лаборатории № 15, посвящается…



Даше Б., чуткому и терпеливому человеку, сопровождавшему меня на всех этапах подготовки кандидатской диссертации.



Полине В., самоотверженно помогавшей мне ставить эксперименты.



Веронике Травкиной, Юлии Барановой, Кате Тымченко; тем, кто шел со мной бок о бок до диплома, и тем, кто до него так и не дошел; тем, кто окончил аспирантуру, и тем, кто ее бросил; чем бы вы сейчас ни занимались, надеюсь, это приносит вам радость.



Человек осужден быть свободным.

Жан-Поль Сартр

Серия «Имена. Российская проза»


© Евстюхина А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 Издательство АЗБУКА®

Глава 1

Прежде был только звук.

Хрясь!

Будто ломается ветка. Будто яблоко падает на асфальт с десятого этажа. Сплющивается. Выстреливает соком.

Хрясь!

Когда у нее впервые хватило решимости повернуться и посмотреть, Наташа поняла: Мартин недостаточно точно описал казнь Нэда Старка через отсечение головы1. Блямк. Последняя нота страшного звука. Тихое уточнение. Punctum2. Металл касается металла. Крысиная голова остается с одной стороны гильотины, тело – бьется в руках Георгия Алексеевича, обтянутых голубым латексом, еще секунд пять, пока он сливает теплую, блестящую, как лак для ногтей, кровь в воронку с гепарином.

Декапитация – так это называется. Считается, что кровь после декапитации чище. Она более пригодна для исследований, чем, скажем, кровь из хвоста.

Декапитация – странное слово; за ним легко спрятать от постороннего, непосвященного человека чудовищную суть. Еще один трусливый эвфемизм. Еще одно имя смерти.

Хрясь! К этому звуку невозможно привыкнуть, как, например, к бумажному шороху радиопомех или ремонту соседей – к такому не сразу, но приспособишься. К зловещему «хрясь» – никогда. Звук, уносящий жизнь, пусть даже крысиную, заставляет вздрагивать снова и снова.

– Хорошо, что я заказал новую гильотину, французскую. Видите, какая удобная, острая, раз и готово, – с улыбкой рассказывал Георгий Алексеевич.

Наташа проживала неслышимое эхо страшного звука. Постигала его смысл, невыносимо простой и огромный, невероятный, который невозможно в себя вместить. Хрясь. Каждый из нас смертен. Хрясь. Однажды все закончится. Пресечется мгновенно и навсегда. Хрясь. Хрясь. От двадцати до тридцати раз. В зависимости от того, сколько подопытных животных задействовано в эксперименте. От двадцати до тридцати напоминаний о смерти. О закате времени, звуков, запахов, касаний, света. О восходе пустоты. Темноты.

– Кажется, пора обедать, у меня в животе урчит, – объявил Славик, позитивный сорокалетний толстячок, чьи обязанности во время жуткого ритуала забоя животных заключались в бережном разделении плазмы и эритроцитарной массы. – Пойду гляну, подошла ли картошечка.

– Еще две штуки до перерыва, – строго напомнила Аля, вырезающая из обмякших безголовых тушек бедренные мышцы для исследования, – хорошо, когда до обеда сделано больше половины. Приятнее потом возвращаться к работе.

Неторопливо пинцетом Аля разделяла бледно-розовые обескровленные волокна недавно живого, выкусывала нужные фрагменты щипчиками и складывала в пластиковые «эппендорфы»3 на полтора кубика с тщательно нанесенными на них тонким маркером числами и символами. Щелк, щелк – закрывала крышки. Запечатывала смерть. Перед ней стояла коробка, доверху заполненная пустыми эппендорфами. Щелк. Щелк. Одна отнятая жизнь – две бедренные мышцы, два щелчка. Одна сердечная. Еще один щелчок. Препарат костного мозга – мутная пленочка на стекле.

– Четыре часа подписывала вчера эппендорфы, – шутливо пожаловалась Аля. – Мне кажется, если я умру и попаду в ад, то и там буду этим заниматься.

Запищал будильник на телефоне – Наташа нажала кнопку остановки старой, советской еще, опасной центрифуги, без блокировки открытия во время работы, без встроенного таймера и даже без родного колпака. Барабан накрывали алюминиевой крышкой от кастрюли или сковородки.

Вращающаяся центрифуга замешивала пространство в кашу – Наташе нравилось смотреть в бледно-серое дрожащее марево. Появлялась из тумана памяти стиральная машина «Сибирь», почившая давным-давно на даче, – три тысячи оборотов, такого теперь и не встретишь, – радуга из отжимаемого цветного белья. В детстве Наташа специально старалась положить сверху что-нибудь пестренькое. «Только не суй руки!» – кричала мама.

Центрифуга замедлялась, прояснялись детали – появлялись бегущие друг за другом круглые окошки, куда вставлялись пробирки с кровью. Осторожно, чтобы не встряхнуть, по одной Наташа вынимала их и передавала Славику.

– Давайте следующего! – провозгласил Георгий Алексеевич.

Любовь Ивановна, старушка под восемьдесят, приносила крыс из соседней комнаты, где стояли клетки, по очереди.

– Номер девять, – сказала она, передавая Георгию Алексеевичу шевелящийся комочек. Он на что-то отвлекся, и крыса побежала по столу, застеленному бумагой, шурша коготками.

– Ишь ты, какой шустрый. – Георгий Алексеевич поймал жертву за хвост и с ласковой улыбкой посадил к себе на руку. Крыса, цепляясь лапками, взбежала ему на плечо.

– Девятый хорошо плавал, – зачем-то сообщила Любовь Ивановна, – сильный.

Георгий Алексеевич улыбался, снимая крысу с плеча, умилялся ею, сияя глазами в густых ресницах, точно он вовсе не ее палач, а любящий друг. Умело прихватив жертву за верхнюю часть туловища, он ловко сунул ее голову в ромбовидное отверстие крысиной гильотины и молниеносно опустил ручку. Хрясь!

– Добрая картошечка! – Славик выудил из кастрюли, заботливо опоясанной клетчатым шарфом, дымящийся золотистый клубень.

– Пробуйте грибочки, свои, огурчики соленые, с огорода, – рекламировала Любовь Ивановна, – вот выйду на пенсию, на даче будем жить. Красота. У нас озеро рядом, гуляй не хочу, домик на краю леса, тихо, пташки поют.

Любовь Ивановна мечтала о пенсии, сколько Наташа помнила – как пришла в аспирантуру, так и слышала романтические рассказы о том, как же хорошо будет на пенсии и на даче. Любовь Ивановна мечтала о заслуженном отдыхе со страстью и любованием, но никак не могла уйти: постоянно что-то держало, то эксперимент не закончен, то квартальная премия обещается, то дом надо немного подлатать, а институтские деньги хоть маленькая, но помощь. Славик громко откусил от огурца.

– Ух ты, какой, – он поднял вверх большой палец, – крепенький, хрустящий!

– Это я дубовый лист добавляю, – тут же пояснила Любовь Ивановна, – кушайте на здоровье.

Наташе вспомнилось, как солила огурцы бабушка: ответственные приготовления начинались с самого утра, задействована была бо́льшая часть домашней тары и рабочих рук – папа собирал огурцы, мама мыла их в тазике, Наташу традиционно гоняли фразой «не мешайся тут под ногами» – и от этого процесс посола огурцов воспринимался как нечто сакральное, к чему не допускаются простые смертные. Бабушка намывала больше десятка трехлитровых банок, ошпаривала их крутым кипятком, отчего стенки, пока кипяток до них не доходил, покрывались бархатной испариной, складывала на дно каждой дубовые листья – «для хрусту», листья смородины – «для аромату» (бабушка намеренно говорила в конце «у» – зонтики «укропу», дольки «чесноку»). Единственное, что было позволено Наташе, – эти самые укропные зонтики в огороде нарвать. Потом бабушка заталкивала тщательно вымытые огурцы в банки и варила рассол. Прикасаться к огурцам на этом этапе Наташе категорически воспрещалось. «Если ты потрогаешь их грязными руками, банка взорвется», – обещала бабушка, превращая и без того таинственный в детском воображении ритуал посола огурцов в нечто магическое и поистине жуткое.

– Ты чего не ешь? – Славик кивнул на Наташину пустую тарелку.

Аппетита не было совершенно. Перед глазами еще стояла жуткая картина сливания крови в воронку из обрубка крысиной шеи. «Как вообще можно есть после этого?»

Коллеги продолжали невозмутимо ворочать челюстями.

– Токсикоз, наверно? – сочувственно предположила Аля.

– Да, – охотно согласилась Наташа, чтобы от нее отстали, – токсикоз.

– Тогда обязательно возьми огурчик, – посоветовала Любовь Ивановна, – при токсикозе – первейшее средство! Когда я беременная была, банками их уничтожала.

Чтобы невзначай не обидеть Любовь Ивановну и ее огородное хозяйство, Наташа аккуратно отрезала себе половинку соленого огурца. Чуть смявшись под ножом, он брызнул бесцветным соком.

– Как закончим, можете с чистой совестью уходить на покой. – Георгий Алексеевич, смакуя, пил крепчайший кофе, сваренный в турке. – Думаю, еще три-четыре эксперимента, и статистика будет набрана.

В Наташиной голове мигом включился калькулятор страшного суда: четыре эксперимента, допустим, по двадцать пять, итого – сто! Сто крысиных жизней. Сто леденящих кровь звуков «хрясь».

– Никто лучше вас не справляется с животными, – хвалил Любовь Ивановну Георгий Алексеевич, – никак нам без вас. Выкормить их, вырастить, подготовить – кому еще я это доверю?

– Хорошо тебе, – вздохнула, глядя на Наташу, Аля, – ты в декрет уходишь. А нам тут пахать…

– Я тебе давно говорю, Аля, – довольно рассмеялся Георгий Алексеевич, – рожай! Сама сидишь статьи гонишь.

– Кандидатскую надо добить, – на похвалу начальства Аля скромно опустила глаза в тарелку, – а там и в декрет можно…

– Некоторые у нас все успевают, – Георгий Алексеевич ехидно сверкнул глазами в сторону Наташи, – и биохимия, и демография.

– А нам иначе нельзя, – поддакнула Аля, – современная женщина и швец, и жнец, и на дуде игрец. Нам и карьеру надо, и семью, и хобби какое-нибудь хайповое, и выглядеть на миллион. Think smart, look amazing4. Поколение TESLA, слышали такое?

– Вы смотрите, – подала голос Любовь Ивановна, – всего не успеть, обязательно где-нибудь трещинка появится.

– А то и дыра, – подхватил Славик, жуя.

Дверь скрипнула, вошел аспирант Демьян, высокий, зеленоглазый, в пуловере в обтяжку, со стильным кашне.

– Извините, задержался, помогать пришел.

– Картоху есть у нас и без тебя отлично получается, – заявил Славик. – Ты прям как в известной песенке.

– Садись, ложку бери, – проворчала Любовь Ивановна. – В наше время аспиранта можно было найти если не в лаборатории, то точно в читальном зале.

– Лучше поздно, чем никогда, – с беззлобной улыбкой подвел черту Георгий Алексеевич.

Уборка после забоя – самая неприятная часть работы. Снять со стола окровавленные газеты, сложить тушки в черные шелестящие мешки, перемыть посуду – толстые пробирки, воронки, стеклышки и склянки плавают в выцветшем пластмассовом ведре возле раковины. Вода в этом ведре алая. Лаборантки нет, проработавшая на этой должности двадцать лет старушка недавно уволилась по состоянию здоровья. Посуду моют студенты, аспиранты, даже старшие научные сотрудники не брезгуют – не нашел чистой колбы, а эксперимент ставить надо – делать нечего: засучил рукава и вперед.

Наташа выбирает из ведра пробирки, ополаскивает под гудящим краном водой с резким запахом металла, перекладывает в другое пластмассовое ведро – на следующем этапе посуде предстоит ополаскивание водой из дистиллятора.

Алая вода из первого ведра, если ее вылить сюда же, в раковину, будет стоять в ней несколько часов, источая душный сладковатый запах крови – неисправен слив. Наташа несет ведро до туалета, наклоняет над унитазом и вдруг замечает: по поверхности, точно маленький кораблик, точно белый лепесток по течению Ганга, плывет отрезанное крысиное ушко. Обычно они остаются на голове, но иногда запрокидываются, и гильотина может отрезать кусочек, а случится – целое. Порой под нож попадают передние лапки.

Наташа зачем-то медлит, не выливает. Ушко, покачиваясь, дрейфует по поверхности красной жижи. Наташа чувствует, как в ней поднимается тошнота, она остро сожалеет о съеденной половинке соленого огурца, будто начавшей отчаянно карабкаться по пищеводу наверх. Наташа встряхивает головой, переводит взгляд на казенную побелку стены, пытается дышать глубже, сглатывает несколько раз… Огурчик рвется к свободе. Кто кого? Тошнота – метафора отрицания, неприятия, отторжения. Наташа втягивает носом воздух. Это вполне нормально – отрицать смерть. Испытывать отвращение к упоминаниям о ней. Упоминаниям, раскачивающим успокоительную веру, что смерть будет «когда-нибудь», «нескоро» и будто даже не с тобой, – веру в сиюминутное бессмертие. Смерть будет.

Буддийские монахи неукоснительно соблюдают правило: не убивай живое. Ни звенящего за шторой комара, ни муравья, копошащегося в сухой листве. Ни червя, выползшего на асфальт после дождя. Ни муху, перебирающую лапками по немытой тарелке. Ни паучка, бегущего по кафелю. Убивая живое, ты впускаешь в себя смерть. Так считают буддисты.

Наташа не убила ни одной крысы. Но смерть все равно входит в нее: через уши, через ноздри, через глаза…

Ребенок у Наташи в животе несколько раз поворачивается и замирает – точно прислушивается к ее мыслям.

Наташа быстро выливает ведро и нажимает кнопку слива.

– До вечера! – Муж отпечатал на Наташиной щеке утренний поцелуй. – Делать будет нечего, занеси обед. Не настаиваю, понимаю, тебе некогда, диссертацию докручивать надо.

– Гулять мне полезно.

– Сегодня ветрено. Оденься потеплее и обязательно возьми зонт.

В моменты, когда Егор проявлял преувеличенную заботу в связи с ее положением, Наташа ощущала себя контейнером со сверхценным содержимым.

Такое себе ощущение. Неуютное. Наташа не могла припомнить, чтобы раньше, пока она ходила «пустой», муж хоть раз поинтересовался, ела ли она, тепло ей или холодно, не понести ли пакет…

– Ну давай, помогай маме писать работу, – ласково напутствовал Егор выпуклый живот, легонько похлопав его ладонью, – будущий биолог! Не всякому до рождения выпадает готовиться к защите кандидатской…

Наташа внутренне скривилась. Чего-чего, а вот быть биологом она своему сыну точно не желает. Она вообще никому этого не желает. Разве только врагам.

Закрыв за мужем дверь, Наташа направилась в комнату. Постояла у стола, глядя на кипящую под ветром крону березы за окном. Открыла ноутбук, закрыла. Пошла на кухню заваривать чай. «Диссертацию докручивать надо». А надо ли? Диссертация – не болт М14. А Наташа не слесарь на шиномонтаже. Однажды она видела аварию: машина проломила заграждение, вылетела на встречку, перевернулась – у нее отвинтилось колесо. Никто не умрет, если Наташа не напишет диссертацию. Деятельность слесаря куда полезнее.

Задумавшись, она вращала ложкой, размешивая сахар.

Несколько чаинок, случайно проскочивших через носик заварочного чайника, кружили, безуспешно пытаясь догнать друг друга. Как планеты Солнечной системы. Как галактики и звездные скопления. Глядя на это бессмысленное и прекрасное кружение, Наташа медлила, чтобы не уходить, не открывать ноутбук, не смотреть в этот файл… Вернувшись в комнату, она полезла в нижний ящик комода, где лежали папки с графикой. Достала чистый лист А3, угольные карандаши, клячку. Не торопясь, слущила на бумажку лезвием угольную пыль с грифелей, заострила их наждачкой.

Открыв картинку на телефоне, Наташа принялась рисовать портрет Бена Барнса5.

Занятие увлекло ее настолько, что окружающая реальность потускнела, потеряла контуры, точно детали кадра, выпавшие из фокуса. Существовали только линии, острые и мягкие, тонкие и жирные, ломкие и гибкие. Тени, намазанные пальцами, перепачканными угольной пылью. Указательным, средним, безымянным, мизинцем. Как музыкант касается клавиш каждым из них, так и Наташа клала тени, и они звучали. Глубокие и еле заметные, гремучие басовые и чуть слышные, с самого края клавиатуры, на грани чувствительности уха, на грани чувствительности глаз. Сознание Наташи уносилось в тоннель, где обычное время, текущее вовне, теряло свою власть: больше не имели значения немытые чашки в раковине, недоделанная диссертация, покупки, телефонные звонки – существовали только звучащие тона, линии различной длительности и высоты, линии-мгновения, линии-ноты.

Наташа выныривала обычно лишь для того, чтобы налить чай.

С удовольствием сделав несколько обжигающих глотков, она снова погружалась в рисунок и забывала обо всем – чай успевал остыть до того, как она вспоминала о нем. Обнаруживая его холодным, Наташа шла на кухню наливать новый.

Когда она закончила портрет, время давно перевалило за полдень, и отнести обед мужу она успела бы лишь в том случае, если бы он был сварен заранее. Открыв холодильник, она окинула тоскующим взором мокрый шмат говядины, кривые полешки сырой моркови, кудрявый кочан капусты, гладкие, как полированная древесина, луковицы… Чтобы превратить все это в щи, нужно еще часа два. Пусть муж думает, что она докручивала диссертацию. Вернувшись в комнату, Наташа тщательно скрыла следы преступления: протерла стол салфеткой, чтобы на нем не осталось угольной пыли, завернула в непрозрачный пакет карандаши, клячку, наждак, бритвы, убрала рисунок в папку и засунула все это глубоко в нижний ящик комода, под белье.

Она села к столу и открыла ноутбук. Хотя бы для приличия надо что-то изменить в рабочем файле. Хотя бы для того, чтобы дата последнего сохранения не выдала ее мужу с головой. Она покрутила колесико мышки туда-обратно, листая текст. Добавила пару случайных символов, стерла, сохранила файл новой датой. Ну его к черту.

На почту упало письмо. С университета Наташа была подписана на рассылку о различных программах для студентов и молодых специалистов творческих профессий. Она редко ее открывала. Письма-приглашения падали, сроки подачи заявок начинались и заканчивались, прилетали новые, ложились на старые мертвым слоем, как облетевшие листья.

«Фестиваль молодых художников в Сочи».

Однако…

Что нужно для участия? Обычно Наташу всегда отпугивали длинные списки требований к кандидатам. «Это точно не про меня», «я не смогу», «у меня этого нет», «не получится», «я им не подхожу». Подобные мысли, роем поднимающиеся в голове, как мусор на ветру, налетали, бомбардируя самооценку. Чувствуя странную смесь сожаления и облегчения, Наташа закрывала письма и пыталась забыть о них.

«Мы ждем талантливых самоучек!»

Сердце споткнулось.

Кажется, это он.

Шанс!

Не нужно специального образования. Не требуется опыт работы художником или дизайнером. Предлагается просто указать в заявке пол, возраст, место жительства и прикрепить портфолио – сканы трех-пяти работ.

Это вполне реально.

Но…

Как всегда, на Наташу напали сомнения.

Она нашла даты проведения фестиваля. «Тогда у меня уже родится ребенок! Смогу ли я поехать? Прилично ли будет, если я поеду? Муж не будет против, если я поеду? Надо его спросить… Он останется с ребенком? Или предложит взять его с собой? Как вообще это все будет выглядеть? Я ведь пока не знаю, что такое ребенок… Я одна не могу принять такое решение. Надо подумать, посоветоваться. Впрочем, может, я еще и не пройду по конкурсу. И не надо будет никуда ехать. И ни у кого отпрашиваться. И не надо будет брать с собой ребенка.

Как много неопределенностей!»


Подавать или не подавать?


Наташа поспешно закрыла письмо, будто бы это могло облегчить посеянную им тревогу.

Глава 2

– Прекрасно выглядишь! Моя коллега к концу срока так отекла, что стала похожа на надутую перчатку, – щебетала Ира, подружка школьных лет, при встрече за столиком кафе. – Вы уже обставили детскую? Думали, как назвать? У тебя ведь мальчик… Мальчик?

Наташа в принципе не поддерживала повышенное внимание к ее положению, а сейчас, болея новостью о фестивале, она спешно, почти бесцеремонно скомкала тему материнства. В ней клокотало желание заручиться чьей-нибудь поддержкой в намерении поехать в Сочи.

– Фестиваль художников? С чего вдруг ты туда сорвешься? – удивилась Ира, выслушав Наташин сбивчивый рассказ. – Что муж говорит?

– Я у него пока не спрашивала…

– Не думаю, что ему сильно понравится. – Ира, точнее Ирина Ивановна, преуспевающий риелтор, казалось, совсем не понимала, насколько собеседницу волнует подача заявки.

– Это возможность посмотреть на мир искусства, так сказать… вблизи. – Наташу бесил ее будто бы оправдывающийся тон, но ничего другого в контекст беседы не ложилось. – Я сижу в своем коконе, рисую дома, не знаю актуальных трендов, ни с кем не общаюсь… Я до сих пор не слышала ни одного экспертного мнения о своих работах…

– Ну и ладно. Я всегда думала, что ты рисуешь для себя, для души. Что тебе этого достаточно.

– Я хотела бы большего.

– В смысле?

– Я хотела бы реализоваться как художница.

– А как же лаборатория?

– Я не чувствую себя реализованной в науке… Знаешь, иногда мне кажется, что это совсем не мое. Я попала в институт по протекции матери, ты же помнишь…

– Ну ты даешь. Странно как-то получается. У тебя уже кандидатская написана, и тут вдруг «не твое»… Может, у тебя просто загоны беременные, типа тех, когда хочется колбасы с клубникой?

Наташа не подала вида, что уязвлена. Других слов ждала она от подруги.

– Кроме того, у тебя родится ребенок. Как ты поедешь? Коллега моя рассказывает, что это круглосуточный ор, суета, стерилизация бутылочек нон-стоп, стирка нон-стоп, кормления, купания, режим…

– Няню же можно нанять, – робко предположила Наташа, – или бабушку попросить.

– Ты что! Няня – дорого. Можно, конечно, и няню, но, на мой взгляд, должна быть важная причина – конференция, по работе. А не каприз, не прогулка в Сочи. Впрочем, если деньги лишние, поезжай. Они, кстати, дорогу тебе оплатят?

Наташа впервые задумалась о материальной стороне дела. Действительно, что, если ей придется ехать за свой счет? Она не прочитала письмо-приглашение до конца, окрыленная требованиями к кандидатам, – ей даже в голову не пришло подумать о деньгах. Для нее это было несущественной деталью. Если надо, деньги она найдет. Но вот муж… Как и прагматичная Ира, Егор финансовый вопрос точно без внимания не оставит.

«Может, и правда не стоит подаваться? Столько аргументов против… и ребенок, и деньги… Это же не день, не два. Фестиваль продлится неделю, еще дорога. Самолет, проживание, еда. Непрактично. Глупо».

– Зачем растрачивать ресурс попусту? Силы очень тебе понадобятся. И средства. У тебя семья, защита. Хобби тем и хорошо, что оно не мешает жить.

– А если мешает? – передернула Наташа.

– Значит, это не хобби.

– Что же тогда?

Ира пожала плечами.

– Я бы на твоем месте никуда никакую заявку не подавала.

Наташа хотела вспылить, стукнуть по столу ладонью, закричать, что она ненавидит НИИ, что ее достали казенные облезлые стены, вздыбленный линолеум, пыльные, на ладан дышащие советские приборы, тошнотворные запахи вивария6, крови, химического холодильника, что она всего этого никогда не хотела, что она мечтала стать художницей… Но, споткнувшись взглядом о спокойствие и серьезность Иры, копающей маленькой вилочкой фруктовый салат, она осознала: подруга желает ей только добра. «Ира искренне верит, что говорит правильные вещи, дает дельные советы. Она хочет помочь». Наташа выдохнула и промолчала. Ира ее не поймет.

«Есть ли в моем окружении хоть кто-то, способный меня понять?»

Омытый солнцем автобус нес Наташу домой мимо омытых солнцем деревьев, лето было близко, небо высоко, и вокруг разливалась радость – надо бы черпать полные пригоршни и умывать сердце, но Наташе после разговора с подругой не хотелось даже шевелиться…

Беседа с мужем тоже не принесла желаемых плодов.

Хоть Егор и не принялся критиковать Наташины планы сразу, его скептическое отношение было заметно.

– Я тебе не могу запретить, подавайся, конечно, если хочешь… Главное, чтобы поездка не помешала твоей защите. С ребенком тоже нужно что-то решать. Я человек занятой, ты же понимаешь, у меня что ни день, то идея, ребенок – твоя забота. Предлагаю тебе подумать. Так ли этот фестиваль нужен, в самом деле…

Егор отрезал себе толстый ломоть колбасы, круглый и розовый, точно румянец мультяшного клоуна.

– Посмотри, как нейросеть рисует. Творческие профессии постепенно отмирают, скоро не нужны будут никакие художники.

– А кто нужен будет? Работники «Пятерочки»? – огрызнулась Наташа.

– В том числе…

– А ученые?

– Конечно. Научное открытие нейросеть точно не сделает. Все, что она может, – это повторять уже созданное человеком. В различных комбинациях. Гордись – ты биолог. Искусственный интеллект твое место не займет.

– Нейросеть обучается.

– Но не познает.

– Я тоже научного открытия не сделаю.

– Почему это?

– Потому.

Наташа налила чай, принялась молча размешивать сахар. Спиральные галактики закручивались у нее в чашке. Плыли друг за другом чаинки, солнца далеких миров.

– А как же эстетическое чувство? – вдруг нашлась она. – Нейросеть не разумеет, что она рисует, не понимает, красиво это или уродливо. Она не знает, ради чего рисует, что хочет донести. Картина – это высказывание. Рисование ради рисования тоже никому не нужно. Нейросеть не вкладывает в картины никакого смысла, значит, она не художник.

Егор не стал возражать.

– Допустим. Но я все равно не понимаю, зачем тебе это? Творчество – такой болезненный путь. Очень сложно добиться того, чтобы твои произведения были интересны еще кому-то, кроме тебя. Тут нужен талант.

– Он у меня есть.

(По правде говоря, Наташа не была в этом уверена, она очень сильно сомневалась, но нужно же было как-то аргументировать свою точку зрения, и она, трепеща от собственной смелости, впервые произнесла это вслух.)

– Я талантлива!

«Не выдумывай. Ты обыкновенная», – ехидно прошептал в голове голос матери.

– Хорошо, если так, – снисходительно согласился Егор. – Но это вряд ли, – добавил он через секунду.

Наташа поджала губы, но говорить ничего не стала. В конце концов, нет у нее никаких убедительных доказательств собственной талантливости. И неубедительных – тоже нет. Никаких нет.

– В науке, между прочим, без таланта тоже нельзя.

– В науке много рутинной работы. Не гениям же, генерирующим по идее в день, ею заниматься, – Егор произнес фразу с таким удовольствием, что очевидно стало: он имеет в виду себя, – всегда нужны трудолюбивые сотрудники со средними способностями. Пусть спокойненько себе работают и получают оклад.

– А этим, как ты говоришь, со средними способностями, нужно сидеть в институте на копеечном окладе? Может, в чем-то другом способности у них совсем не средние?

– Кому-то надо быть средним. Закон распределения не нарушается никогда. Он универсален.

– Получается, кто-то обречен зарыть свой талант в землю?

– Отчего же? Человек свободен. Он всегда может уйти. Другой придет на его место.

– Если я скажу, что хочу уйти, ты же первый начнешь мне доказывать, как я неправа.

– Ты другое. Ты женщина. Во-первых, для женщины главное в жизни не карьера и не талант, а ее мужчина. Во-вторых, женщины по сути своей менее талантливы. Мужчины созданы раздвигать границы Вселенной, а женщины – вдохновлять их на это.

Наташа много раз слышала подобное. Ей казалось, мысль о превосходстве мужчин над женщинами уже накатала в ее сознании жирную колею, в которую проваливались остатки самооценки.

– У тебя своя миссия, которой ты должна гордиться, – продолжал Егор, вдохновенно дирижируя себе булкой с кругляшом колбасы, – ты будущая мать нашего сына, ты хозяйка дома, хранительница очага, как говорится, твоя задача – обеспечить мне надежный тыл, чтобы моя мысль пронзала неизведанное и не распылялась на пустяки…

– Зачем мне тогда писать кандидатскую, если моя миссия – очаг, борщи и вот это все? Может, пошлó оно? И я буду домохозяйкой?

– Для того чтобы лучше понимать, каким прекрасным и важным делом занят я. Муж и жена должны смотреть в одну сторону. Это залог счастливого союза.

– Мы говорили про фестиваль… – робко напомнила Наташа. Она давно не спорила с мужем на отвлеченные темы вроде гендерных ролей. Споры с ним не вызывали азарта, не доставляли удовольствия и ничем не заканчивались. Он стоял на своем, не сдвигаясь ни на йоту, игнорируя или высмеивая ее доводы, и она уставала, сдувалась и сворачивала дискуссию. Наташа объясняла себе это тем, что муж старше ее на пятнадцать лет и с возрастом немного закостенел во взглядах. Она оправдывала его перед собой.

– А что про фестиваль? Вроде уже поговорили. – Егор откусил наконец от своего бутерброда. – Поживем – увидим, может, ты еще по конкурсу не пройдешь.

Оттого, что он произнес последние слова с набитым ртом, звуки «с» в слове «конкурс» и «шь» в слове «пройдешь» прозвучали как «ф». Наташа сумела не выдать, как сильно ее кольнуло замечание, произнесенное походя, за едой.

«Он не верит в мой талант художника. Он даже не видит, как это для меня важно…»

– Не говори с набитым ртом. Это раздражает, – только и сказала мужу Наташа.

Про деньги спросить не осмелилась. Да и зачем бежать впереди паровоза? Надо для начала заявку отправить и «по конкурфу» пройти…

Наташа завернула в пищевую пленку многослойный бутерброд, похожий на стопку книг, сунула в пакет к контейнеру с супом.

Путь до института занимал минут двадцать, и в случае удачной погоды они бывали приятны: малоэтажные дворики с сиренью, снежноягодником и клумбами, школа, спортивная площадка, участок проспекта, обсаженный кленами, что летом давали уютную тень, а по осени радовали красками.

Для Егора возможность ходить на работу пешком перевешивала существенные недостатки выбранной квартиры: тесный санузел, который раздражал Наташу, вид на стену соседнего дома, маленький, шумный и тряский лифт. Спускаясь в нем, она чувствовала себя внутри спичечного коробка, смытого в канализацию.

Ей понравилась другая квартира, дальше от института и чуть дороже, светлая, с большими трехстворчатыми окнами на проспект и балконом во вьюнке после прежней хозяйки, но она привыкла к главенству Егора во всех важных вопросах и, как всегда, пожертвовала своим выбором в пользу мужниного.

Радостно щурясь на осмелевшее полуденное солнце, Наташа догуляла до института. Прежде чем отдать мужу обед, решила заглянуть на минутку на третий этаж, к своим.

Дойдя до закутка, где ребята обычно купали крыс, Наташа издали почувствовала знакомый тяжкий дух находящегося рядом вивария. Запахи прелых опилок, вареной рыбы и испражнений сливались в совершенно невыносимый коктейль, к которому примешивалось еще что-то, чего Наташа не могла назвать, – запах обреченности, наверное, – нематериальный тошнотворный признак существ, рожденных только для того, чтобы умереть.

Она заглянула к коллегам.

В маленькой комнатке с кафельными стенами стояло четыре пластмассовых бака с водой. Рядом с каждым на табуретке сидел человек в клеенчатом переднике, зачарованно глядящий на секундомер. В баках плавали крысы. Они барахтались, часто-часто перебирая лапками, пофыркивая, стряхивая капли с острых усатых мордочек. Они плавали по кругу, безуспешно пытаясь уцепиться за скользкие стенки. Они плавали, покуда хватало сил. В этом заключалась суть эксперимента. Крысам давали специальные добавки и смотрели, как улучшаются их «спортивные успехи».

Демьян, Любовь Ивановна, Аля и Ульяна, студентка, каждые три минуты вынимали крыс, давали отдохнуть ровно шестьдесят секунд, согревали в тряпках и пускали на новые круги до тех пор, пока утомленные животные не начинали тонуть. Тогда пытка заканчивалась, крыс вытирали и сажали обратно в клетки.

За каждые три минуты на воде крыса получала палочку в учетную тетрадь. Плавали они по-разному. У каждой был свой характер, стиль. Какая-то начинала резво, быстро уставала и шла ко дну на третьей или четвертой трехминутке. Какие-то плавали неторопливо, не растрачивая сил на скорость, и хватало их на восемь-девять сетов.

Эксперимент с плавающими крысами представлялся Наташе мощной метафорой для описания жизни в целом: что бы ты ни делал, как бы ты ни боролся и каким бы ни был терпеливым и сильным, в итоге тебя неизбежно пустят под гильотину. А Георгий Алексеевич, поставленный над миром крыс демиургом, вполне возможно, набирал карму: если верить буддистскому учению, каждый может переродиться в крысу, обреченную плавать кругами до изнеможения, чтобы впоследствии умереть от ножа.

На подоконнике разложен был медицинский чемоданчик. Славик делал свою часть работы: брал у плавающих крыс кровь на анализ. Садовыми ножницами он аккуратно подрезал кончик хвоста и стряхивал созревшую в ранке глянцевую каплю на предметное стекло.

Наблюдая за кружащими в баках животными, присутствующие расслабленно болтали, иногда наклоняясь, чтобы выловить из воды ситом с длинной ручкой крысиные экскременты, похожие на черный рис.

Ульяна вытирала крысу, белого здорового самца линии Wistar, с нежностью вглядываясь в любопытную мордочку с шевелящимися усами и гранатовыми зернышками глаз.

– Замерз? И чего ты такой шебутной, сиди, я тебя укрою.

Эту девочку-третьекурсницу единственную Георгий Алексеевич освободил от участия в забоях – пожалел. Ее чуткое отношение к животным видели все. Как-то она даже унесла домой из вивария двух крыс, избавив их тем самым от смерти. Кто-то просчитался, планируя эксперимент, заказал больше, чем нужно; крысята выросли, их никто не забрал, и работники вивария собирались забить их просто так, потому что они «лишние».

– Я только до обеда, – взглянув на часы, напомнил Демьян.

– Куда это ты торопишься? – поинтересовался Славик.

– У меня собеседование.

– Уходишь от нас? – ревниво предположила Аля.

– Не, буду совмещать. Мы с подругой ипотеку взяли. – Демьян повесил клеенчатый передник с аляповатыми розами на крючок, отряхнул модные джинсы, выверенным движением поправил косую челку. – Только Георгию Алексеевичу не говорите.

Наташа посторонилась, выпуская коллегу.

– Вот молодежь, – вздохнула вслед Любовь Ивановна. – Прыг-скок по собеседованиям, по совместительствам. В наше время аспиранты головы не поднимали от работы, вот и результат был, кандидатские писали – нынешним докторским не чета.

– У тебя же скоро защита, – Славик взглянул на Наташу, – как готовность?

– Нормально. – Она всегда смущалась, если надо было говорить о работе.

– Литобзор написала? – спросила Аля.

– В процессе… – Наташа мысленно вернулась к ноутбуку, в котором опять сегодня пересохранила файл без изменений, потому что рисовала.

– Что собираешься делать после? – не унимался Славик. – В институте останешься?

– Вы вот спрашиваете, – заметила Любовь Ивановна, – а для нас это было естественно, как дышать. Если шли в науку – значит, всё, жизнь определена. А для вас институт – будто какой-то отстойник, где можно покрутиться, пока другая работа не найдется, более денежная.

– Я останусь, – сказала Наташа.

«Егор никуда меня не отпустит…»

– Молодец, – рассмеялся Славик. – Вот видите, Любовь Ивановна, есть и в нашем червивом поколении идейные люди!

– Хорошо, если так, Наталия. Жаль, мама твоя не увидит твоих успехов.

– Ничего себе, – воскликнул Славик, – какой высокий у этой крысы лактат! Долго она плавала? Номер четыре.

– Три круга. Слабенькая совсем.

– Оно и видно. У тех, кто хорошо плавает, лактат низкий. Набирается статистика потихоньку.

– Четвертый из группы, принимающей антиоксиданты, – напомнила Любовь Ивановна.

– Ах ты ж, блин, – радость на лице Славика сменилась досадой, – опять выпадение…

– Докторскую-то твою мы когда-нибудь увидим? – спросила Аля.

– Не знаю, – отозвался он, – с темой никак не могу определиться. Наработок достаточно, но из разных областей. Тут кусок, там кусок… Надо и правда что-нибудь из них сляпать… Да все никак не собраться с мыслями. Деньги сами себя не заработают, на второй работе – вечный аврал. Дача сама себя не построит. Ремонт который год уже закончить не можем. Одно приделали, другое отвалилось. Замкнутый круг. Вечно волосы дыбом, а спина в мыле. Какая тут докторская?

– На второй работе сильно больше платят? – уточнила Аля, воспользовавшись тем, что Любовь Ивановна куда-то вышла.

– Побольше. Но там и пока три шкуры не снимут, не слезут. Коммерция, что говорить. Тут я отдыхаю, братцы. А денежка хоть маленькая, но капает.

– Ага, – усмехнулся Демьян, – заработки наши тут как сбор дождевой воды: с неба, но маловато, если желоба нет приличного… Всю жизнь здесь, никуда не рыпаясь, можно отработать только по призванию.

– Вот и я думаю, – Аля мечтательно подняла глаза к потолку, – может, и мне изменить нашему родному институту с какой-нибудь фирмочкой… А то и путешествие хочется, и маникюр…

Славик рассмеялся.

– Давай, давай! А то ты одна у нас тут без трудового адюльтера.

– Наташка же еще, и Ульяна.

– Что? Вы обо мне? – Студентка сюсюкала с крысой, сидящей у нее на коленях, и разговор не слушала.

– Ты ведь у нас на четверть ставки, Уля?

– Да, а что такое? – удивилась девушка.

– Не обидно тебе молодость тут просиживать?

– Ну… надо же где-то работать, – она качнула длинными ресницами, – я и не думала даже… Мне предложили, я согласилась.

– То есть у тебя нет чувства, что это твое призвание и тут твое место? – волнуясь, спросила Наташа.

– Я хотела стать ветеринаром, – призналась Уля.

– Почему тогда в нашу лабораторию пошла?

– Так получилось. – Девушка вздохнула, опуская крысу в бак. – Давай, плыви, плыви, мой хороший.

Наташа распрощалась с коллегами и пошла на четвертый этаж, к мужу. Разговор несколько утешил ее, но и растревожил. Она не одна, оказывается, такая. Далеко не каждый, кто работает в институте, одержим идеями, как Егор, и видит в науке свое призвание. Получается, люди выбирают себе дело по разным случайным причинам куда чаще, чем по внутреннему зову. Только почему других это как будто не беспокоит? Они работают здесь и не собираются вроде ничего менять… Наташа тоже вроде не собирается… Но у нее все несколько сложнее: для Наташи наука не просто работа, потому что надо же где-то работать, не источник манны небесной, не временная пристань на пути к мечте, а жестокий и странный долг, ведь он не может быть ни выплачен, ни прощен, потому что кредитора уже нет на этой земле…

Наташа остановилась перед дверью в лабораторию мужа.

«Почему меня так волнует, что я не на своем месте? Почему я не могу просто расслабиться и сидеть, как они? Откуда это чувство, будто где-то без меня что-то рассеивается, исчезает, умирает и мне нужно туда успеть?»

Эксперимент с плавающими крысами велся в лаборатории без перебоев уже несколько лет. Каждый приходящий сотрудник обязательно вводился в курс дела и приобщался к круговороту истязания и уничтожения маленьких белых зверьков. Наташа впервые задумалась о цели этого эксперимента: ради чего крысы плавают кругами до изнеможения каждый день в течение пяти недель, а потом погибают на гильотине? Ведь никто при ней ни разу об этом не рассуждал вслух: ни Славик, ни Аля, ни Демьян, ни студенты… Даже Любовь Ивановну, казалось, это не особо интересует.

Они все просто делали то, что велел Георгий Алексеевич, априори считая, что у него есть какая-то цель. Хотя бы у него.

Глава 3

Научный руководитель подумал, покивал, что-то про себя высчитывая, и поставил ноготь на календарь – к этому дню Наташа должна была закончить написание обзора литературы по теме диссертации. По мере того как урочный день надвигался на Наташу из будущего, ее тревога усиливалась, но заставить себя сесть за работу не получалось. Снова и снова открывая файл и сохраняя его без изменений, она ругала себя, но быстро прощала, убаюкивая ответственность обещанием, что завтра непременно начнет.

Но назавтра ничего не менялось. Наташа бесконечно придумывала предлоги для отсрочки: надо варить мужу щи, надо помыть кафель в ванной (давно собиралась), надо сходить в магазин (пока погода хорошая), надо вынести мусор, надо позвонить папе (напоминание на телефоне, чтобы звонить хотя бы раз в неделю, уже пищало, папе одиноко) и т. д. Кажется, это называется прокрастинация.

Когда до срока осталось меньше двух недель, Наташа окончательно решила взять себя в руки. Она разделила весь объем работы на количество дней. Георгий Алексеевич ждал от нее пятьдесят страниц текста. Получалось, чтобы успеть к сроку, каждый день ей надо было писать пять страниц. Неприятно, но терпимо. Пять страниц пугают существенно меньше, чем пятьдесят, – легче начать…

В третий раз за утро заварив себе крепкий чай, Наташа наконец принялась за работу.

Пять страниц случайного текста из головы написать очень просто. Пять страниц хорошего текста – сложно. Пять страниц научного, если в теме глубоко разбираться не хочется, – нереально, не прибегая к помощи информационной свалки.

Первым делом Наташа скачала несколько диссертаций на похожие темы.

Чтобы обойти систему «Антиплагиат», мало просто переставлять слова в предложениях местами, как это делают обычно студенты в последнюю ночь перед сдачей курсача. Требуется более глубокая переработка: каждую фразу нужно переформулировать таким образом, чтобы сохранился только смысл. По возможности, главные предложения превратить в придаточные и наоборот, слова заменить синонимами, а если синонима нет в природе, поставить слово в другой падеж…

С обычным текстом сделать подобное несложно.

Девушка в красном платье спускается с горы.

Девица в алом наряде сходит вниз с кручи.

Но с научным текстом возникает проблема: необходимо иметь четкое понимание, где гора, где платье, а где девушка…

Ссылки из чужих работ Наташа просматривала, бегло оценивала их родство со своей темой и иногда пускала в дело, скрупулезно снабжая номерами, встраивающимися в нумерацию файла.

Безмолвная река неизвестных имен текла перед нею: вот Шмидт, немец, наверное, Ли – китаец, японец Сакамото; она расставляла точки, тире, запятые, чтобы было как надо невозмутимому слепому оку ГОСТ Р 7.0.100-2018. Никого не забыть из этого списка, чтобы каждый был упомянут, чтобы занял свое, строго определенное алфавитом, место в этой бессмысленной веренице почета, которая никем не будет прочтена, даже ею, слагающей. Строчки рябили перед глазами от однообразия; Наташа проверяла каждый символ – отдавала молчаливую честь каждому Шмидту в этих титрах, каждому Ли…

Двоеточия, запятые, тире осыпались, как черный пепел этой маленькой локальной вечности, как мерзлая земля этого необозримого кладбища, где каждому меньше, чем на строчку, славы, меньше, чем на взмах ресниц, памяти – Наташа представляла, как Шмидт и Ли ходят на работу, покупают багет в супермаркете, несут в бумажном пакете к машине, как Сакамото выходит на балкон в период цветения сакуры и улыбается сам себе – выдувала красочные несуществующие вселенные, как мыльные пузыри из колечек, из черных контуров букв…

Интересно, думает ли каждый из них, что его фамилию, набранную бисерными символами, тысячи и тысячи раз пробегают глазами, не видя…

И каким же надо быть восхитительно негордым, чтобы строить этот муравейник науки, до неба, еще выше, выше, зная, что можешь положить только одну соломинку не толще волоска…

Наташа идет на работу. Громадные деревья, пустой проспект, немыслимый объем облаков. Все будто бы больше, монументальнее, живее, чем обычно. Будто бы мир хочет ей что-то сказать. Июнь. По улицам летит, закручиваясь от случайных дуновений, тополиный пух, как снег, как перо из тысяч разорванных подушек.

Наташа поднимается на знакомое крыльцо.

Расписывается за ключи.

Проходит через турникет, приложив карту.

Почему никого нет?

Или она слишком рано?

Коридоры пусты.

Наташа идет по громыхающему паркету, и ее шаги катятся далеко впереди – как звук поезда по рельсам.

Она и не замечала раньше, какое тут сильное эхо.

Высокие окна, наполненные облаками. Четырехметровые потолки.

Наташа на автомате доходит до конца коридора, до знакомой двери. Родная лаборатория. Ключ застревает в скважине. Уже давно замок плохо работает. Заменить недосуг или денег нет. Наверняка, когда она выйдет из декрета, ничего не поменяется. Наташа трясет дверь – раньше это помогало – и вдруг замечает: из-под двери выползает струйка крови, осторожно, как змея.

«Что-то разлили? Как-то много. Слишком много».

Струйка подбирается к Наташиной туфле.

«Почему внутри никого? Кто разлил кровь?»

Наташа стучит.

Никто не отзывается, и это логично, ключ ведь взят на вахте.

К первой струйке крови подключается вторая, потолще.

Наташа боится открыть дверь. Наташа не хочет знать, что там происходит. «Надо разобраться. Надо спросить на вахте, кто брал ключ!» Наташа разворачивается. Быстро идет к лестничной площадке. Она слышит свои шаги. Выйдя на лестницу, она машинально заглядывает в пролет и в ужасе отскакивает.

Кровь! Столько крови! Всюду кровь!

Как океанская вода в «Титанике», кровь поднимается, постепенно затапливая широкие ступени. И в ней плавают крысы. Отрезанные головы, отрезанные лапки, ушки. Они будто бы гораздо крупнее. Крысиные лапки кажутся ничуть не меньше ладоней Наташи.

Кровь поднимается, закручиваясь воронкой. Крысы плывут по кругу. Уже мертвые, глядящие помутневшими глазами.

Наташа кричит.

И просыпается.

– Все нормально? – Егор почувствовал, что она села на постели, и приподнял голову.

– Надо же такому присниться. В кино на хорроры можно не ходить.

– Иди выпей водички.

Егор повернулся на другой бок.

Наташа прошлепала на кухню, налила себе из фильтра. Жадно, роняя с подбородка капли в яремную ямку, залила в себя целый стакан. Помогло не особо. Жуткие картины из сна стояли перед нею, будто она и не просыпалась. Казалось, и наяву ее преследует едва уловимый, но такой знакомый, невыносимый, сладковатый запах крови. С тревогой параноика Наташа заглянула в пустой стакан, из которого только что пила.

Прозрачное дно влажно блеснуло.

Вода! Слава богу! Всего лишь вода.

Вернувшись, она застала Егора спящим. Склонилась, поправила подушку, намереваясь лечь. Муж дышал ровно и ничего не слышал. Решение пришло вдруг, пробежало по позвоночнику покалывающим током, разлилось по телу мурашками…

«Никто не узнает. Я должна это сделать. Иначе все просто бессмысленно. Моя жизнь бессмысленна».

Наташа вышла из спальни, осторожно притворив дверь. Сердце брякало, как шарик в большой коробке. Она рухнула на коленки перед комодом, выдвинула ящик, раскопала лежащие там простыни и наволочки, пахнущие порошком, торопливо разворошила папку; почти не выбирая, отсканировала несколько рисунков.

«Отправить заявку».

Одно маленькое движение.

Кнопка нажата.

Назад дороги нет.

Наташа сдвинула пальцем со лба влажную прядь.

Пульс начал приходить в норму.

– Садись, посиди, ты, наверное, устала.

Ира водила Наташу под руку по дорожкам парка. Глаза прудов очарованно, как девчонки-подростки на рок-звезду, глядели на огромное небо. Летел самолет, оставляя на небе нежный росчерк пастельного мелка.

Наташа опустилась на скамейку. Ирина забота трогала ее, она любила подругу, и оттого особенно было больно и жаль, что больше нельзя было говорить откровенно, как в юности, жарко замирая от своих и чужих секретов, потому что волнующее сейчас Наташу, настоящее, мурашковое, для Иры не значило ничего… Она с трепетом несла в себе свою тайну, как сосуд из тончайшего хрусталя, боясь оглянуться на чужое небрежное замечание, неодобрение, споткнуться, выронить, разбить. Вдребезги. Пусть сперва объявят итоги конкурса. И потом пусть они все скажут, что Наташа бездарна, что она зря тратит время на рисование, лелея мечту стать художницей. Что это глупая фантазия и гораздо лучше сидеть в НИИ и не рыпаться, пить чай и гнать бесконечную ленту «ВКонтакте». Что не нужен никакой смысл и можно просто вращать кедами землю, идя на работу. Но пока есть надежда, Наташа будет молчать. Впрочем, зачем вообще кому-то говорить? Не пройдет по конкурсу – не будет тех, перед кем стыдно. Не будет тех, кто скажет, что Наташа бездарна. Не будет тех, кто заметит, что лучше заниматься диссертацией, не отвлекаясь на чепуху.

Нет. Будут. Наташа сама себе скажет. Сама устыдится. Сама назовет себя бездарностью. Выносить себе приговоры она отлично умеет.

– С того момента, как мы виделись, ты была у врача? Что он говорит?

– Нормально все. Только в норме ребенок должен лежать головой к выходу, а мой уселся там в позе лотоса и сидит. Если не повернется, мне будут делать кесарево сечение.

– Мудрец будет, созерцатель, – дежурно польстила Ира, – недаром родители ученые!

Посидели молча, послушали ветер. С давно знакомым человеком не обязательно городить пустые слова. Можно просто соприкоснуться плечами.

– Хочешь мороженого? – спросила Ира. – Я принесу.

Наташа кивнула.

Унаследовав от матери фигуро-пищевую озабоченность, до беременности Наташа не позволяла себе расслабляться и есть что хотелось.

У знакомых ее настойчивое стремление контролировать питание вызывало недоумение – ведь Наташа была стройна… Никто же не знал про голос матери в ее голове, комментирующий с насмешливой укоризной каждую проходящую мимо женщину. «Ну чего вот она лосины надела? Жопа же как комод». «Чего вот она с таким рылом мороженое ест? На воде надо сидеть с таким рылом. На одной воде». «Смотри! Какой ужас! Жир нависает над поясом джинсов, как монтажная пена. Низкая посадка – точно не для нее…»

Голос говорил гадости и тогда, когда Наташа смотрела с симпатией на какую-нибудь «запрещенную» еду. «Давай-давай, хочешь, чтобы щеки из-за спины торчали? Съешь это пирожное». «Давненько не меняла гардероб? Картошка фри – именно то, что нужно, чтобы стать на три размера больше».

Наташа не хотела слушать материнский голос. А единственный способ этого избежать – есть вареную грудку, зерновые хлебцы и пресную брокколи на пару. Это правильно и хорошо.

Еще правильно – ходить в спортзал.

Если Наташа ленилась больше недели, было кому напомнить ей, какой огромной и неуклюжей она станет, если забросит занятия.

Во время беременности назойливый голос, провожавший ехидными комментариями каждый проглоченный кусок, куда-то исчез. Наташа ела легко и свободно, позволяла себе калорийные десерты и многоэтажные бургеры, не испытывая угрызений совести, ни в чем себе не отказывая; она чувствовала, что эта пища особенная, что она не превращается, как в другие периоды жизни, в бока и противные полужидкие подушечки на внутренней стороне бедер – эта пища превращается в ребенка, она будто бы обретает в нем новую долгую жизнь, душу, и потому она может быть съедена только с радостью, с восторгом, с восхищением – самая счастливая еда, поглощаемая ею в жизни.

К великому Наташиному облегчению, во время беременности голос не напоминал и о спортзале.

Как жаль, что всего только девять месяцев продлится беззаботное время!

В одиннадцатом классе у Наташи не осталось никаких сомнений – она поступает на биофак. Хотя совсем не хочет. Хотя совсем не знает и не любит биологию. Потому что мама с кем-то там поговорила в приемной комиссии. Потому что у мамы знакомства в ученой среде. Потому что после биофака мама точно сможет помочь устроиться и Наташа «не будет одна как перст».

– Ты же без меня пропадешь! Мне важно знать, что ты не останешься без куска хлеба!

– Мама… Можно мне хотя бы попробовать поступить на дизайн? Один разочек… Там большой конкурс. Если не поступлю – точно пойду на биофак, обещаю.

– Мы уже сто раз говорили об этом! Зачем тебе этот дизайн? Дизайнеров как собак нерезаных. Никому они не нужны. И сидят на фрилансе, от заказа до заказа перебиваясь. Я не хочу тебе такой жизни! В институте у тебя хотя бы будет гарантированный постоянный доход.

Наташа пыталась ценить то, что делала для нее мать. Она училась говорить с ней и слушать ее, слышать. Она пыталась вникать в материны аргументы, понимать их и принимать. Не может же мать желать зла своему ребенку?

На биофаке стало хуже. Наташа с трудом вталкивала в себя огромные объемы информации, липкой, тусклой и безвкусной, как холодная манная каша. Она еле-еле тянула на тройки, хотя посещала все лекции и семинары. Мать кричала, запирала Наташу в комнате, говорила забегавшим подружкам, что ее нет дома. Она сажала Наташу с учебниками. Наташа сидела, честно глядя в страницы. Но проклятая каша из непонятных слов и чужих смыслов не входила в ум. Если удавалось выучить немного, то на другой же день все опять забывалось. Наташа плакала и просила мать оставить ее в покое. Она грозилась сбежать из дома и вскрыть вены… Мать пугалась, садилась с дочерью рядом, обнимала, плакала. Наташа тоже плакала, извинялась за шальные слова. Мать гладила, как в детстве, говорила на ушко милую чепуху. Наташа расслаблялась, льнула. Она верила в материнскую любовь, безусловную, бесконечную.

– Никто не будет любить тебя так, как я, – сквозь всхлипы повторяла мать, – никто и никогда, моя девочка…

– Я знаю, знаю, мама… – отвечала, усиливая объятие, Наташа, – я знаю.

А потом случился рак.

Вернувшись с пар, нашла Наташа позабытое на столе врачебное заключение. Задыхаясь от ужаса, снова и снова вчитывалась она в размашистые, похожие на распущенное вязание, строчки. Разом Наташа поняла все скрытые смыслы.

«У нас мало времени, дочь…»

«Пока есть время, я хотела бы тебя устроить».

«Никто не знает, сколько нам отпущено».

«Ты самое главное, что у меня есть, и мне хотелось бы быть за тебя спокойной».

Наташа покорилась. Совестно ей было провожать мать на тот свет уязвленную, огорченную, несчастливую… Верить хотелось: успехи на биофаке поддержат ее, помогут победить болезнь. С небывалым напором принялась Наташа штудировать ненавистные непонятные предметы. Дело пошло на лад. Мать стала ласковая, близкая, своя. Наташа стала послушная, домашняя, растеряла подружек. Она проводила с матерью каждую свободную минуту. Мама слабела, делалась нежная, нестрогая, нестрашная. Мать и дочь шли друг другу навстречу медленно, мелкими шажками, а потом опять случился болезненный откат…

Мать отказалась от операции.

Наташа провалила важный экзамен.

– Я имею право умереть со всем своим ливером внутри! Это мой выбор! И не надо меня уговаривать!

Мать кричала. Наташа кричала и хлопала дверью.

– Нет, ты не имеешь права! Нельзя отказываться от шанса! Ты вот так запросто оставишь меня здесь, да? Одну?

– Никакой это не шанс! Десять процентов. В лучшем случае! Вспорют мне брюхо, выпотрошат как рыбину, и все равно помру. Не бывать этому!

Мать потрясала в воздухе исхудавшими руками. Наташа плакала и грозила. Мать плакала. Плакали они обе. Злились. Съехал хлопковый платок с лысой головы умирающей. Простила Наташа. Дрожащими руками вернула платок, завязала аккуратно, поцеловала материны веки, виски. Простила и мать. И все началось сначала.

Бесконечная дорога друг к другу. Мелкими-мелкими шажками.

А потом мать умерла.

И некуда стало идти.

Когда умирает мать, то сразу сиротеешь. И совершенно неважно, сколько тебе лет, какие отношения связывали вас и как много прочих родственников у тебя осталось. Внутри просыпается одинокий испуганный ребенок, которого теперь некому утешать.

Невидимая пуповина, однажды и навсегда связавшая тебя с матерью, не разрывается; она просто не может разорваться… Но что-то с ней происходит, что-то меняется. Ты понимаешь это не сразу, но потом начинаешь чувствовать. Теперь твоя пуповина одним концом уходит в землю.

Если долго плакать, мир видится завернутым в пленку, как новая мебель.

Постовая сестра сунула Наташе оставшиеся после матери вещи: нательный крестик, молитвенник, горстку шоколадных конфет…

Наташе пришла странная мысль, что эти конфеты хоть и еда, но будто бы уже и не еда. Близость смерти сообщила им особый смысл, перевела их в какой-то другой статус.

Наташа не знала, что с ними теперь делать.

И выбросить, и съесть казалось кощунственным.

Она просто положила их в сумку.

– Обычный стоит семьсот пятьдесят. Улучшенный – полторы тысячи. Люкс – две.

Наташе не было жалко денег. Ведь это последний макияж матери. Женщина должна выглядеть в любой ситуации превосходно, а если нет возможности выглядеть превосходно – хотя бы прилично.

Так мать учила Наташу.

– Какой?

– Давайте люкс…

У лысого плечистого работника морга и челюсть фактурой напоминала крышку гроба.

Он небрежно воткнул купюры в нагрудный карман. Взгляд у него был тяжелый, мрачный. Наташе хотелось поскорее распрощаться. Не смотреть в глаза, отвернуться к выходу. Закрыть дверь снаружи. Оставить этому человеку его темную тайну. Каждый день превращая жуткие маски смерти в умиротворенные, будто бы спящие лица, он, вероятно, знал о жизни нечто такое, чего не дано знать тем, кому дозволено видеть лишь конечный результат его труда.

В траурном зале крематория под высоченным потолком летала птица.

Откуда взялась?

Прощальный подарок, не иначе…

Наташа не запомнила ни пластилинового лица в гробу, чужого совсем, не маминого.

Ни слов.

Ни подруг, родственниц, пожилых, капроновых, шелковых, налетевших летучими мышами, шуршавших похожими на сухие цветы ртами.

Ни священника.

Ни последнего прикосновения.

Ничего.

Только птицу.

Живую птицу.

Ни в день похорон, ни после Наташа не плакала.

Она закрыла дверь за последним гостем, легла на кровать, на ту, где лежала мать, и не вставала несколько дней. Впитывала запах, который хранили несвежее белье, висящий на стене ковер, плед с бахромками.

Приехал отец – раздвинул шторы, раскрыл окна – впустил в квартиру воздух и свет. Поднял Наташу. Заставил поесть.

В аспирантуре ей милостиво дали академ на год – «оправиться от горя», – настолько красноречив был ее облик.

Отец купил билеты в Крым.

Наташа смотрела на море, одинаково прекрасное и зимой, и летом. Розовость морских закатов и рассветов постепенно переходила на ее запавшие щеки.

Жили там, пока не кончились деньги.

А потом появился Егор. Они ходили от института к метро после работы. Егор стал тем взрослым, который взял за руку растерянного ребенка, оставшегося без мамы. И Наташа вышла за Егора замуж.

Глава 4

– Один преподаватель Академии художеств организует в своей мастерской бесплатные занятия. Наброски с натуры. Можно я схожу?

– Когда?

– В воскресенье вечером. С семи до одиннадцати.

– Не поздно? Тебе нужно соблюдать режим дня.

– Ты же заберешь меня на машине?

– В понедельник мне на работу.

– Тебе не обязательно приходить к девяти утра, ты можешь подойти и к обеду, никто же за тобой не следит…

– У меня там растет культура! Как ты не понимаешь! Что за отношение к делу… Никто не следит! Я сам за собой слежу.

Наташа пожала плечами.

– Не хочешь – не забирай. Я вызову такси.

– Это дороговато.

– Я так часто куда-то езжу? Я катаюсь, по-твоему, на такси?

– Если бы эти твои наброски были в субботу…

– Если бы эти твои культуры росли без тебя!

– Не сравнивай, это несравнимые вещи.

– Я поеду на автобусе. Я беременная, мне место уступят.

– В ночных автобусах разъезжает всякая шелупонь, пьяные…

– По-твоему, мне дома сидеть?!

– Родная, давай не будем ссориться. Тебе нельзя нервничать.

– Тогда дай мне машину. Я поеду за рулем.

– Ладно, – вздохнул Егор. – Заберу тебя. Уломала.

Мягко щелкнула дверца. От нажатия на брелок машина ойкнула, подмигнула аварийкой – включилась сигнализация. Наташа написала в «Вотсап», что скоро выйдет – Егор решил прогуляться вдоль канала, подышать воздухом.

Его совершенно не интересовали художники и их поздние мероприятия. Он досадовал, что не накатил баночку пивка ради того, чтобы встретить жену.

У канала пахло сыростью и чуть-чуть бензином, но это не казалось неприятным. Прозрачная теплая ночь занавесила город сиреневой органзой. На воде подрагивали масляные блики фонарей, отражения листвы, темных зданий. Решетка моста отбрасывала тень, причудливую и нежную, точно вышивка на резинке чулка.

Егор задумался, опершись на балюстраду, охваченный очарованием сонного старого города.

На телефон капнуло сообщение.

Егор неохотно полез в карман.

Наташа.

«Тут происходит кое-что интересное. Можно я побуду еще?»

«Как долго?» – нащелкал он в ответ.

«Не знаю, минут пятнадцать. Хочешь – заходи, хозяева не против. Квартира двадцать два».

Место было действительно необычное. Мастерская располагалась над аркой и имела отдельный вход – не из общего подъезда, а со двора.

Три ступеньки с улицы – ты уже внутри.

«Ну и достоевщина», – подумалось Егору. Тесная передняя, низкий потолок, влажная духота помещения, где находилось в течение долгого времени много людей.

Художники сидели прямо на полу, вольготно разложив кто на газете, кто на пакете, кто на ткани уголь, пастель, карандаши, губки, клячки. В центре на табуретке устроилась модель, голая веселая тетка лет сорока. Она уже не позировала – встряхивая кудрями, похожими на «Доширак», пересмеивалась с седым человеком, похожим на Наполеона.

Наташа скользнула к мужу, мягко толкнув его животом.

– Это и есть наш преподаватель, – шепнула она.

– Идем скорее, – проворчал Егор, – пока мотор не остыл.

– Ладно-ладно, – Наташа поникла, – закончу только…

Егор, нетерпеливо постукивая пальцами по стене, ждал. Осматривался поневоле, снисходительно будто. Зануда, вырванный из своего контекста.

Одни рисовали угольными карандашами, как Наташа, другие пастелью – бледно-рыжие, желтые, как старая бумага, как больная кожа, мелки оставляли на бумаге неровный, будто крошащийся след. Один юноша рисовал акварелью.

Егор не хотел подглядывать, ему не было любопытно, но движения рук, быстро и уверенно кладущих на бумагу линии, которые не сразу, но постепенно свивались в осмысленную картину, завораживали. Он встал за спиной художницы с пастелью и принялся следить за ее руками.

Интересно и приятно следить за руками человека, хорошо и с любовью делающего свою работу. За руками Егора приятно было следить, когда он хлопотал над чашками Петри.

Он передвинулся и посмотрел на руки своей жены. Те, неуклюжие в лаборатории, роняющие пробирки, трясущиеся при взвешивании, легко и смело орудовали углем. С листа бумаги на Егора надвигалось объемное изображение. Не чудо ли – на плоскости с помощью всего лишь избытка или недостатка невесомой угольной пыли сотворить трехмерное пространство?

Изгибы здорового тела на рисунке точно нарушали границы бумаги. Наташа выделяла их еще больше, углубляя тени и растушевывая, – будто лепила из невидимой материи.

Егор ухватил за хвост единственную ассоциацию. Человек в круге… Как же называется, забыл. Да Винчи вроде нарисовал. Егор сам на себя обиделся, что не вспомнил. И ладно. Надо очень. Зато он цикл Кребса понимает. Вот спросить этих художников, что такое цикл Кребса, ведь наверняка баранами глядеть будут…

Модель сидела на табурете, пододвинув к себе согнутую в колене ногу, и смеялась.

– Так что, идем? – спросил Наполеон.

– Дай подумать, – ответила модель. Держась за колено, она слегка отклонилась назад, кудри-вермишельки качнулись. – Все-таки я приличная женщина.

– В этом нет ничего неприличного, – возразил Наполеон, – у меня уже целая коллекция. Студентки прибегают, сами просят! Это же такой шанс оставить след в вечности, – он повернулся и подмигнул аудитории, – свой отпечаток в истории!

– Надеюсь, это не больно. – Мысленно модель уже согласилась, но медлила, преодолевая последние сомнения. – Вы не будете меня трогать?

– Ни одним пальцем! – заверил Наполеон. – Вот тут вам куча свидетелей. При желании каждый может взглянуть на ход процесса.

Аудитория одобрительно загудела.

– Давай, соглашайся, – подала голос девушка с папкой на коленях, – я делала!

– Уболтали. – Модель решительно тряхнула вермишельками и встала. Вслед за Наполеоном она направилась в небольшое помещение, смежное с основным, вход в которое был загорожен фанерой.

С точки зрения Егора, вид мастерская имела весьма небрежный. Давно не беленый потолок, ободранные стены, груда какого-то лома в углу. Никаких мольбертов и холстов. Будто строительная подсобка, а не колыбель искусства. Художники, включая Наташу, скопились возле фанеры: каждый по очереди заглядывал за загородку, и смущаясь, и сгорая от нетерпения, точно прелюбодей Бердслея7. Создавалось ощущение, что за загородкой происходит нечто интимное.

Слышалась возня и сдержанные междометия.

Егор не выдержал и тоже заглянул. На маленьком диванчике, придвинутом к стене, модель лежала в странной стыдной позе, поставив ноги на стену. Из влагалища у нее торчала свечка. Наполеон ловко шлепнул ей между ног шмат гипса таким образом, чтобы он расположился вокруг свечи. Небрежными опытными движениями он размял гипсовый шмат, чтобы тот плотнее прилегал к коже. Как и обещал, руками он модели не касался – только гипса.

– Горячо, – прокомментировала модель со смущенной улыбкой.

– Застывает, так и должно быть, – сказал кто-то.

– Что это он делает? – ошарашено спросил Егор у жены. – Чертовщина какая-то происходит. Идем отсюда!

– Он делает подсвечник, – спокойно объяснила Наташа. – Смотри, – она подвела Егора к узкому длинному столу, стоящему вдоль стены. На нем лежали какие-то странно изогнутые глиняные черепки. Приглядевшись, Егор понял, что каждый черепок представлял собой слепок с вульвы, с отверстием в нужном месте.

– Чертовски изобретательно, тоже так хочу, – сказал кто-то за спиной Егора.

– Нет уж, это мой бренд, – весело отозвался из-за фанеры Наполеон.

Остальные постепенно разбредались, возвращаясь к своим делам, – видимо, подобные зрелища не были для них в новинку.

– А что вы потом с ними делаете? Со слепками? – спросила девушка с папкой.

– Заполняю глиной, жду, пока застынет, потом расписываю…

Наташа взяла в руки один из подсвечников и подозвала мужа.

– Не бойся, хочешь взять в руки?

– Зачем? Пошли отсюда. Делать, что ли, ему нечего? Чего он их лепит?

– Вульва каждой женщины неповторима. – Вытирая руки тряпкой, Наполеон вышел из-за фанеры; пренебрежительный тон Егора, казалось, нисколько его не задел. – Сама по себе вульва – прекраснейшее творение природы, и гипсовый слепок – все, что я могу сделать, чтобы выразить свое восхищение. Теперь мы наблюдаем закат фаллической культуры, фаллосами никого уже не удивишь, всем они надоели. Мы стоим на пороге открытия новой главы в искусстве – вульвической…

Наполеон говорил серьезно и в то же время будто бы шутил – в умных серых глазах его прыгали озорные блики от колышущегося на сквозняке свечного пламени.

– Идем отсюда, – повторил Егор. Вид у него был смущенный, почти испуганный.

– Ладно, идем, – ощущая неловкость, Наташа взяла мужа под руку.

– Видел я, какими изящными искусствами вы там занимаетесь! – ругался Егор в машине. – Всегда знал, что все художники на голову больные извращенцы! Не пущу я тебя больше в этот бордель! Чему можно там научиться?

– Рисовать… Видеть…

Наташа остро сожалела, что доверилась мужу и привела его в мастерскую.

– Видеть что? Голые жопы?

– Прекрасное видеть. Замечать… Нестандартно мыслить.

– О, да! По пьянке остаться без уха и катать мертвую жену в кабриолете!

Наташа скривилась. Что на такое ответишь, в самом деле?

Автомобиль покатил вдоль Невы. В открытое окно потянуло свежестью.

– Не простудись, – напомнил Егор.

– А если бы мы иконы там писали, пустил бы?

– Иконы… Ну может. Это хотя бы прилично.

– Ничего ты не понимаешь! Искусство не может быть чистым или грязным, приличным или неприличным. Оно абсолютно. И нагота в нем не должна восприниматься как что-то постыдное; нагота – изначальная красота, искренняя, без наслоений фальши – она есть слово Божие.

Егор сморщился и сделал жест рукой – будто отмахнулся от продолжения разговора как от надоедливого слепня.

Наташа снова отвернулась к окну. Машина скользила по пустынной набережной бесшумно, легко, как лодка. Прозрачная ночь сияла нежно, невыразимо. Наташа в очередной раз поразилась красоте родного северного города, его воды и неба, молчала, любовалась. Ей не нужно было сейчас ничего другого.

В сумке у нее лежали наброски. И они будто грели ее ладонь.

Пришло время садиться за работу. Наташа, как всегда, налила себе чай. Привычка пить много сладкого крепкого чая осталась у нее с биофака. Мама говорила: подстегивает смекалку. В последний год мама ничего уже не готовила, не хватало сил, и Наташа жила почти на одном чае.

К плите мать ее не подпускала, говорила – лучше занимайся. Кряхтя, вставала, варила макароны, пельмени, пахнущие псиной, или картошку в мундире.

Две недели назад Наташа отправила научному руководителю первую версию текста и вчера вечером получила ответ. Георгий Алексеевич наконец текст посмотрел и внес правки. Наташа, конечно, была бы совсем не против, если бы он еще недельку-другую не находил на это времени – две недели, во время которых свою часть работы она считала выполненной и ждала результата, Наташа чувствовала себя свободной и совершенно счастливой. Долг перед наукой она временно исполнила и радостно (будто после внесения ежемесячного платежа по ипотеке) предавалась рисованию.

Лафа закончилась.

Отредактированный текст – во вложении.

Наташа открыла письмо.

Помимо приветствия, там содержалась инструкция по применению правок: их следовало внимательно прочесть и полученную информацию желательно было запомнить.

Георгий Алексеевич не скупился на наставления.

Со вздохом Наташа открыла файл.

К каждой правке прилагался по меньшей мере абзац объяснений.

Если первые две вставки от Георгия Алексеевича Наташа еще прочла, пытаясь вдумываться, то на большее терпения у нее не хватило.

Научный текст не вызывает эмоций. И читать его нестерпимо скучно, если нет личной заинтересованности.

Наташа применила команду «принять все правки».

И закрыла файл.

Поработала, хватит.

Еще мыть полы, готовить ризотто к приходу Егора и печь кокосовое печенье. (Наташа обожала придумывать себе кулинарные приключения вместо сидения над диссертацией.) Но если она ловила вдохновение порисовать, то, конечно, Егор прекрасно обходился полуфабрикатами и лицезрел неприбранную квартиру.

Прежде чем закрыть ноутбук, Наташа решила проверить почту.

Свежее письмо.

Однако!

От организаторов Фестиваля художников.

У Наташи мигом вспотели ладони.

Если бы кто-то мог открыть письмо за нее и просто сообщить ей результат!

Скорее всего, плачевный…

Не прошла она по конкурсу по-любому.

Да и как ей пройти, если другие участники наверняка где-то учились, хотя бы чуть-чуть, имеют опыт, больше занимаются, а не крутят в центрифуге кровь убиенных крыс?

Зачем она только подавала заявку?

Чтобы в очередной раз убедиться, что бездарна?

Палец над клавишей дрожал.

«Ваша заявка одобрена».

Что?!

Как?!

Наташа тупо пялилась в монитор.

«Этого не может быть… Просто потому что не может быть никогда… Но это есть! Я прошла! Прошла! Я еду в Сочи! В Сочи! Еду ли?»

Опять сомнения…

«Смогу ли я поехать? Ведь маленький Алёша появится так скоро. Врач говорит, в следующем месяце. Хоть бы все сложилось! Хоть бы…»

– Думаешь, стоит уже бронировать билеты и жилье? Потом дороже будет, точно. Если вообще что-то останется. Летом в Сочи отели битком…

Ира пожала плечами.

– Мне кажется, совсем не о том ты сейчас думаешь. У тебя кроватка заказана? Коляска? К появлению малыша все готово?

Наташе было стыдно, потому что во время беременности принято хлопотать, принято сильно заранее накупить гору детских одежек, половина из которых, скорее всего, даже не будет надета ни разу, принято хвастаться всеми этими вещами, фотографировать их и выкладывать на форум для беременных…

Наташа чувствовала, что опять у нее все «не как у людей». Мама любила это выражение. Нельзя сказать, что Наташа не хотела Алёшу или не ждала его. Просто именно сейчас у нее появился шанс. Шанс заявить о своем таланте. Печально, момент неудачный. «Может, подождать? Заняться пока, как советует Ира, ребенком или диссертацией… Но что, если все удачные моменты и подходящие шансы давно упущены? И остался только такой. Неуместный. Неуклюжий. Последний…»

– Я спросила тебя про билеты, – довольно резко ответила Наташа подруге.

– Извини, но я бы на твоем месте никуда не полетела. Я считаю это сумасбродством. Тебе надо беречь себя, а не носиться по фестивалям. Подумай, что он тебе даст? У тебя есть нормальная работа, семья – разумный вектор в жизни. Ты вряд ли что-то приобретешь, если будешь разбрасываться, а потерять можешь. На все сил не хватит…

– Ты говоришь как моя мать.

– Разве это не правда? Время – самый ценный ресурс. И тратить его надо с умом. Ты уверена, что у тебя есть реальное будущее в искусстве? Знаешь, сколько гениев непризнанных? Как ромашек в поле. И все они спиваются и умирают в нищете. Я бы на твоем месте подумала, над чем ты станешь работать после защиты, как улучшить жилищные условия… Вы, кстати, ничего не присмотрели? Так и живете на съемной?

В очередной раз у Наташи засосало под ложечкой. За спиной каждого, кто говорил то, что она ненавидела, то, чего она не хотела слышать, – правильное, приземленное и такое жестокое, – стояла, подмигивая и усмехаясь, неистребимая тень ее матери.

И в Егоре, в его суждениях о жизни, о людях, иногда она узнавала отзвуки, отголоски материного голоса – будто долгое горное эхо преследовал Наташу этот голос, который она не могла (или не хотела?) душить в себе. Почему неизменно окружали ее люди, продолжающие транслировать те же тезисы, которые транслировала мать, исповедовать те же ценности, что и она, и нерушимо веровать в те же стереотипы? Приводили ли этих людей к Наташе неисповедимые дороги судьбы или, повинуясь какому-то собственному внутреннему наитию, Наташа выбирала их сама? Вот только зачем? Затем ли, чтобы подчиниться, или все-таки – чтобы спорить, опровергать?

Глава 5

На полу лежала желтая солнечная полоса. В трусах и маечке на бретельках Наташа встала перед зеркалом в прихожей, способном отразить ее в полный рост.

Шов уже не болел. Казалось, это просто шалость – линия фломастером в самом низу живота. Если бы над шрамом не нависал мягкий жировой валик, а извлеченный через него из Наташиного тела человек не подавал регулярно голос – о шраме можно было бы забыть…

Теперь живот казался Наташе безнадежно уродливым. Окончательно уродливым. Увечным.

Она попыталась его втянуть.

Прием частично сработал – но только с верхней частью, той, что под ребрами, – выпуклость под пупком осталась.

Уже через две недели после операции Наташа хотела качать пресс, но стало очень больно, и от затеи пришлось отказаться.

Рассудительная Ира утешала ее:

– Твоему телу нужно немного времени, чтобы прийти в себя. Ты его торопишь.

Наташа приобрела абонемент в фитнес-клуб. Копить на него пришлось целый год. Егор был против: сумма казалась ему внушительной. Но Наташа убедила его, что это вместо всех подарков ей на все праздники, и он, скрепя сердце, согласился.

Беременность, будто прилив, нахлынула на ее тело пятнадцатью дополнительными килограммами, из которых десять благополучно схлынули, а пять – остались.

Остались, чтобы засесть занозой у Наташи в мозгу.

Остались, чтобы не давать ей покоя.

После родов Наташа сразу же села на кефирную диету. Мама часто практиковала при ней такой метод приведения себя в форму. Наташа мучилась, из-за грудного вскармливания сильно хотелось есть, от голода она постоянно ходила злая – срывалась, плакала, запустила квартиру и почти не занималась ребенком, делала только самое необходимое – кормила, переодевала. Когда Алёша спал, для своей матери он будто переставал существовать.

Наташа расслабила живот. Он обмяк и немного вывалился вперед.

Наташа выдохнула изо всех сил и втянула живот снова. Отражение не устраивало, никак. Каждое утро она разглядывала себя в зеркале, надеясь заметить эффект от своих ограничений. Но эффекта как будто не было. Без настроения она отправилась на кухню заваривать себе чай. Теперь – без сахара.

– Муууаааа! Уаааа! – донеслось из комнаты.

Алёша. Что-то ему опять нужно. Наташе казалось, что кричит он как кошка. Во всяком случае, очень похоже. Она повернула в спальню.

Сонный Егор приподнялся на локте.

– Чего он у тебя орет? Корми больше, что ли…

До Фестиваля художников оставалось меньше двух недель. Повезло: свекровь согласилась взять малыша на время Наташиного отсутствия. Билеты были куплены, забронирован отель. Но тревога, что поездка сорвется, все равно грызла Наташу: бесценные спокойные ночные часы, вырезанные из суток Алёшиным криком, случалось, тратились на бессонницу, а не на отдых. Рюкзак стоял собранный. Морозилка была битком набита баночками с грудным молоком. По совету педиатра Наташа регулярно сцеживала его и замораживала в стерилизованных емкостях.

Она взяла ребенка на руки и принялась ходить с ним по комнате.

– Спит лошадка, спит бычок, под скамейкой спит сверчок…

– Можно потише? Я не высыпаюсь. Суббота, а опять будят в такую рань.

– Муааааа! Муааааа!

– Он, наверное, жрать хочет! А ты все молоко пихаешь в холодос! Дай ему титьку! – Егор отвернулся к стене.

– Купи беруши, – досадливо пробормотала Наташа, стоя в дверях.

Следующие полтора-два часа, видимо, придется провести в шестиметровой хрущевской кухне с Алёшей на руках, чтобы он не будил мужа… Господи, до чего же убогая квартира! Теснота! Темень! И почему только Наташа согласилась?! Надо было снимать ту, подальше и подороже, с большими окнами на проспект и балконом с вьюнком… Как она хотела…

– Спит лошадка, спит бычок… – Наташа вошла в кухню, покачивая завернутого в одеяльце Алёшу. Она споткнулась и чуть не упала. Под столом стояли коробки с разными вещами, которые негде было хранить: из одной, видимо, что-то вынималось, а потом она не была водворена на место.

Наташа громко вспомнила, как называется женщина, ведущая разгульный образ жизни.

Придремавший Алёша разлепил один глаз и захныкал.

В раковине лежала немытая посуда. В молочном свете окна на столе хорошо заметны были мутные разводы.

Использованные чашки, стаканы, кастрюли с остатками пригоревшей еды, тарелки, в которых что-то лежало (попка от лимона, пересушенный тост, упавшая соска), ставились и на стол, и на подоконник, и даже на стулья.

Наташа шепотом помянула собаку женского рода и слишком долгий секс.

Она чувствовала себя виноватой.

Ей хотелось плакать.

Женщина должна все успевать, говорила мама. Наводить в квартире шик-блеск-красоту; самой прилично выглядеть – не ходить распустехой; готовить, причем из натуральных свежих продуктов; работать…

Наташа взглянула на себя в небольшое зеркальце-магнит, живущее на дверце холодильника: немытые несколько дней волосы стянуты в узел, несвежий халат, когда она в последний раз делала макияж – уже забыла… Неделю назад? Месяц? Два?

Вот она, пожалуйста, – распустеха.

Наташа вздохнула. Все как мама и говорила. Ни на что она не годится. Она ленивая, медлительная, рукожопая. Или жопорукая? И вообще туповатая.

Держа Алёшу одной рукой, другой Наташа подняла крышку кастрюли. Ко дну грустно прилипла половинка вареной картофелины. Муж встанет голодный – надо глянуть, остались ли в морозилке котлеты…

Георгий Алексеевич еще прислал какие-то материалы по диссертации… надо проверить.

Все успевать?

Как, если беспокойного Алёшу не выпустить из рук?

В раздевалке фитнес-клуба Наташа без толку сверлила ключом замок шкафчика. «Блин, и когда они уже их заменят?» Дверца тряслась, поскрипывала, но не сдавалась. Наташа наугад надавила ладонью где-то рядом с замком. Раздался долгожданный щелчок.

Надолго припав к горлышку бутылки, Наташа наслаждалась ощущением пустоты. Ей нравилась первая минута после нагрузки – освобождение, ничем не прикрытое сияние чистого разума. Никаких мыслей, терзаний, тревог. В голове – белый шум. Сам спорт Наташа не любила, терпеть не могла. Стиснув зубы, одолела она последние минуты кардиотренировки. Вставая с седла, чуть не рухнула возле тренажера. Иногда она диву давалась, как долго ей удается сохранять мотивацию добровольно истязать себя.

В раздевалку вошли две светловолосые фитоняшки. Аккуратные орешки задниц были туго обтянуты черными велосипедками.

– Сожжено 673 килокалории, – прочитала девушка на своем умном браслете.

– Ух ты, вот это результат! – защебетала подружка. Погримасничав перед большим зеркалом, перепробовав несколько поз, она сняла себя на айфон. – Надо загрузить в канал, чтобы подписчики не заскучали. Как думаешь, лучше подписать «на тренировочке» или «my mood8 спорт»? – Раздутые филлером губы девица надула в «розочку» и сделала селфи.

– Здорово, что получилось сжечь вчерашний ужин с суши и шампанским, – продолжала первая фитоняшка, – а то я так переживала. Сегодня с утра ела только имбирь с лимоном и пила воду. Это помогает сжигать жир. Завтра у нас корпоративчик, после него тоже придется попотеть.

Наблюдая со стороны, проще увидеть абсурд в действиях, даже если ты сам иногда подобные действия совершаешь. Наказанием Сизифа являлось вечное исполнение тяжелой и бесполезной работы. «Каждая из этих девушек сама себе Сизиф», – подумала Наташа. Они едят, чтобы сжигать, сжигают, чтобы есть. И находят в этом ежедневном круге какой-то смысл, удовлетворение.

Дождавшись, когда няшки насладятся результатами своих стараний и оставят большое зеркало в покое, Наташа разделась и принялась безжалостно разглядывать себя.

Обнаженный живот выглядел ничуть не лучше, чем вчера, не лучше, чем две недели назад.

Когда бывало совсем плохо, Наташа обращалась к разным психологиням. Все они говорили будто бы правильные и умные вещи, Наташа кивала, угукала. Но от реальной жизни рекомендации почему-то отваливались, как скотч, если его клеить по второму разу. «Претензии к себе – это про воспитание, – говорила психологиня Алиса. – Воспитание по сути своей является совокупностью травм. И все, что я делаю с моими клиентами, – пытаюсь их развоспитать…»

Проклятый валик над шрамом никак не желал разглаживаться! Наташа мазала его разогревающей мазью, обматывала пакетом, шарфом, стягивала велосипедками и только потом садилась на тренажер. После тренировки она брала в фитнес-баре жиросжигающий коктейль. Должен же быть хоть какой-то эффект? Сам шрам и кожа возле него изменили чувствительность. Прикасаться к ним было странно. Когда Наташа проводила пальцем по шраму, маленькие сверла, казалось, вонзались в ее тело. И она отдергивала руку.

Наташа обернулась полотенцем и отправилась в душ. Сланцы неприятно чавкали по мокрой плитке, точно какие-то мелкие хищные существа, прячущиеся в люках в полу, пожирали неведомую добычу.

Свободной кабинки не оказалось.

Глядя на тела, справа и слева мреющие в облаках пара, настоящие, женские, Наташа впервые подумала о том, насколько они все далеки от того идеала, который мы привыкли видеть в рекламе, кино, клипах, модных журналах. Эти женщины были разного возраста и разной комплекции, не все они были здоровы, у многих из них выступали вены на ногах, присутствовали отеки, болячки, прыщики и невусы, у одной была повязка на колене, а у бабушки, которая мылась в последней кабинке, осталась только одна молочная железа. На другой стороне от центра груди до самой подмышки, стягивая окружающую кожу, будто веревка, тянулся плотный белесый шрам. Впервые увидев это, Наташа вздрогнула.

Корпулентная дама, крашенная в красный, деловито обернула полотенцем с пальмами свои многоярусные телеса, собрала в хрустящий пакет флакончики и поплыла к выходу.

«Доводилось ли тебе встречать людей, далеких от стандартов, но при этом излучающих уверенность, довольных собой и жизнью? – спрашивала психологиня Алиса. – Такие люди существуют, поверь мне. И знаешь, чем они отличаются от тебя? Они объясняют свое несоответствие стандартам несостоятельностью стандартов, а не личной виной».

Жесткие струи душа хищно впились в усталую Наташину спину. Она смывала с себя пот. Усердно терла живот ладонью. Складывалось ощущение, что на нем сидели улитки. Гель «для похудения проблемных зон» смывался не сразу. Наташа выключила душ и с трудом натянула на мокрое тело тугой спортивный купальник. Все приходилось делать быстро – обещала свекрови забрать Алёшу через два часа, неловко задерживаться. Еще нужно проплыть километр.

Через пушисто запотевшую стеклянную дверь, поеживаясь от холода, Наташа вышла к бассейну. Огромный павильон с панорамными окнами во всю стену, поверхность воды точно из синего стекла, как в кино. Только вместо стройных девушек в бикини, потягивающих коктейли, в шезлонгах для отдыха – тренеры с волосатыми ногами. Они о чем-то шептались и осыпали все вокруг здоровым мужским смехом. Вдоль бортика бассейна скакала воздушная тренер-девушка в оранжевых лосинах с черной полосой – демонстрировала колыхающейся на воде группе упражнения аквааэробики. По двум дорожкам плавно и веско, не создавая брызг, будто в масле, а не в воде, брассом плыли спортсмены.

Наташа собралась с духом и прыгнула с бортика. После душа вода в бассейне казалась ледяной, как в Северной Атлантике. Наташа ненавидела этот момент. Холод проникал под кожу. Хотелось немедленно вылезти и вернуться под горячий душ. Но она вспомнила про жир. Тяжело взмахнув руками, она поплыла вперед. Километр – это одолеть дорожку сорок раз. Километр – это много.

Под ритмичную музыку группа дам, точно лопасти гигантского шейкера, синхронно взбивала воду. Тренерша по аквааэробике взбивала воздух. Один из волосатых покинул шезлонг. Ушел, вероятно, курить. Наташа не раз замечала его у заднего крыльца с испарителем. Местным богам ЗОЖа не чужды человеческие пороки…

В фитнес-баре, за стеклом, таким прозрачным, будто его нет, покоились нарядные низкокалорийные блюда. Наташа остановилась в нерешительности. Прочла – «Обезжиренный десерт без сахара». На вкус, наверное, как воздух. Обычным десертом запросто убьешь эффект от изнурительной тренировки. А это… Иллюзия, что ты можешь позволить себе даже десерт. Иллюзия, что тебе ничем не приходится жертвовать ради.

Культ неизбежно рождает лицемерие. И кушать хочется, и идеальное подтянутое тело – тоже. Тупик? Как же… Не спешите паниковать. На выручку спешат маркетологи. И с ними синтетические монстры вроде этого десерта. Еда, которая не еда.

Две уже знакомые фитоняши щебетали за столиком.

«Они что, проводят тут целые дни?»

Одинаковыми буренкиными губами няши манерно трогали края чашечек с какой-то фитнес-жижей. Одна из них сфотографировала на айфон свое блюдо и одним щелчком вытолкнула в сеть. Пусть подписчики учатся правильно жить, чё.

Наташа повернулась и пошла к выходу. И вдруг встала резко, точно в спину ей прилетел нож.

– Как я устала от всего этого, – со вздохом сказала одна няша другой, – если бы ты знала… Но мой постоянно чего-то от меня хочет. Губы сделать попросил. Потом грудь. Теперь вот, надо ему непременно, чтобы ягодицы я качала…

Воздух загустел, не лез в Наташины легкие.

«Мой». «Надо ему». Не ей надо, не ей. Она такая же, как Наташа. Такая же, как тысячи других несчастных женщин, которым не надо быть чужими куклами, но они…

«Мой». «Надо ему».

Глава 6

Море распахнулось.

Невероятное, широкоформатное, захватывающее.

Небо, хлопковые облака.

Наташа сидела у раскрытого окна номера.

Внизу кипела листва.

Особняки частного сектора причудливо вырастали в самых неожиданных местах, облепляя сочинские предгорья подобно опятам.

Переливались на солнце хрустальные рюмки дорогущих отелей.

Восторг, переполняющий Наташу, невозможно было вместить ни в слова, ни в картины – ни один носитель не смог бы сохранить и воспроизвести это.

Бытие невыразимо.

Она сидела на подоконнике и просто дышала этим днем – теплым ветром с моря, листьями, облаками.

Она была здесь. Собой.

И не было никого, кто сказал бы, что она сделала что-то неправильно или недостаточно хорошо.

С нею была Вселенная и Ее безусловная неиссякаемая любовь ко всему сущему…

До приветственного мероприятия Фестиваля художников оставалось чуть больше часа.

Надо спешить.

Соскользнув с подоконника, Наташа подошла к гостиничной кровати, где громоздились частично разобранные вещи. Отыскала свой электрический молокоотсос.

Без этой небольшой вещицы ее путешествие было бы куда более затруднительно, если вообще возможно.

Несмотря на то что кормить стало некого, тело знало свой долг, назначенный природой, – в урочные часы грудь Наташи начинала каменеть и пощипывать…

Молокоотсос работал со странным мягким клокочущим звуком. Хрюкотал – именно это слово всплывало в уме.

Молоко каплями – маленькими, больше, больше, большими – падало в бутылочку.

Спустя примерно четверть часа бутылочка наполнилась. Молоко вышло прозрачное на просвет по краям, как туман, будто бы немного золотистое… Теплое.

Наташа где-то слышала: оно имеет сладкий вкус. И не удержалась…

Неправда.

Глотать собственное молоко казалось каннибализмом. Наташа выплюнула его в раковину. Следом вылила всю бутылку.

Молоко плеснуло по краям, скользнуло шелковой лентой.

Было.

И нет его.

В дверь стукнули трижды.

– Можно! Входи!

Полина. Компаньонка. Чтобы вышло не так дорого, через чат участников Фестиваля Наташа нашла эту девушку – совместно снимать жилье. Полина была совсем молодая – девятнадцать лет – сочный плод Поволжья, привезший на Фестиваль веселые надежды. Полина сочиняла арты для тканей. С ней приехал полный чемодан самодельных трогательных хиппи-костюмов – туник, разрисованных красками, расшитых бисером маечек, легких юбок.

Наташа завернула молокоотсос и бутылочку в полотенце, спрятав от лишних глаз.

Полина освежилась в душе, нарисовала аквагримом орнамент на щеке с переходом на лоб. Наташа улыбнулась, вспомнив себя, семнадцатилетнюю, на даче, перед большим зеркалом в деревянной раме, вооруженную огромной, как ноутбук, палитрой дешевых теней.

Она надела белую футболку и джинсовые шорты. Полина – платье с запа́хом и загадочными узорами, преимущественно в черных и оранжевых тонах. Вроде бы они не несли никакого смысла – какие-то ветки, спирали, размашистые пятна, плавные линии… Но Наташа не могла оторвать глаз.

– Они что-то обозначают?

– В тибетской книге мертвых есть описание состояния бардо, в которое переходит человек после физической смерти, – объяснила Полина. – Этот орнамент – моя интерпретация посмертных видений души.

Компаньонки покинули номер. Спуск к фестивальным шатрам сквозь яркие сады частного сектора, сквозь застывший воздух, тропический, цветочно-сладкий, сквозь шашлычный дух, витающий всюду, занял минут двадцать. Полина шла впереди, и Наташа, несмотря на окружающую их красоту, то и дело задерживала взгляд на платье компаньонки. Она думала, как и всегда, мрачную думу о своем месте в мире, о цели самовыражения, о смысле творчества и жизни в целом. Ей казалось, Полина гораздо талантливее, интереснее, перспективнее, чем она. Что Полину обязательно пригласят в какие-нибудь масштабные проекты. А ее, Наташу, просто не заметят. Как, впрочем, и всегда. Думать было больно, но не думать Наташа не могла. Каждый раз, когда она видела что-то, что ей нравилось, сделанное другими, в голове заводилась эта шарманка: ты ничего не стоишь, ты так не можешь, ты бездарна и безнадежна…

Фестивальные шатры стояли прямо на берегу, овеянные бодростью, юностью, осиянные благими намерениями и свежестью чувств. Играла музыка, пахло попкорном, гомонили веселые люди, шипело на фоне, будто неисправная колонка, огромное томное море. Наташа не торопилась ни с кем заговаривать, знакомиться – брела по краю этого плескающегося во все стороны праздника, не решаясь броситься в него сразу, точно в разогретые волны.

– Чего надулась, как не своя? – Полина ткнула ее в плечо. – В первый раз, что ли?

Наташа кивнула.

– Я уже в третий! В первый даже не собиралась. Затянули друзья. Я вообще и не думала становиться художницей. За компанию пришла, и все, осталась. Такое место, такие люди!

– А состояние бардо? Как ты его нарисовала?

– Не знаю, – Полина пожала плечами, – само как-то пришло…

– Не скромничай. – Сзади к Полине приклеился крепко загорелый белозубый парень в панаме с пальмами. – У тебя талант! Громадный. Запомните эту девушку! – прокричал он в пространство, разворачивая Полину за плечи к толпе. – Скоро вы все будете гордиться, что давали ей в долг на кофе или просили карандаши! Фрида!

Полина смущенно хихикала. Наташа болезненно скукожилась внутри. «Ты обыкновенная, – сказал в голове материн голос, – забудь. Нет у тебя никаких талантов!»

Она отвернулась к морю. Море проглотит любую тоску. В нем утонет любая боль. Такое необъятное, такое тихое. И облака как густые брови над этим мудрым синим оком мира. Музыка стала тише, кто-то заговорил в микрофон. Наташу потащили за руку.

– Началось! Идем ближе к сцене!

Наташа покорилась, но царящее кругом веселье не в силах было окончательно вытеснить тоскливые мысли, идущие по краю сознания, как поезда вдоль пляжа. «Такие, как Полина, они и побеждают. Полина постоянно в моменте, в потоке. На кайфе, на позитиве. Она не тратит времени на мечтания и рефлексию. Каждую секунду она готова ловить шанс. И потому за два года из девочки, случайно забредшей на Фестиваль, она превратилась в художницу с будущим. А я пять лет сидела возле бака с крысами и чего-то ждала. Правильно мама говорила, я ленива. Я пассивна. Я лежачий камень, под который не течет вода».

На сцене гремело представление. Полина, пританцовывая, пила из трубочки мятный лимонад, купленный тут же, на пляже. Блики морского заката превращали ее волосы в жидкое золото. «Какая же она счастливая! У нее все впереди. Целая жизнь». Больше всего Наташа жалела об упущенном времени, бездарно потраченном на биофак, на аспирантуру, на крыс, на все, что нужно было другим, а не ей, на все, чего Наташа делать не хотела, но ее просили или заставляли…

Морской ветер играл юбками и волосами.

Лето. Сочи. Пляж. Музыка.

Может ли быть лучше? Полина подпевала. Полина качала головой в такт. Молодая. Вдохновленная. Устремленная в свое великое будущее. Фрида.

На следующий день начались мастерские. Можно было выбрать одну или посещать все по очереди. Наташа предпочла рисунок.

На мастерской, кроме нее, было еще человек десять-пятнадцать. Тех, что появлялись постоянно, она запомнила, другие все время менялись. Кто-то приходил, кто-то уходил, даже не отсидев занятие – три академических часа. Натурщики, местные, сочинские, или сезонные, приехавшие на пляжный заработок, загорелые дочерна, держались своей компанией. Мастер, дама под пятьдесят с величественной осанкой, никого не выделяла. Говорили, в конце она выберет наиболее талантливых для своих проектов. Поэтому каждый стремился понравиться, сделать так, чтобы заметили именно его. Некоторые следовали за мастером по пятам, задавая кучу вопросов, приставая даже вне рабочего времени, когда мастер загорала, пила в шезлонге освежающий коктейль или ужинала в прибрежном ресторанчике под тентом. Наташа не решилась бы на такое. Даже в часы занятий она не дергала мастера попусту, старалась показывать уже готовое и задавать вопросы по существу.

Глядя на других, она уже почти отчаялась. Некоторые ребята действительно рисовали лучше, с Наташиной точки зрения, другие добивались внимания мастера измором… И Наташе, как всегда, доставалось меньше всех: постоять с краешку, послушать, как хвалят других, впитать, как драгоценные капли эфирного масла, ответы на чужие вопросы. Но и этого было довольно. Могло бы быть лучше, конечно. Но Наташа благодарила Вселенную и за то, что ей досталось. Она ощущала себя на своем месте. Именно так, именно здесь. Рисовать – вот что самое важное. Свивать кончиком карандаша небесные нити, порхающие в душе, чтобы получился рисунок. Болеть рисунком, терзаться им, никогда не быть довольной тем, что вышло. Но быть счастливой. Настоящей.

И становилось грустно от сознания, что совсем скоро придется лететь домой. Где опять будут крысы, плавающие по кругу, текст диссертации сплошным штрихкодом, скучный, как дождь на даче, муж-биолог, с которым невозможно поговорить о творчестве и связанной с ним очарованной тоске…

На мастерской был юноша; Наташа сторонилась его, потому что он походил на Андрея, который нравился ей в школе: линии его лба, скул, подбородка резали слишком больно, Наташа хотела его нарисовать – многие ребята из мастерской рисовали друг друга на память, – но ей почему-то стыдно было просить позировать именно его. Она старалась на него даже не смотреть. Во всяком случае, когда он мог это заметить. Вот он сидит вполоборота, глядит на море, и его загорелое плечо, точно золотое яблоко, поглощает Наташу, забирает Наташу… В памяти, словно цветущие тропические деревья, вырастают воспоминания о прозеванных темах по алгебре, потому что он сидит в соседнем ряду и на него хочется смотреть непрерывно, о гаданиях с подружками в темноте, об уроках по «Евгению Онегину», о первых отвергнутых чувствах. Кажется, до сих пор не зажило; если трогать несмелыми пальцами мыслей, то еще будто бы болит… Уже не так, не остро, не до темноты в глазах; уже не как нелюбовь, слабее, как непризнание, как невнимание, как уязвленная гордость.

Несбывшееся всегда живо.

Нельзя его тревожить. Говорила в детстве бабушка: нельзя вызывать духов…

Этот юноша слишком похож на Андрея. Точно прислан он сюда, на этот живописный берег, в назидание Наташе, в поучение. Чтобы никогда не забывала она, откуда берется искра на кончике карандаша. Не забывала, что без боли нет любви, без любви – нет искусства.

Полина выбрала второй путь: точно экзотическая бабочка, в расписных своих нарядах порхала она по мастерским, нигде не оставаясь дольше одного-двух занятий – училась понемногу чему-нибудь да как-нибудь, но больше тусила. С художниками, с не-художниками, с проходимцами, теплыми ночами распивающими на пляже вино, с волосатыми дядьками, продающими шашлык, бог знает с кем еще.

Наташа никогда не встречала более общительного человека.

Казалось, Полина была искренне расположена к каждому, каким бы сбродом тот ни выглядел со стороны.

Она вникала во всё и во всех, собирала, фильтровала и концентрировала информацию, подобно тому, как пчела собирает пыльцу, и превращала в дикий мед своих орнаментов.

– Хочешь сходить на кастинг для фотографов? – бросила она как-то невзначай, расчесываясь перед зеркалом.

– Но я же не фотограф…

– И что? Я тоже. Пошли?

Наташа видела стенд с приглашением на кастинг, но не придала особого значения. Скользнула взглядом, проходя мимо. Ей, как всегда, показалось, что организаторы ожидают от кандидатов по большей части таких качеств, какими она не обладает. Полина закончила расчесываться и куда-то снова делась, оставив по себе только облако аромата аптечных эфирных масел: их она использовала вместо духов.

Наташа заперлась, достала лист бумаги, карандаши, клячки и принялась за дело. Впервые в жизни она нарисовала портрет на форзаце учебника алгебры, украдкой поглядывая на Андрея, сидящего в соседнем ряду. Тогда она не собиралась становиться художницей. Ее цель была куда проще и понятней – забрать Андрея себе. На него хотелось смотреть постоянно, но он уходил домой. Наташа мечтала заполучить своего Андрея, навсегда. Решение пришло просто и естественно: она взяла из пенала карандаш и смело вспорола первой линией девственный форзац ровного голубого цвета…

Тогда она только начала постигать силу своей руки: Андрей вышел не сильно похожим. Теперь Наташины линии выглядели будто снятыми с лиц. Такие мягкие изгибы она находила, так умела заострить, где нужно, оттенить или выделить бликом. Но чувство, с которым она изображала людей, со школы не изменилось. Как и тогда, изнемогала Наташа от невыносимой и прекрасной тоски, от грустного счастья вдохновения, от неразделенной любви глазами, какая может быть искуплена, избыта только рисунком… Ничем больше.

Летнее предгрозье дыхнуло в окно номера горячим и нежным. Ветер поднял и закрутил над дорогой пыль, мусор, сухие лепестки. Громадные облака глянули на Наташу всевозможными оттенками серого – от мягких до самых глубоких… Вот бы перенести все это на портрет! Окончательное совершенство и безупречную завершенность каждой секунды бытия. Достичь недостижимого мастерства, сверхчеловеческого… Придать темному осязаемый объем, а светлое заставить светиться, подобно ангелу Доре, приносящему пищу пророку Илии…9

Наташа с наслаждением потянулась, закончив работу. Не-Андрей родился на бумаге из колыхающейся небыли, из зыбкого подсознания, из сверкающей пыльцы мыслеобраза. Он был не такой, как в жизни, а будто бы четче, острее – искусственней.

Наташа вздохнула. Опять не то. Опять ей не нравится. Ей никогда не нравилось… Но делать нечего. Мастеру надо что-то показать. Близится последний день. Нужно, чтобы мастер выбрала Наташу. Необходимо! Потому что как же она вернется ни с чем? Как же она вернется в ту чужую, не свою жизнь? К пробиркам и крысам? Она должна победить в отборе. Доказать Егору, что способна быть художницей. Доказать матери… Хотя теперь как же докажешь? Доказать себе. Приобрести легальную причину сбежать из этой несправедливой до смешного крысиной сансары, где сначала плывешь, плывешь, плывешь, спасая свою жизнь, до изнеможения, а потом теряешь голову на гильотине.

В груди знакомо защипало. Работа будто бы переносила Наташу в другое измерение: вроде только пообедали, она села, чуть-чуть порисовала, а уже пора идти на вечернее занятие! Наташа, сморщившись, прощупала под футболкой затвердевшую от молока грудь. Скорее в ванную… Благо, Полины еще нет. Наташа стеснялась сцеживаться при компаньонке. Ей казалось, подобное зрелище может исказить у юной девушки представления о будущем материнстве, лишив их ореола романтики и чуда.

Перед каждым занятием в мастерской Наташа старалась избавиться от лишнего молока. В бюстгальтер она подкладывала специальные впитывающие кружки́, чтобы на одежде, если что, не проявились мокрые пятна. Это был бы полный кринж, как выразилась бы Полина.

Выливая молоко в раковину, Наташа подумала, что ей будет куда обиднее, чем любому другому человеку на мастерской, если ее не выберут, потому что вряд ли кто-то из них принес столько жертв, чтобы приехать сюда, сколько принесла она…

Бережно свернув рисунок в трубочку, Наташа положила его в промо-сумку с эмблемой Фестиваля – на церемонии открытия такие раздали всем участникам.

Спуск к морю сквозь разморенные сады. Повторяясь ежедневно, каждый раз он случался разным, этот путь. Мимо продуктового магазинчика, сколоченного из досок, мангала, стоящего прямо на улице, вдоль кирпичного забора, под пальмами и облаками. Продавщица магазинчика неторопливо, с наслаждением курила на крылечке, задумчиво глядя в сторону потемневшего моря. Шашлычник спешно заносил шампуры под низкий навес. Белоногая тетка во дворе сдергивала с веревок, натянутых промеж яблонь, высохшее белье – вот-вот ливанет.

Наташа не умела молиться. Но в лице глядящей на город серо-черной грозовой громады ей чудилось большое, невероятное, нездешнее, способное по своей непостижимой прихоти покарать или одарить случайного человека. В детстве она верила, что выживший после удара молнии обретает талант…

Она остановилась и взглянула на небо. Если бы это могло быть правдой… Сильный ветер, пробежавший вдоль улицы, высоко поднял столб пыли, юбку Наташи и ее волосы. Она бы рискнула! Она бы поставила на карту даже свою жизнь.

«Где же ты, молния? Ну, давай, ну, ударь меня! Сейчас. Сделай меня талантливой! Или убей! Да-да! Убей меня к черту. Чтобы больше никакого института. Никаких пыльных казенных комнат. Никаких крыс…»

Наташа смотрела на грозу. Гроза смотрела на Наташу. И ничего не отвечала ей…

Мастер сказала, чтобы каждый ученик принес ей одну, лучшую с его точки зрения, работу, нарисованную здесь, на мастерской. Она подумает сутки и выберет одного-двух человек для обучения в престижной онлайн-школе цифровых искусств Digital design studio10 и дальнейшего сотрудничества. Как бы хотела Наташа туда попасть!

Это же мечта!

Брать уроки по скайпу у признанных мастеров из разных точек мира! А в дальнейшем иметь возможность творить и получать за свой труд неплохие деньги! Но что важнее – получить право называться художником! Кто ты, пока твои работы никто не согласен покупать? Любитель. И только. Так говорила мама. И пророчила Наташе навсегда остаться нищенствующим любителем.

Наташе нельзя упускать этот шанс. Последний! Она должна победить!

Первая капля упала на лоб. Как благословение. Будто и правда кто-то оттуда, сверху, заметил Наташу и решил помазать священным миром. Капли зачастили. То там, то здесь. Серые точки на асфальте. Тук, тук. Блям, блям.

Запыхавшись, Наташа вбежала в шатер.

Ожидание всегда давалось Наташе с большим трудом. Ночью спала она дурно и утром, чтобы хоть немного освежиться, решила пойти к морю.

После грозы море словно устало, утихомирилось; еле-еле, сонно накатывались на берег маленькие волны. Мокрая галька, гладкая, как виноград, нежно блестела на тусклом, подернутом дымкой солнце.

Наташа шла, шла, шла вдоль воды – превращала тревогу в шаги, в монотонную мышечную работу. Шла мимо загорающих, купающихся, пьющих и читающих под зонтиками, мимо батутов и качелей, палаток и кафешек, мимо музыки, мимо глаз. Она миновала оживленный пляж. Здесь не убирали, на гальке местами попадались солома и вынесенный морем мусор.

Наташа шла, осторожно ступая между камнями, пока не уперлась в табличку.

ПРОХОДА НЕТ

Вся линия пляжа была затянута дрожащей на ветру красно-белой лентой. За невысокими деревцами виднелся бетонный остов недостроенного отеля, подступающий к самой воде.

Очень уж не хотелось поворачивать назад.

Наташа постояла, поглядела по сторонам, убедившись, что никто за ней не наблюдает, ловко подлезла под ленту и пошла дальше.

Пляжа не стало. Он выродился в узенькую полоску скользких камней. Над ними аркой нависали ветки, сухие, перепутанные между собою, как колтуны.

«От того, как происходит первая любовь, – говорила психологиня Анюта, – многое зависит в жизни человека. Потому что та концентрация эмоций, что присутствует в период взросления и вкладывается в первое чувство, в дальнейшей взрослой жизни практически недостижима. Потому и травмы, получаемые в тот период, самые сильные. У тебя реализован один из самых травматичных сценариев. И, что усложняет дело, в твоем подсознании любовные переживания прочно спаялись с творческими. Травма отвержения – то, что мешает тебе реализоваться в любимом деле. Ты слишком боишься рисовать, потому что боишься не понравиться. И моделируешь реакцию заранее такой, какой она была в действительности. Андрей не захотел с тобой встречаться, значит, и про рисунки твои скажут, что они – говно. Мы помним боль до самой смерти, к сожалению. Если не удается заново пережить в благополучном раскладе ту ситуацию, которая заставила нас страдать».

«Ситуацию с Андреем уже не повторить. Значит ли это, что я никогда не избавлюсь от страха провала?»

Наташа резко остановилась. Задумавшись, она едва не наступила на убитую чайку. Та лежала у самой воды, и волны, что ее касались, укатывались в море, оставляя на гальке ржавые следы крови. Потоки воздуха заставляли серые и белые перья чуть трепетать, будто сообщая мертвому жизнь – не в прежнем птичьем качестве, но в новом, общем, космическом, в каком живо все: прибой, камни, облака.

Наташе стало неприятно. Она повернула назад.

Недобрый знак.

В мастерской все шло обычным порядком. Парень, которого нарисовала Наташа, развалившись в кресле-мешке, травил байки, кривлялся и хохотал, демонстрируя отличные крепкие зубы, забрасывая ладонью назад струящиеся кудри до плеч. Две или три девчонки зачарованно его слушали, устроившись рядом на коврике. Кто-то рисовал, кто-то лазал в телефоне. Электрическое напряжение ожидания, от которого все внутри Наташи натянулось, остановилось, застыло, как предгрозовой воздух, каждый проживал по-своему, не обнаруживая, не обнажая. Мастер ни на кого не обращала внимания: надев очки (обычно она не носила их), делала что-то в ноутбуке. Для нее уж точно не происходило ничего особенного – рабочий момент, каких много.

Внезапно она подняла голову.

– Подойдите ко мне, пожалуйста.

И назвала две фамилии.

Наташа сначала не поняла, что произошло. Она думала, этим двоим просто нужно что-то пояснить, показать. Что они задавали вопросы и хотят получить ответы. Она думала, это еще не результаты отбора. Она ждала, что все произойдет как-то по-другому. Будет специальное объявление. Вступление… Поздравительная речь. Приз, как-никак…

Мастер назвала две фамилии тихо, будничным тоном. Без торжественности и пафоса. Без сопроводительного пустословия.

Это были итоги отбора.

Это были они.

Мастер что-то говорила тем двоим, стоящим у ее стола. Вероятно, комментировала работы. Они кивали, но по их просветлевшим лицам было ясно, что ничего они сейчас не слышат, не понимают, от шальной радости, оглушающей, ослепительной. Мастер тоже улыбалась.

Наташа стояла в нескольких шагах. Стояла и смотрела на них, смотрела их, как фильм, идущий без звука, – она тоже была оглушена, потрясена, обрушена… Она видела лица, двигающиеся рты, сияющие глаза. Сережку в ухе девушки, которую выбрали. Длинную качающуюся сережку. Туда, сюда… В моменты потрясений в память западают странные детали. Наташа смотрела и не могла оторваться. Медленный ужастик без звука, снятый лично для нее.

Потом все как-то быстро разошлись. Пропали. Кто-то пошел на пляж, кто-то – в бар. И в пустом шатре больше никто не рисовал. Потому что это уже не имело смысла.

Наташа вышла последней, оглянулась на кресла-мешки, цветные, измятые, в складках, похожие на сухофрукты. На бывший стол мастера. На доски для рисунков, сложенные стопкой. На общий ящик с притихшими карандашами.

Все.

Конец.

Пустить титры и плакать.

Плакать.

Можно без титров.

Столько жертв. Молоко. Деньги. Уговоры (Наташа поклялась Егору, что всего один разочек и больше никогда не будет она проситься ни на какие «художества»). Ложь (Наташа взяла в долг у Иры, а Егору сказала, что дорогу оплачивают организаторы, иначе бы не отпустил). Опять уговоры (свекровь согласилась посидеть с Алёшей в обмен на новую теплицу). Опять деньги (теплица стоит семьдесят тысяч!!!). Опять ложь (Наташа сказала, что ей обещали премию после защиты и деньги будут, иначе бы не отпустили).

Ложь.

Наташа ненавидела врать. Высокие нравственные идеалы, которые кто-то имплантировал в ее мозг, как будто чтобы издеваться над ее слабой, подверженной искушениям натурой, не давали покоя. Аж зубы сводило, как Наташе становилось мерзко от самой себя, когда она делала нечто, выходящее за некую условную «грань», – врала, потакала желаниям, не выполняла то, что кому-то реально и даже воображаемо была должна. «Грань» представляла собой нечто вроде линии в детской раскраске, за которую так легко заехать фломастером, особенно если торопишься. Жизнь Наташи и была раскраской. И Наташа постоянно заезжала за линию. И мама, как в детстве, говорила строго:

– Ну посмотри. Ты испортила раскраску. Она теперь некрасивая. И никак не поправить. Фломастеры не стираются.

И в жизни ничего не стиралось. Ни вранье, ни долги. Ни реальные, ни воображаемые.

У Наташи защипало в груди. На белой футболке быстро нарисовались бесформенные мокрые пятна – от волнения утром она забыла про впитывающие вкладыши…

Молоко.

Столько жертв. Но решают не жертвы, решает талант. Которого у Наташи, наверное, нет.

Мама была права.

Она была права.

Вспенив гостиничный гель для душа, Наташа застирывала футболку под краном. Если дать высохнуть, пятно станет корочкой, белесой, хрусткой, как на безе, будет топорщиться – сразу заметно.

Бутылочка, полная сцеженного молока, стояла тут же, на раковине.

Жертвы не решают, решает талант. Жертвы ничего не решают. Пожертвовала и проиграла. Так бывает.

Наташа отжала футболку, выплеснула молоко в раковину.

Куда же его еще, господи помилуй…

Щелкнула дверь. Это пришла Полина.

– Ты помнишь? Сегодня вечером встреча в шатре фотографов! Дадут задание.

Вот черт! Наташа совсем забыла. Поглощенная своей болью, она совершенно выпала из контекста. А жизнь шла. Своим чередом. И надо было явиться. Раз уж записалась. Хотя Наташе никуда не хотелось идти. Лечь. Свернуться в запятую. Смотреть в стену.

– Ты там навечно? – Полина стукнула костяшками пальцев в дверь санузла. – Мне ополоснуться надо.

– Выхожу, – буркнула Наташа.

Раньше Полина не видела ее в белье. Она задумчиво проводила компаньонку глазами.

– А у меня тоже будет такой живот, если я рожу ребенка?

– Какой «такой»?

Наташа остановилась, непроизвольно опустив взгляд. Живот как живот. Вчера был такой же. И позавчера…

– Ну… такой… – Полина смутилась, она не могла найти слов и уже осознала, что ляпнула не то.

Но Наташа все поняла. Мгновенно прошило ее острой, горячей обидой.

Уродливый!

Уродливый живот!

– Женственный, – вышла из положения Полина. На кровати лежала Наташина сумка, из нее испуганно торчал носик неприкаянного портрета. Полина воспользовалась этим, чтобы перевести тему.

– Покажи!

Наташа вытащила рисунок, повертела его, разглядывая. Он ей нравился еще меньше, чем вчера, еще меньше, чем утром. Он ей вообще не нравился. Казался совсем плохим. Ведь мастер выбрала не ее… Мастер вернула всем сданные рисунки: зачем ей? Бездарные работы ворохом ложатся ей на стол каждый день, как сухая листва на тротуар.

Наташа молча протянула немного погнувшийся в сумке лист компаньонке.

Парень с портрета глядел на Полину мягким, задумчивым взглядом. Какие же скулы! Господи, зачем такие? Какой подъем лба, господи… Какие точные линии. Единственно возможные. Их нельзя провести иначе. Провести лучше. Линии-лезвия. Смотреть и резаться. Резаться до крови…

Полина на пару секунд застыла, любуясь.

– Это тот чувак из вашей группы, который пытался соблазнить мастера, чтобы попасть в Digital design studio? Похож! Офигенно похож.

– А он… пытался? – вырвалось у Наташи. Хотя сплетни она ненавидела, что-то кольнуло, засвербело.

– О, боже… Ты все пропустила! Да! Это был лютый кринж! Он за ней ходил, на пляже перед ней вертелся и так и сяк, вот он я, мол, весь твой, смотрел томно… Но она молодец, раскусила его. Кремень. Уважаю. Никакого секса. Только искусство.

Полина елозила по портрету взглядом. Видно было, что ей действительно нравится. До зависти.

– Может, подаришь?

– Забирай, – пожала плечами Наташа.

В шатер фотографов народ продолжал набиваться, хотя, казалось, куда? Но новый человек приходил и, как по волшебству, находил себе пятачок. Некоторые сидели на полу – стульев на всех не хватило. Было прохладно от работающих на пределе кондиционеров.

Несчастная пчела гудела, словно крохотный вентилятор, и без устали врезалась в туго натянутую ткань шатра.

– Друзья! – заговорила в микрофон милая девушка с волосами, покрашенными в радугу. – Завтра фестиваль заканчивается, и у вас будет совсем немного времени, чтобы сделать фото, но в этом и фишка нашего кастинга. Мы просим вас снять красиво то, что обычно считается некрасивым. Переубедить зрителя. Работы присылайте в наш телеграм-чат. Количество снимков – не больше трех от одного человека.

Наташа осматривала своих предполагаемых соперников. Подавляющее большинство пришло с техникой: то там, то здесь взгляд Наташи встречал холодный, чуть переливающийся, как нефтяное пятно, глаз объектива.

«Вот и зачем я пришла? Что мне тут ловить? У меня и фотоаппарата нет. И пользоваться я им не умею. Дура. Надо было в номере сидеть».

У Наташи щипало в груди. И опять не было впитывающих вкладышей.

«Поскорее бы уже выбраться отсюда».

– У меня нет фотоаппарата. Могу ли я участвовать? – спросила Полина.

«Вот это молодец. В каждой бочке – затычка».

– Конечно! – приветливо отозвалась в микрофон девушка-радуга. – Мы ищем идеи, снимать можно хоть на мобильник. Не стесняйтесь!

Наташа вытащила из сумки свой битый айфон-6s. «Даже так… Никаких шансов. Был бы хоть чуть помоложе. Тут вон с тринадцатыми сидят».

Перевернув телефон, Наташа грустно взглянула в одинокий круглый глазок фотокамеры. Егор купил ей в подарок айфон-6s на прошлый день рождения на «Авито» за семь тысяч. И считал это королевской щедростью.

В главном шатре накрыли столы по случаю завершения Фестиваля. Угощение было простенькое – мини-бутерброды, печенье, фрукты, – но в изобилии. Безлимитный чай и растворимый кофе.

Нечто похожее Наташа видела в институте во время проведения конференции.

Одноразовые бумажные тарелки, хлипкие стаканчики, сминающиеся в руках, вилки, гнущиеся от втыкания в яблочную дольку, уродливые чашки с маленькой неудобной ручкой на самом краю…

Парень, похожий на Андрея, но не Андрей, уминая рулетики из лаваша с каким-то паштетом, как ни в чем не бывало заигрывал с двумя девчонками. По-видимому, уже были забыты и любовная трагедия, и непризнание таланта.

Запустив пальцы в свои темные волосы, он сдвинул непокорные пряди с высокого лба, рассмеялся, демонстрируя крупные здоровые зубы, чуть-чуть прозрачные по краям, как костяной фарфор.

Наташа отвернулась. Неподалеку стояла мастер. Она разговаривала с другими преподавателями, изящно отпивая из убогого стаканчика. Наташа заметила, что, случайно натолкнувшись взглядом на не-Андрея, мастер тоже отвернулась сразу, намеренно, и лицо ее, такое спокойное обычно, на мгновение будто покрылось ледяной корочкой… Определенно, у каждого своя жертва.

Полина порхала от одной компании к другой, в своем черно-оранжевом наряде похожая на бабочку-шашечницу, пила вино из термоса, принесенного ее приятелем в панаме с пальмами, душевно обнималась с какими-то девчонками и ребятами.

Завтра утром самолет. Наташе было пусто и одиноко. Зачем только она пришла? Осталась бы в номере… Это все Полина. Вытащила, выманила и бросила одну посреди гомонящего множества чужих людей.

1.Речь о писателе Джордже Мартине и герое его саги «Песнь льда и огня».
2.Здесь: точка (лат.).
3.Компактные пробирки, которые используются в лабораторной практике для хранения, транспортировки и центрифугирования биологических образцов.
4.Мысли разумно, выгляди безупречно (англ.).
5.Английский актер театра, кино и телевидения, певец.
6.Здание или отдельное помещение при медико-биологическом учреждении, предназначенное для содержания лабораторных животных.
7.Отсылка к рисунку «Нетерпеливый прелюбодей» художника Обри Бердслея.
8.Настроение, состояние (англ.).
9.Отсылка к рисунку Поля Гюстава Доре «Иллюстрация к Библии: ангел приносит пищу и питье пророку Илии».
10.Студия цифрового дизайна (англ.).

Pulsuz fraqment bitdi.

4,8
20 qiymət
10,32 ₼