Kitabı oxu: «Пламя Черной Звезды. Великий Отбор»

Пролог

С первым прикосновением Пламени Черной Звезды были посеяны семена перемен. Тьма стала светом, а безумие – истиной, родился новый мир. Из пепла старой Земли восстала новая, где магия – это проклятие и дар. Где рощи шепчут тайны древних, реки несут сквозь плодородные долины напевы жизни, а пики гор, словно стражи, укрывают тайны, забытые даже богами. Тогда гордыня людей достигла своего апогея, отравив души и земли.

Когда-то мир купался в свете. Теперь же его питает тьма, рожденная из космической раны, что зовется Черным Солнцем. Его лучи – это не тепло, а проклятие, искажающее плоть и разум. Первыми пали перед ним люди, обратившись в порождения ночи – вампиров. Кровь стала данью, которую они взимали с людей, и каждый укус клыка напоминал об утраченной свободе.

Мрак сгущался над Бладистаном, подобно савану, сотканному из отчаяния и пепла. Солнце, некогда дарившее жизнь, теперь истекало кровью на горизонте, отбрасывая длинные, искаженные тени на иссохшую, пропитанную кровью, землю. Это был умирающий мир под неумолимым взором Черной Звезды.

Скот страдал от загадочных болезней, а земля перестала отдавать свои плоды, словно оскудевший источник жизни. Со временем численность чистых людей стала таять, и вампиры начали искать иные пути добычи пищи. Они стали обращать в пищу тех, кто сам стал жертвой Солнца – оборотней1¹, киаск2², месмеров3³ и многих других, кто потерял человеческий облик. Так наступила эпоха сумерек, когда человечество было вынуждено прислуживать владыкам тьмы. Все, что оставалось от их обеда, было сожжено в лучах Черного Светила.

Но даже в самой кромешной тьме тлеет искра надежды. Маги, хранители баланса, призвали древнего духа, заточенного в горах – дракона. Они вдохнули его в человеческую суть, и имя его было Бладборн. Он возродился во плоти, яростью испепеляя вампирскую нечисть, освобождая земли Бладистана. Вампиры были свергнуты, их последний оплот – остров Жажды – стал местом их обитания на долгие эоны4⁴.

Так Госпожа Судьба переплела нити, и дракон восстал как воплощение справедливости и мощи. Бладборн был провозглашен Королем Бладистана, ставшим символом надежды для простых людей и всех магических существ, которые долгое время оставались подавлены и угнетены. В его глазах горел огонь восставших, а в сердце пылала непреклонная решимость пролить свет во тьму и подарить Бладистану истинное величие.

Тогда, в тени долгой ночи, когда луна затерялась в пелене мрака, взошел на престол Бладборн I – владыка могущественного государства Бладистан. Темная обжигающая кровь, пронизывающая его жилы, даровала бессмертие и неукротимую силу. Но он знал, что несмотря на свою силу, один не сможет управлять всеми землями, простиравшимися под его властью. Король созвал Старейшин – мудрейших и сильнейших, тех, кто делит с ним бремя правления. Каждый остров был поручен ответственному Старейшине. Их дворцы, возвышались над освобожденными землями, символизируя власть их государя. Они служили Бладборну, исполняя его волю и управляя своими территориями с особой жестокостью, но справедливостью.

Власть Старейшин расцвела после солнцестояния, новые порядки и законы укоренились везде. Для каждого вида существ был выделен свой уголок в мире, где они жили в безопасности. Миролюбивые создания нашли убежище в небольших деревушках, где смогли сосуществовать с фейри различных рас и наслаждаться относительным спокойствием.

Из-за скудной рождаемости младенцев, Король объявил о начале Великого Отбора, для контроля численности жителей и смешивания расовых крови. Отныне каждое Солнечное Коронование5⁵ ознаменовывало начало Великого Отбора, где судьбы переплетались и кровь проливалась ради сохранения баланса в Бладистане.

Даже в самом тихом уголке поселений, среди обычных семей, письмо доставлялось в руки юношей и девушек. Отобранная «душа» в сопровождении гвардейца отправлялась в место, где ожидала испытания, определявшее судьбу на долгие годы. Кому-то была уготована роль ухаживать за умирающими существами, которые надеются, что последний эон в заботе прислуги дарует их душам покой. Большинство из участниц доставлялось в таверну, где их рассматривали как пищу путников. Но даже такая участь, казавшаяся презренной и отвратительной, могла обернуться несметными богатствами.

Вершиной желаний считался союз с представителем могущественного магического рода. Но время неумолимо: одних постигала радость совершеннолетия, другие исчезали, поглощенные безжалостной тенью времени. Есть те немногие, кто мог мечтать о брачных узах с фейри, но лишь единицы познавали их чарующую любовь прежде, чем заканчивался их земной путь. Остальным же оставалась лишь горькая участь десяти эонов служения в замке Старейшин, где плата за труд была ничтожной даже по сравнению с заработком обитательниц пищевого борделя.

И вот уже который раз наступал Возрождающий Солнцеворот6^6,7⁷, лучи Черного Солнца рассеивались под напором яркой луны, золотые кружева сплетенные Госпожой Судьбой, протягивались сквозь каждый город, не обходя стороной даже небольшую деревушку, расположенную на юго-западе Бладистана, Арборея, где нахожусь я, Фелиция Латебат, и это моя история, ведь Великий Отбор коснулся в это затмение меня…

В час Солнечного Коронования8⁸, когда мир содрогнулся от высвобожденной магии, я клянусь, что распущу кружева сотканные Госпожой Судьбой, чтобы найти собственный путь в этом мире. Это мое повествование. Мое погружение в пучину тьмы...

Глава I. Коронование тьмы

Черное светило не греет, оно

взвешивает. И прах тех, кто

оказался слишком легким, станет

лучшим удобрением для весенних

первоцветов.

– Трактат «Жатва Эонов», запрещенный к прочтению в северных провинциях.

Я укуталась в тяжелую мантель и бесшумно ступаю к заброшенным цветочным полям. Последний день месяца солнечной скорби пробирает до костей. Ветер играет подолом, а в глазах поселилась тоска – крик раздираемой болью души. Сегодня в лучах Черного карателя прахом стали уже пятеро детей. Но ничто не ранит глубже, чем утрата Ильмары и Бажена – их юность не вынесла священного пламени. В память о погибших сегодня взметнется пламя вознесения9⁹. А обеспеченные новообращенные попрощаются с родными и отправятся на Парящие острова для познания своей новой сути.

Еженедельно, как только ребенку исполняется десять эонов, его ведут к пьедесталу Черного Солнца. Если лучи не разрывают тело – проклятие сжигает душу, навсегда обрекая на мучительное существование в оковах магической расы. Если же священное светило признает покаяние чистым – плоть обращается в звездную пыль, а уставшая душа освобождается.

Сейчас мне приходится спешно обрывать жизни цветов, подобно нашему светилу, я собираю их жизни в плотный букет. Луговые ромашки символизируют чистоту и невинность, которые ушедшие несут с собой в вечность. Янтарный цвет лютиков отражает светлые воспоминания, оставшиеся в моем сердце. Белые цветы полевой ветреницы – в напоминание, что ушедшие дети освободились от земных оков и отправились в путешествие к звездам. В каждом лепестке я вижу отражение погибших, чей прах на рассвете развеял ветер.

Каждый шаг по протоптанным дорожкам дается с трудом. Кажется, еще вчера я заплетала белоснежные косы Ильмары и вязала для нее куклу, еще вчера мы играли с Баженом в салки, а сегодня – обряд вознесения…

В центре песчаного берега озера возвышается огромный костер. Его пламя, подобно языкам Великого Дракона, взмывает в небо, озаряя все вокруг ярким огненным сиянием. У основания – камень, место для поминовения усопших, высеченное из непроницаемого гранита. Оставив у скромного алтаря букет и наспех законченную игрушку, я присоединяюсь в круг, притупляя взгляд, полный слез, в землю.

Родители стоят, окаменев от горя. Весь день бабушка, исчерпав все священные заклинания и ману, пыталась унять их боль, но артефакты лишь слабо гасят бушующее пламя скорби.

Первые тени начинают окутывать Арборея, источник жизни и проклятий постепенно скрывается за темной пеленой Луны. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь тучи, превращаются в пылающие огненные кольца, которые танцуют на небесном своде. Подошедший помощник Старейшины – Здебор, начинает церемонию прощания заученными словами, но в ответ все вокруг лишь молчат и хотят поскорее закончить.

– Приветствую с открытым сердцем, господа, – молвит помощник Старейшины.

– Пламенно приветствуем… – вяло отвечают прощающиеся.

– Сегодня мы прощаемся не просто с детьми, а с частичками нашей души. Каждый ребенок, каждая жизнь могли бы принести пользу нашему обществу. Они могли бы стать отважными воинами, защищающими наши земли, или трудолюбивыми фермерами, обеспечивающими нас продовольствием. – Откашлявшись, помощник старейшины хочет продолжить.

– Здебор, достаточно! – перебивает Карна – усталая мать, похоронившая троих малышей за последние несколько эонов. – У тебя же даже детей нет, как ты можешь понять нашу боль – мою боль?! Дайте желающим проститься, и мы с миром разойдемся.

Сделав шаг вперед из круга, каждый по очереди устремляет взгляд ввысь и произносит прощальные слова. Когда очередь доходит до Карны, она пустым взглядом окидывает окружающих, а затем устремляет взгляд в темное небо, словно что-то выискивая, ее губы беззвучно двигаются. Охваченная болью и отчаянием, осиротевшая мать прыгает в пылающий перед ней костер памяти.

Огонь, словно живое существо, приветствует смертоносное решение и безжалостно принимает ее в свои объятия. Пока все пытаются помочь, меня парализует знакомые чувства. Страх? Боль? Смирение… Смотрю на огонь и не могу пошевелиться.

Время останавливается.

Пламя жадно обжигает каждый сантиметр тела женщины, словно голодный зверь, пожирающий свою добычу. Боль и агония проникают в самые глубины ее существа, заставляя кричать внутри, пронзая мой разум, принуждая преклонить колени, хотя с истерзанных губ не срывается ни звука.

Стоящий рядом Ивар берет меня на руки и быстрым шагом уходит все дальше, унося от оглушительного крика и запаха гари, въевшегося в мою одежду. Светлые пряди Ивара растрепались, открывая вспотевший лоб.

– Ты как, уголек? – с тревогой в голосе спрашивает Ивар, вглядываясь своими голубыми глазами.

– Уже легче, спасибо... Тери, – запыхавшись, перевожу дыхание и запускаю руки в желтеющую траву у реки.

– Я знаю, что провинился перед тобой, уголек, многое наговорил сгоряча... но, может, попробуем начать все сначала? – Почесав затылок, парень кладет свою, загрубевшую от работы, руку, поверх моей и выжидает реакции.

– Ты серьезно считаешь, что выбрал подходящее время и место для подобных вопросов? – спрашиваю с багровым, от напряжения, лицом, изо рта стекает паутинка слюны, которую я не могу даже вытереть. – Спасибо тебе за помощь, но... Оставь меня. Пожалуйста.

Брезгливо отмахнувшись, я отворачиваюсь и пытаюсь снова возвести стену между сознанием и криком. Бесполезно! Это все бесполезно, мне поможет только оно...

– Я понял. Ты знаешь, где меня найти, мой уголек. Я тебя жду, – отряхнувшись от травы, Ивар окидывает меня напряженным взглядом и уходит.

Достаю из-под подола платья спрятанную склянку и осушаю до дна, терпкий привкус зелья заставляет поежиться. Сейчас станет легче... Я падаю в траву, устремляю взгляд в высь. Густые облака плывут мимо нашего светила, чернее его – только души Старейшин и жителей, не всех, но...

С Иваром мы знакомы с пеленок: наши бабушки дружили и пытались свести нас долгие эоны и у них это получилось, почти.

***

Холодный ветер Защитного Покрова подгонял в заброшенную таверну. Затаив дыхание, я прижалась к дверному косяку и замерла, удерживая обжигающий воздух внутри себя. Услышав знакомый голос, некогда наполненный лестью и восхищением, но теперь сквозивший насмешками и холодом.

– Говорю тебе, – доносился самодовольный громкий голос Ивара, – Фелиция, конечно, странная. От комара больше толку, чем от ее «дара». Зато тихая, послушная. Баба как баба. Прикажешь – борщ сварит, ноги помоет.

Заглянув в дверную щель, я увидела Ивара в компании друзей. Голубые глаза парня были сощурены от улыбки.

– Ага, еще и спасибо скажет, что такой, как ты, просто посмотрел на нее. Она же дальше своей библиотеки ничего не видела, – говорил Чтислав, лучший друг Ивара. – Это же совсем скоро Отбор! Не боишься, что твою простушку в жены графу какому-то отдадут?

Тишина. А после… громкий, резкий смех заполнил комнату. Сердце болезненно сжалось.

– Скорее в таверну попадет. Там такие «красавицы» нарасхват, – поддакивала сестра Ивара накручивая пшеничного цвета локоны на палец. – Вы сами знаете ее отношения с Ирией... После такой тирании, любой, даже самый паршивый вампир, покажется ей благородным принцем.

– А что ей еще остается? Кто на такую посмотрит? Пусть скажет спасибо, что я вообще с ней вожусь.

– И не поспоришь, – согласился Чтислав, гулко хохотнув. – Она даже обрадуется, если кто-то обратит на нее внимание. А уж если ты ее окольцуешь… Да она тебя будет до конца дней своих благодарить за столь щедрую милость! Да ноги массировать перед сном!

Казалось внутри гулко разбились чувства, память, словно кривое зеркало, вновь и вновь отражало обрывки их разговора. Конечно же, я не рассчитывала на любовь Ивара, да и кого либо другого. Это просто невозможно! Я не достойна любви. Но слышать истинные мысли Ива, ощутить именно от него знакомое презрение – больно. Выходит для него я – лишь покорная тень для прихотей?

– Ну, тут уж грех жаловаться, – самодовольно промурлыкал Ивар. – Бабка Ведана постаралась. Но, признаться, я и сам, грешным делом, начал подумывать… Жаль только, орет по ночам, скучна до зевоты, ни огонька в глазах, ни страсти в сердце. Но для поддержания домашнего очага и… дальнейшего, как говорится, воспитания – вполне себе кандидатура.

– Недавно пришел к ней на встречу, а она мне книжку притащила, – начинает Ивар, насмехаясь, – И, говорит, в следующую встречу обсудим. Так хотел ей сказать, что не ее это, ну зачем ей книжки эти…

– Правильно, пусть лучше за хозяйством следит! – поддакивал Чтислав. – Что за книжка хоть?

– А мне почем знать, я ей печь сегодня и растопил. Сегодня мороз пробирал каждый кирпичик, а книжка неплохо так растопила, – заливался смехом Ивар.

В мгновение во мне вскипела ярость, смешанная с отвращением. Даже с матерью не приходилось ощущать себя настолько униженной, преданной. Все это время я позволяла ему водить меня за нос, подчинялась его прихотям. Стиснув зубы, я отпрянула от двери, оставив на полу пирог, который так старательно выпекала и укрывала от снега, сама промокнув до нитки.

Вернувшись домой, бабушка долго меня успокаивала. Ее слова я запомню навсегда:

«Милая, ты должна быть осторожна. Наступает Месяц Ониксовой Колыбели, время, когда мир засыпает, но сны его глубоки и полны тайн. Не ищи встреч с теми, кто бродит во тьме, ибо их пути теперь ведут прямо в объятия забытья».

Тогда я решила больше не позволять себе чувствовать – моя жизнь не должна больше зависеть от чьего-то мнения, насмешек, презрения. Я стану сильнее, скоро, очень скоро…

***

Спускаюсь к ручью. В его отражении вижу юную девушку, лишенную сияния. Русые пряди соломенных волос, совсем не похожие на мамину огненную копну, обрамляют искаженное лицо, усталые серые глаза с глубокими тенями. Нос с горбинкой, крупный и кривой, уши разной высоты – вечные объекты для насмешек. Тонкие обветренные губы покрыты трещинами. На шее – амулет, поблескивающий в полумраке и скрывающий тайну. Отпив воды, устремляю взгляд на Луну, за которой скрывается Солнце, знаменуя начало Великого отбора. Возможно, меня это обойдет стороной и я не стану лакомым кусочком в вампирском борделе. А если все же весточка заглянет и ко мне?

Крик поутих. Пора собраться с силами и рассудком. Дома ожидает неоконченный заказ, для которого нужно приобрести новые краски и некоторые предметы. Я поднимаюсь с сопровождающим хрустом в коленях, поправляю мантель и отправляюсь вдоль быстрого ручья. Проходя через узкие улочки, проникаю все глубже в сердце города. Дома, стоящие рядом, создают ощущение тесного объятия, по их стенам прорастает густой плющ. Я люблю Арборея: узоры на фасадах зданий, старинные лавочки, обрамленные цветущими цветами, каменные дорожки, прекрасные сады и парки. Сейчас, правда, уже все отцветает, бабушка говорит, что Ониксовая Колыбель проморозит вампирские косточки.

Центральная торговая площадь кипит жизнью: юные девы в сопровождение матушек обегают портные и ювелирные лавки, выбирая наряды для предстоящего Великого Отбора, желая произвести яркое впечатление. Для знатных семей это – хороший шанс выдать своих дочерей удачно замуж. А ведь в этом эоне портнихи радуют изобилием выбора, можно встретить шелковые, бархатные, атласные ткани, а ювелирные мастерья – необыкновенными украшениями с разнообразием драгоценных камней.

Звон от придверного колокольчика знаменует приход нового посетителя, коим я и являюсь, в маленькую, но уютную лавку Дядюшки Веслава. Мир в глазах начинает кружиться, а пространство немного плывет.

– Дочка, милая, вы вновь пришли в мою скромную обитель, – с приветливой улыбкой встречает меня торговец и учитель в одном лице – господин Веслав – вылезая из-под прилавка. – Я так рад вашему приходу, рассказывайте, с чем пожаловали?

Сквозь пелену, до меня доносится крик, полный боли и отчаяния, раздирающий тишину лавки. Оглядываюсь по сторонам, но не замечаю никого. Голос женщины, пропитанный страданием, становится громче.

– Дядюшка, как вы себя чувствуете, суставы все так же беспокоят? – поклонившись, спешу приобнять торговца.

– Благодарю тебя за тот эликсир, уже гораздо легче, – поглаживая колени, Веслав продолжает: – Но ты ведь пожаловала не за этим. Выкладывай, дочка.

– Мои запасы полотна и красок практически иссякли, учитель. Возможно, появилось что-то по моему кошелю? – произношу я, оглядываясь по сторонам в поисках необходимых товаров.

Полы и стены лавки украшены глубокими деревянными резьбами и инкрустацией из драгоценных камней, которые слегка отражают свет свечей, создавая игру теней. Разместившиеся на деревянных стенах полки поддерживает высушенная лоза. На них расставлены богатые палитры с красками, которые сверкают разнообразием цветов и оттенков. Цветные баночки, сияющие золотым, серебряным и бронзовым блеском, словно драгоценности. На прилавках лежат кисти разных размеров и форм. Прекрасные наборы изящных стеклянных флаконов с тинктурами10¹⁰ и пропитками11¹¹, о которых я мечтаю с времен, как только начала рисовать.

По словам бабушки, с первыми шагами я не могла устоять перед привлекательностью стен и пола, сливающихся в единое полотно. Все в зоне досягаемости было разрисовано сплошными полосами и каракулями, которые к моим восьми эонам переросли в красочные холсты.

Бабушка поддерживала каждое мое начинание, в отличие от матери, которая зельями стирала все осколки приятных воспоминаний. И единственное, куда ее алхимия не добиралась – моя комната, слишком уж тяжело каждый день на чердак залезать. А через Солнцеворот я познакомилась с господином Веславом. Он даровал мне все знания, которыми владел, но больше всего благодарна учителю за навык оживления деталей на картинах.

– Взгляни на эти оттенки, милая, расскажи, что ты видишь. – Вернувшись, учитель достает небольшую корзину с красками.

– В каждой из них вы, ваши душа, мысли и чувства.

– Хитро, но загляни глубже, прикоснись к ним.

Открываю деревянную баночку с зеленой краской, я вдыхаю хвойный запах. Касаюсь волшебного пигмента подушечкой пальца и прикрываю глаза: в голове мелькают образы густых лесов, рост крошечных шишек, ветер колышет длинные иглы елей.

– Это… это просто невероятно, учитель! Эти краски особенно прекрасны, верю, что однажды обязательно их куплю, – искренне говорю, вытирая краску.

– Дочка, я сделал этот набор для тебя. Не знаю, как обернется Отбор в этом году и увидимся ли мы вновь. – Замолчав, учитель вглядывается в мои глаза. – Пусть эти краски напоминают обо мне.

– Что вы, учитель, у меня столько кровников не найдется, чтобы оплатить в полной мере ваш труд, – начинаю отказываться, но столкнувшись с серьезным взглядом дядюшки Веслава, подарок все же принимаю, пряча в потертую сумку. – Спасибо вам большое. Позвольте мне тоже оставить подарок?

После того как учитель одобрительно кивает, отвернувшись, достаю из-под пояса кинжал и разрезаю им левую ладонь. Плоть неприятно жжет, а кровь, вытекающая из раны, наполняет небольшой стеклянный сосуд для масел.

– Это вам, – протянув скромный подарок, улыбаюсь учителю.

– Фелиция, дочка, не стоит, – кряхтит учитель, но в глазах уже мелькнула искра.

– Я помню, вы хотели сделать поистине алый цвет. Не отказывайтесь, это от чистого сердца.

Оставляю склянку и три медных кровника на столе Веслава, я складываю несколько новых кистей, разного размера рамок, полотен и очищенную кожу химеры12¹².

– До встречи, дядюшка. – Целую руку учителя и убегаю, ведь пора закончить картину, за которой вечером придет Фейри.

Покидая площадь, я несу в руках свое новое сокровище, вдохновение уже плещет через край в моей душе.

Вернувшись домой, тихонько закрываю за собою входную дверь и поднимаюсь в комнату. Положив корзину, я вновь открываю подаренный набор учителем, в воздухе тут же начинает витать аромат лесной свежести и масляных красок. Устроившись поудобнее, достаю последнее полотно: хрупкие цветы, в объятиях тьмы, медленно покидает жизнь, слегка закрученные лепестки теряют свой цвет в приглушенном свете и лишь маленькая росинка, подобно детской слезе, скатывается вновь и вновь. Перевернув песочные часы, собираю раму из старинного дуба. Темный цвет и узоры, вырезанные с мастерством, придают особую мрачную атмосферу и ощущение времени пройденного. Я бережно устанавливаю полотно в раму, подобно драгоценному камню в его ювелирное обрамление.

На протяжении последних нескольких лет я сотрудничаю с фейри Выгоды – господином Видогостом. В возрасте двенадцати эонов, в иллюзионном образе худощавой и высокой девушки с довольно грубыми чертами лица, мы с учителем отправились на площадь Страдания, где я получила шанс продавать свои картины.

Мои банальные пейзажи покупались за символическую сумму, едва покрывая расходы, но за то частичка моей души селилась во многих тавернах, булочных и торговых домах. В четырнадцать эонов я начала использовать талант с умом и стала рисовать на заказ. Но до этого времени помню дни, когда пейзажи покупать уже было некому. Мне приходилось ходить с папкой своих работ и предлагать их прохожим.

В один день, словно с небес, спустился ангел со сморщенными руками, проплешиной на макушке и огромной бородой, в которой пряталось много остатков еды не первой свежести, и если быть честной, то даже не третьей. От него неприятно пахло гнилью, но в глазах горел огонек безумия, который покоряет меня до сих пор. Мужчина выхватил мою папку в довольно наглой форме, стал пренебрежительно, но с интересом перебирать рисунки, одновременно комкая некоторые и выкидывая прямо в фонтан стоявший позади нас.

– Ты принята, – бормочет, просматривая последнюю работу, незнакомец и ехидно усмехается.

Тем стариком оказался местный критик, забытый художник и просто фейри Выгоды. Его работы больше не будоражили общественность, хотя он и кисть держать толком не мог, а руки трясло из-за зависимости к Эльфенвальдской пыльце, которая позволяла ненадолго оказаться в провинции лесных духов. С тех самых пор я рисую, а Видогост находит клиентов посолиднее. С самими заказчиками не вижусь. Мне передают небольшую записку с пожеланиями. Я выполняю и отдаю своему негласному начальнику. Главное, чтобы иллюстрация понравилась и мне вовремя заплатили.

– Госпожа Латебат, – вырвав из мыслей, раскинув руки, входит Видогост. – Я рад приветствовать вас в добром здравии! Надеюсь, картина готова?

– Вот, только закончила, взгляните. – Протянув картину фейри, отхожу на несколько шагов назад.

– Даже жаль с вами расставаться, столько возможностей утекает сквозь пальцы, – жадно рассматривая картину, отвечает Видогост, причмокивая.

– Неужели вы хотите расторгнуть наше соглашение? – не рискуя подходить, все так же со стороны интересуюсь я.

– Ты же не думаешь, что я бы по своей воле отпустил такую пташку? – Через долю секунды Видогост оказывается слишком близко ко мне, зловонный запах из его рта обжигает носовые стены, из-за чего желудочная кислота стремительно поднимается, неприятно обжигая горло.

– Ой, я совсем забыла! Мне же еще ужин готовить, прошу прощения. – Жадно глотая воздух, иду к двери, тем самым намекая фейри Выгоды, что я выпроваживаю его.

– Мне тоже пора. – Бросив мешок с кровниками, он уходит. Остановившись рядом, Видогост оголяет гнилые зубы и добавляет: – Еще увидимся, госпожа Латебат.

По спине пробегает табун мерзких мурашек. Проследив, чтобы фейри не оставил никакую отметку до самого выхода, запираю дверь и наконец спокойно вздыхаю. Внезапно во входную дверь стучат, наивно полагая, что Видогост что-то забыл, без промедления открываю ее, но вместо зловонного мужчины, стоит юный письмоносец.

– Приветствую, мне нужна Ирия Латебат, – переминаясь с ноги на ногу, молодой человек пытается говорить уверенно, хотя в глазах видно растерянность.

Закрыв дверь и не желая ломать стену в сознании, не успеваю я закричать, как Ирия с укоризненным взглядом, уже стоит рядом, отталкивает меня в сторону, впечатывая в стену, и открывает дверь.

– Взаимного здравия, Богучар. – Показав ладонь с символом, матушка забирает письма и красивую, до боли знакомую, шкатулку, оставив все на столе в кухне, и так же молча уходит.

Любопытство к красивой вещи несомненно есть, но, как правило, они проклятые, и раз это передано матери, то мне от этого стоит держаться подальше. Поднявшись в свою комнату, натягиваю свежее полотно на готовую конструкцию. Желание испробовать новые краски побеждает усталость этого дня. Взяв новую кисть из единорожьего ворса, я макаю в баночку с синей краской, прикрыв глаза. Рука сама выводит узоры, а пряный аромат цветочных полей уносит все глубже в сознание. Пока не остаются только я и полотно.

– Фел… Фелиция… – эхо знакомого голоса раздается в голове, – Фелиция!

Жгучая боль растекается по щеке. Яркий свет неприятно касается глаз.

– Милая, почему ты не сказала, что приступы вновь начали мучить? – Бабушка обеспокоенно обнимает меня.

– Ба, все в порядке, просто решила немного расслабиться после прихода Видогоста.

– А я и не слышала, как он приходил. Уверена, ему понравилась твоя новая работа. – Поглаживая меня, Ведана с самыми прекрасными морщинами усмехается и целует в лоб.

– Сегодня он вел себя страннее обычного. – Не желая беспокоить бабушку зря, я замолкаю.

– Куда уж страннее. – Звонкий хохот раздается вдоль стен. – Дитя, я хотела с тобой поговорить. Сегодня ты видела боль... Но боль – это лишь тень, отбрасываемая светом.

– Каким светом, бабушка? – шепчу я. – Светом, который сжигает детей дотла?

Бабушка вздыхает, ее лицо особенно испещрено беспокойством. Каждая морщинка на лице рассказывала свою историю, с самого детства я любила их рассматривать, как карту жизни.

– Ты еще так молода, чтобы понимать, почему Черное Солнце требует свою жатву. Но ты должна знать, что это не просто жестокость. Это необходимость.

– Необходимость? Для чего? Чтобы нас оставалось еще меньше? Чтобы Арборея превратилась в пустыню?

– Население Бладистана убывает, это правда. – Бабушка кладет свою руку на мою. – Но подумай, что было бы, если бы каждый ребенок выживал. В каждом десятилетнем дитя Бладистана течет темное пламя. Без ритуала это пламя сожжет дитя изнутри. Сделает безумным, одержимым. Ритуал у пьедестала дает шанс этому пламени обрести форму, стать даром, а не проклятием.

– Но Бажен, Ильмара… Они были такими невинными! Почему их пламя не захотело формы?

– Невинность – не гарантия, милая. Черное Солнце видит глубже, чем мы. Оно взвешивает не только чистоту, но и силу, и судьбу. Те, кто проходят ритуал, становятся нашей опорой, нашими защитниками. Они познают тайны, недоступные простым смертным. Они несут на своих плечах бремя Бладистана. И те, кто уходят, они тоже исполняют свою роль.

– Какую роль?

– Освобождают место для новых. Предостерегают живущих. Напоминают о хрупкости жизни и о цене, которую мы платим за обладание магией. Без жертв не бывает силы, дитя. Это закон Бладистана, написанный кровью и пеплом. Ты не должна забывать об этом. Смотри, как измаралась вся. Приводи себя в привычный вид и спускайся, будем ужинать.

– Это в какой-такой вид?

– В божественный! – расхохотавшись вновь, кряхча, бабуля уходит.

На столе действительно бардак, все испачкано краской: стол, окно, стены, я… Подняв упавший на пол холст, осознаю, что бабушка права: холодное моргающее синее око ящера глядит на меня, словно живое. Шарлатанка с площади рассказывала, что видения с чешуйчатыми несут погибель увидевшему. Но тогда я бы погибла еще несколько эонов назад, когда это только началось. Потому она и оправдывала свое имя. Приведя в порядок лишь себя, спешу помочь с ужином. Спускаясь по лестнице, слышу голос матери на кухне, и желание спускаться исчезает.

– Доченька, дорогая моя. Что я тебе говорила о беспечном открытии дверей? – хмыкает мать и выжидающе смотрит. – Ты позоришь не только меня, всю нашу семью. Посмотри на свое отражение, что о нас подумают люди?!

Я стараюсь не смотреть на мать. Рыжие кудри, как всегда, небрежно собраны на затылке, хотя знаю, что перед зеркалом она провела не меньше часа.

– Просто… – Не давая мне продолжить, мать перебила:

– Меня мало интересуют твои оправдания, – перебирая почту, она отчитывала меня, словно маленькое дитя. – Я не желаю их слышать, как и видеть твои скатывающиеся слезы. Ты же знаешь, что меня это раздражает. У меня сегодня хорошее настроение, наказание за свой проступок можешь выбрать сама. А если продолжишь, то это бремя в очередной раз я взвалю на себя.

– Барьер кошмаров, – сдерживая слезы, едва слышимо произношу я.

– Внятнее, – абсолютно безразлично велит мать, переходя к последней посылке.

– Барьер кошмаров, матушка, – сквозь огромный ком злости и беспомощности произношу громче.

– Да будет так, моя дорогая. Это все ради твоего блага и во имя священного порядка в моем доме, – улыбнувшись, матушка продвигает маленькую склянку с жидкостью через весь стол. – Ты знаешь, что нужно делать.

Взяв в трясущиеся руки пропуск в пламенные «ласки» ящера, выпиваю залпом. Зелье неприятно обжигает стенки горла, впитываясь в каждую клетку организма, не давая и шанса выблевать все в уборной. Вытерев скатившуюся слезу и рот, смотрю на женщину, которая меня выродила в этот свет. Ее тонкие пальцы касаются верхней части на вид очень старой шкатулки и открывают ее. Алого цвета энергия, покружившись над кухней, подобно оковам, обвивает, впитываясь в запястье. Мать раскрывает золотой тубус, и ее глаза, на мгновение, увеличиваются.

– Фелиция, ты участвуешь в Отборе.

Уши поражает звон, а глаза предательски затягивает во тьму… Где я участвую?..

Глава II. Тубус из ложного золота

Можно спрятаться от чудовищ,

бродящих по лесу, но нет защиты от

тех, кто свил гнездо в твоей

собственной крови. Они всегда

приходят, стоит лишь закрыть

глаза.

– «Анатомия проклятий», том II. Найдено в руинах старой Арбореи.

Подобно жертве в паутине, пытаюсь выбраться из лабиринта грез. Запах разложений плотно впитался в порванное платье. Оглядываюсь, вновь и вновь встречаюсь с пленяющей красотою синего глаза рептилии, он преследует меня, жжет, терзает. Поворот и еще один, и еще… Я пленница своего же сознания и, по ощущениям, тут целую вечность. С каждым шагом сердце бьется все быстрее, пытаясь вырваться сквозь пылающие легкие и раздаваясь гулким эхом в ушах. Холодные руки тревоги все сильнее сжимают горло, не давая сделать глубокий вдох. Сквозь растрепанные волосы стекает пот, покрывая и без того липкую кожу. Мышцы сжимает в спазмах, каждый сустав жалобно ноет, спина под бременем боли все больше напрягается, а из-под трясущихся ног уходит земля.

Синее око сверкает передо мной, словно огонь, который пожирает все на своем пути. Его пронзительный взгляд проникает все глубже в сознание. Я знаю только одно – этот глаз принадлежит существу, которое пытается меня поглотить, пленить мою душу. Новые искры попадают все в рану, незаживающую очень долгое время. Прерывистое дыхание не дает возможности закричать. Не в силах больше бежать падаю на колени. Страх парализует. Закрываю глаза всего на мгновение и... открываю их вновь. Я нахожусь в своей комнате, на мокрой от пота кровати, и лишь боль в лопатке напоминает о кошмаре.

«Это сон, просто сон…» – пытаюсь себя убедить, но сознание разрывает эхо.

«Отбор… Отбор… Грядет Великий Отбор!» – голос Банши13¹³ разносится в голове, погружая в приступ безумства. – «Отбор! Отбор! Отбор…».

– Хватит! Прошу! – срываюсь в истеричном крике, голова невыносимо раскалывается. Закрываю уши руками, падаю на пол и шатаюсь из стороны в сторону, подобно полоумным.

– Фелиция, открой рот! – Бабушка пытается пробиться сквозь крики. – Все хорошо, милая, все будет хорошо.

Тихо плача, сжимаюсь в клубок на руках бабушки. В голове много вопросов, но все они несут одну суть – за что мне эти испытания? Почему Черное Солнце избрало именно такой путь для меня? Не успела я достигнуть и десяти лет, как Госпожа Скорбь прибыла утешать мою боль от потери: мой первый друг умер от рук жестоких киаск.

***

Холодный ливень защитного покрова барабанит по оконному стеклу, вторя буре внутри. В комнате темно, хоть глаз выколи. Страх сковывает тело, ледяными пальцами сжимая горло. Задвигаю стул под ручку двери. Бесполезно. Они все равно прорвутся. Искусанные губы кровоточат, пальцы немеют. Сердце бьется о ребра, как птица в клетке. Слезы застилают взгляд. Нельзя. Нельзя поддаваться и пусть бездна так притягивает.

Дыхание срывается, становится хриплым и неровным, словно за мной гонится невидимый преследователь, а в голове раздаются голоса, чужие, злобные, переплетающиеся в какофонию шепота, смеха и проклятий, заглушая мои собственные мысли, растворяя их в этом хаотичном потоке сознания. Чувствую себя загнанной в лабиринт, где каждый поворот ведет в тупик, где нет выхода, нет спасения от надвигающейся тьмы, и с каждым шагом надежда угасает, оставляя лишь леденящий ужас.

Из кромешной темноты появляется она – рептилия с чешуйчатой кожей, мерцающей в призрачных остатках света, с горящими синими глазами, полными невыразимой злобы. Секунда замирает, растягиваясь в вечность, а затем раздается резкий хлопок, и спину пронзает огненная боль, выжигающая каждую клетку, каждый нерв, словно раскаленным клеймом выжигают клеймо вечного страха и бессилия.

Утро встречает размытым светом. Мое ослабленное тело лежит на полу вздрагивая. Сознание проясняется, но кошмар не отпускает. Телепатия просыпается вместе со мной. Голоса не стихают, но приходит бабушка. Она подносит к пересохшим губам отвар, стылость металла. Горькое послевкусие обволакивает горло. Голоса притихают, но боль остается.

***

Все в точности как сейчас. Каждый раз. Ступор. Бессилие. И страх, от которого уже много эонов прячусь за привычными эликсирами, я понимаю, что мое злоупотребление ими опасно, но ничего поделать не могу.

За дверью слышатся шаги. Тяжелые, раздраженные. Дверь открывается. В комнату врывается свет. Мать стоит на пороге. Лицо искажено гримасой недовольства.

– Что здесь происходит? – спрашивает она. Голос резкий, холодный, а вздернутый нос скривился от презрения. – Опять разыгрываешь этот спектакль?

Молчу. Не могу говорить. Боль все еще парализует.

– Вечно ты создаешь проблемы, – продолжает мать. – У тебя совсем нет жалости к другим.

Слова падают, как камни. Каждое слово – удар.

– Тебе бы только о себе думать, эгоистка, – добавляет матушка и уходит, гулко захлопнув за собой дверь.

И вот я снова остаюсь одна. С болью, со страхом, с осознанием собственной никчемности. Холодность матери – не новость. За столько Солнцестояний привыкла к ней. Но каждый раз она ранит заново. Я понимаю, что ее безразличие сломало что-то важное во мне. Научило не доверять, не надеяться, не ждать помощи.

Это не любовь. Это… что-то другое. Что-то, что отравило мое детство и продолжает преследовать. Я знаю, что этот яд разъедает не только ее, но и меня, но ничего не могу с этим поделать.

– Бабушка, – едва коснувшись ее шеи, крепко обнимаю, на глазах слезы, которые трудно сдержать.

– Все, успокаивайся. Ты сильнее, чем Ирия думает. Я всегда буду рядом, пока тебе это нужно. – Похлопывает мою спину, ее ладонь теплая и шершавая от морщин. Ведана встает, обычно собранные шпилькой седые волосы качаются в такт движениям. – А теперь, собирайся, будем ужинать.

Ужин? На прежний распорядок можно было не рассчитывать. Похрамывая, добираюсь до ванной, я снимаю ночную окровавленную и пованивающую сорочку. Аккуратно развязываю амулет и оставляю его на раковине. Обнаженные грязные ноги осторожно ступают в объятия воды, едва ощутимый приятный табун мурашек пробегает по коже. Все тело окутывает расслабляющее тепло.

Беру кусочек мыла и люфы, нежно натираю его, создавая облако пены, аромат жасмина приятно витает в воздухе. Массируя тело, ощущаю, как мыло восстанавливает и увлажняет кожу, делая ее шелковистой, даже жаль, что никто ее не увидит. Закрыв глаза, я погружаюсь под воду, много маленьких пузырей взмывают на поверхность. В такие моменты забываешь о суете и проблемах, но каждый раз боль в лопатке возвращает в мрачную реальность.

Интересно, смогу ли я еще когда-то вот так насладиться ванной и чистотой? Навряд ли на отборе меня будут намывать и начищать. Скорее, после первого же испытания прикажут прислуживать клыкастым.

На полу остаются следы капель воды, когда я выхожу. Протираю ладонью запотевшее зеркало, смотрю через плечо на спину: тоненькая струя крови напоминает об уязвимости моего тела. Порой я даже жалею, что не вампир, сирена или прочая тварь, которой не страшно магическое влияние, кроме священного пламени, разумеется, перед ним никто не выстоит. Достав небольшой кусочек корпии14¹⁴, окунаю ее в травяной бальзам. Пальцы плавно скользят по ране, заботливо ухаживая за ней. Затем накладываю маленькую повязку из старых тканей, чтобы не испачкать наряд, в этом эоне сукно особенно дорогое.

Нащупав руками амулет, наспех застегиваю его, надо поторопиться.

Сегодняшнее платье выбрало меня само, любезно упав мне на голову. Я ощущаю прохладу тяжелой ткани на своих плечах: наряд выполнен из плотного, приятного на ощупь бархата глубокого изумрудного цвета. Длинное платье свободного кроя ниспадает до пола, подчеркивая талию тонким, но заметным золотым поясом, а широкие, расклешенные рукава – из той же бархатной ткани – в области запястий обрамлены полупрозрачным серым шелком. Высокий воротник закрывает шею и украшен золотой вышивкой. Поверх платья я накидываю длинную черную мантель, расшитую золотыми нитями: узоры в виде звезд и созвездий мерцают тусклым светом. Мантель закрепляется на плечах полукруглой застежкой с чеканным орнаментом, а по окантовке тянутся золотистые нити-узоры. Вдоль подола платье украшено вышивкой, изображающей ветви и небесные символы. Над этим платьем мне пришлось сидеть несколько черных глубин, из-за обилия работы во время серебряных лучей.

Материнский голос проникает в сознание, словно теплый сироп, его приторность настораживает.

«Фелиция, милая, подойди, пожалуйста».

Сердце сжимается. Лесть из уст маменьки никогда не предвещала ничего хорошего. Взяв небольшой подсвечник, иду по узкому коридору к комнате матери.

В голове всплывает тот день…

***

Седьмой день рождения. Шум гостей, визг детей, гора подарков. Мама, наклонившись, что-то шепчет на ухо, поздравляет. Я отчетливо слышу ее слова, но одновременно… еще что-то. Не ее мысли, но в ее голосе. Смутное недовольство количеством свечей на торте, легкая зависть новой броши тети Розы. Отшатываюсь, словно меня обварили кипятком. Голова кружится. Мама хмурится.

– Что с тобой, Фелиция?

Я маленькая и не знаю, как объяснить, как рассказать о чужих мыслях, звучащих внутри меня. Мямлю что-то невнятное о головной боли и сбегаю в спальню. Всю ночь я боялась, что умираю, ведь слышать голоса не правильно…

На следующий день это повторяется. И потом снова и снова... Я завороженно смотрю на губы матери, когда она говорит, но слышу не только ее слова, но и течение мыслей. Сначала – отрывки, обрывки фраз, потом – целые предложения, полные тайных желаний и скрытых обид.

Однажды, во время завтрака, мать делает замечание бабушке о ее медлительности. Я, не выдержав, выдаю:

– Ты же сама терпеть не можешь, когда мы крошим хлеб на скатерть!

Мать застывает с чашкой в руке. Взгляд ледяной.

– Что ты сказала?

В панике отрицаю, бормочу о том, что слышала, как она вчера жаловалась тете о том, что бабушка медленная. Ложь звучит неубедительно даже для моих ушей. Мать молчит, сверлит меня взглядом.

– Фелиция. Как. Ты. Узнала? – режет слова в воздухе матушка, опуская чашку на стол. Звон фарфора черкнул слух.

Тогда-то мой мир и переворачивается, ведь она все поняла.

Затем пришел гнев. Ярость, обрушившаяся на меня лавиной обвинений. «Уродство», «проклятие», «позор семьи». Слова ранят больнее, чем пощечины.

Но... разве я виновата?

Да. Очень виновата.

За этот дар, за то, что он есть, за то, что он слабый. Потому что в нашем мире телепатия – признак слабости.

– Ирия, в чем вина ребенка? Ты же знаешь, что никто не может выбирать дар, – бабушка защищает меня.

– Дар? – шипит мать. – Проклятие – вот что это! Ты понимаешь, что с этим даром она никогда не выйдет замуж? Кто захочет связать жизнь с телепатом?

– Найдутся достойные, – возражает бабушка. – В конце концов, ее... – затем замолкает, через время добавив: – Был телепатом.

– И что хорошего из этого вышло? – кричит мать. – Он умер от рук собственного брата, презираемый всеми! Ты хочешь той же участи для моей дочери?

После этого спора в доме воцаряется напряженная тишина. Холодная и непроницаемая, как лед. В каждом взгляде – невысказанные упреки, затаенный страх. Это проклятие разделило нас. Разрушило то немногое, что осталось от нашей семьи. Теперь, каждый раз, когда мать смотрит на меня, я вижу в ее глазах лишь отвращение и ненависть. Я для нее одновременно и дочь, и причина ее несчастий. И эта мысль причиняет боль.

***

Долго не решаюсь постучать в громоздкую дверь, из темного заговоренного дуба, как она сама немного приоткрывается…

– Входи быстрее. – Потянув за руку, матушка резко затаскивает в комнату. – Почему так долго? Ладно, неважно. Молчи. Слушай меня внимательно и кивай. Я тебе не буду все повторять несколько раз. Ослушаешься – последствия ты знаешь...

Мать прислушивается к шороху в стенах.

– Хорошо, – отвечаю, когда меня тянут за рукав вглубь комнаты, я встаю около стола и косо разглядываю стоящие склянки.

– Я сказала кивать, бездарная чтица мыслей, – брезгливо взглянув на меня, мать продолжает: – Как только Солнце коснется земли, в трапезную залу откроется портал на первый рубеж Отбора. Войдешь в него с сопровождающим. Уже там перед тобой будет три испытания. Ты должна будешь пройти их и показать способности, но только те, которыми должна обладать сиделка. Ни при каких обстоятельствах не снимай амулет, никто не должен видеть твой истинный убогий внешний вид. Будь скромной и тихой, не груби и не влезай в конфликты. И, Фелиция, отнесись крайне серьезно к этому, а не как всегда.

– Мне больно. – К этому моменту мать сильно сжимает кисти рук.

– Больше не желаю на тебя тратить время, убирайся. – Она демонстративно отворачивается, глядя в окно, показывая всем своим видом, что разговор окончен.

Выхожу из комнаты, а в голове роятся вопросы: «Эта женщина любила меня хоть когда-нибудь?», «Интересно, как часто во время беременности она подумывала от меня избавиться?», «Должны ли дети задавать себе такие вопросы?», но главный, не отпускающий уже много эонов: «Почему ко мне такое отношение?». Это вроде и забота, но такая... жестокая. Каждая ступенька на пути в мою комнату раздается эхом новых теорий, сотен тысяч причин, чтобы не любить своего ребенка.

Плотно запираю двери и, погруженная в мысли, я собираю вещи. Открываю потрепанную дорожную сумку, кладу несколько книг о рунной магии и травологии, беру несколько склянок с зельями и плотно заворачиваю их в ткани, чтобы не разбились. Стоит положить наряды, но какие? Которые подчеркивают мой убогий вид или позволяющие выделить несколько достоинств? Слышала, что во дворец Старейшины приведут самых прекрасных девушек, а что насчет меня, в какую часть попаду я? Ответ очевиден…

Вглядываюсь в окно, первый день теневого плетения, а ветер гудит и беспощадно обрывает листья деревьев. Через потрескавшееся окно холод проникает по полу. Сегодня начинается Великий Отбор. На площади наверняка уже началась ярмарка с гуляньями и празднованием.

Внизу раздается грохот, а после бабушка громко кричит.

«Драконий случай», – ругнувшись в мыслях, отбрасываю сумку и бегу со всех ног вниз, замечаю витающие пряные ароматы вкусных блюд и нечто новое: тонкие ноты амбры и пачули.

– Драконьи угодники, что случилось, бабуль? – Замахиваюсь метлой, с серьезным выражением лица и оглядываюсь по сторонам.

– Испугалась рогомышь и разбила свою любимую пиалу, – размахивая руками в стороны, говорит бабушка. – А вот и метелка, спасибо, милая.

– Ммм, а чем так пахнет? – интересуюсь, помогая собирать осколки.

– А ты как думаешь?

Главное блюдо этого дома я узнаю из тысячи – запеченный сочный стейк пегаса15¹⁵ в пряном сливочном соусе. Мясо томится в печи на протяжении нескольких часов в сопровождении веточек терпкого розмарина. Важно начинать есть сразу после приготовления, лишь тогда хрустящая корочка тает на языке, взрываясь пряным соком и заставляя на мгновение забыть обо всех тревогах внешнего мира. Вкус такой глубокий, что хочется просто закрыть глаза и дышать этим терпким розмарином.

– Бабуля, ты настоящая волшебница! Я уже предвкушаю стейк, а что за повод? Неужто...

Не успеваю договорить, как в наш разговор встревает кто-то третий.

– Приветствую с открытым сердцем, Фелиция Латебат, – хриплый мужской голос раздается за спиной, пугая до древнего лича16¹⁶, заставляет вздрогнуть.

– Пламенно приветствую, госпо… – не успевая договорить и пытаясь поклониться, врезаюсь головой в грудь широкоплечего мужчины и из-за поклонения проскальзываю почти до паха.

– Любите вы поспать... – Поднимает меня за подбородок, обладатель хриплого голоса и аромата, который я ощутила на входе. Слегка пухлые губы расплываются в надменной ухмылке.

– Прошу прощения? – спрашиваю, рассматривая симпатичного, вышедшего на свет юного гвардейца. Его глаза цвета вороного крыла переливаются в свете свечей от черного к темно-синему.

– Достаточно меня рассмотрели? – выводит из мыслей парень, искажая улыбку в оскал.

– У вас крошки в уголках губ. – Хмыкнув, делаю несколько шагов от гвардейца. – Не замечала вас в наших краях, зачем пожаловали?

– Я ваш сопровождающий на Отбор. – Он осматривает меня сверху вниз надменным взглядом, совсем не обратив внимание на мое замечание. – Полагаю, вы еще не собраны.

– Для начала вам не помешало бы представиться, а уже потом оценивать мой внешний вид, – фыркнув, я складываю руки за спиной.

– Милая! – бабушка строгим голосом пытается меня урезонить.

Гвардеец делает шаг в мою сторону, его лицо остается холодной, непроницаемой маской презрения.Но в ту секунду, когда он нарушает мое личное пространство, в голове раздается оглушительный звон. Сквозь ментальные щиты, выстроенные зельями, прорывается чужая эмоция, не привычное презрение, скорее жгучая паника. Иррациональный, пульсирующий страх за свою жизнь, смешанный с таким первобытным, звериным голодом, что у меня подкашиваются ноги.

«Спрячь ее. Защити. Мое», – эхом отдается глухой рык где-то на задворках сознания.

Я зажмуриваюсь и впиваюсь побелевшими пальцами в юбку, проклятые зелья! Галлюцинации становятся все изощреннее, мой рассудок все больше трещит по швам.

– Не стоит, госпожа Ведана, действительно мой проступок. Гвардеец Целестин Фрэйгус, маг льда второго разряда. – Самое удивительное, что я не ощущаю его магию, парня словно покрывает пелена защиты. В момент, когда бабушка отворачивается, гвардеец делает шаг и шепчет возле уха: – Думал, телепатам представляться не нужно. – От его голоса моя кожа покрывается мурашками.

– Залезать в мысли людей без разрешения неприлично, – отступаю назад, отвечаю как можно быстрее.

– Интересная вещица. – Целестин протягивает руку к амулету, но бабушка вовремя окликает меня, спасая из лап проходимца:

– Фелиция, ты уже собралась?

– Да, дорожная сумка тоже собрана, – отвечаю, продолжая пялиться на гвардейца.

– Полагаю, я освобожусь раньше, чем планировал, – надменно вставляет свои пять кровников Целестин, усаживаясь около кофейного столика поближе к бабушке.

– Прошу прощения? – удивленно вытаращилась, а внутри закипает негодование! Может, я и не красавица, но зато у меня есть ум и... Ума тоже достаточно!

– Прощаю, но тебя, кхм, вас, госпожа пугало, это не спасет. В таком виде хоть сейчас в таверну под вампира, – усмехаясь, парирует гвардеец.

– Господин Целестин! – восклицает бабушка.

– При всем уважении, но вы сами пустили бы в таком виде во дворец? – он проводит ладонью вдоль меня. – Незнакомку, естественно, и не в качестве гувернантки.

– Мне искренне все равно, как и кто выглядит, каждый живет по мере своих возможностей, голубчик. Куда важнее, что тут и тут, – указывая на голову и сердце, бабуля отворачивается и продолжает готовить.

– Вы думаете, на первом рубеже кто-то будет оценивать моральные ценности вашей внучки? Во дворце первое впечатление решает все.

– Пожалуй, вам лучше это обсудить с госпожой Ирией, матерью Фелиции. Я вас провожу, – отвечает бабушка, вытирая о фартук руки.

Направляясь к выходу, хочу пойти с ними, но как бы не так. Бабушка останавливает и просит:

– Милая, подготовь приборы на стол.

Достав мешочек с вилками, вспоминаю, что не знаю количества приборов. Не натирать же их все?! Отправляясь к комнате матери, чтобы уточнить, стараюсь двигаться как можно тише, иначе меня ждет новое наказание. Лопатка неприятно ноет, напоминая о прошлом. В пункте назначения бабушки нет, зато открыта замочная скважина, благодаря чему видно мать и Целестина в белой энергетической сфере, которая очень похожа на клятвенную.

О Клятвенных сферах я лишь читала в гримуарах. Для их образования необходимо огромное количество манны, которой моя мать не владеет. Кто же такой этот Целестин?! По внешнему виду такая сфера напоминает шаровую молнию, только в несколько раз больше размером. Если шагнуть внутрь, энергетические поля расширились, пропуская в теплые объятия пространства, позволяя оставаться внутри в полный рост. Мысли очищаются и произносится четкое обещание без лазеек для уклонения. Озвученная клятва в стенах нерушима. После на руке появляется метка, и даже при мысли нарушить уговор душа может мучительно сгореть, подобно воздействию Черного Солнца. Так же тихо я спешу уйти и натыкаюсь на бабушку, расставляющую приборы.

– Где ты была, я тебя уже обыскалась? – интересуюсь, беря в руки мешочек с ножами.

– Провела этого милого молодого человека и вернулась, а что? – задумчиво отвечает бабушка.

– Странно, я пошла за тобой, чтобы узнать, сколько нужно приборов, но не встретила тебя…

– Ах, да, на обратном пути, я вышла к колодцу Урд. Раскладывай на девятерых, святую цифру Бладистана, – договорив, бабушка возвращается на кухню.

Довольно тщательно расставляю столовые приборы на белоснежной скатерти. Фужеры из тонкого хрусталя стоят рядом с серебряными тарелками. А тревожные мысли медленно плетутся, словно свежие ветви густого леса. Ставя свечи, любуюсь их пламенем, которое играет с тенью на стенах. Попытки скрыться от своей тревоги и Великого Отбора тщетны, ведь в реальность меня возвращается испуг, сопровождаемый икотой.

– Еще одна такая встреча и вести на Отбор вам будет некого. – Пытаясь вздохнуть, держусь за грудину.

– Ты такая пугливая, прям как лунный дракон17¹⁷. – Улыбнувшись, гвардеец садится перед камином и наблюдает за мной.

– Целестин, вы не задумывались, быть может, юмор – это не ваше? – Зло смотрю на парня, желание сбежать в лес и стать плебейкой, растет с каждой минутой.

– Погоди, у меня для тебя есть небольшой подарок, он уже в твоей комнате. – Сопровождающий подходит ко мне. Вот и спрашивается, зачем нужно было садиться? – Проводишь?

– А у меня есть выбор? – Более или менее успокоившись, я поднимаюсь в свою опочивальню. – У тебя такое длинное имя, может, есть какая-то уменьшительная форма?

– Слишком много вопросов, пугало, – огрызается он, идя за мной.

– Как насчет Целька или Целик? Хм, а может, Целета? – Обернувшись, встречаюсь с недоброжелательным взглядом гвардейца.

– А как насчет: дойти молча?

– Как прикажете, господин Ледяная Глыба. Прошу в мою скромную обитель. – Открыв дверь, пропускаю сопровождающего.

– Ты живешь на чердаке? – скривив гримассу, Целестин оборачивается и смотрит на меня так, будто это не чердак, а конюшня.

– Ну да, тут такой прекрасный вид и большинству кровожадных тварей будет лень сюда взбираться... А еще лес. – Открываю окно и свежий воздух реки и хвои наполняет комнату. – Чувствуешь этот запах? Кхм... что-то я разошлась. Ты что-то говорил о подарке?

– Наглая ты, Фелиция Латебат. – Он щелкает пальцами, и на кровати появляется небольшой сверток в крафтовой бумаге.

– Благодарю вас, господин Циля. Выйти не желаете? – Делаю вид, что пытаюсь развязать подарок, боковым зрением поглядываю на реакцию Целестина.

– Как-как ты меня назвала? – Этот господин явно шокирован моей фантазией, что видно по его сморщенному лбу и сдвинутым бровям.

– Циля, – совершенно невозмутимо отвечаю я.

– Выходит, ты Феля? – явно пытаясь зацепить, Целестин высматривает мою реакцию.

– Почему же, можно просто Фел, – повернувшись и взглянув в его глаза, продолжаю с самой обворожительной улыбкой, на которую только способна. – Я не против, Циля.

– Называй меня просто господин, этого будет достаточно, – хмыкнув, парень развернулся к окну, ветер играет с его черными волосами.

– На вид мы одного возраста, какой из тебя господин-то? – наигранно посмеиваюсь.

– Смотрю ты осмелела, пугало. – Он открывает портал в моей комнате и, перед тем как зайти туда, добавляет: – Зови меня просто Сти.

Яркая пелена поглощает гвардейца, затянувшись, и после вовсе исчезает.

Внутри свертка невероятно красивое платье, словно произведение искусства, ожившее из моих самых сокровенных мечтаний. Надеваю платье, оно садится на меня словно влитое и, на удивление, не забирает внимания, а дополняет меня. Нежные кружева простираются по пышным рукавам, корсетному основанию и растекаются вдоль подъюбника. Белый цвет с жемчужным отливом подчеркивает бледность моей кожи. Подхожу к зеркалу, чтобы было удобнее застегивать пуговки, как тут голова начинает кружиться, а сквозь стену вновь пытаются пробиваться эхо голосов.

«Пророчество», «Великий Отбор», «Суждено» и еще сотни обрывистых фраз заполняют мысли, засасывая в темноту. И сквозь обрывки слов все громче пробивается лишь один…

«– Тьма окутает мир с наступлением Великого Отбора, и лишь сквозь жертвенную гибель настанет перерождение».

Сердце бешено колотится, словно безумный барабан в ритме темной симфонии. Дыхание становится тяжелым и неровным, пытаюсь глубоко вдохнуть, паника поглощает все больше. Кажется, что земля под ногами трещит, и я погружаюсь в бездонную пропасть. Мгновение – и падаю на пол, свернувшись калачиком. Мои руки дрожат, словно листья осенних деревьев, колышущиеся на ветру перед надвигающейся бурей. Голова заполняется голосами, которые продолжают твердить одно и то же раз за разом. Силы покидают мое тело, мир вокруг искажается, и каждый звук проникает в уши, вызывая мучительную боль. Я чувствую себя пленником собственного разума. Снова.

Ледяные руки касаются предплечья, переворачивая к себе. Неужели бабушка снова спасла меня? Попытки уловить хотя бы очертания тщетны, облик рассыпается по крупинкам. Стоит мне прекратить бороться, как сознание погружается в пучину беспокойного мрака, словно я игрушка безрассудного времени.

– Борись, – возникший знакомый голос звучит отчетливее остальных. – Не дай им тебя сломить.

Голова гудит, плотный ком тошноты поднимается все выше по пересохшему горлу. Я словно пытаюсь выплыть из темного омута с самого дна. Кажется, свет уже так близко, его можно коснуться... Затуманенность постепенно рассеивается, передо мной глаза, полные сострадания. Глаза, которые сияли синевой, словно капля света в моем мире тьмы. Во время увернувшись, чтобы не зацепить Целестина, вырываю на рядом лежащую тряпку в краске и наконец спокойно глубоко вздыхаю.

– Спасибо, – кряхчу, все еще находясь на руках гвардейца.

Вот сейчас наберусь силы и встану...

Заметив, куда устремлен взгляд Целестина, и спадающую копну белых волос, понимаю, что у меня крупные проблемы. Ведь амулет лежит в паре метров от меня…

Глава III. Серебряная оправа для тайны

Иллюзия – это щит для слабых. Истинная сила всегда носит свои шрамы открыто, ибо каждый из них – это невыплаченный долг плоти перед магией.

– Из наставлений Первого Архимага, высеченных на обсидиановых скрижалях.

Свет от свечей переливается в маленьком камушке, одиноко лежащем на полу. Отстранившись от гвардейца, пытаюсь доползти до амулета. Кажется, если я его надену сейчас, все будет в порядке и вернется на прежние места. Хватаю свое иллюзорное спасение, трясущимися руками пытаюсь завязать на шее, позабыв о незастегнутом наряде и том, что буквально показала свой внутренний мир мгновение назад. Все ерунда по сравнению с амулетом... Поднявшись, Целестин отряхивает строгие черные брюки и медленно подходит, не выражая никаких эмоций.

– Больше нельзя терять времени. – Он протягивает руку, в глазах сопровождающего остается отвращение. – У меня свои причины сохранить твою… тайну.

Все же решаю принять его руку и поддержку, исход помощи от матери даже рассматривать не стану. Оперевшись на кисть гвардейца, пытаюсь встать. Темнота на секунду застилает глаза, а голова кружится, но Целестин помогает удержать равновесие. Из-за разницы в росте сейчас я смотрю на его сухие губы и скулы, которые становятся острее под напором желваков. Подойдя сзади, гвардеец убирает мои волосы в сторону, ледяные руки касаются спины в процессе застегивания платья. Сотни мурашек, подобно ручью, растекаются вслед за прикосновениями.

– Никогда не лги мне, – говорит он хриплым голосом около уха. – Не забывай, от меня зависит твоя безопасность и жизнь.

Маленький, остывший от моего тепла камушек в серебряной оправе вновь оказывается на моей шее. Откинув копну волос назад, я поворачиваюсь уже в своем привычном облике и смотрю в глаза Целестина. Смелости не хватает его обнять, впервые за семнадцать эонов приступ прошел без помощи эликсиров и настоек, пусть и таким, достаточно мерзким способом.

– Спасибо, – мямлю, не зная, как обернуть ситуацию вспять.

– Твоя лучшая благодарность – не встревать в неприятности, – направляясь к двери, отвечает гвардеец. – И почистить зубы. Дважды.

Оставаясь на месте, все еще пытаюсь понять, что произошло. Похрамывая, иду в ванную комнату, расчесываю волосы и прокручиваю произошедшее снова и снова. Засунув щетку с зубным порошком задумываюсь, что же это за выгода такая и связана ли она с клятвенной сферой?

Расправляю новый наряд и, прихватив сумку, берусь за дверную ручку. Лишь одно движение отделяет меня от новой жизни. Кажется, что Госпожа Судьба меня поджидает снаружи, нельзя ведь заставлять ждать.

– Милая, какая ты красивая, – восхищается бабушка, заставшая меня на лестнице. – Это платье тебе очень идет.

«Дураку все к лицу», – звучит голос матери в голове.

– Бабуля, а ты случайно не знаешь, где матушка? – подойдя ближе, шепчу на ухо.

– Она работает, тебе не стоит ее беспокоить. – Ведана суетится из кухни в столовую, продолжая усердно накрывать на стол.

– Ба, для чего такой пир устраивать, у нас будут гости? – интересуюсь, искренне не понимая, для чего все эти пиршества. В нашей семье запрещено поднимать тему об Отборе, и я совсем не знаю, что же подстерегает на первом рубеже.

– По правилам, к нам должен заглянуть твой покровитель с гвардейцем. Но все зависит от того, в какой рубеж ты пройдешь и сколько времени понадобится. Ты уж постарайся побыстрее – все стынет.

Помогаю бабушке раскладывать еду в красивую посуду, впервые узнаю, что мне предстоит пройти:

– Всего будет три рубежа: на первом отбираются сиделки и, как ты любишь называть, ужин. На втором рубеже выбирают невесты для лордов, генералов и прочих высших чинов, а вот на третьем – невесты для принцев и наложницы для овдовевших Старейшин, чтобы те наверняка смогли продолжить свой род.

– А каких девушек не допустят на второй и третий рубежи?

– Тех, кто просто не вышел мордашкой, отправят в таверны.

«Ага, на ужин», – проносится у меня в голове.

– Или в служанки. Те, кто еще что-то умеет, будут сиделками, а вот если и внешность хороша, и навыков много, пропускают на второй рубеж. С третьим рубежом все сложнее, там важны магические силы, родословная, манеры.

Впервые бабушка рассказывает так много о Великом Отборе. Чувства смешанные, но любопытство пересиливает.

– А чего лучше не делать на Отборе? Быть тихой и не показывать свои силы, матушка говорила, что еще?

– Я не поддерживаю решение твоей матери, – переходя на шепот, бабуля продолжает: – Покажи себя как можно лучше, вдруг тебе повезет больше, чем Ирие. – Договорив, она глубоко вздыхает, мне даже кажется, что во взгляде бабушки метнулась тень сожаления.

– В каком смысле больше?

– Ты должна знать одну вещь, твоя... – Ведану перебивает резкий звук, будто открывающийся шлюз. – Время, милая, все расставит на свои места. Да прибудут с тобой силы Дракона.

– Нам пора, уже почти рассвет и лучше прийти раньше, – безэмоционально произносит подошедший Целестин, чей вид максимально серьезен, его рука лежит на мече в ножнах.

– Отлично, раз мы верхом, куда деть сумку? – поднимаю выше свою сокровищницу, обращаюсь к Сти.

– С чего ты решила, что мы поедем верхом? Это первое. А второе, на данном рубеже это тебе явно не пригодится. Оставь ее дома. – Ответив, гвардеец рисует едва уловимой энергией с помощью рук в воздухе невероятные магические шары, которые сливаются в один большой.

Поцеловав бабушку в щеку, подбегаю к Целестину и от волнения беру его за руку. Я делаю глубокий вдох, практически одновременно входим в портал. Яркий синий цвет безжалостно режет глаза, проникает в легкие и выжигает воздух. Рассудок вновь мутнеет, словно под маской Госпожи Судьбы находится ее старшая сестра – Смерть. Руки стремительно немеют, ноги дрожат, а тело и вовсе не слушается. В ушах гудит шум, голоса становятся все громче, вытесняя здравые мысли.

– Пугало, смотри на меня, – из многоголосого шума пробирается только один очень знакомый, но я все не могу его узнать. Кажется, с каждым вдохом тело все больше наполняется лавой.

– Фелиция, взгляни мне в глаза! – кричит Целестин, рык которого я уже начала узнавать. Его голос становится все громче, и когда приоткрываю глаза всего на секунду, мне кажется, что смотрю в синие глаза из кошмара. Но через мгновение иллюзия рассеивается, и перед мной лишь черный, хмурый взгляд гвардейца. Видимо, от удушья мерещится ерунда.

– Дай угадаю, до этого дня ты не перемещалась через порталы? – глубокий и спокойный голос Сти проникает сквозь туман боли, окутывающий меня.

Я поднимаю взгляд и фокусируюсь на его лице, но все, на что я способна, – это просто кивнуть, чувствуя, как каждая клеточка моего тела отзывается на это движение тупой пульсирующей болью.

– Хорошо, слушай и не отводи взгляд. Сделай глубокий вдох, – слова парня звучат как приказ, но в них слышатся ноты заботы.

Я пытаюсь, правда пытаюсь. Но стоит мне сделать вдох, как боль становится еще сильнее, пронзая легкие, и из горла вырывается глухой сдавленный звук.

Я округляю глаза и хватаюсь за грудь. Кажется, меня сейчас стошнит.

– Знаю. – Гвардеец слегка наклоняется, внимательно глядя мне в глаза. – Делай вдох через боль. Хорошо, теперь выдохни. Смотри мне в глаза, не засыпай и дыши.

Он сам делает глубокий вдох, затем медленный выдох, как бы подавая мне пример. Его грудь поднимается и опускается в такт моей, и, к моему удивлению, мне действительно становится легче. Боль не уходит полностью, но ее острые края сглаживаются, уступая место ноющей, но терпимой пульсации.

Смотрю ему в глаза – они такие глубокие, как темное ночное небо, я почти не замечаю, как сокращается расстояние между нами. Секунда. Я вижу, как напряжены его скулы, а темные глаза вдруг вспыхивают потусторонним синим светом, зрачки сужаются до вертикальных щелей. Еще одна. От него исходит не просто тепло, а отчаяние загнанного зверя. По юному гвардейцу видно, что он теряет контроль и в одно мгновение его губы накрывают мои. Это не просто нежное прикосновение. Это жадное, отчаянное поглощение. Внутри меня что-то вспыхивает, а из его груди вырывается звук, похожий на утробный рык облегчения. Я чувствую, как он буквально вбирает в себя мое дыхание, словно моя сущность исцеляет какие-то невидимые раны внутри него. Мой разум отключается, подчиняясь незнакомой дикой силе.

Но потом мой мозг словно просыпается. Это… что происходит? Я резко открываю глаза и отталкиваю гвардейца. Мое лицо заливает краска, кажется, оно горит. Я жадно хватаю ртом воздух, пытаясь осознать, что только что произошло. Мой первый поцелуй нагло сворован беспринципным хамом. Моему возмущению нет предела!

– Ты… ты… ты, что делаешь?! – мой голос дрожит от шока и негодования.

Целестин усмехается, его глаза блестят.

– Зато задышала. Пойдем, пугало. – Он легко поднимается с пола, на котором мы до этого сидели.

Стоп. Что? Ледяного пола? Я оглядываюсь. Только сейчас я замечаю, что под нами не просто пол, а гладкая прозрачная поверхность, сквозь которую пробивается тусклый мерцающий свет. Воздух вокруг кристально чист и пронзительно холоден, он проникает под одежду. Иней покрывает все тонким слоем, искрясь в тусклом свете. Сейчас я прямо посреди… чего-то? Мозг пытается обработать произошедшее, но все, что он выдает, – это одно сплошное оглушительное: «Что это было?!»

Я продрогла до костей, но лихорадочный румянец от поцелуя до сих пор горит на щеках. Мне бы сейчас по-хорошему нужно закричать на него или пощечину вылепить. Но в горле стоит ком. В конце концов, это не самое плохое, что могло произойти. Могло быть и хуже. Гораздо хуже. Целестин протягивает мне руку, и машинально хватаюсь за нее, чтобы подняться. Тепло его ладони обжигает сквозь перчатку.

Обернувшись, обнаруживаю вокруг себя невероятную красоту. Мы стоим в центральном коридоре напротив огромной лестницы, состоящей из разветвленных входов. Массивные ступени из дорогой породы дерева, ожидают новых гостей. В воздухе витают приятные ароматы, небольшие разноцветные цветы обрамляют перила. Множество не потухших свечей играют огоньками, словно приветствуя нас, а хрустальная люстра переливается в лучах рассвета.

– Понимаю, подобной роскоши ты еще не видела, но нам нужно торопиться, – уходя вперед, произносит гвардеец.

– Вообще-то видела, и не раз! – хмыкнув, спешу за сопровождающим.

– Во снах? – улыбнувшись, Сти краем глаза следит за мной.

– Почему же? Я расписывала стены во многих поместьях, но откуда тебе знать? Ты же судишь поверхностно, не по себе ли? – Пытаясь не запутаться в платье, медленно перебираю ступени, шаг за шагом. – А чей это дворец?

– Старейшины Бальтазара. Если повезет, будешь его служанкой.

Даже немного обидно, от того, что меня так низко оценили.

Парень ведет меня дальше, и я стараюсь не отставать, пытаюсь отвлечься от неприятного холода и неловкости, вспоминая рассказы бабушки. Она много рассказывала о Межегранье – городке, расположенном в Драконьей Гавани. Им управляет Бальтазар, маг Земли I ранга, Старейшина, чьи знания и мудрость позволяют городку жить в гармонии с природой. Бабушка часто говорила, что благодаря холмистому ландшафту дома там имеют самые причудливые формы, что Межегранье славится своими кривыми переулками, укромными двориками, открытыми для каждого. Она всегда восхищалась их садом, великолепным садом, который окружает усадьбы самых уважаемых жителей Бладистана.

Межегранье знаменит своими театральными постоялыми домами и дворами, где можно увидеть представления высокого уровня. Туда съезжаются известные актеры и творческие коллективы, чтобы порадовать жителей города и гостей своими выступлениями. Я всегда мечтала увидеть это своими глазами. Мечтала… И вот я здесь, на пути к этому городу, но совершенно не так и не с тем, как представляла...

– В качестве невесты для симпатичного лорда не рассматриваешь меня? – выпаливаю, стараясь придать голосу легкость и даже награждаю его невинной, как мне кажется, улыбкой. Но, судя по его взгляду, получается у меня не очень.

Гвардеец оглядывает меня с ног до головы, задерживаясь взглядом на моем лице.

– С такой мордашкой, как сейчас, точно нет, – в его голосе сквозит насмешка. – А вот если снимешь это, – он указывает на амулет на моей груди, – еще возможно.

– Я не буду его снимать... – начинаю, но тут же грубо вмешивается Целестин.

– Прислушайся к совету бабушки, – сухо выпаливает парень, схватив меня за руку, рывком тянет вперед, ускоряя шаг.

– Эй, полегче! – протестую я, пытаясь вырвать руку. – Куда мы так спешим?

Но он меня не слушает, продолжая тащить за собой по коридору.

Нежные небесные оттенки смягчают стены, а тончайшие золотые узоры, сплетенные в причудливые арабески, создают иллюзию роскоши. Интересно, насколько она показная и соответствует реальности? Сыты ли жители Межегранья? Счастливы ли они под правлением мага земли?

В центре залы ожидания расставлены несколько кресел, обитых мягким, некогда ярким ворсом. Сейчас же он выцвел, потеряв свою сочность. На стенах висят картины, даже сквозь плотные мазки красок видно, что полотна давно выцвели. Высокие мраморные колонны, устремляющиеся к потолку, создают впечатление монументальности и величия. Но даже эта величественная обстановка не может заглушить воспоминания о недавнем, болезненном перемещении. Живот неприятно скручивает отголосками портальной магии.

– Фелиция, быть может, вы присядете? – в голосе Целестина звучит непривычная официальность, и он жестом указывает на место рядом с собой. В глазах читается раздражение.

– Да, прошу меня простить, картины любопытные просто, – отвечаю, стараясь вспомнить все те светские манеры, которые всегда давались мне с таким трудом.

Медленно подхожу к креслу, стараясь двигаться плавно и грациозно, как учила бабушка. Внутри же все сжалось в тугой комок от волнения. Нужно казаться уверенной и произвести хорошее впечатление. Но как это сделать, когда все тело дрожит от холода и напряжения, а в голове крутится лишь одно: поцелуй?

– Приветствую с открытым сердцем, господа. Я вас подслушал ненароком. – Вышедший словно из стены мужчина в строгом фраке медленно подходит. – Что вас зацепило в этих картинах, юная госпожа?

– Пламенно приветствую, господин. – Поклонившись, вновь встаю. – На первый взгляд, картины мертвы, кажется в них нет магии18¹⁸, но вглядываясь в мазки, можно почувствовать энергию. Увядающие цветы не отпускают свои лепестки, они умирают с ними. Каждый мазок словно наполнен болью и чувством потери. А на этой картине зимняя ночная стужа, но без метели и вьюг, мороз пронизывает холст, и кажется, время застигло в мгновении. А холст посредине словно бесчувственен, дебошир так напился, что не владеет собственными ногами, но вглядевшись, можно заметить две госпожи – Печаль и Скорбь, поглаживающие постояльца трактира. Похоже, этот господин надеялся отыскать на дне склянки способ прогнать навязанных гостьей, но у него не вышло.

– Как же вы поняли, что тут всему вина печаль, а уж тем более скорбь? – внимательно слушая и поглаживая отросшую щетину, интересуется незнакомец.

– Всмотритесь, в его руке сжата грязная шелковая лента, такие вплетают детям или женам, на пальце есть кольцо и одет хорошо, а значит, наше Черное светило очистило душу его дочери, господин. – Поклонившись вновь, склоняю голову и рассматриваю кафель.

– Вы весьма проницательны, юная леди, на Отборе этот навык вам пригодится.

Подняв морщинистыми теплыми руками мою голову, он проводит тыльной стороной по щеке и шепчет, но я не могу разобрать, как бы ни всматривались в его губы. Мужчина разворачивается и так же тихо уходит. А продолжаю смотреть на стену, словно завороженная узорами, когда слышу резкий голос за спиной.

– Тебя что, не учили не разговаривать с незнакомыми мужчинами? – Целестин, мрачнее тучи, подходит ко мне и начинает отчитывать, но я словно в трансе. – Фелиция, ты вообще понимаешь, кто это был?

– Понятия не имею, – отвечаю, не отрывая взгляда от стены и не оправившись от произошедшего.

– Надеюсь, мне не придется объяснять, кто такие химеры? – в его голосе слышится угроза.

– Нет, но… я думала, они выглядят иначе… – бормочу я, все еще пытаясь осмыслить увиденное.

– Ты, как никто другой, должна знать об иллюзионной магии. Каждый житель Бладистана скрывает свой истинный облик, – не унимается Целестин. Звонкая пощечина обжигает щеку, приводя меня в чувство. – Повторяю, ни слова без моего разрешения.

Я хватаюсь за щеку, чувствуя, как она горит.

– А что, мне нужно было промолчать? Это ведь невежливо, – огрызаюсь, исподлобья глядя на гвардейца.

– Разговор окончен. Я говорю – ты слушаешь. Все ясно?

Я молча киваю, подчиняясь его приказу, и сажусь в кресло рядом с ним. Спорить бесполезно. Да и, честно говоря, после пощечины и осознания того, с кем я только что разговаривала, желание препираться как-то поубавилось.

– Фелиция Латебат, следуйте за мной, – вышедшая женщина средних лет кричит в пустую залу.

– Отлично, теперь он знает, как тебя зовут, – недовольно буркнув, протягивает руку Целестин.

Глава IV. Шепот хрустальных крыльев

Клятва, вырванная Печатью

Безмолвия, не имеет ценности для

лже богов. Но она имеет огромную

цену для палача, ибо голая правда

всегда пахнет свежей кровью.

– «Кодекс Дознавателей Бладистана», издание третье.

– Будьте здоровы, юная госпожа. – Выйдя из-под заваленного стола, Архивариус19¹⁹ кланяется. – Осмелюсь попросить вас представиться.

– Приветствую с открытым сердцем, господин, – поклонившись, продолжаю: – Фелиция Латебат из Арборея.

– Пламенно приветствую вас. Так, посмотрим. – Поправив очки на носу, Архивариус открывает огромную книгу. – Латебат, что-то знакомое... Подождите-ка тут, юная госпожа. Боюсь, здесь могла вкрасться досадная ошибка.

Архивариус поднимает брови, выражая легкое замешательство. Шаркая ногами, седовласый мужчина, поспешно похрамывая, уходит. Целестин молча стоит в стороне, не обращая внимания на окружающую красоту. Тишина залы поражает, впервые спокойствие так рядом, но и так далеко одновременно, ведь неизвестно, что ждет впереди. Темные серые стены украшает огромное количество стеллажей, заполненных книгами, они манят ароматом не хуже еды. Рядом стоят высокие стремянки с вытоптанными ступеньками. А в воздухе кружит запах пожелтевших страниц и пыли, из-за чего я непроизвольно чихаю, раздаваясь эхом в огромной зале.

В проходе появляется слегка запыхавшийся Архи.

– Прошу прощения за вынужденное ожидание. Осмелюсь признаться, я было предположил, что произошла какая-то досадная оплошность, но, как выяснилось, все в порядке.

Меня распирает любопытство. Что за заминка?

– Простите мое неуместное любопытство, наиумнейший господин, но в чем же заключалась упомянутая ошибка? – тихо спрашиваю я, подходя ближе. Лесть – отличный способ выудить сведения.

Архивариус задумчиво хмурится.

– От вашей фамильной ветви выдвигалась участница на Великий отбор, – отвечает мужчина. – Однако по заверениям достопочтенного помощника Его Старейшинства Бальтазара, никакой ошибки здесь нет. Служба осталась незавершенной, а посему и срок был благополучно аннулирован. Примите мои искренние извинения за ложную надежду.

– Все в порядке, я вам очень признательна, господин, – отвечаю, слегка склонив голову.

Затем возвращаюсь на свое место, пытаясь скрыть разочарование. Выходит моя семья, скорее всего, матушка, уже участвовала в Великом Отборе? Но когда? Нужно обязательно узнать об этом подробнее.

– Итак, Фелиция, чтобы соблюсти все необходимые формальности, вам нужно ответить на ряд вопросов, – произносит Архивариус, и в его голосе слышится серьезность. – Позвольте мне прежде уведомить вас о том, что на вас наложена магическая печать, которая исключает возможность предоставления ложных сведений.

Архивариус понижает голос до полушепота, словно опасаясь, что нас подслушают:

– Клеймо, украшающее вашу нежную шею, не оградит вас от грядущих испытаний. Рекомендую вам принять свой истинный облик, пока кто-нибудь из Высших не заметил столь дерзкий обман. Ибо последствия могут быть непредсказуемыми.

Сердце пропускает удар... Я не ожидала, что моя маленькая тайна так скоро станет явной. Впрочем, чему удивляться? Скрыть магическое влияние подобного артефакта от такого проницательного ума, как у расы Архивариуса, просто невозможно. Я киваю в знак согласия, и мужчина продолжает:

– Итак, Фелиция, перейдем к следующему рубежу. Какими навыками, полезными для процветания общества Бладистана, вы обладаете?

– Я быстро читаю и владею элементами художественной магии. Кроме того, у меня есть определенные познания в траволечении и алхимии, хотя и не такие глубокие, как хотелось бы, – отвечаю после недолгого раздумья.

– К какой расе вы себя относите? – спрашивает мужчина, не отрываясь от своих записей.

– Скорее к людям, господин. Мною владеет телепатия.

– Вами? Обычно даром обладает личность, а не наоборот, – удивляется Архивариус, приподнимая бровь.

– Боюсь, этим даром, если его можно так назвать, невозможно овладеть в полной мере. Хотя я искренне благодарна судьбе за то, что до сих пор сохраняю здравый, насколько это возможно, рассудок. Но не подумайте, я не жалуюсь. Прощу прощения… меня слегка занесло, – произношу, сильнее склонив голову и чувствуя, как предательски краснеют щеки.

– Хорошо. Какие физические и изъяны внешности вы могли бы отметить? – спрашивает мужчина, а затем едва слышно шепотом добавляет: – В вашем истинном обличье.

– Прошу прощения за мое возможное невежество, господин, но мне было бы неловко обсуждать столь деликатные вопросы в присутствии постороннего мужчины, – тонко намекаю на Целестина.

Большего и не требуется. В ту же секунду на ушную раковину сопровождающего опускаются две крошечные феи, их полупрозрачные крылышки часто-часто трепещут, заглушая все посторонние звуки.

– Все в порядке, он вас не слышит, – уверяет меня Архивариус.

– На моей левой лопатке зияет незаживающая рана. Мне сказали, что это так называемое Сонное проклятие. Бледная кожа, худощавое телосложение, но не болезненное. Мозоли на ногах и руках от постоянной работы. Несколько шрамов. Зависимость от зелья, подавляющего голоса, – почти шепчу я, подходя совсем близко к Архивариусу и заливаясь краской. – И... Маленькая грудь.

– Что маленькое? – переспрашивает Архивариус, но, проследив за направлением моего взгляда, понимающе кивает. – Полагаю, в контексте нашей беседы эта особенность не имеет существенного значения. Хорошо. На какую роль в обществе вы могли бы претендовать?

– Я бы хотела стать надежной помощницей для существа с более... глубокими суждениями, не отягощенного примитивными потребностями и пошлостью, – намекаю, надеясь получить место рядом с самим Архивариусом.

– А как же брак? – удивленно спрашивает мужчина.

– Признаться честно, не представляю себя в роли жены. Да и вряд ли кому-то нужна зависимая женщина, балансирующая на грани безумия. Я реалистка, господин. В Бладистане телепаты редко доживают до тридцати эонов, – отвечаю, с трудом сглатывая комок в горле.

– Вы когда-нибудь задумывались о смене расовой принадлежности? Если да, то к какой расе вы бы хотели принадлежать?

– Однажды я задумывалась об этом, но поняла, что навеки связана со своим проклятием и никакой расовый переход не сможет меня от него избавить. Поэтому не стоит предаваться пустым мечтам.

– А что, если обстоятельства сложатся таким образом, что вас определят в качестве гувернантки для посетителей вампирских таверн?

– Порой казалось, что покончу с собой, но уверена мне не хватит смелости, или скрылась бы в провинции лесных духов, но, судя по всему, теперь побег отменяется, да?

– Вы, безусловно, неглупая девушка. – Архивариус откладывает перо, и его взгляд становится неожиданно теплым и участливым. – Если бы мое мнение имело такую же силу, как прежде, я бы без раздумий взял вас под свою опеку. – Затем, немного помолчав, Архивариус добавляет: – Можете быть свободны, Фелиция. Я буду хранить вас в своем сердце.

– Благодарю вас, умнейший господин. – Вновь поклонившись, уже думаю уходить, но обернувшись, интересуюсь: – Назовете свое имя?

– Самбор. А теперь ступай, тебе пора. – Едва усмехнувшись, Архивариус вновь садится за свой стол, защищенный книгами от реального мира.

Едва мы заканчиваем разговор, феи быстро улетают с ушей гвардейца, который стоял словно в трансе. Прикоснувшись своей ладонью к его, оказываюсь в крепкой хватке. Поклонившись, Целестин так же молча выходит, волоча меня за собой. А я продолжаю смотреть на прекрасного Самбора…

– Что там произошло? – Сти, нахмурившись, активно чешет ухо, будто пытается вытряхнуть оттуда что-то надоедливое.

– Взрослые разговаривали, вот малышу и пришлось закрыть ушки, – отвечаю я, стараясь скрыть грусть за легкой натянутой улыбкой.

– И чья это была идея, пугало? – гвардеец вскидывает бровь.

– Я думала, тебя выставят за дверь, но господин С... – осекаюсь, вовремя вспоминаю, что нужно держать язык за зубами. – Архивариус выбрал другой путь. Сильно чешется? – с сочувствием спрашиваю, наблюдая, как Сти продолжает яростно чесать ухо.

– Отстань, – отмахивается сопровождающий, уклоняясь от моей руки. Затем, достав карманные часы, ускоряет шаг, направляется вглубь коридора, где открывается очередная светящаяся сфера портала.

– Я не пойду... – упираюсь, чувствуя, как внутри все сжимается от одной мысли о повторном перемещении.

– Нам нужно спешить, – говорит Целестин, протягивая мне руку. Его взгляд становится серьезным и требовательным.

– Может, верхом на грифоне или пегасе? – Нелепо усмехаюсь, умоляя взглядом.

– Отличная идея! А полетели на том, которого приготовила твоя бабушка? – усмехается Целестин. – Доверься мне, – повторяет, все еще протягивая руку, и выжидающе смотрит на меня.

– Я уже раз доверилась тебе, и что в итоге? – возмущаюсь, скрестив руки на груди.

– Что? – передразнивает меня Сти, надменно вздернув подбородок.

– Ты украл мой первый поцелуй! – выпаливаю, чувствуя, как мои щеки снова заливает краска. – А теперь еще и мой рассудок... в придачу!

– Могу украсть и второй...

Не успеваю дослушать этого ненормального, как он тянет меня в сферу.

«ИДИОТ!» – это все слова, на которые способен мой мозг в этот момент. Ничего более связного и точного он придумать не в силах.

– Сказала пугало! – доносится сверху насмешливый голос Целестина. Открываю глаза и вижу, что он лежит на траве, закинув руки за голову глядя в небо.

– Мг… – мычу в ответ, не находя в себе сил на что-то более членораздельное.

Начинаю осторожно ощупывать свое тело, словно проверяя, все ли на месте. Затем провожу рукой по лицу, убеждаясь, что нос по-прежнему цел.

– Да цела ты, хватит себя лапать, – говорит Целестин, вдруг нависая надо мной. Его тень закрывает лучи от Черного Солнца. – О чем вы там с Архи шептались?

– Ты говорил, нам нужно спешить, разве нет? – отвечаю уклончиво, стараясь уйти от прямого ответа.

Резко сажусь, и мир вокруг начинает кружиться, словно я выпила слишком много вина.

– Пугало, подожди! – Целестин хватает меня за локоть, удерживая на месте. – Ты должна мне рассказать! Я обязан знать! – в его голосе звучит неприкрытая настойчивость.

– Ничего я тебе не должна, и прекрати меня так называть! – огрызаюсь, высвобождая руку.

– И что ты мне тогда сделаешь? Топнешь ножкой? – спрашивает гвардеец, ухмыляясь и складывая руки на груди.

– А мне казалось, что ты хотя бы иногда способен проявлять проблески здравого смысла. Жаль, когда развеиваются даже самые слабые иллюзии, – вздыхаю и, не дожидаясь ответа, направляюсь в сторону дворца, решив, что лучше уж идти одной, чем продолжать эту бессмысленную перепалку.

– Нам нужно идти в сад. – Сопровождающий снова хватает меня за руку, на этот раз крепче.

Это становится последней каплей. Огонек гнева, едва теплившийся внутри, разгорается с новой силой, превращаясь в бушующее пламя. С каждой секундой обжигающее тепло разливается по всему телу, кончики пальцев начинает покалывать, а сердце бешено колотится в груди, словно птица, бьющаяся в клетке.

– Отпусти. Мою. Руку! – произношу отчетливо, каждое слово словно выплевывая, едва сдерживая клокочущую внутри ярость.

Кажется, Целестин просто игнорирует все, что я ему говорю. Очевидно мои слова – пустой звук, не заслуживающий его внимания. Внутри закипает злость. Но дальше все происходит за доли секунды. Собравшись с духом, свободной рукой хватаюсь и с силой сжимаю его кисть, смотрю прямо в глаза.

– Не смей со мной так разговаривать! Ни сегодня, ни когда-либо еще! – выплевываю слова, каждое из которых звучит как удар хлыста.

Из моей ладони начинает исходить холод, приятно обжигая кожу. От ткани его мантии поднимается тонкий дымок, но Целестин не отводит взгляда. Его глаза, обычно насмешливые и равнодушные, сейчас кажутся напряженными. Наконец он обратил внимание.

– Интересно… – медленно произносит парень, будто пробуя слово на вкус. – Продолжим этот увлекательный разговор позже. Сейчас нас ожидают.

Целестин протягивает руку, как ни в чем не бывало, и снова смотрит мне прямо в глаза. В его взгляде читается вызов и какое-то странное, непонятное мне любопытство.

– Давай попробуем еще раз? – предлагает он, словно извиняясь, но в то же время намекает, что готов к продолжению словесной дуэли.

Отпрянув от него, я иду рядом и направляюсь в сторону большого сада, спускаясь с огромного холма. Белые облака проплывают, касаясь верхушек дворцов. Солнце постепенно уходит в закат. Это значит, что нам нужно торопиться. Из-за споров мы сильно опаздываем, скоро тут будет не безопасно. В отличие от Целестина, меня это беспокоит, хотя большая часть мыслей поглощена всплеском магии. Раньше такого не замечала за собой.

Дойдя до сада, мы ускоряемся в направлении небольшой хижины, которая кажется притаившейся среди густого плюща, а тонкий дымок выплывает из трубы. Листья плюща создают зеленую гирлянду, окутывают стены. Вокруг дома растут в изобилии цветы, словно пестрый ковер. Небольшие фейри и пчелы собирают пыльцу, летая над ними. На ветвях садовых деревьев, которые окружают хижину, поют птицы, исполняя едва уловимые мелодии.

– Заходи одна, тебя ожидают, – произносит мой сопровождающий, остановившись возле хлипкой двери.

– Проходите, милочка, проходите, – произносит невысокая женщина с копной темных, чуть тронутых сединой волос и проницательными карими глазами, широко улыбаясь. Открыв дверь, она пропускает меня вперед, придерживая простое, немного поношенное, но безупречно чистое платье. От нее веет теплом и уютом, словно от прогретой солнцем земли после дождя.

– Присаживайся вот здесь, у стола, поближе к свету, – она жестом указывает на стул. – Поболтаем, как старые подружки. Какой чай предпочитаешь, травушка-муравушка?

– Приветствую вас с открытым сердцем, госпожа, – отвечаю, войдя в комнату и слегка склонив голову в знак почтения. – Обожаю травяные чаи, особенно те, что с душой собраны. У вас здесь и правда очень уютно, словно в цветущем лугу.

Дом полностью из дерева, будто слившийся с окружающей природой. На стенах и полу выгравированы тысячи рун, каждая имеет свое значение и сокровенный смысл. В углу гостиной стоят массивные деревянные полки, украшенные стеклянными баночками, в которых хранятся ингредиенты и настойки. Учебный кабинет, на который открывается вид из гостиной, полностью увешан деревянными полками, заполненными книгами и свитками. Красивые картины великих магов и фейри украшают пространство. Желание изучить каждый миллиметр этого дома, каждую руну, гримуар и картину растет со скоростью взмахов крыльев пегаса.

– Держи, милая, вот твой чай, – говорит знахарка, ставя кружку на стол, украшенный ажурными вязаными подставками, любовно связанными крючком. Аромат трав щекочет ноздри, обещая тепло и успокоение. – Можешь звать меня просто Анисья, без всяких там госпожа. Мы тут с тобой, как корешки в земле переплелись, друг от друга ничего не скроем. Ты мне правду, как на духу, выкладывай, как росток к солнцу тянись. Что в здоровье беспокоит, чем хворала в детстве, был ли у тебя суженый-ряженый? А я пока шарфик довяжу, видишь, какую зимушку стылую накликают. Снег-то вон, уже крадется, как лисица к курятнику.

– Чаще всего мучают головные боли, словно гвозди в виски вбивают, да голоса изводят, разум мутнеет... В детстве болела всем тем, что и остальные дети. Еще есть рана под воздействием сонного проклятия, – тараторю, чувствуя, как чем меньше становится чая, тем больше язык мой развязывается. По запаху определяю, что в отвар добавили коренья каких-то трав. – Я бы вам, Анисья, все рассказала и без белладонны с корнем южного лотоса.

– Ты еще и в травах разбираешься, словно пчелка в меду, кто же тебя этому научил? – говорит Анисья, совершенно не реагируя на мои откровения, не отвлекаясь от вязания. Спицы сменили крючок, они мелькают, словно крылья бабочки, создавая причудливые узоры из пряжи.

– Моя бабушка, – отвечаю с теплотой в голосе. – Благодаря ей у меня много навыков.

Делаю еще несколько глотков приятного терпкого напитка, позволяя теплу растечься по телу.

– Ладно, давай-ка я осмотрю твою рану да нутро, как землю перед посевом, – откладывая спицы и недовязанный шарф в сторону, говорит знахарка. – Вон кушетка, как раз для таких случаев. Тебе помочь платье снять, аль сама справишься? Не стесняйся, я ж еще повитуха, чего только не видела.

– Буду признательна за помощь, – отвечаю я, чувствуя, как щеки слегка заливает краска.

Теплые шершавые пальцы расправляются с каждой пуговичкой до тех пор, пока платье не падает. От прохладной кушетки кожа покрывается мурашками. Прикрываю грудь рукой, а внутри не покидает ощущение, что сейчас кто-то войдет в дом без стука. Мысленно настраиваю себя на что-то позитивное, пусть и на удивление, страх отсутствует, лишь устойчивое ощущение расслабленности. Свободной рукой я поглаживаю амулет и слежу за действиями Анисьи, которая собирает разные материалы, бегая по всей хижине. Маленький стол на колесиках ездит за ней, подобно псу за хвостом, не отставая даже на минуту. Подойдя к широкой деревянной миске, знахарка омывает руки и подходит.

– Не боись, яхонтовая, там в прихожей брауни20²⁰ сидит, дом стережет, как цербер кость святую. Пока мы тут с тобой, как два цветка на одном стебле, общаемся, он в дом никого не впустит. Ни одна душа не войдет, ни один глаз не подсмотрит, как бы любопытно ни было. Он у меня строгий, как зимняя стужа, лихой люд не любит, – заверяет Анисья, беря в руки причудливый набор оптических стекол разного цвета.

Каждое стеклышко искусно скручено тонкой медной проволокой, образуя сложную конструкцию. Она внимательно осматривает мою рану на лопатке, поднося стекла то ближе, то дальше, словно пытаясь что-то разглядеть.

– Интересно… А так больно? – спрашивает она, слегка надавливая на рану на предплечье, наблюдая за моей реакцией.

– Не боль. Скорее… зуд какой-то внутренний. Будто нити натягиваются, дергают. Вероятно, это из-за мазей, которыми я постоянно пользуюсь, – морщусь, делая вывод.

Знахарка смотрит на меня – пронзительно, будто видит насквозь.

– Не только мази, дитя. – Она берет мою руку, проводит ладонью по венам. – Здесь… сплетение. Узел, затянутый не по твоей воле.

– Проклятие? – спрашиваю тихо, хотя и так знаю ответ.

Женщина не подтверждает прямо, но в ее глазах мелькает понимание.

– Не просто проклятие, – говорит она, понизив голос. – Оно питается… твоей силой. Точнее, тем, что должно было бы стать твоей силой.

– Как это? – сглатываю, чувствуя холодок под ложечкой.

– Видишь ли, – Анисья задумчиво поглаживает подбородок. – Иногда… судьба плетет узор, который мы не сразу распознаем. Предназначение – не всегда благословение. Порой это… бремя. Ты противишься чему-то, отталкиваешь, а оно, в свою очередь, ранит тебя.

Она замолкает, словно подбирая слова.

– Твоя магия… она связана с чем-то очень древним. С чем-то, что ждет твоего признания. Пока ты бежишь от этого, рана будет кровоточить. И не только на теле, – голос Анисьи меняется, вновь веселеет, она кивает, откладывая оптические стекла в сторону. – Теперь садись на кресло и раздвинь ноги, милая, как ландыш на опушке. Надо и там все осмотреть, чтобы убедиться, что все в порядке, как в аптекарском огороде. – Закончив с осмотром, Анисья оттаскивает в сторону табуретку и удобно на нее присаживается, глядя на меня с серьезным и внимательным видом.

Неуверенно я слушаюсь, закрываю глаза и стараюсь расслабиться. Достав множество колбочек разного размера, Анисья проводит ватным тупфером21²¹ вначале по наружной части промежности, а позже медленно вводит вглубь и, прокрутив несколько раз внутри, кладет в колбу с раствором. Взяв в руки набор оптических стекол, она рассматривает под каждым углом вначале гениталии, а позже кожу по всему телу. Пока я под прицелом разноцветных стеклышек, жидкость в колбе окрашивается в желтый цвет. Заметив мой заинтересованный взгляд, знахарка отвечает:

– По женской части все у тебя, как роза майская, цветет да благоухает. Отчего ж не сказала, что не избалована мужским вниманием, словно незабудка в тени затерялась? – спрашивая, знахарка продолжает пристально смотреть в колбу, наполненную какой-то мутной жидкостью. Периодически женщина совершает над ней какие-то пассы руками, образуя небольшую воронку, будто завораживая.

– Мои слова навряд ли повлияли бы на отсутствие столь деликатных исследований, поэтому просто опустила этот ответ, сочтя его неважным, – говорю, поежившись от внезапного холодка, пробежавшего по коже.

– Ты мудра не по эонам, как старый дуб, но и глупа, как наивный подснежник одновременно, – качает головой Анисья. – Я могла проверить тебя с помощью влагалищного зеркала, да не дай бог, повредить твое нежное материнское чрево, как неосторожный садовник повредил бы бутон. Будь тут какой старый извращенец, да с сальными глазенами, так уже измучил бы тебя, как моль платок шелковый. Лучше уж такое не скрывай, коли правду говоришь, – заключает Анисья, направляясь к столу и усаживаясь на свой табурет. – Можешь одеваться, незабудка, нечего тут светом белым светить.

– Это все? – спрашиваю, торопливо застегиваю платье.

– Да, твой сопровождающий уже, небось, заждался, как соловей рассвета. Отправит тебя к следующему испытанию, – договорив, она протягивает мне крохотный мешочек, перевязанный грубой нитью. Внутри что-то шуршит, пахнет сушеными травами. – Береги себя, дитя, как зеницу ока. Отвар из этих трав поможет тебе в будущем, как беда настигнет.

Анисья вновь погружается в свои записи, что-то помечая на небольшом листе бумаги и всем своим видом показывая, что наша аудиенция подошла к концу, и я могу идти восвояси.

– Благодарю вас с открытым сердцем, Анисья, – произношу я, слегка склонив голову.

Я выхожу из хижины, и меня переполняет смятение. Анисья, конечно, странная, да, но в этой странности и кроется ее особенное очарование. Ощущение, будто меня коснулась сама матушка природа.

– Аккуратнее можно? – вырывает из мыслей симпатичный парень потирая лоб, с волосами цвета пшеницы и зелеными глазами, его щеки украшает множество веснушек.

– А нечего стоять уши греть… – хочу продолжить, но вспоминаю напутствия матери. – Прошу прощения, господин.

– Имя свое назови! – раздраженно приказывает незнакомец, схватив меня за подбородок, и поворачивает голову в разные стороны, словно оценивает как овощи на базаре.

– Фелиция. – Сказала: «Фелиция», а хотела: «Вот это я навлекла на себя беду».

– Что ты тут забыла, Фелиция? – мое имя он произносит пренебрежительно.

– Она проходит первый рубеж, – подошедший гвардеец становится передо мной, пряча за своей широкой спиной. – Довольно невежливо касаться свободной девушки, Данияр.

Целестин меня буквально спасает от рук симпатичного тирана.

Глава V. Погибель от рук страха

Обычная сталь разит лишь плоть, но руна, вскормленная собственной болью, способна разить саму смерть. Главное – не забыть, что боль всегда потребует добавки

– Дневники безумного рунолога, найденные в Пустошах.

Выглядывая из-за спины Целестина, наблюдаю за баталиями, видимо, давних знакомых.

– А с каких пор такие важные люди, как ты, сопровождающие? – с неприязнью говорит хамоватый парень.

– Фелиция, нам надо идти. – Проигнорировав грубияна, Сти берет меня за руку и тянет в сторону густого леса.

– Мы не закончили, Фелиция, – в голове отчетливо звучит голос Данияра, оборачиваюсь и встречаюсь с пугающей коварной улыбкой. И лишь на секунду мне кажется, что в его глазах мечется огонек.

– Кто это был? – Когда мы отходим подальше, я смотрю только на Целестина и выжидающе жду ответа.

– Это Дитя Дикого Огня22²², держись от него подальше. – Договорив, гвардеец идет быстрее прежнего.

– Я думала, это выдумки, чтобы детей пугать.... Ты можешь идти медленнее? В платье не так уж удобно бегать, – буквально взмолившись, почти бегу по влажной почве в туфлях, небольшой каблучок входит глубоко в землю, вызывая табун мурашек. Не люблю грязь.

– Вот зачем, скажи мне, зачем ты с ним заговорила вообще? Мама не рассказывала, что незнакомые дяди могут разорвать тебя на части и глазом не моргнув? О чем ты думала вообще, заговорив с ним? – Целестин злится, в очередной раз отчитывая меня, и яростно жестикулирует, острое ощущение взгляда на себе не дает покоя, я же смотрю в пол. – Это нужно уметь, за один день вляпаться в такое количество историй! Лучше бы ты с ним так молчала!

– Все же закончилось хорошо. Была не права, извини меня, пожалуйста. – Как хитрая лиса, я сокращаю расстояние между нами, едва упираясь, поглаживая плечо, тихонько произношу: – В дальнейшем буду аккуратнее и сдержаннее.

– Кхм… Нам нужно спешить. – Откашлявшись, Целестин снова берет меня за руку, но идет значительно медленнее.

Мы выходим из густого душного леса, поднимаемся по небольшому холму. Легкий ветерок касается моих волос, даря долгожданную прохладу. Казавшись совсем маленькими, стая птиц летают под пушистыми облаками. Тихая листва шепчет сказки, а цветы сияют от нерастраченной пыльцы. Тут время идет иначе, и Черное Солнце стоит прямо над нами. Мне не нравилось ходить под ним даже раньше, но сейчас в мое сердце все больше врастает тревога. Чем ближе мы подходим к развалинам замка, тем мои шаги становятся все медленнее.

– Мне тут не нравится, – тихо говорю рядом идущему гвардейцу, но повернувшись, обнаруживаю, что одна.

Внезапно мягкие облака сгущаются, погружая холм в туман. Ноги сами идут к разрушенному лабиринту, и как я ни пытаюсь остановиться, ничего не выходит. Постепенно густая грязь переходит в разбитую плитку, от чего идти становится легче. Полуразрушенные стены сдерживает ядовитый плющ, но мрак и холод проникают сквозь густые вьюны.

Сердце бьется с прерывистым ритмом, прислушиваюсь к окружающей обстановке, страх охватывает с каждым вздохом. Подобрав из-под ног дрожащими руками камень, острую часть приставляю к ладони. Алая кровь вытесняется с сопутствующим теплом, и я вырисовываю одну за другой линию, образуя руну. Боль разливается вдоль кисти, сдерживая стон, прикусываю нижнюю губу. Остается произнести заклинание, но позади раздается громкий рев. Обернувшись, вижу черное существо, несущееся прямо на меня. На разглядывание времени не остается, сжав камень в руке, бегу изо всех сил, насколько это возможно. Прячусь за колонну, легкие обжигает каждый глоток воздуха. Наконец-то сняв эти проклятые туфли, пытаюсь восстановить дыхание. Священный знак на ладони перестает кровоточить. Небеса темнеют под напором густых грозовых туч, сдавливая пространство в темноте. Кажется, время на исходе. Поддеваю тонкую корочку, вставив острую часть ногтя поглубже, и освежаю руну. На лбу выступает пот то ли от непривычных физических нагрузок, от которых я всегда была далека, то ли от напряжения во всем теле от заражения крови.

– Мертвым кровь не нужна, – говорит возникшее рядом со мной существо, напоминающее гоблина23²³.

– Привет… – Не успеваю договорить, как с удивленными, неестественно распахнутыми глазами существо запрыгивает на меня, заставляя осесть на холодные камни, и приставляет мерзкий, костлявый палец к моим губам.

– Тс-с, тише ты, тише, а то крылатая скотина сожрет нас обоих, – шипит он, поправляя красную шапку, лихо съехавшую на лоб. Существо улыбается, обнажая заточенные, желтоватые зубы с кровоточащими деснами. От этой улыбки мороз дерет по коже.

– Может, договоримся? – произношу как можно тише, стараясь улыбнуться, но получается жалкая гримаса, как у сердечнобольного Фейри.

– Зачем мне договариваться, дорогуша, если я могу взять все, что захочу, и так? – Он рассматривает меня своими маленькими, буравящими глазками. Его кожа источает зловонный запашок падали и испачкана в чем-то коричневом. Надеюсь, все же, земле. Исхудалые руки помогают ему держать равновесие, а длинный, покрытый бородавками нос подозрительно обнюхивает меня. – Кровь чувствую… Свежую…

– Потому что я знаю, кто вы. – Быстро перебираю в голове страницы сотни гримуаров с темными фейри, и под описание подходит всего один.

– А я могу позвать крылатую. И кто тогда в большем выигрыше окажется, а, милая? – промурлыкал он, коварно прищурившись.

– Она тоже знает, как можно изгнать Красную Шапку? – придумываю пути отступления, но не свожу глаз с этой мерзкой твари. Сердце колотится в бешеном ритме.

– Дорогуша, вам не знаком этикет? Юным леди не свойственны убийства, – фыркает он, словно прочитав мои мысли. – Давай поступим так. – Слезая с меня и не разрывая зрительного контакта, Красная Шапка тянется за спину. – Я дам тебе шанс сбежать… Если, конечно, сможешь...

– Словно сон, рассеялась мгла, а тварь застыла, как скала! – Ладонь начинает неистово печь, а вырезанная руна заливается золотым сиянием. Схватив туфли, валяющиеся рядом, и окровавленный камень, я решаю бежать, пока кровожадное чудовище замерло. Но идея отобрать у него топор, все же, не кажется такой уж плохой…

Аккуратно не испачканной кровью рукой забираю из-за шиворота штанов измученное заржавевшее оружие, оглядываясь по сторонам, судорожно ищу путь, куда лучше пойти. Внутренний голос советует направляться вниз, и кто я такая, чтобы ему перечить, ведь этот помощник меня не подводил… Кроме того раза, когда я чуть не утонула, ну или того, когда чуть не разбилась со склона... В любом случае выбор невелик, с моим уровнем манны не удивлюсь, если Красная шапка уже на всех порах бежит за мной, поэтому оставлять следы от ног кажется слишком рискованно. В руках слишком много предметов, начну, пожалуй, с туфлей. Засунув топор в корсет, камень – в платье меж грудей, а обувь схватив зубами за кожу, взбираюсь на стену.

«Главное, выжить, а паразитов матушка выведет», – проносится в голове.

Из-за поврежденной ладони взбираться сложнее. Каждая неудачная попытка вызывает жгучую боль. Я так сосредотачиваюсь на попытке держать равновесие, что ошибаюсь камнем и едва не лечу вниз, успев зацепиться за выступающий камень, но не замечаю за ним другой, что приводит к ноющей боли от сломанного ногтя. Сжав туфли зубами сильнее, я ползу дальше, позволяя проступающим слезам смешиваться с потом. Кончики пальцев на босых ногах немеют от холода камней, усталость охватывает каждую клеточку моей сущности. Одна часть меня умоляет сдаться, пусть хоть все твари этого места начнут разом жрать, а другая – показывает эту картину, подталкивая ускоряться.

Предел моих сил становится больше, как только я, наконец, взбираюсь на проклятую стену. Пройдя несколько крутых поворотов, ведущих в тупик, понимаю, что отличная идея где-то там оставить обувь и… наконец достать ее из рта. Надеюсь, этого никто не видел... Подобно грации кошачьего рода фейри, передвигаюсь по стене, то и дело цепляясь ногами.

– От меня не убежишь, – раздается писклявый голос прямо за спиной, напугавший до сердечной раны. Когда оборачиваюсь, передо мной стоит тот самый Красный Шапка, его глаза-бусинки блестят в полумраке, а тонкие губы растянуты в хищной усмешке.

– Драконий случай, – тихо ругаюсь под нос, едва удерживая равновесие. Ноги подкашиваются от ужаса и чувства обреченности.

– Нехорошо старших обижать, миледи, а красть… О, красть куда хуже. В академии вас бы высекли за такое поведение. – Красная Шапка медленно приближается, его взгляд прикован к топору в моих руках. От него исходит такой противный запашок, что меня аж передергивает.

Стоит твари оказаться достаточно близко, как топор в моих руках вонзается в его грудь с влажным, отвратительным хрустом. Кровь фонтаном брызжет мне на руки, на лицо, заливая глаза горячей липкой ржавчиной. Тварь булькает и оседает. А я стою, не в силах разжать сведенные судорогой пальцы на рукояти. Я убила. Меня трясет так, что клацают зубы. К горлу подкатывает рвота. Никакого триумфа. Только первобытный, тошнотворный ужас.

– Прости, прошу… – шепчу я, чувствуя, как руки начинают неконтролируемо трястись. Из глаз льются слезы, смешиваясь с грязью и кровью на щеках.

Спрыгнув со стены с обмякшим телом Красной шапки, забегаю в небольшой закоулок. Не понимаю, как это произошло… Оторвав кусок ткани от платья, вываливаю мешок для снадобья, одолженный Анисьей. Стараюсь не зацепить застрявший в грудине топор, я перевязываю маленькое тельце. Разворачиваю мешочек и перебираю травы, засыпая в бурдюк24²⁴ листья чайного дерева, неем и чабреца. Ищу, где бы зажечь огонь. Отойдя за несколько углов, прижимаю собравший по пути хворост ближе к чиркающим камням. Исходящие искры словно испытывают меня, не давая зажечь пламя. Наконец одна из искр летит прямо в стебель хвороста, вызвав негромкий хлопок от разгоревшегося огня. Наложив сверху несколько камней, я жду пока они нагреются, не давая костру пускать паутинку дыма ввысь, скрыв под куполом. Снимаю с себя корсет, перекладываю на него горячие камни, обжигая пальцы и тушу костер. Хромая бегу к своей жертве.

Оторвав еще несколько кусков ткани от своего прекрасного платья, достаю топор и, едва обрадовавшись, что он вошел неглубоко, тороплюсь перевязать свою руку, закрыть тряпкой рот существу и прижечь горячими камнями кровоточащую рану. На удивление, гоблиноподобное не пискнул и даже не дернулся, но вздымающаяся грудь говорит, что он еще жив. Приоткрыв рот существа, вливаю едва настоявшиеся травы, закладывая некоторые из них под зловонный язык, одновременно переживаю, что Красная шапка очнется и откусит руку по локоть. Слегка расчистив заросли, прячу спасенную от себя жертву. Рисую вокруг его тела руны, окропляя каждую своей кровью. Заливаю еще немного снадобья и решаю отправиться скорее к выходу, ожидая встретить кого-то, кто сможет помочь ему лучше меня.

Медленно, но уверенно и тихо, наступаю на разбитую плитку голыми стопами. Маленькие камушки неприятно давят между пальцев, но больше останавливаться не рискую. Услышав до боли знакомое рычание через пару стен, понимаю, что упустила самое важное – запах и время. Мой аромат может меня же и погубить, в голову приходит отличная идея – сорвать змеелист25²⁵, затем обмазать им остатки наряда и тело. Обмотанная рука с вырезанной руной ноет от боли, но сквозь неприятные ощущения приступаю к натиранию себя соком плюща. Насколько я помню, яд этого растения начинает действовать на человека через пару часов, а на фейри спустя сутки. Пытаясь не отставать от прежнего темпа, понимаю, что нужно оружие, но которым я не убью, лишь покалечу и выиграю пару дополнительных минут.

– Из недр отчаянья, с болью напополам, я сталь призываю к дрожащим рукам. Сплети мне клинок из серебряной тьмы, даб сеять им смерть до прихода зимы… – шепчу, оглядываясь по сторонам. Сердце бешено стучит, золотая энергия течет сквозь ткань, и в моей дрожащей руке воссоздается серебряный клинок.

Сжимаю оружие в руке крепче, силы бежать на исходе, но они есть, чтобы идти. В эти минуты кажется, что стопы слишком громко шаркают об камни, но заклинание левитации будто ускользнуло из памяти. Ситуация постепенно проясняется: либо я в лабиринте Фавна26²⁶, либо это замок Красных шапок, но учитывая, что первый способен наводить иллюзию и казаться совершенно не тем, кем является, а Красная Шапка для своего вида очень вежливый, первый вариант подходит больше. Остановившись на секунду, чтобы отдышаться и осмотреться, вижу, что кожа покрывается крохотными пятнами. Буквально через пару пролетов небольшие лучи синего света проникают сквозь трещины стены. Что же это ловушка или конец?

Пару возрождающих эонов назад, мы с бабушкой проходили сквозь рыночные ряды, выбирая фрукты, а через мгновение уже блуждала в лесу совсем одна. Как я там оказалась, до сих пор не знаю, но вариант, что сейчас произошло то же самое, не стоит исключать. Но где же тогда гвардеец? Голова уже кружится, живот сводит от голода, я так и не успела поесть. Мне нужен отдых...

Забегаю за небольшую стену, аккуратно выглядываю и яростно расчесываю руку, которая начинает покрываться волдырями. Времени мало и нужно что-то решать. Посмотрев в небо, замечаю тех самых птиц, которых мы видели с Целестином. И мне приходит идея.

Глаза боятся, а руки делают.

И сейчас они рвут новую порцию ядовитого плюща, чтобы скрыть себя на мгновение.

– Разум мой птицей взлетит в небеса, вторгаясь проклятьем в чужие глаза. Я выпью твой взор, заберу твою высь, предо мною, о мир, в наготе расстелись, – шепчу, спрятавшись за углом.

В ту же секунду мое сознание подселяется в грифона27²⁷. Устремив взгляд вниз, вижу весь лабиринт. Перебирая в мыслях факты о грифонах, нервно мечу взгляд из стороны в сторону. Одна из преимущественных способностей – хорошее зрение на дальние расстояния. Времени остается слишком мало.

Приложив максимум усилий, всматриваюсь в покрытый легким туманом лабиринт, через пару углов от меня находится центр. Яркое зарево от энергетической сферы не дает рассмотреть, что там поджидает. В противоположной стороне от меня принюхивается какое-то огромное черное создание. Я больше не могу... Устала... Закрыв глаза, на секунду ощущаю холодные камни и небольшой дождь. Поднявшись с затекших ног, делаю глубокий вдох и прислушиваюсь. Оглушающий женский крик заставляет меня сжать клинок сильнее и побежать прямо к сфере.

Мне остается пробежать пару стен, как прямо за спиной я ощущаю тепло и громкий рык. Обернувшись, передо мной стоит большая тварь с телом огромной черной пантеры и крыльями, обтянутыми шерстью.

– Хорошая девочка… Ты же девочка? – Взглядом ищу пути отступления, но существо пытается обойти и напасть со спины.

В надежде на свою память перебираю, что за зверь стоит передо мной. Леандир28²⁸? Нет, у него две головы. Может, Амари29²⁹? Нет, у нее крылья с перьями, а не шерстью… Тут больше подходит Бастет30³⁰! А дальше остается припомнить, как ее отвлечь. Но в голову ничего не приходит. Сердце бешено стучит, этот гул расходится по всему телу.

Передо мной два варианта.

Первый – напасть с клинком и, пока Бастет не сообразила, бежать, а второй – опустить оружие и спиной медленно идти на ощупь. Душа тянется ко второму варианту, от моих рук больше никто не должен пострадать. Кинув на влажный плитняк31³¹ клинок, показываю, что мои руки чисты, и медленно отступаю к сфере. Стараюсь не разрывать взгляд, стена исчезает, значит, скоро появится сфера. Холодные капли дождя застилают глаза, а голова кружится все сильнее. В одну секунду я теряю контроль над равновесием и принимаю тот факт, что сейчас познакомлюсь с Госпожой Смертью. Но долгожданное тепло меня принимает с распростертыми объятиями под громкий рык... Знакомый гвардеец приближается с чем-то в руках. Голова слишком кружится, чтобы разобрать с чем.

– Ты молодец, пугало, я тебя недооценил, – говорит Целестин.

– Красная шапка, ему… – Темнота утягивает к себе, не давая возможности закончить. – Ему нужна помощь. Он ранен.

Глава VI. Теневые кромки

Во дворцах Высших нет глухих стен.

Каждый камень здесь вытесан из

чьей-то лжи, а гобелены сотканы из

подслушанных предательств.

– «Хроники Кровавояра», автор неизвестен (найден повешенным)

Сквозь дебри темноты пробирается эхо голосов. Две женщины конфликтуют, один из тембров кажется очень знакомым. Пытаюсь всплыть из темноты, чтобы освободиться от оков подслушивателя. За последние несколько лет мне надоело становиться невольным свидетелем чьих-то коварных заговоров, слышать крики жертв и наглые мысли преступников.

***

– Она не пройдет дальше Отбора! Ты что, не заметила, чем закончилось второе испытание? – возмущенно восклицает обладательница звонкого, пронзительного голоса. – Если бы ее разорвали, тебе бы однозначно стало легче. Хотя бы перестала бы скрываться в этом жалком захолустье.

– Это шанс, Альдона! Ты сама видела, какое впечатление она произвела на Старейшин! Ее готовы взять сразу в финал, – отвечает вторая женщина. Ее тембр голоса до боли напоминает материнский. – И вообще, это моя дочь, и что хочу с ней, то и делаю. Материнство – это не привилегия, а обязанность. Я воспитываю ее не для любви, а для выживания. Разговор окончен.

– Плоховато ты справляешься со своими обязанностями, – хмыкает Альдона. – А ты не боишься, что объявится ее папаша?

– Он даже не знает о существовании своего продолжения рода, – голос матери становится жестким, отрезвляющим.

– Именно поэтому твое чадо не замечают остальные? – ядовито продолжает Альдона. – Неужели ты думала, что на Отборе такие же дураки, как Старейшины вашего захолустья? Все уже задают вопросы.

– Уж не умнее тебя, Альдона, – истерично заходится в смехе мать, и в нем слышится не столько веселье, сколько нервное напряжение и горечь.

***

«Альдона…» – эхом разносится имя смешиваясь с хохотом.

Веки остаются все еще тяжелыми. Голоса смешиваются с новым шумом. Попытки пошевелить хотя бы рукой не увенчались успехом. Мысли продолжают спутываться. Мне кажется, что все тело застыло подобно раскаленному металлу в холодной воде. Нужно собраться и попытаться открыть глаза.

Один, два, три. Рывок… Ничего.

Кому принадлежат эти голоса? Это касается меня? Или это игры разума? Постепенно воспоминания стали возвращаться. Грифоны, Бастет, ядовитый плющ, Красная шапка... Неужели яд проник настолько глубоко и я мертва? Шум становится громче заставляя неметь голову, боль медленно растекается и становится все более невыносимой.

«Отбор! Пророчество!» – заглушает все остальные голоса, крик твари.

– Хватит! – кричу я, и, наконец, мне удается открыть глаза, вынырнуть из пучины вечного кошмара.

– Милая, что случилось? – Немного прояснив взор, понимаю, что возле моей кровати сидит бабушка. Морщины на ее лице кажутся еще глубже, а взгляд полон тревоги.

– Голоса… Голос… – шепчу я, пытаясь отдышаться.

– Все хорошо, все хорошо, – успокаивающе говорит она. – Приоткрой рот.

Придерживая меня за затылок, бабушка подносит к моим губам бутылочку с темной жидкостью и вливает ее прямо в рот. Стекло неприятно скрипит о зубы, а медленно стекающая настойка обжигает стенки горла своей горечью.

– Вот и умница, – шепчет она, отстраняя бутылочку. – Теперь поспи.

Закрыв глаза всего лишь на мгновение, я проваливаюсь в сон, который, казалось, длился пару черных дней. Просыпаюсь, приподнимаюсь на локте и оглядываюсь в поисках хоть кого-то, кто мог бы зажечь свечи. Мрак с каждой секундой все сильнее поглощает остатки света, а сердцебиение барабанной дробью давит на виски. Я никогда не боялась темноты как таковой. Страх вызывали те, кто в ней прячется.

Лестница внизу едва слышно скрипнула, пробуждая табун мурашек, и от этого звука по спине пробегает холодок. Из щели неплотно запертой двери проскальзывает тихая тень. Выглядываю из-под одеяла, судорожно пытаясь убедить себя, что это всего лишь игра моего воспаленного рассудка. Дверь со скрипом захлопывается, и тело парализует от волны леденящего ужаса.

Глаза, уже немного привыкшие к темноте, судорожно ищут источник шалостей. Встретиться лицом к лицу со своим новым страхом было неожиданно – Красная Шапка с двумя горящими красными точками вместо глаз.

Прижав руки к груди, я пытаюсь спрятаться под одеялом, словно это может меня спасти. Но эти красные огни уже заметили меня и медленно, шаг за шагом, становятся все ближе и ближе… Их отблеск танцует на стенах комнаты, и я задерживаю дыхание, готовясь к худшему...

– Фелиция, очнись! Открой глаза. – Бабушка вытягивает меня из липкой темноты, и я с облегчением осознаю, что это всего лишь сон. Очередной кошмар…

– Дай воды, прошу. – Горло неприятно жжет от жажды, словно я проглотила горсть песка, а легкие жадно требуют воздуха.

– Держи, милая. – Придерживая одной рукой кружку, а другой – мою голову, бабуля помогает мне утолить жажду и успокоиться, насколько это возможно после пережитого. – Что же тебе такое приснилось на этот раз?

– Некто в темноте… Я не могла его увидеть, но чувствовала его присутствие. Каждый шаг был подозрительно тихим. Но он не знал о старых, скрипучих досках возле моей постели, – все еще сбивчиво, пытаясь восстановиться от испуга, рассказываю бабушке.

– Сейчас все хорошо, ты проснулась, и угрозы больше нет, – успокаивающе произносит самая прекрасная женщина в этой вселенной. Ее голос такой теплый и родной, что страх медленно отступает. – А теперь расскажи мне вот что… Где ты научилась перемещать сознание и почему решила продемонстрировать это именно на испытании?

«Значит, это действительно было испытание. А еще это означало, что мне влетит за то, что ослушалась маменьку. Хотя, судя по разговору, немым свидетелем которого я стала, она не очень-то и переживала», – проносится в голове.

– Думала, опять переместилась, как тогда, в лесу, помнишь? – Дождавшись одобрительного кивка, продолжаю: – Честно говоря, мне до конца не верилось, что это все происходит на самом деле. Благодаря твоим историям помнила о правиле лабиринта: «Видишь путь вниз – иди вниз». Вот и пошла. А о переносе сознания узнала из гримуара о магии в твоей библиотеке.

– В любом случае, ты справилась и впечатлила Старейшин, затмевая многих конкурсанток, – договорив, бабушка ласково улыбается и собирается уходить.

– Погоди, Старейшин? – делая ударение на окончании «-ын», вопросительно смотрю на нее.

– Да, по слухам, ты проходила его дольше всех, поэтому собрали сначала помощников, а потом и самих Старейшин. Ты их знатно развлекла и, безусловно, запомнилась, – вздыхая, бабушка продолжает: – Ох, не знаю, к добру это или нет… Главное, что ты жива.

– Бабуль, а к матери кто-то приходил, пока я отсыпалась?

– Вроде нет, но сегодня могут заглянуть. Приводи себя в порядок, хватит бока отлеживать. Пять дней этим занималась! – рассмеявшись, Ведана целует меня в лоб и выходит из комнаты, оставляя наедине с мыслями.

За пять дней силы немного восстановились, пролежав столько времени в оковах кошмара, чувствую себя так, будто меня выжали, как лимон. Вставать с постели становиться целым испытанием. Ноги ноют от небольшого отека, а от хруста позвоночника, кажется, проснулся бы самый древний вампир. Каждый шаг до банной комнаты отдает колющей болью в ступне. Кое-как дохромав, опираюсь на окошницу32³² и рассматриваю ногу. Вот оно – место моей муки. Из ступни предательски торчит маленький, но наглый стебель плюща.

Стиснув зубы, беру одну из ночных сорочек и прочно сжимаю ее меж зубами, чтобы хоть как-то заглушить крик боли, который вот-вот вырвется наружу. Отколупываю одну из напольных дощечек, достаю пару маленьких склянок, бережно укрытых от чужих глаз.

Вернувшись к окну, медленно, с замиранием сердца, заливаю зеленую настойку на место, где стебель пронзил мою кожу. Мгновенно раздается шипящий звук, а стебель начинает извиваться и изгибаться, словно живой, принося невероятную, мучительную боль. Я чувствую, как пот струйками стекает по вискам, но приходится сдерживать крик сквозь плотно сжатую ткань сорочки.

Когда от нежеланного соседа – плюща – остается лишь горстка пепла и глубокая, ноющая рана, заливаю ее живой водой, которая с шипением и пеной вытесняет последние остатки змеелиста, заживляя его потайные ходы. Нога все еще болит, но теперь это скорее отголосок пережитой боли

Убедившись, что дверь прочно заперта, похрамывая, направляюсь к напольной щели. Преклонив колени, снимаю одну из досок и в углублении перебираю баночки в поисках необходимой, обновляю руны на обратной стороне половицы и возвращаю ее на место. В то же мгновение пол покрывается иллюзией, и все выглядит ровно и без углублений. Набираю в черпак холодной воды, с головой окунаюсь в нее. Освежающие ощущения проникают глубоко в поры, прогоняя остатки дремоты. Проворачиваю вентиль, и жестяная ванна начинает наполняться горячей водой. Капнув пару капель эфирного масла, в воздух поднимается пар, источающий приятный аромат жасмина.

Сбрасываю зловонно пахнущую потом ночную сорочку на холодный кафель, снимаю амулет на полку и медленно ступаю на гладкую поверхность ванны. Табун мурашек покрывает кожу от соприкосновения с прохладным металлом. Ароматная вода ласкает мое тело, вызывая приятную дрожь. Подобно нежным объятиям, пар заполняет всю комнату, окутывая теплом. Беру измотанный жизнью, маленький кусочек мыла и нежно натираю его, создавая мягкое облако пены.

Вода смывает грязь, но не липкое ощущение чужих мыслей, роящихся под черепом. Мой разум сегодня изнасиловали видениями и чужими ожиданиями. Мне нужно вернуть себе свое тело. Доказать себе, что я еще здесь, что я принадлежу только себе. Прикрыв глаза, я вспоминаю, как в свете весенних теплых лучей на ветках набухают плотные почки, а из них выпускаются мягкие зеленые листья. Как первые весенние дожди питают почву, скатываясь вдоль стеблей. Первый урожай нежных бутонов жасмина расщепляется под воздействием ферментации для масла, которое я использую для мыла и смягчения воды. Второе цветение я высушиваю вместе с частью собранных листьев для приготовления ароматного чая.

Я опускаю руку под воду. Прикосновение к себе – не просто поиск удовольствия, это якорь. Горячая вода, запах жасмина, ритм моего собственного, а не чужого дыхания... Я заставляю себя сосредоточиться на физических ощущениях, вытесняя магическую боль пульсирующим, эгоистичным жаром внизу живота. Не торопясь, небольшие капли с влажных волос прокладывают путь вдоль пухлых губ, тонкой шеи, аккуратной груди до ароматной воды, окутывающей нижнюю часть тела. Омывая каждый изгиб, соски постепенно твердили, вытягиваясь из ореола. От расслабления прикрываю глаза, а рука блуждает в поисках потайного желания. Раздвинув немного ноги, лоно ожидает долгожданной встречи, наполняясь сладострастным соком. Коснувшись набухшего клитора, мурашки покрывают кожу. Ритмичные движения требуют дополнить мелодию свободной рукой. Отвердевший сосок получает желанное прикосновение, захватив его в плен между двух пальцев. Из уст вырывается едва уловимый стон. Оркестр собран, музицирование начинается. Раздвигая половые губы, указательный палец плавно скользит внутрь. Ртом я жадно глотаю воздух, сдерживая тихие стоны наслаждения. Все тело получает безудержное удовольствие, периодами судорожно вздрагивая, от чего поднимаются легкие волны, помогая ласкать свободную грудь. Тем временем одинокий путешественник вернулся к клитору и более настойчиво исполняет запомнившийся ритм. Молния удовольствия пронизывает все тело, ноги сводит приятным напряжением. Тепло расплывается внизу живота, тяжелое дыхание смешивается с ароматом жасминового удовольствия. И лишь одинокие капли продолжают стекать в своем направлении. В голове наконец-то воцаряется блаженная, абсолютная тишина.

Промыв тело от пены и взбодрившись, выхожу из ванной комнаты полностью обнаженной, небрежно промакивая волосы полотенцем.

– Хороший вид, мне нравится, – с насмешкой говорит Целестин, не отрывая взгляда. Он вальяжно развалился на моей кровати, скрестив руки на груди.

– Стучаться не пробовал? – пытаюсь хоть как-то прикрыться полотенцем, невнятно бормочу наглому гвардейцу, чувствуя, как щеки начинают гореть.

– Мне кажется, тут есть что-то лишнее, – улыбнувшись одними губами, Сти собирает заклинание быстрым движением пальцев. Мое полотенце, будто по волшебству, отлетает в угол комнаты, оставив меня совершенно беззащитной перед его пристальным взглядом. А сам гвардеец начинает медленно приближаться.

– Не подходи. – Я в панике пытаюсь прикрыть руками то, чем природа и родословная меня обделили, параллельно дергая заевшую ручку, надеясь скрыться от этого позора в ванной комнате. Замок не поддается.

– В следующий раз постанывай громче, – хриплым голосом шепчет мне на ухо сопровождающий, и от этих слов по коже бегут мурашки. Затем, едва коснувшись губами моей шеи, Сти проводит тыльной стороной ладони по моей спине, отчего я вздрагиваю, и как ни в чем не бывало открывает дверь. – Не забудь сделать вид, что мы не виделись, а то будет неловко перед госпожой Веданой, – с этими словами он исчезает за дверью, оставляя меня в полном замешательстве.

Я забегаю в ванную, но все не выходит отдышаться. Щеки пылают от стыда, а подсознание от возбуждения. Кожа все еще остается в мурашках. Не теряя время, подбегаю к шкафу в поисках одежды. Но и тут меня ждала неудача.

Ничего, совсем ничего!

Нужно проверить, возможно, Целестин вышел из комнаты, и я могу взять необходимую одежду. Обмотавшись старой шторой, тихонько открываю дверь, аккуратно выглядываю. Слава Дракону, его уже не было. Хоть кровать застелил бы, что ли, никакой пользы. Я достаю из шкафа повседневный наряд, на всякий случай забегаю обратно в ванную комнату и подпираю дверь стулом.

– Фелиция, это катастрофа, – говорю вслух, глядя на себя в отражении.

Надеваю любимую сорочку, затягиваю потуже корсет. Были случаи, когда он спадал, а за мной пес дворовый бежал. Беру с полки влажный амулет и надежно закрепляю на шее. Расчесываю непослушные высохшие волосы. Видимо, стыд всю влагу испарил. Убедившись, что все в порядке, старательно заправляю кровать, не забывая перед этим поменять постельное белье.

Спускаюсь из комнаты медленно, постоянно оглядываюсь. Столкнуться с наглым гвардейцем желания нет никакого. А вот если бы я в уборной была и совсем не носик пудрила, реакция такая же была? Представляя серьезную мину Целестина, улыбка сама собой растянулась на лице, а легкий смешок вырывается на волю. Не успев даже спуститься на кухню, уже ощутила знакомые витающие ароматы.

– Милая, как ты себя чувствуешь? – интересуется бабушка, взбивая яйца.

– Уже лучше, только голодная очень, – подтверждая сказанное, в животе протяжно урчит. – Давай помогу, чтобы дело быстрее пошло?

В воздухе витает терпкий аромат древесных опилок, смешиваясь в печи с пряным запахом запекающейся четырехухой крольчатины. Присаживаюсь за стол и принимаюсь нарезать плоды последнего домашнего урожая. Сочные ломтики попадают в тарелку, правда, не все – пара-тройка неизменно исчезает в моем голодном желудке. В это время бабушка смешивает муку с теплой водой, готовя самое вкусное тесто для хлеба во всем Бладистане.

Звук скрежета ножа о деревянную доску сливается с легкими мелодиями, которые напевает Ведана. В миске уже собрана целая гора грязной посуды – железные казаны, медные кастрюли и деревянные ложки.

Все это будто возвращает меня в детство, когда бабушка вновь учила, как правильно смешивать ингредиенты в больших деревянных чашах и делилась секретами приготовления своих коронных заправок.

Чтобы утолить голод, я понемногу ворую из каждого блюда: шарики с мозгом химеры, мясо кролика под соусом из грибов-деревоходцев, суп из жабьих глаз с морскими ушками, салат с мясом грифона. Моими самыми любимыми блюдами всегда оставались ягодные сферы из кристаллического сахара и цветы, покрытые слоем ледяной глазури, но до них я достать пока не успеваю.

– Фелиция! – вскрикивает бабушка и шлепает меня пучком зелени по рукам. – С такой помощницей стол совсем исхудает! Иди-ка лучше приборы расставь.

На краю стола стоят старинные серебряные тарелки и кубки, которые передаются в нашей семье из поколения в поколение. Видимо, грядет званый ужин. Расправив белую скатерть, которая переливается серебряными нитями в мягких лучах луны и в свете пляшущего пламени зажженных свечей, понимаю, что каждый элемент подобран лишь с одной целью – произвести приятное, местами лицемерное впечатление и, как обычно, выдать себя за тех, кем мы не являемся.

– Милая, присаживайся уже, я принесу последнее блюдо, – говорит бабушка, оставляя на столе очередной кулинарный шедевр.

Я обхожу стол и какое-то время любуюсь пляшущим пламенем в камине, теряя счет времени. Вот и настал уже который Возрождающий Солнцеворот. Скоро пойдет снег. Интересно, встречу ли я его дома?

– Фелиция, – хлопая перед лицом, зовет бабуля. – Опять среди драконов летаешь? Давай, пересаживайся.

– Но…

– Никаких «но», – перебивает бабушка. – Это место для матушки, пересаживайся на другую сторону.

– Ладно, а где она?

– Сейчас спустится. Поправь наряд и волосы, – договорив, Ведана следует своему же совету и в отражении бокала прихорашивается.

Вошедшая мать молча присаживается рядом с бабушкой и даже не глядит на меня. Легкий ветерок касается моих волос, а сердце словно замирает, это страх или интуиция? Внезапно огонь в камине стал дребезжать, несколько свечей погасло, а дверь отворилась.

– Его Старейшинство Збигнев! – раздается громкий голос, разносясь по всей гостиной. В знак уважения мы встали из-за стола.

– Приветствую вас, госпожи. Какие чудные ароматы! – восклицает вошедший статный мужчина с очаровательной улыбкой. Он одет в парадный черный костюм с золотыми узорами, легкий ветерок из портала нежно играет с золотыми волосами Старейшины, которые, словно река жизни, спускаются по плечам, руки оплетены ветвями, на лице видно выступающие стебли.

– Приветствую с открытым сердцем, Ваше Старейшинство, – говоря, подхожу ближе и целую руку в знак уважения. Не сказать, что я в восторге от этой традиции, но кожа Збигнева приятно пахнет елью и рекой, не то, что руки Фейри Выгоды.

– Пламенно приветствую, дитя, – поцеловав в макушку, Старейшина присаживается на место напротив двери и широко улыбается.

– Господин Целестин, – кланяюсь вышедшему из портала гвардейцу, – приветствую с открытым сердцем.

– Пламенно приветствую вас, Фелиция. – Лицо гвардейца искажается в ухмылке, от чего мои щеки заливаются румянцем.

– Прошу простить, что в такой поздний час пришли, многих претенденток нужно было оповестить.

– Господин Збигнев, не стоит извиняться за такой пустяк, – приторно сладким голосом начинает запевать свою песнь мать.

– Фелиция, не стой, присаживайся вместе с сопровождающим, – говорит бабушка, после обмена любезностями.

– Но…

– Фелиция. – Смотрит на меня строгим взглядом, и перебив, я вынуждена покраснеть еще больше.

– Надо запомнить, пугало, а то обычно ты меня не слушаешься, – говорит сквозь зубы, присевший рядом Сти гладит по коленке.

– Фелиция, – обращается Старейшина. – Вы нас и удивили, и позабавили. – Кладя в рот кусок крольчатины, Збигнев не сводит с меня взгляд.

«Мне кажется, я сегодня возненавижу свое имя».

– Господин, позвольте вам налить вина, я долго подбирала его к нашему вечеру. – После кивка мать обхаживает мужчину, который, к сожалению, в эту ночь был заинтересован больше мной.

– Мне ваше лицо до боли знакомо, возможно, вы бывали в Сумеречье ранее? – интересуется Збигнев.

– Нет, что вы, мои путешествия граничат с местной площадью и картинами.

– Так вот почему мне ваше лицо знакомо, мой давний друг Веслав дарил вашу работу и рассказывал о вас. – Взяв еще кусочек фирменного блюда бабушки, Старейшина продолжает: – Вы первая его ученица за многие эоны, я восхищен вашим талантом. Но позвольте узнать, мне известно вы не посещали школу магии, откуда у вас такие познания?

– У госпожи Веданы невероятно огромная библиотека, где я проводила много времени. – Делаю глоток вина. – Это весьма увлекательно. Мои способности единичны, и для подобного рода магии нет места в школе.

– Милая, – начинает мама, смотря грозным взглядом, – Ты забыла, ведь многому тебя обучала я. Господин, вы бы знали каким сложным ребенком Фелиция была в детстве, а ее дар порицается в нашем обществе, поэтому я взяла на себя ответственность и стала развивать хоть что-то. Ведя я не вечная, а это, кхм, увлечение, приносит хоть какие-то кровники.

– Несомненно. – Сжимаю бокал и смотрю на мать, мысленно представляю, как окунаю ее лицо в одно из блюд. Теплая рука касается правого колена и поглаживает, сердце стучит пропуская раз за разом удары, отвлекаюсь от мыслей о матери. – Но хочу поблагодарить госпожу Ведану, без нее я бы не смогла пройти испытание.

– На мой взгляд, вам не хватило физической выдержки, – говорит Старейшина, который с любопытством смотрит на наши баталии.

– О, да, физические нагрузки – это явно не моя сильная сторона. Но у меня достаточно много других преимуществ, покрывающих этот недостаток, – улыбаюсь, отпиваю еще немного вина.

– Поверьте, это заметили многие, вы согласны, Целестин?

– В целом, справилась неплохо, но ведь наверняка были претендентки, кто показал себя лучше. – Пережевывая кусок мяса, гвардеец продолжает: – Жаль, мне не удалось взглянуть на это зрелище.

– Не переживайте, еще достаточно будет рубежей, на которых вы сможете поприсутствовать в первых рядах.

– Что это значит? – наигранно удивленным голосом интересуется мать.