Kitabı oxu: «Тьма, и дальше никуда»

Я ищу по карманам кошмары

– Я знаю, что ты не мой сын.

Отрываю взгляд от тарелки и смотрю на мать. У нее черные волосы и размытые татуировки на худых руках. Лине уже под шестьдесят, ее неформальная молодость пришлась на перестройку и начало девяностых. Дочь партийного работника и учительницы, Лина дралась с ментами, тусовалась с панками, пила и кололась, падала на самое дно и выбиралась оттуда, но только лишь для того, чтобы вновь нырнуть в пучину анархии.

Однако все это осталось в далеком прошлом – сейчас мама сидит со мной на маленькой кухоньке двухкомнатной квартиры, а в метре от нас под столешницей гудит стиральная машинка.

– Тогда кто же я, мама? – осторожно спрашиваю я.

Мне тридцать лет. Я не похож на мать, у меня светлые волосы до плеч и бледная кожа. Глаза голубые на контрасте с материнскими черными.

– Я не знаю. Но ты – не Демьян.

В последнее время она говорит это все чаще. Все чаще Лина поглядывает на меня и вслух сомневается, настоящий я или нет.

– Мам, ну не говори ерунды.

– А я и не говорю. Я знаю, что ты – не он.

– Вот Ирке будет интересно это услышать. А уж Роме как. Ты-то ему, оказывается, не бабушка, – пытаюсь все свести к шутке.

Неформалка на пенсии качает головой.

– Иди уже домой, а то поздно будет по улицам ходить.

– Мам, сейчас двадцать пятый, а не девяносто пятый.

– Тогда иди домой, чтобы жена тебя не искала.

Я встаю и несу тарелку к раковине. Выбрасываю присохшую гречку – никогда ее не любил. Хочу помыть посуду, но Лина меня останавливает.

– Я сама, – в голосе ни намека на подозрение или недоверие. Словно фраза про то, что я ей не сын, являлась чем-то сродни «молоко подорожало».

Завязываю шнурки, накидываю джинсовку. Мать поправляет мои волосы.

– Скажи Роме, чтобы зашел, я с домашкой по математике помогу. Пропить можно все, включая молодость, но не золотую медаль гимназии при МГУ.

Я обнимаю мать на прощание и ухожу в ночь.

Мои шаги гулко отдаются по подъезду.

Летняя ночь полнится пряным воздухом, а ветер щекочет лицо, когда я выхожу на улицу. Распахиваю руки, будто пытаясь объять нечто невидимое, а затем позволяю темноте забрать мой человеческий облик.

Я иду искать кошмары.

Огни почти нигде не горят – спальный район затих. Спят дети и подростки, взрослые и старики. Засидевшиеся у компьютеров и безнадёжно сбившие режим пока не интересуют, к ним я приду утром, если захочу. У таких обычно сон беспокойный, и кошмары им снятся куда чаще, чем нормальным людям.

Прохожу сквозь стену на третьем этаже соседней пятиэтажки и оказываюсь рядом с температурящей девушкой. Рыскаю по ее пижамным карманам и нахожу кошмар, он похож на дергающегося зеленого паука. Зеленый паук «показывает» мне, как спящая девушка теряется в городе, потом опаздывает на работу и на самолет, как падает на асфальт и не может встать, придавленная весом рюкзака. «Беспомощность и раздражение», – говорит мне паук, прежде чем исчезнуть в моей сумке из кожи огненного змея.

Ныряю этажом вниз сквозь пол. На драном линолеуме, свернувшись калачиком, лежит пьяный мужчина. Его кошмар похож на маленького чертенка, из-за него выпивохе кажется, будто его тело разлагается заживо. Чертенок почти добровольно прячется в сумку. Порой сознание человека слишком стремное даже для кошмаров.

Дальше мне не везет – люди либо не спят, либо не видят кошмаров. Обычные сновидения меня не напитывают: от них остается лишь привкус, как от дистиллированной воды. Мне нужны именно кошмары, чтобы оставаться Демьяном, растить ребенка, быть примерным супругом, помогать матери, петь и играть на гитаре в фолк-рок группе, гипнотизируя толпу музыкой и голосом.

Паук и чертенок растворяются в руках, стоит опустошить сумку. Однако же этого недостаточно… Нужен еще хотя бы один кошмар.

Раньше я легко получал дурные сновидения от жены: Ира беспокойно спала, ее перевозбужденное сознание театральной актрисы с радостью подсовывало сны о забытых ролях, потерявшемся ребенке, обо мне, сбитом машиной. Но спустя десять лет совместной жизни кошмары просто перестали являться ей. Да и к сыну моему они больше не суются.

Светает, и я морщусь от солнечного света. Тело не подчиняется, я никак не могу вернуться в полноценный человеческий облик.

Моя мать, кажется, уже легла. Я поднимаюсь в воздух и вновь оказываюсь в старенькой двушке, где настоящий Демьян провел свое детство.

Мама спит, накрывшись с головой пледом. В комнате душно, на автомате хочется открыть окно, но призрачные пальцы проваливаются сквозь шпингалет.

Кошмар не заставляет себя ждать. Он похож на маленького огненного змея, почти такого же, как тот, что стал материалом для сумки, только в сто раз меньше. Касаюсь змейки, и та шипит как бекон на сковородке.

…Родня считала, что Демьян был Лине наказанием за лихую молодость. Она же в нем видела своего погибшего мужа, который в двадцать пять лет попал под машину пьяного мажора. Жестокий, неуправляемый мальчишка со светлыми кудрями и голубыми глазами. Демьян сбегал из дома, воровал, а потом слезно просил прощения. Бил девушек, с которыми встречался, доставал запрещенку. Лина его любила, хотя к его семнадцати годам уже, кажется, и сама хотела, чтобы сын загремел за решетку и никогда оттуда не возвращался.

Сколько любви было именно к Демьяну, а сколько к его погибшему отцу?

Должно быть, желания сбываются – того Демьяна и правда больше нет. Я видел, как его бывшие друзья тащили бесчувственное тело еще живого юноши к болоту, каких здесь, под Питером, больше, чем машин во дворах. Я особо не разбирался, что там произошло. Может быть, прилетела карма по голове в лице пьяного товарища. Может, намеренно заманили в лес, чтобы поквитаться. Кто теперь скажет?

Я тогда украдкой наблюдал за происходящим, из любопытства примерив на себя облик мертвого Демьяна. Мне понравилось быть человеком – чувствовать, как бьется сердце, как сокращаются и расширяются легкие. Понравилась музыка в телефоне у Демьяна: пауэр-метал, так (я это потом узнал) называется этот жанр. Песня меня зацепила, но позже я так и не смог найти ее, и мелодия напоминала время от времени о себе, словно надоедливая муха.

Потом была рыдающая Лина, недоумевающие товарищи, которые поняли, что их не посадят, но не могли взять в толк, почему я все еще живой. Теплый ужин, горячий чай. И я решил остаться.

Было очень жалко ту, что назвалась моей матерью, а через полгода я встретил Иру, и было в ней столько человеческого огня, что больше и помыслить не смел, чтобы покинуть Срединный Мир, вернувшись в лесную тень.

***

Я подцепляю кошмар, чтобы напитаться им, и наблюдаю отголоски той истории, которую должна была увидеть Лина.

В этом кошмаре ее сын оказывается чужаком. Из леса вернулся не тот Демьян, мальчик без совести и сострадания, а кто-то другой, старательно притворяющийся человеком. Лина смотрит в мое спящее лицо, и ей кажется, что я вот-вот превращусь в чудовище. Потом в этом кошмаре появляются Ира и Рома. С Ромой тоже что-то не так, ведь если что-то не так с отцом, то и с ребенком тоже.

Я качаю головой. Рома – нормальный, ему не нужно ловить кошмары, чтобы выжить. Правда, однажды он взял мою сумку и сказал, что огненный змей, кажется, поет. Может, и есть у мальчишки какой сверхъестественный дар, к добру или к худу.

Огненная змейка растворяется в моих руках, и я, наконец, возвращаю себе человеческий облик. Вдыхаю полной грудью и вешаю кожаную сумку, следом за мной ставшую совершенно обыкновенной, на плечо.

– Демьян, – шепчет мама, – ты там береги себя.

– Хорошо, мам, обязательно, – на прощание улыбаюсь я.

То, что убивает детей

То, что убивает детей, вернулось.

Я распахиваю окно, высунувшись наружу. До меня доносятся запахи сожженных шин и круглосуточной шаурмичной у железнодорожной платформы.

Вообще, я люблю ходить по ночным улицам. Люблю натянуть поглубже капюшон и согнуться, имитируя походку гопника-подростка. Люблю прийти на случайную детскую площадку, чтобы покачаться на старомодных железных качелях. Люблю вслушиваться в скрип их петель, ритмично прорезающий тишину.

Но не в такую ночь, как эта.

Сегодня в мир вернулось то, что убивает детей. Оно бредет через лес к жилым массивам, высматривая себе жертву. Может быть, это будет восьмилетний мальчик, боящийся наказания за плохую оценку. Или шестиклассница, уставшая от воплей и драк между отчимом и пьющей матерью. Или же взрослый парень, впервые задумавшийся о самоубийстве.

То, что убивает детей, не лезет в окна, не крадет младенцев из колыбелей. Оно умнее, хитрее. Оно ищет тех, кто уязвим, тех, кто в родном доме чувствует себя в опасности. И заманивает, будто Гамельнский Крысолов. Счастливый человек такой зов если и услышит, то ни за что за ним не последует. А вот те, кто на грани, натянут кроссовки, накинут куртки и убегут.

Туда, где во тьме притаилось чудовище.

Вы же видели объявления в группах «Лизы Алерт»? Ушел ребенок, двенадцать лет. А в комментариях спрашивают: «Что же такого случилось, почему просто взял и ушел?», «Наказать надо, запереть, отключить интернет, ремнем отлупить, чтобы больше дурь в голову не лезла». Но никто и не подумает, почему улица и ночь стали для беглеца более желанными, чем семья.

Старомодное портативное радио оживает, наполняя квартиру шипением помех. Это устройство не умеет ловить обычные волны. Большую часть времени это просто металлическая коробка со ржавыми уголками. Но иногда – порой чаще, порой реже – на радио загорается красная лампочка, а из динамиков доносится клекот вперемешку с шорохами ночного леса.

Я начинаю собираться. В рюкзак закидываю фонарь, батарейки, теплую кофту – апрельские ночи в средней полосе обманчивы, как посты блогеров в «Нельзяграмме». Завариваю чай в двухлитровом термосе, не забываю про обезбол, валерьянку и пластыри. Черт, бинты закончились! Пока дойду до аптеки, наверняка упущу электричку.

То, что убивает детей, опасается подолгу находиться вблизи жилых агломераций. Люди думают, что их защищают от нечисти иконы, китайские обереги и заговоры. Но на самом деле их бережет цивилизация: монстры не любят электричества, тонких черных проводов над улицами, работающих вай-фай роутеров, запаха солярки и рассадников антисанитарии у железнодорожных платформ.

Я выхожу в подъезд, положив портативный радиоприемник в карман куртки. Лифт не вызываю, спускаюсь пешком. На лестнице кашляю от запаха никотина. И для кого, спрашивается, висят запрещающие таблички? Шаги мои гулко рассыпаются по подъезду, отражаясь от бетонных стен.

Круглосуточная аптека приветливо сияет зеленым светом. Цифры «24» мигают, приглашая внутрь.

– Бинты. Десять упаковок, – говорю я.

Сонная девушка фармацевт с любопытством оглядывает меня:

– Поисковик, – говорю я. Даже не ложь, – человек пропал.

– Понятно. А кто?

Пожимаю плечами:

– Пока точно не знаю, координатор скажет.

Первое – правда, второе – нет. Я никогда не разговариваю с координаторами. Я никогда не общаюсь в чатах. Не пишу в комментариях этих чатов, не участвую в распределении зон поиска. Меня среди официальных поисковиков и даже среди волонтеров нет, и не было.

– Слушайте, а вы же раньше с мужем все время приходили? – внезапно спрашивает фармацевт. – Такой, с длинными волосами. Что-то его давно не видно.

– Расстались, – вру я.

– А-а, – протягивает девушка, и мне кажется, у нее в глазах промелькнуло что-то вроде надежды. Понятное дело, Яр внимание привлекал – высокий, темноволосый, улыбчивый. Не то что я – нервная, вечно как будто бы на иголках.

Колокольчик на двери прощально звенит, и я вновь остаюсь одна. Разворачиваю карту, сажусь на тротуар. Радиопомехи режут слух. Сквозь шум я определяю координаты. Два километра отсюда. Три остановки на электричке или полчаса пешком вдоль железнодорожного полотна.

Первые несколько лет я вообще не могла понять, как в этих помехах различать слова. Все слышалось просто белым шумом. Яр говорил, дело опыта. И со временем я правда научилась разбирать, о чем говорят на «радио потустороннее». Приноровилась вычленять из помех координаты, научилась понимать, куда идти, если точных координат не давалось.

Призывно гудит последняя электричка, и я бросилась к платформе, на ходу застегивая рюкзак. Красный состав громыхает так, будто вот-вот развалится. После бега по асфальту стопа отзывается резкой болью. В горле появляется жжение, в боку колет.

Я взбегаю на платформу и прыгаю в тамбур. Подвыпивший мужчина напротив скользит по мне взглядом и отворачивается.

Яр учил меня не смотреть в глаза чудовищам. Стоит лишь глянуть – и ребенка не спасешь, и сама погибнешь. Я до сих пор не знала, да и не хотела знать, что видел муж в ту ночь, когда навсегда исчез во тьме. Может быть, тварь схватила его и заставила посмотреть на себя. Или же он сам, вглядываясь во тьму, совершенно случайно скользнул глазами по монстру, притаившемуся среди деревьев.

Яр до сих пор считается пропавшим без вести. Ушел и не вернулся. Со взрослыми мужчинами тридцати пяти лет такое тоже случается. Не одним же детям и старикам пропадать. Быть может, и я однажды так исчезну.

Радио вновь оживает, мигая красной лампочкой. Шипение сменяется свистом. Значит, жертва уже почти у монстра в лапах. И чудовище играет, заманивая все дальше в лес.

Мне ли не знать это чувство – когда теряешь ориентиры в пространстве, когда не чувствуешь ног от холода, и в тебе все сжимается от ужаса, от понимания, что в спину смотрят мерзкие потусторонние глаза.

Обычные люди такое забывают. Свет электроприборов и мерцание экранов прогоняют первобытный страх. А я вот уже забыть не могла.

– Вообще, – сказал мне Яр в первую нашу встречу, – этим женщины занимаются. Мать моя особо не верила в это, а вот бабушка, прабабушка, и кто знает, сколько до этого прапра, они их гоняли постоянно.

– Да что эти твари вообще такое? – спросила тогда я. В ушах еще стояли крики, которые издавал едва различимый во тьме монстр, страшно разозлившийся, что у него отняли добычу.

– Чудовища, – просто и коротко ответил Яр.

Первое время все казалось каким-то бредом, а паукообразное чудище, вонзившее мне клыки в спину, – кошмаром из-за постоянных недосыпов. Потом привыкла. Привыкла к шрамам и к жуткому шипению древнего радио. Только поставила Яру условие: ходить «на охоту» мы будем вместе.

Теперь Яра не было, как не было больше никого из его рода. Осталась только я с чужим наследством, с проклятым радио и ночной службой.

Я выхожу на нужной станции, и меня тут же оглушает тишина.

– Эй, вы точно сюда? – окликает машинист, выглянувший из кабины.

– Да, все нормально!

– До шести утра здесь никто не остановится.

– Знаю, да, – отмахиваюсь я, поправляя рюкзак.

Я спрыгиваю с платформы и, подсвечивая путь фонарем, двигаюсь вперед. Поисковиков я увидела издалека – оранжевые палатки, фары машин, свет фонариков. Подхожу ближе, разглядываю походный стол с чаем для волонтеров. Координаторы распределяют сектора леса между группами. Поисковый пес дружелюбно трусит рядом с кинологом.

Обогнув лагерь по дуге, я ныряю во тьму. Радио вновь шумит, ловя потусторонние помехи.

Ветки царапают лицо, я спотыкаюсь о корни деревьев, вязну в лужах. Страх держит за горло, и что-то в глубине сознания кричит: «Лес – это чужой мир! Уходи, уходи, уходи!»

А потом слышу шаги…

Я замираю, словно напуганная кошка. Оно здесь. Оно здесь. Оно здесь!

Падаю на мокрую холодную траву. Бей, беги или замри – древняя настройка в человеческом теле. И я цепенею, слившись с лесом.

Шаг. Снова шаг. Еще один. Нечто потустороннее, злобное, нечеловеческое. Разумное и бесконечно жуткое стояло позади меня. Оно всматривается в темноту тем, что заменяет ему глаза. И ищет, ищет…

Я закрываю рот рукой, стараясь не дышать. Лежу, не смея шелохнуться, и привыкаю к пронизывающему взгляду в затылок. Шаг, шаг, шаг. Чудовище обходит поляну, как волк, присматривающийся к умирающей добыче.

Радио взрывается помехами. Чудовище несется ко мне, и черная тень накрывает небо.

Я вскакиваю и бегу, куда глаза глядят. Был бы жив Яр, он бы давно поставил ловушку на монстра и ждал, пока тот в него попадет. Его этому научили, передавая родовые секреты с раннего детства. А я знаю только то, как не попасть чудовищу в лапы и как не дать ему утащить добычу.

Главное – не смотреть. Не позволить человеческому взгляду сфокусироваться на чудовище. Пусть так и остаётся бесформенной тенью во тьме. Увидишь большее – пропадешь.

Радио замолкает. Я перехожу на шаг, а потом и вовсе утомленно приваливаюсь спиной к стволу дерева, закрыв глаза. Наконец, достаю фонарик и, тяжело дыша, выхватываю белым кружком света пенек, ствол растущего напротив дерева, лужу, мертвую птицу…

– Епт! – вскрикиваю я и тут же прикрываю рот рукой.

Луч фонаря освещает девочку лет двенадцати. Она одета то ли в пижаму, то ли в спортивный костюм розового цвета – с этой современной модой поди разбери. Волосы всклокочены, на плечах рюкзак. Девочка раскачивается из стороны в сторону, как лунатик.

Я осторожно подхожу к беглянке. Она плачет, прижимая худые руки к груди. В неровном свете я распознаю шрамы на запястьях.

– Эй, все хорошо, сейчас вернем тебя домой. Меня Кира зовут, а тебя?

– Лена, – шмыгает девочка.

Я усаживаю Лену на ближайший пень и накинула ей на плечи теплую кофту. Достаю из рюкзака термос с чаем, щедро наполняю им металлическую кружку. Пар от горячей жидкости приветливо обжигает лицо, клубясь и растворяясь в окружающем нас холодном тумане.

– Дома обижают? – спрашиваю я.

Лена ничего не отвечает. Интересно, чего она больше боится – остаться тут, в лесу, или же вернуться к родителям?

– Знаешь, – говорю я, – я тоже однажды убежала. Проснулась ночью, послушала, как отец на мать орет, и решила: ну их всех к черту. Мне тогда уже семнадцать было. Из окна вылезла и ушла.

– И как? – спрашивает Лена.

– Заблудилась, ясен пень. Сутки так проболталась, – я неловко замолкаю. Не рассказывать же девчушке о существе, отдаленно напоминающем паука, которое вонзило мне в спину гигантские клыки.

– Тебя тоже нашли?

– Парень нашел. Ну, в плане, мой будущий парень, – и будущий муж. – Я еще тогда ногу сломала, он меня на себе тащил километров пять.

Я вспоминаю, как горела трава вокруг поляны. Как визжал от боли монстр – тот, что убивает детей. И как посреди всего этого стоял Яр с костяным ножом в руке.

Девочка возвращает мне чашку.

– А ты специально людей ищешь?

– Да. Раньше с мужем, теперь одна. У него это лучше получалось.

– А что с ним случилось?

«Посмотрел в глаза чудовищу».

– Погиб, – я убираю термос в рюкзак и беру Лену за руку. – Я сейчас завяжу тебе глаза. Пока не разрешу, не снимай бинт, хорошо?

Девочка, видимо, слишком устала, чтобы спорить. Я достаю из сумки дешевую упаковку с перевязкой и обматываю ею голову Лены.

Под ногами хрустит валежник, фонарик выхватывает тени из темноты. Яр бы сначала избавился от того, что убивает детей, и только потом повел Лену к людям. Но я не охотник и вряд ли когда-нибудь им стану.

– Что это?! – закричала Лена. – Что там такое?!

– Там ничего нет. Лена, мы сейчас побежим. Очень быстро. Не останавливайся, пока не увидишь свет. Ты меня поняла?

Девочка, дрожа, прижимается ко мне.

По лесу очень тяжело бежать. Особенно ночью. Ноги тонут в грязи, в прелой осыпавшейся листве, ветки хватают за одежду, словно десятки корявых иссушенных рук. А по пятам неумолимо шагает нечто – то, что убивает детей. То, что охотится за взрослыми. То, что может убить даже потомственного охотника.

Свет ослепляет меня, и я в изнеможении упираюсь руками в собственные колени. Оранжевые палатки дружелюбно освещаются переносными фонарями. Женщина в черной куртке собирает аптечки.

– Вы почему без жилетки? – строго спрашивает волонтёр.

– Потеряла, – привычно лгу я. – Нашелся ребенок ваш. Забирайте. Только родителям втык сделайте, чтобы не ругали, а то опять сбежит.

Женщина смотрит на меня с подозрением.

– О ком речь?

– Девочка, Лена.

Волонтер перестает паковать аптечки и недоуменно смотрит мне в глаза.

– Мы никого сейчас не ищем.

– В смысле? А лагерь?

– Тренировочный выезд. Обучаем поисковиков.

– Ну, посмотрите, может, ее где-то в другом районе разыскивают, – я хочу схватить Лену за руку и подтолкнуть к волонтеру – пусть сама объясняет, кто она и откуда.

Пальцы скользят по пустоте.

– Кого «ее»?

Я оглядываюсь. Лены нигде нет.

– Лена! Лена, вернись!

Делаю шаг назад, и лес будто поглощает меня, закрыв ветвями от палаточного лагеря. Девочка стоит прямо передо мной, точно лишенный жизни манекен, а затем разворачивается и растворяется в тумане.

– Эй, ты куда? Вернись! – кричит мне вдогонку женщина.

Я задираю голову и заглядываю прямо в безумные чудовищные глаза, вытаращенные на меня из тьмы.

И в последний миг, наконец, вижу то, что убивает детей…

Чужое место

– Лучше бы это ты умерла, Жень, а не Кирилл.

Я подняла заплаканные глаза на мать. Наверное, стоило попросить прощения, но горло будто стиснули раскаленные тиски. Мать нависала надо мной, а из кармана рабочего передника торчали портняжные ножницы.

– Он бы никогда так не поступил! Он бы не стал мне врать!

Кирилл. Конечно, всегда Кирилл. Любимый сын, долгожданный, запланированный. С ним мать связала все свои надежды, планы, собственное будущее.

А получила меня.

«Тиски» разжались, и я с трудом вымолвила:

– Прости, я не хотела…

– Не хотела, вот как? – внезапно мирно сказала мать. Через маску гнева неожиданно проступило ее обычное, вполне доброжелательное лицо.

Вообще, мама человек не жестокий. Она часами может выслушивать стенания своих клиенток про незадачливых мужей и поборы в школах, пока подшивает принесенную одежду или доводит до ума купленное в «секонд-хэнде» платье. За плохие оценки ругает, только если неудачно подвернусь ей под руку, а к несделанным домашним делам относится скорее философски. Но иногда, ни с того ни с сего, без какой-либо видимой причины, она вдруг начинает кричать, швыряться вещами, выворачивать мне руки и таскать за волосы.

Когда я была помладше, то пыталась спрятаться под столом или в шкафу, а стала старше – начала сбегать к дяде Андрею, маминому младшему брату. Мама потом приходила, била себя в грудь, что больше так не будет, умоляла вернуться. А дядя не особо любил со мной нянчиться, так что с легким сердцем возвращал меня обратно.

– Что молчишь? Сказать больше нечего?

Я подняла подбородок.

– Чего глаза вылупила, тварь неблагодарная? Надо было тебя в роддоме оставить. Кирюша бы выжил, если бы не ты. Так и сказали – осложнение, потому что близнецовая беременность. Если бы он выжил, ты бы сейчас не стояла здесь. Лгунья, паршивая лгунья.

– Мам, мы просто вместе посидели и пиццу съели. Мы ничего не праздновали, правда!

– Да? А вот это что? – она вытряхнула содержимое черного пакета с надписью “Хорошего тебе чего-то там”. На пол посыпались поздравительные открытки, томик ранобэ, подаренный Катей, и аккуратно сложенная футболка с мемом “ЪУЪ”. – Сердца у тебя нет, Женя.

Про нашу семью стоит знать две вещи. Первое: Кирилл был бы самый лучший. Он бы раньше меня научился ходить и говорить. Он бы лучше меня учился, уважительно относился к нашей матери, помогал по дому и вообще был бы тем самым сыном маминой подруги. Красивым, высоким, умным. Как бы я ни старалась, никогда и близко не смогу приблизиться к пьедесталу, на котором находится этот мертвый младенец.

Второе: мой день рождения – это день скорби, поскольку Кирилл умер именно в этот день, в 15:45 по Москве. Каждое шестое апреля в квартире траур, будто кто-то очень близкий умер накануне. За все пятнадцать лет своей жизни собственные дни рождения я не праздновала. Меня никогда с ним не поздравляли, ничего не дарили, и только седьмого числа бабушка, дядя и двоюродная сестра втайне от матери подкидывали мне подарочные деньги. Однажды они принесли мне куклу. Скандал был такой, что соседи милицию вызвали, подумали, убивают кого.

Мать так им и сказала, мол, убивают ее. Убивают равнодушием и бессердечием, ведь у нее умер ребенок. Менты тогда даже извинились – им-то откуда было знать, что этот ребенок технически никогда не жил.

Проблемы бы никакой не возникло – встреться я с друзьями седьмого числа или восьмого. И если бы не было этих поздравительных открыток, а просто футболка да книга. Но я захотела именно сегодня. Шестого апреля. В день, когда умер мой брат.

– Мам, я больше так не буду, правда. Хочешь, я с тобой на кладбище завтра схожу?

– Нет, – мать бесцеремонно вырвала провод у моего компьютера, нисколько не заботясь о сохранности устройства. – Никакого интернета до конца месяца. Решила тут козни плести за моей спиной! Отпраздновать она день рождения захотела, подарочки получить!

Идея отпраздновать день рождения «нормально» была Катина. Мы с ней дружили уже три года, и она никак не могла взять в толк, почему я никогда его не отмечаю: не устраиваю чаепитие после уроков, не зову в выходные домой, не хвастаюсь подарками. И почему вариант «попроси подарить на день рождения» в моем случае совершенно нерабочий.

– Ну, понимаешь, – сказала я. – У меня брат в этот день умер.

– Ой, а я не знала. Сочувствую. А давно? А сколько ему было?

– Нисколько. Вот когда я родилась, тогда и умер.

– А почему в другой день тогда нельзя? Седьмого, например?

– Потому что это нечестно по отношению к Кириллу.

Катя удивлённо заморгала, глядя мне в глаза, и сказала:

– Мертвому-то какое дело?

Почему-то эта мысль никогда не приходила мне в голову…

Мы решили собрать компанию из пяти девчонок с нашего класса и именно шестого апреля, в день семейного траура, залезть на открытую крышу девятиэтажки, чтобы отметить мое пятнадцатилетие. Мы даже притащили алкоголь. И стоило мне порадоваться, что все это так и останется маленьким секретом от мамы, как она возьми да получи сообщение от родителей Даши, мол, поздравляем с днем рождения Жени.

– Кирюша мне бы никогда не соврал! Он бы никогда, никогда…

Жар из моего желудка прорвался в горло, будто вулканическая лава во время извержения.

– Откуда ты знаешь?

– Что ты сказала?!

– Откуда ты знаешь, каким бы он был? Может быть, он в пятнадцать лет соль бы жрал по падикам или закладки искал по всему району? Откуда ты знаешь?!

Мать вцепилась в мои длинные волосы и потащила в ванную. Я брыкалась, пыталась укусить ее за руку, но все без толку.

– Ах ты тварь! Гребаная дрянь! Поговори мне еще тут!

Щелкнули ножницы для резки ткани.

– Мама, пожалуйста, не надо! – я попыталась защитить голову руками, но острые лезвия уже вкривь и вкось кромсали пряди моих волос, чудом щадя пальцы. Я рыдала, умоляла прекратить, но мои мольбы только сильнее злили мать.

– Вот поглядим, кому ты такая страшная будешь нужна! – она оттолкнула меня, и я больно ударилась спиной о бортик ванны. Прежде чем я успела встать, дверь уже захлопнулась, и я услышала, как тащат по линолеуму тяжелое кресло.

– Выпусти меня!

– Чтобы мои глаза тебя больше не видели! Как бы я хотела, чтобы это была не ты!

Лицо горело, а кожа чесалась из-за осыпавшихся за шиворот мелких волосков. В глубине квартиры заработала швейная машинка – мама подшивала мужские брюки, которые ей принес студент из соседнего подъезда. Она вообще больше любила работать с мужской одеждой.

Я налегла на дверь что было мочи, пытаясь сдвинуть кресло, но оно просто упиралось в противоположную стену коридорчика, и образовавшийся проем был слишком узким, даже чтобы просунуть в него руку.

Обреченно опустившись на бортик ванны, я до боли стиснула пальцы в кулаки. А потом, наконец, решилась посмотреть на себя в зеркало. Обкорнанные волосы торчали во все стороны, тушь и подводка потекли от слез, а под глазом красовался синяк. Мать умудрилась обрезать волосы самым уродливым образом – сделав мне челку штрих-кодом и обнажив растопыренные уши.

Я схватила лежавшие в луже воды ножницы и принялась отрезать остатки волос. Под самый корень. Жаль, в ванной не было бритвы. Потом ими же срезала длинные ногти и вскрикнула, когда случайно поранила кожу.

Стащила через голову белый кроп-топ и с такой же яростью изрезала его на куски. Приподнялась на цыпочки и сдернула с бельевой веревки черную уродливую майку, в которой обычно спала.

Из зеркала на меня смотрело нечто, что скорее было мальчиком, причем из весьма неблагополучной семьи. Тонкая струйка воды утекала в слив заляпанной кровью раковины.

– Ну что, так бы ты выглядел? – зло прошипела я. – А я ведь всегда жалела, что ты умер. А ты бы обо мне жалел? – с остервенением я ударила кулаком по зеркалу. По усеянной разводами поверхности пошла паутина трещин. На костяшках выступила кровь. – Ты бы обо мне жалел?!

Осколки стекла посыпались на мокрый пол, усеянный отрезанными волосами. Красные капли падали в раковину, образовывая тонкие ручейки.

– Ну, так займи мое место! Задолбало жить с призраком! Все время ты! Кирилл то, Кирилл се! Гори оно все синим пламенем! – я опустилась на пол. Свет в ванной замерцал, и я вспомнила, что лампочку уже очень давно не меняли.

Послышался шум передвигаемой мебели. Через минуту пыхтения и скрежета дверь в ванную распахнулась.

– Ты чего? – голос мамы внезапно прозвучал обеспокоенно. Я внутренне сжалась, ожидая удара. – У тебя же в крови все! Так, быстро вставай.

Мать перевязала мне костяшки, приговаривая, что я дурная и с головой совсем не дружу. Но злости в ее глазах больше не было, и мысленно я порадовалась, что ее так быстро отпустило.

– И зачем ты это сделал, я понять не могу, – посетовала она, глядя куда-то сквозь меня. – Иди спать. Ты и так весь день шатался где-то, – тут мама запнулась и с презрением оглядела меня. – Шаталась.

Я встала и отправилась в свою комнату. Там я заперлась на замок, а после упала на кровать. Станет маме легче, если я «роскомнадзорнусь»? Или она начнет оплакивать сразу двоих детей? А то и вовсе – забудет многолетнее наваждение, связанное с мертвым сыном, и все слезы достанутся только мне?

Живот скрутило от голода. Я толком не обедала, ну а ужин мне, видимо, не полагался. Однако от мысли, что придется выйти из комнаты, мне становилось настолько страшно, будто там, в коридоре, сидело чудовище.

В ванной включился кран. Мою комнату от санузла отделяла тонкая стенка, и мне всегда было сложно заснуть, когда кто-то лил воду. Я подождала десять минут, затем двадцать. Без интернета и смартфона было скучно, поэтому я просто рассматривала трещины в потолке.

Когда вода не перестала литься и через полчаса, я осторожно выглянула за дверь. Ванная была заперта, из-под нее в темный коридор проникала узкая полоска света.

На цыпочках, чтобы мама не услышала, я пробралась на кухню. Открыла холодильник и пробежалась глазами по полкам. Да, негусто. Пара яиц, упаковка черного хлеба и сковорода. Через стеклянную крышку просматривались две сосиски и макароны. Макароны выглядели как кучка холодных червяков. Я сняла крышку, чтобы переложить еду на тарелку.

– Ну и что ты делаешь?!

Я подпрыгнула от неожиданности, пустая тарелка едва не выпала из рук. Мать сидела в углу кухни со стаканом вина. Волосы спутанные, под покрасневшими глазами отеки – она снова плакала.

– Положи на место! Нечего по ночам жрать!

– Но кто… – я прислушалась. Вода в ванной больше не текла.

– Марш спать!

– Я есть хочу.

– Утром поешь!

Желудок запротестовал, когда мне пришлось закрыть холодильник. У двери ванной комнаты я остановилась. Внутри все еще горел свет, и я слышала, как на поверхность ванной капает вода. Коснулась ручки.

Не открывай, там что-то внутри! Там что-то не так, не открывай!

Я распахнула дверь, и по глазам полоснул свет лампы. На полу по-прежнему валялись осколки зеркала, мои собственные волосы, обломки крашеных ногтей.

В отражении вдруг скользнула тень… Мне показалось, что это игра света. Подумала, может, это усталость подкидывает галлюцинации. Но затем чернота вновь отразилась в зеркале, и спиной я ощутила чужеродное присутствие позади меня.

Я замерла, глядя куда-то в пространство, стараясь не задевать взглядом зеркала. Нельзя подавать виду. То, что стоит сзади, чувствует мой страх.

Во всей квартире резко погас свет. Я зажала рот рукой, чтобы не закричать, и зажмурилась, как в детстве, когда искала в кромешной темноте путь до кровати. Ведь если я не вижу чудовище, оно меня тоже не видит.

Я отступила спиной вперед, готовая в любой момент упереться во что-то стоящее позади. Вжавшись в стену, я сделала шаг к своей комнате. Потом второй, третий, и наконец нащупала ручку двери.

На уроке биологии недавно рассказывали, что мы эволюционно так устроены, чтобы чувствовать на себе чужие взгляды. Поэтому нам часто не по себе в общественном транспорте, а еще мы физически ощущаем осуждение, когда входим в класс после начала урока.

Я точно знала, что на меня сейчас кто-то смотрит.

И это не мать.

Захлопнув дверь, я осмелилась распахнуть глаза. По комнате разливался теплый свет от ночника. Мне захотелось вымыться: тело под майкой противно кололи отрезанные, налипшие на кожу волосы.

Но я ни за что не выйду в коридор, пока не закончится ночь…

Страх постепенно сошел на нет, я нашла в себе силы осмотреться. И закричала.

В углу комнаты стояла тень. Она переливалась, будто сделанная из мазута, на месте глаз горело два красных огонька. Тень качала головой из стороны в сторону, как бы разминая шею. А затем залезла с ногами на мою кровать, будто намереваясь напрыгнуть, как кошка на добычу.

Я отпрянула в угол, а тень, чьи глаза казались алым огнем, провела призрачной рукой по книжному шкафу.

Полки из дешевого ДСП вспыхнули, и комната наполнилась запахом гари. Учебники, журналы, дешёвые фэнтези книги, одолженная у подруг манга в мгновение ока загорелись. Огонь стремительно перекинулся на шкаф с одеждой, оттуда на рабочий стол. Ветер из открытой форточки раздул пламя, и я начала задыхаться от дыма. Компьютер плавился, и паленая пластмасса наполняла горячий воздух ядом.

Горели мои фотографии, моя кровать, школьный портфель. Стакан с водой попросту раскололся от жара. Где-то вдалеке запищала пожарная сирена. Соседи сверху, видимо, почувствовав запах дыма, принялись суетиться, слышно было, как они часто и суетливо топают.

Я выбежала в коридор. Мать, кутаясь в халат, непонимающе глядела на огонь. Я схватила ее за руку и потащила к выходу.

Внезапно мамино лицо расплылось в улыбке. Она высвободила руку из моей хватки и направилась к жуткой черной тени, что высилась в дверном проеме.

– Кирюша, я знала, что ты вернешься.

По лестничной клетке уже бежали соседи, приближаясь, пожарная сирена выла все громче.

Из той ночи я наиболее отчетливо запомнила, как бежала в одних тапках по ночной улице, петляя между серыми пятиэтажками, будто надеялась сбить тень со следа. Тогда мне казалось, что если я обернусь, то увижу, как пылает весь микрорайон. Помню, как потом долго звонила в домофон дяди, пока тот, спустя десять минут, не проснулся и не впустил меня.

С ним я прожила два дня – за это время мать госпитализировали, заодно обвинив в поджоге. Врачам и следователю она с улыбкой рассказывала, какой у нее замечательный сын, и что он будет поступать в Высшую Школу Экономики. А когда ее спрашивали про меня, то она качала головой и сообщала, что у нее только один ребенок – Кирилл, а дочери никогда и не было.

Потом меня забрала к себе бабушка. У нее мне нравится. Меня никогда не лишают ужина (даже за очень плохие оценки), всегда интересуются, как дела. Никогда ни с кем не сравнивают, а если и сравнивают, то в лучшую сторону. Временами нам звонит мама, но никогда не спрашивает про меня, зато постоянно рассказывает про Кирилла. Бабушка с ней не спорит.

Однако с прошлой недели я стала плохо спать. Тень с огненными глазами ходит за мной по пятам – я вижу ее в новой школе, за гаражами, когда сижу на фудкорте с новыми друзьями, когда убираюсь в кинозале, где подрабатываю после уроков.

Только в бабушкину квартиру тень не заходит. Словно что-то не дает ей перешагнуть порог. Но я на всякий случай всегда сплю с открытой дверью, чтобы если события той страшной ночи повторятся, успеть убежать и от чудовища, и от огня.

Она всегда где-то недалеко, смотрит на меня – и в этом взгляде нет злости или ненависти, только зависть…

Одно я знаю точно. Я в этой жизни занимаю чужое место.

И я его так просто не уступлю.

Скольжение

Саша с ужасом ждал лета.

Еще только набирал обороты май, а паника уже накрывала с головой. Долгими бессонными ночами Саша ворочался в кровати, не в силах заснуть от удушающего кошмара.

Раньше спасала школа. Потом институт. Остатки лета быстро подходили к концу, и ужас не успевал утащить Сашу на черное дно. Но спустя год после защиты диплома между юношей и кошмаром не осталось ничего. Улицы родного города будто сдавливали грудную клетку бетонными руками, душили автомобильным смогом и жарой.

Дядя Андрей, сводный брат отца, говорил, что летом видна самая суть человека. То, что обычно скрыто рутиной и коротким световым днем. Саша же и в детстве ждал конца весны с опаской, он не любил, когда нарушалась привычная рутина. А Ника, сестра-близнец, напротив, ныряла в лето с головой, будто вместе со школьной формой с нее спадали тяжелые оковы. И близнецы играли, носились по городу, мечтали то стать космонавтами, то летчиками гражданской авиации, то тревел-блогерами и взобраться на Эверест.

Но теперь Саша ждал лета с ужасом, потому что десять лет назад дядя Андрей убил Нику.

Убил жестоко, дополнив долгий и печальный список детоубийц. Защитный механизм психики превратил родственника-педофила в рогатое чудовище, составленное из арматур и кусков железобетона. «Нику убил монстр», – говорил Саша следователю и родителям. – «В трех километрах от пляжа «Волна», в роще, водится чудовище, склеенное изолентой из сотен ржавых частей».

А дядя Андрей – хороший. Он ни при чем. Он учил близнецов строить убежища в лесу, давал подержать охотничье ружье. Возил племянников в соседнюю Самару, где они ходили в Музей Космонавтики и катались на метро. Однажды Андрей отвез близнецов к аэропорту «Курумоч», где Саша и Ника, сидя в поле, смотрели, как ввысь взлетают самолеты.

И когда дядя сказал мальчику уходить – он послушно ушел, а Ника кричала и звала на помощь, пока не затихла навсегда.

Убийца пытался скрыться, но его быстро поймали. В век «большого брата» и тотальной слежки преступнику тяжело спрятаться. Только приезд полиции и не дал тогда свершиться самосуду. А Саша кричал и плакал, что это не дядя, это чудовище из леса, чье тело – железобетон.

Лишь с годами пришло понимание, что именно он видел в тот жаркий вечер семнадцатого июня. С тех пор ужас раскаленными клещами сжимал внутренности, а в ночных кошмарах ему являлось истерзанное тело сестры-близнеца.

Дядя Андрей повесился в камере, не дождавшись суда. «Помогли», наверное. Нику похоронили в закрытом гробу на Баныкинском кладбище. Семья развалилась. Отец, подпустивший убийцу к детям, уехал в Казань. Мать запила и с головой ушла в религию. Изредка трезвея, она смотрела Саше в глаза и четко произносила:

– Это ты виноват. Ты – мальчик. Ты должен был ее защитить.

Однажды Саша не выдержал и сбежал к отцу. Подкопил карманных денег, сел на автобус Тольятти-Казань и восемь часов трясся по трассе Р240. Но оказалось, что родитель обзавелся новой семьей, и что у Саши растет полугодовалая сводная сестра. Отец покормил, дал отоспаться, а потом купил билет на поезд домой. Он был снова счастлив и в напоминаниях о трагедии не нуждался.

– Эй, Санек, тебе отпуск летом нужен? – спросила Даша, зеленоволосая девушка на должности старшего менеджера. Саша методично отмывал столы. Кафе закрылось час назад, и на улице стояла поздняя майская ночь.

– Нет, – честно ответил он.

– Да ладно, отдохнешь, съездишь куда-нибудь.

– Во-первых, вы мне недостаточно платите, а во-вторых, все равно некуда.

– Трудоголизм – это диагноз, – менеджер захлопнула холодильник с газировкой.

– Даш, дай мне нормальные смены. А в отпуск Егорова отправь.

– Так его уволили.

Саша взялся за швабру и ничего не сказал.

– Слушай, наглый вопрос. А ты чего домой-то вернулся? – спросила Даша.

– Работу не нашел.

Это было полуправдой. Устроиться в Москве после вуза ему не удалось. Другое дело, что он и не пытался, смирившись с возвращением домой еще на третьем курсе. Но сознаваться, что мегаполис пугал, а паукообразное метро вызывало панические атаки, Саша не собирался.

– Встречный вопрос, – ответил он. – А у тебя же синие волосы вчера были. Перекрасилась?

– Ты чего? – искренне удивилась Даша. – Они у меня уже второй год зеленые.

– Серьезно? Нет, я просто был уверен, что синие. Прямо ядрено-синие.

– Тебе точно нужно в отпуск, – сказала она, выходя на улицу. – Сигнализацию не забудь включить, а то выгоним, как Егорова.

Саша кивнул, проводив Дашу взглядом. Та отстегнула от калитки летней веранды велосипед, включила фонарик и исчезла в глубине Автозаводского района.

Поставив стулья на столы и убедившись, что утренняя смена не захочет с ним поквитаться, Саша погасил свет в зале. Затем запер дверь, смерил оценивающим взглядом кафе-бар «Изолента» и, засунув руки в карманы, поплелся на съемную квартиру. Как ни умоляла мать, он не смог заставить себя вернуться домой, откуда за десять лет так и не вывезли вещи сестры. Комната, в которой ему приходилось жить до окончания школы, была поделена на две равные зоны – живая, его, и мертвая, сестры: пустой письменный стол, старая одежда в шкафу, книжки на верхней полке. Как будто Ника куда-то уехала и вот-вот вернется.

Шаги гулко раздавались по мостовой. На улице никого, окна многоэтажек горели желтым и красным, кое-где фиолетовым. Откуда-то доносились пьяные крики. Сердце быстро-быстро забилось, а горло точно сжала невидимая лапа чудовища, состоящего из арматуры и железобетонных блоков.

В ушах загудело. Саша облокотился рукой о фонарный столб. Ты виноват, ты виноват, ты виноват… Она умерла, а ты жив, она умерла, а ты жив!

– Заткнись! – сдавленный крик вырвался из горла, и на мгновение ужас отступил, но лишь для того, чтобы вновь облить мозг кипятком.

Ты вернулся, и этот город убьет тебя, как твою сестру. Тебе не вырваться. Не вырваться. Не вырваться.

Голос то затихал, то усиливался. Сделав над собой невероятное усилие, Саша добрался до подъезда, открывая тяжелую дверь. Поднялся по ступеням на третий этаж, побоявшись вызвать лифт. Открыл дверь ключом и бросил рюкзак в коридоре.

В знакомой обстановке ужас немного унялся. Саша прислушался, из комнаты соседа доносился шум видеоигры, то и дело прерываемой отборным матом.

Пройдя на кухню, Саша открыл холодильник. В верхней секции стояла бутылка коньяка неизвестного происхождения. Может, подарил кто, а он и забыл?

Мать тоже пьет. Пьет по той же причине, по которой выпить хочешь ты.

– Да и пофиг, – юноша сделал большой глоток. Выпивка обожгла горло. То ли с непривычки, то ли, потому что Саша поддал на голодный желудок, но алкоголь довольно быстро ударил в голову. Страх отступил, а раны, нанесенные невидимым зверем, перестали наконец-то саднить. Саша вошел в свою комнату, едва не упав, споткнулся о разбросанные вещи, сел на кровать и продолжил пить.

Звуки игры стихли. Сосед вышел в коридор и заглянул в приоткрытую дверь.

– Ты в курсе, что алкоголизм – это не выход?

– Конечно. Это вход, – съязвил Саша и послал того в пешее эротическое.

Останься Ника жива, думал Саша, она бы распорядилась жизнью, как надо. Нормально закончила школу, поступила в хороший вуз, нашла работу в Москве и не вернулась бы домой. Ника была умнее. Храбрее. Вступала в перепалку с учителями, когда те поступали несправедливо, бесстрашно купалась в Волге, не раздумывая, влезала в драки.

И умерла, не дожив до двенадцати лет.

Саша упал на кровать, уставившись в потолок. Трещины в штукатурке складывались в силуэт чудовища из кошмаров, а потом превращались в родственника-убийцу. Засыпая, юноше казалось, будто он узнает среди трещинок на потолке кривой оскал и синие полоски изоленты на коже сестры.

Алкоголь сморил, и впервые за много лет Саше ничего не снилось.

…Сквозь плотно задвинутые занавески пробивался отвратительный полуденный свет. Голова раскалывалась, неимоверно хотелось пить.

С трудом сев, Саша натянул джинсы. Нагнулся, чтобы отнести коньяк в холодильник, но не обнаружил бутылку у изголовья. Пошел на кухню, достал минералку. Колючая жидкость немного вернула голове ясность.

– Так, спиться я всегда успею, – решил он и постучался к соседу. – Эй, задрот, признавайся, ты коньяк скоммуниздил? Алкоголизм – это не выход, я напоминаю!

За дверью раздалось какое-то шевеление. Щелкнул замок, и на Сашу уставилась женщина лет пятидесяти в ситцевом халате.

– Молодой человек, вам чего?

От неожиданности Саша отшатнулся.

– Ну? – требовательно спросила соседка.

– Ничего… Простите меня.

Женщина захлопнула дверь.

Саша заглянул в ванную. Потом в коридор. Затем на кухню. Всюду были признаки того, что в квартире проживала весьма хозяйственная дама, а не задрот-геймер.

Допустим, за те двенадцать часов, которые он проспал, сосед съехал. И за этот мизерный промежуток времени в квартиру успел заехать новый жилец. И обжить ее так, будто обитал там не первый месяц…

Дверь снова открылась. Женщина подозрительно щурила глаза, будто все утро просидела в полной темноте.

– И мусор выбросьте, будьте так любезны. Уже второй день прошу!

Реальность от него ускользала. Саша все видел и слышал, но как посторонний наблюдатель. Он попробовал «заземлиться», как его учил школьный психолог: прочувствовать, что стоит на двух ногах на паркете, что в правой руке держит пакет с мусором, что шею колет ярлычок на внутренней стороне майки.

Парень посмотрел под ноги.

Под ногами вместо привычного паркета оказался линолеум.

Надо просто выйти на улицу… Перезагрузиться. Саше казалось, будто после закрытия входной двери засбоившая реальность все-таки вернется в исходное состояние.

Мигом преодолев три пролета, Саша выскочил наружу. Безжалостное летнее солнце полоснуло по глазам.

На скамейке сидела незнакомая пожилая женщина. Она смерила Сашу тяжелым взглядом и обозвала предателем Родины. Почему не наркоманом или рэпером, он решил не выяснять.

А надо ли сегодня на работу? Он ведь так и не уточнил смены у Даши. Закинув пакеты в ржавый бак, Саша достал смартфон. По старинке он пользовался одним и тем же ПИН-кодом, не меняя его от устройства к устройству уже десять лет подряд.

Комбинация не подошла.

Секунду Саша недоумевающе смотрел на экран, как на кота, который перестал откликаться на голос хозяина. Вбил еще раз. И еще.

На экране высветилась идентификация по отпечатку пальцев. Саша прижал подушечку к сканеру. Устройство еще немного повыкаблучивалось, но в итоге сняло блокировку.

Саша бросился искать контакт Дарьи. Однако вместо того, чтобы быть одним из первых в списке, он почему-то находился на самом дне с последним сообщением полугодовой давности. С аватарки профиля на Сашу смотрела все та же Даша, но теперь уже с синими волосами.

«Привет. Слушай, напомни по сменам. Я сегодня выхожу?»

Ответа долго не было.

«Напомни, о чем речь?»

– Ты чего, издеваешься надо мной? – вслух сказал Саша.

– Шо не так опять? – раздался голос позади.

И без того зыбкая ткань реальности окончательно ускользнула.

Напротив него стояла девушка в черной футболке с надписью «Эльбрус – 5642». На худом плече висел увесистый походный рюкзак.

И пусть в последний раз Саша видел эту девушку десять лет назад. Пусть они тогда оба еще были детьми.

Но Нику он бы никогда ни с кем не перепутал.

– Что, весело посидели вчера? – спросила сестра. – Ты это, зарядку забыл. Егоров просил передать, – она сняла рюкзак с плеча и, порывшись в его недрах, достала черный кирпичик с сиротливо болтающимся кабелем.

– Эй, ты чего? – Ника щелкнула пальцами перед его лицом. – Але!

Саша моргнул. Ника не исчезала. Она не сильно изменилась, разве что с возрастом вытянулась, а лицо приобрело насмешливое выражение. На правой руке блестела пленка, покрывавшая свежую, еще с покрасневшими краями, татуировку.

– А, это. Я вот думаю, как матери показать, а то она опять начнет свое: мол, ходишь как уголовница. А я ей скажу: весь Питер в наколках. А она скажет, что весь Питер – уголовники. Кстати… Мама с компом просит помочь, зайдешь? А то я не успеваю.

Ника еще о чем-то говорила, пересказывала события, которым Саша вроде как должен был быть свидетелем. Рассказывала, что Питер нормальный город для учебы, но еще год она там не продержится. И черт ее вообще дернул в магистратуру поступать. Повелась на уговоры научрука.

Саша протянул руку, ожидая, что ладонь провалится сквозь призрачный образ, но вместо этого пальцы коснулись плеча, на котором виднелся расчесанный комариный укус.

– Ты чего? – заговорщицки спросила сестра. – «Наркомания – это зло, очнись!» Блин, забыла из какого фильма. Ты не помнишь? А, да ладно, ты явно о чем-то своем думаешь, – она легонько стукнула его по лбу. Прикосновение отозвалось старым воспоминанием – в детстве Ника так его будила. – Все, я побежала на автобус. Пока!

И сестра скрылась в переулке.

Саша еще минут двадцать стоял посреди дороги, сжимая в кулаке зарядное устройство. Снова попытался заземлиться. Почувствовал шершавую поверхность. Запах от помойки. Услышал ругань пожилой женщины, все же обнаружившей во дворе «рэперов и наркоманов».

Он открыл приложение ВКонтакте, нашел последнее сообщение. Ника Северянова. Сестра. Мемы вперемешку с репостами. Фильмы, сериалы, фотографии, музыка. Переписка длилась уже много лет, с того дня, когда близнецы завели аккаунты и начали обмениваться всем, что находили в интернете.

Поколебавшись, Саша перешел на страницу Ники. Вот сестра стоит на крыше, а позади нее простирается Петербург. Вот Ника в просторной аудитории, показывает кому-то за камерой средний палец.

Фотография с выпускного. Он, Саша, в белой рубашке и черных брюках, с красной лентой через плечо. Ника в таком же костюме и галстуке-бабочке, волосы ее очень коротко острижены. На фото близнецы выглядят почти идентичными. Внизу первый комментарий – от мамы, уже много лет не пользующейся интернетом. Следующий от одноклассницы: «Ника, ты моя бисексуальная икона».

Саша разматывал ленту дальше в прошлое – Ника во дворе, Ника в летнем лагере. На большинстве фотографий они с ней вместе: учатся в школе, гуляют по городу, сидят в кино на очередном супергеройском фильме, тусят на фудкортах.

Отмеченные фотографии: походы в кино, поездка на Эльбрус. Заброшенный завод – кроме близнецов на снимке еще человек пять, ни одного из которых Саша не знал. Перейдя по отметкам, он обнаружил, что эти люди не просто у него в друзьях, а в очень близких друзьях.

И в тот момент, когда Саша спорил с Дарьей насчет отпуска, они с одним из незнакомцев решали, сколько «жрачки и бухла тащить на вписку».

Весь день Саша просидел в комнате, не отрываясь от социальных сетей. Это было точно сюрреалистичным сном, в котором он со стороны наблюдал за своей жизнью, не помня о ней вообще ничего.

Очнулся Саша от громкого звонка телефона. Голова болела, как и всегда после дневного сна. Он подскочил, задев ногой открытую бутылку из-под коньяка. Жидкость медного цвета заискрилась по полу.

– Але?

– Ну, блин, ты крыса, – раздался на том конце голос Егорова, – обещал же!

– Чего?

– Смену мою на себя взять, зараза! Я тебя сколько раз подменял! А теперь начальство на меня гонит!

– Так тебя же уволили?

– Вот теперь точно уволят!

– Прости, – Саша посмотрел на часы, – сейчас… сейчас приду.

Через десять минут он уже заходил в кафе с черного хода. Даши нигде не было. Ее место занимала злобного вида девица лет тридцати в слишком формальной одежде для сотрудницы общепита.

– А Дарья где?

– Александр, не задавайте мне вопросов, на которые я не знаю ответов.

Смена прошла как в тумане. Саша наугад расставлял стулья, принимал заказы, ходил между кухней и залом, то и дело получая нагоняй то от недовольных клиентов, то от начальницы.

И лишь через час он заметил, что кафе называется вовсе не «Изолента», а «Волжский Дрифт».

– Кто вам только это название придумал, – пробурчал он себе под нос.

Закончив смену, Саша, не прощаясь, выскочил на улицу. Достал смартфон. Старый ПИН-код подошел, и парень тут же перешел в социальную сеть.

Ники там не было.

Ее не оказалось ни в ленте, ни в сообщениях. Личная страница была удалена. Зато соцсетью активно пользовалась мать.

И каждый год уже десять лет подряд, каждое семнадцатое июня она постила одну и ту же фотографию. Фотографию одиннадцатилетней Ники с черной лентой в левом углу.

Нет. Это не психоз. Он точно знал, где и с кем работал. Он точно знал, кем был его сосед. А еще помнил, как разговаривал с Никой.

Но Ника мертва. Нику убили у него на глазах. Травма, нанесенная детскому сознанию, была столь велика, что Саша до сих пор плохо спал и глушил боль алкоголем.

Галлюцинация? Допился до белочки и теперь мертвецов начал видеть?

В черном зеркале смартфона виднелось отражение. Саша всматривался в него, пытаясь понять, что не так.

Он включил фронтальную камеру.

По правой стороне лица, едва не задевая глаз, шел длинный глубокий шрам, будто от удара куском арматуры. Саша провел по нему пальцем. Это уже точно была не галлюцинация.

Парень зашел в подъезд, в нос ударил запах сырости. Сосед-геймер курил, облокотившись на перила.

– Сорян, я у тебя бутылку скоммуниздил. Ты же не против?

Саша молча прошел мимо него и заперся в комнате.

На следующий день вторая комната пустовала, и, судя по количеству пыли, уже давно. Вредную старуху-соседку выносили в гробу из подъезда. Рыжеволосая Даша курила на балконе. Она посмотрела на Сашу тем невидящим взглядом, которым одаривают незнакомцев.

Еще через день похороненная накануне старуха снова обзывала его предателем Родины. Егоров и вовсе испарился, Саша не отыскал его ни в соцсетях, ни в мессенджерах. Лента пестрела незнакомыми пабликами и незнакомыми людьми.

Потом Саша проснулся в квартире в Комсомольском районе. На кухне сидел парень в дредах, уверявший, что ему «разбили сердце самым жестоким образом».

Шрам на лице то появлялся, то исчезал. Иногда Автозаводской район назывался Самарским, иногда – Зенитовским. Кафе то превращалось в ресторан, то закрывалось. Иногда Саша работал на почте, иногда просил денег в долг до лучших времен. Один раз проснулся в поезде, едущем в Уфу. Юноша вышел на полустанке и заснул на скамейке, только чтобы очнуться на полу в кафе под обеспокоенным взглядом синеволосой Дарьи.

Реальности скользили мимо, дни становились все раскаленнее. Чужие люди превращались в друзей, а знакомые переставали его узнавать. Саша опаздывал на работу, на которой раньше никогда не бывал. Приходил на чужие смены. Подолгу бродил по знакомым кварталам и чувствовал себя пришельцем, незваным гостем.

Невыносимая жара превращала мозг в кисель. Порой звонили какие-то люди, спрашивали, куда Саша пропал. Его выгоняли с очередной работы за прогулы, а соседи по съемной квартире выясняли, не собирается ли он вымыть посуду или прибраться в коридоре. Он мыл и убирал, выполняя требования, на которые никогда не подписывался. А на следующий день все повторялось: жара, невыполненные обещания и позабытые дела.

Ирландский паб «Волжский Лепрекон» сиял зелеными лампочками, зажатый между шаурмичной и пунктом ремонта смартфонов.

– Ты какой-то пришибленный сегодня. Все норм? – спросил напарник. Саша поднял глаза и поискал взглядом бейдж. Спасительной картонки с именем у парня не было.

– Плохо жару переношу.

Саша вымыл стаканы. Принял несколько заказов на пиво и на сидр. Несмотря на вечернее время, людей в пабе было мало – это радовало. В большом скоплении он бы точно словил паническую атаку. Особенно если б в этой толпе кто-нибудь начал утверждать, что знает его.

– О, привет, – раздался голос напарника, – а ты же уезжать собралась? Нет? Чего будешь?

Саша вышел из подсобки. За стойкой стояла Ника. На черной футболке красовалась надпись «В диапазоне между отчаянием и надеждой», небольшой рюкзак цеплялся лямкой за ее худое плечо.

Сестра смотрела на Сашу, как на галлюцинацию. Потом вынула руку из кармана и ткнула пальцем ему в грудь.

– Ты мертв, – четко выговорила она. – Тебя убил наш дядя. Я видела, что он с тобой сделал!

– Слушай, подмени меня, – попросил Саша напарника и поманил сестру. – Садись, поговорим.

Он сел за столик у окна. Ника, не сводя с него глаз, разместилась напротив. Саша вдруг поймал себя на мысли, что они с ней ужасно похожи. Похожи куда сильнее, чем обычно похожи друг на друга разнополые близнецы. Одинаковый цвет волос. Одинаковые глаза. Почти идентичные черты лица, лишь с легкой поправкой на маскулинность в его случае и на феминность в случае Ники.

– Я вообще не понимаю, что происходит! – выпалила Ника. – Каждое утро все по-другому. Ладно, я даже смирилась с тем, что в Самаре иногда просыпаюсь! Но это уже, мать его, перебор. С концами перебор! Тебя убили на моих глазах!

– А тебя на моих, – тихо сказал Саша.

Напарник, чьего имени он так и не узнал, принес Нике пиво, и девушка осушила полстакана залпом.

– И давно тебя так мотает?

– Десятый день, – ответила Ника. – Сначала мелочи какие-то. Названия улиц, соседи. Я думала, совсем уже крыша едет. А сегодня просыпаюсь, залезла в телефон и… – она вздрогнула. – Я же каждый день с тех пор, как это случилось, спрашивала себя, почему ты, а не я. Когда что-то не получалось, думала, что вот у тебя бы вышло. И что это несправедливо… – она посмотрела в стакан. – Блин, прав отец, я сопьюсь, если себя в руки не возьму.

– А он у тебя тоже ушел?

– Нет. Мать в секту какую-то заманили после того, как тебя… убили. Так что меня отец воспитывал. У всех остальных… моих версий… он уходил, а я оставалась у матери.

– А раньше ты меня встречала?

– Нет. А ты меня?

– В самый первый раз. Хотя откуда я знаю, что это первый раз. Может быть, изменения были и раньше, просто я их не замечал. Ну, типа цвет волос у начальницы или название улицы на окраине.

Ника долго не отвечала, разглядывая то стакан, то убранство бара, то собственные исцарапанные руки.

– В одной убили тебя, в другой меня, – наконец проговорила она. – И есть малая доля реальностей, в которой уцелели мы оба.

– Или где оба мертвы, – мрачно добавил Саша.

Он смотрел на сестру и вдруг понял, насколько правильным было происходящее. Так и должно быть. Никого не должны хоронить в закрытом гробу, и никому не нужно придумывать себе чудовище, чтобы пережить травмирующие воспоминания. Они вместе выросли, каждый пошел своей дорогой. И теперь иногда они встречаются в баре поболтать. Может, вместе куда-то ездят. Обязательно празднуют дни рождения друг друга, и Ника никогда не дает Саше забыть, что старше на две минуты.

А потом он вспомнил изувеченное мертвое тело девочки с ошметками синей строительной изоленты.

– А что будет завтра? – спросила Ника. – В каком мире мы проснемся? Завтра не будет Самары? Или мы будем гражданами Волжского Конгломерата? Или будем сидеть в окопах? Или в ГУЛАГе? Что будет завтра? Или даже сегодня вечером, если захочется подремать?

– Странные у тебя ассоциации.

– Политология, бакалавриат. Во всех реальностях.

Напарник нарисовался за спиной и хлопнул Сашу по плечу.

– Молодой человек, вы не хотите поработать?

– Да, извини. Ник, я через час закончу, подождешь?

Она кивнула. Уже вернувшись за стойку, Саша заметил, что Ника грызет ногти. Видимо, она выросла таким же невротиком, из последних сил цепляясь за вечно ускользающую реальность.

Через час Саша вышел из паба и на мгновение испугался, что Ника исчезла. Но так же быстро за страхом пришло и облегчение. Сестра сидела на бордюре, уткнувшись в смартфон.

До темноты они бродили по городу. Ника рассказывала, как училась в Питере и как искала открытые дворы с выходом на крыши. Как однажды протупила и упустила развод мостов, а потом до утра тусовалась с плохо говорящими по-английски шведами. Как по уши втрескалась в факира с Невского и потом ходила на все его выступления, и как влюбленность прошла после первого же свидания.

Саша рассказывал сестре про Москву. Про исполинский город, чье метро похоже то ли на осьминога, то ли на доску для дартса. Рассказывал, как ночами бродил по неспящему мегаполису, и как кошмары отступали в шуме столичных улиц. Как прятался от коменданта в общаге, как пытался убедить себя, что домой нельзя возвращаться, и как все-таки возвратился.

– А что происходит с теми, кто был перед нами? Они тоже двигаются дальше?

– Возможно, – Ника пожала плечами.

– А если это все прекратится, – продолжил он, – мы вернемся в исходное местоположение? Два травмированных студента, ставших свидетелями того, чего не выдержала бы даже взрослая психика? Которым никто ничего не объяснял, а лишь радовался, что «ребенок хорошо справился с травмой»? Или все же останемся здесь? В мире, где мы никого не знаем и который еще черт знает чем отличается от нашего?

– Ну, мне тут все нравится.

– А что насчет нас, других? Те, для кого этот мир, – Саша обвел рукой улицу, – нормален?

– Может, они всегда хотели быть единственными детьми в семье.

Саша взял сестру под локоть.

– Слушай, мы так жить с тобой не можем. Мы не можем скользить, начиная каждый день заново. Вместе или порознь. Это нужно прекратить. Сегодня семнадцатое июня. В одиннадцать десять вечера нас убили. Нам нужно вернуться. В ту рощу, что в трех километрах от пляжа «Волна».

Ника отдернула руку.

– Я туда не пойду! Я даже к берегу не подходила все эти десять лет!

– Как и я.

– Нет, нет, нет! Мы туда не пойдем! Да и нормально все у нас! Может, все люди так скользят? Просто не замечают! Смотри, погода портится, пошли домой!

– Ну а где ты живешь? Ты помнишь?

– Пойдем к маме! Наша квартира всегда на прежнем месте!

– А что будет завтра?

Ника отшатнулась, выставив вперед руки, защищаясь то ли от брата, то ли от реального мира. Саша задрал голову к небу – на черном полотне сияли летние созвездия.

Он пригляделся. Что-то было не так даже по меркам безумия последних недель. По небу шли трещины, словно по штукатурке.

И в этих трещинах виднелась тьма.

Улицы множились, будто смазанные копии одного и того же документа. Дома, улицы, магазины и точки ремонта накладывались друг на друга. Универмаг на углу одновременно был и отделением почты, и рестораном. Панельные девятиэтажки выглядели жилыми и одновременно заброшенными.

Город менялся, становясь то поселком, то мегаполисом, то исчезая в голой степи. Машины скользили сквозь друг друга, и люди из разных реальностей проходили мимо, не замечая ни двойников, ни чужаков.

Навстречу близнецам выплыла Даша. Ее одежда менялась, точно в зависшей программе. Волосы становились то синими, то зелеными, то рыжими. Она оглянулась, словно кого-то искала, а потом исчезла, будто стертая из реальности.

Саша увидел, что по щекам Ники катятся слезы – она вообще была плаксой. Могла разреветься из-за несправедливой оценки или гибели любимого персонажа в сериале. Но также быстро успокаивалась, бросаясь на обидчиков, защищая и себя, и брата, и дворовую кошку, и друзей.

Ника подняла глаза на брата.

– Пойдем, – едва слышно выговорила она.

Волга вздымалась волнами, и в тысяче измерений река омывала тысячу пляжей. Тысяча пьяных компаний слушали музыку и жарили шашлыки.

Трещины в небе превратились в разломы, и реальность преломилась точно в призме. Близнецы видели самих себя – иначе одетых, по-другому выглядящих, бредущих от города к роще.

Тысячи копий одних и тех же людей. Близнецы, раненные тьмой.

От крика Саше заложило уши. Ему снова было одиннадцать, это кричала мать. В ту самую страшную ночь десять лет назад. И тысяча копий его сестры слышали тот же крик. И видели перед собой того монстра, что был их дядей, их самым близким другом.

– Беги, беги! Здесь не на что смотреть!

Монстр, сотканный из железобетона и арматуры, восстал из грязи и крови. Огромный, как и любой взрослый в глазах ребенка. Он размахнулся раскаленной лапой из проводов, из ошметков плоти, порвал ткань пространства. Тысяча копий застыли в ужасе, зажмурив глаза.

– Никто не поверит! Никто не поверит!

И голос другой, детский, подавленный. «Мне он не нравится, он странно меня трогает».

– Иди сюда, я кое-что тебе покажу.

Голос вкрадчивый. Доверительный. Дружелюбный.

– Закрой глаза… Ты же никому ничего не расскажешь?

Закрой. Закрой, закрой. А потом беги, пока твое детское сознание рисует чудовище из страшной сказки.

Монстр в обличье человека оскалился знакомой улыбкой. Тысячу раз хрустнула сломанная шея, и тысячу раз завопила полицейская сирена.

Парень смотрел на монстра во все глаза. Реальности складывались и распадались. Сжав руку в кулак, он ударил чудовище. А потом еще. И еще. Пластины стали хрупкими, будто весенний лед. Куски арматуры обратились тонкими ветками. Реальность исполосовали порезы, а Саша все бил и бил, пока от чудовища не осталась лишь пыль.

Но это же ты виноват.

Это же ты виновата.

Его убили из-за тебя.

Ее убили из-за тебя.

Саша увидел девочку в комнате психолога. Девочка с остервенением рисовала чудовище на белых листах бумаги. Потом самого себя в той же комнате. Чувствовал липкую изоленту на своих руках. В тот день мир раскололся на тысячу осколков, и никакая квантовая физика не сумела бы их собрать.

Чудовище вновь смотрело на него, вместо глаз у него разверзалась тьма.

– Моей вины, – раздельно проговорил Саша, – в этом нет!

Эхом ему вторил голос сестры. Чудовище зарычало, и сквозь рык прорезался знакомый голос дяди Андрея.

Есть! Есть! Твоя вина! Твоя!

Тысяча копий из тысяч реальностей оттолкнули монстра, и его ставшее совсем хрупким тело обратилось в ржавую пыль.

Трещины в небесном полотне исчезли, город застыл, а музыка на пляже стихла. Саша чувствовал на языке привкус ржавчины.

– Эй, вставай, – Ника потянула брата за руку.

Саша приподнялся. Сестра выглядела помятой, и он понял, что она тоже видела чудовище в своем собственном кошмаре. Выглядело ли оно для нее точно так же? Говорило ли те же слова?

Они выбрались из рощи, приблизившись к реке. Ника села на песок и уставилась на водную гладь, в которой отражались звезды. Саша сел рядом.

– Слушай, Саш, я не знаю… проснемся мы завтра вместе или порознь, но пообещай мне одну вещь. Пообещай, что не будешь прозябать в очередном баре. Пообещай, что будешь жить не зря, не спрашивая себя постоянно, как бы иначе пошла твоя жизнь, если… Мы с тобой хотели быть космонавтами, летчиками, путешественниками. Нельзя, чтобы мы на все забили. Нельзя, чтобы ты забил. Потому что иначе… получится – он победил. Это все равно, как если бы он убил нас. Каждого по-своему.

– Только при одном условии.

– Ну?

– Пообещай тоже самое.

Ника выдержала паузу.

– Обещаю.

Близнецы какое-то время молчали. Потом Ника зевнула и улеглась на песок, сложив на груди исцарапанные руки. Саша хотел сказать что-то еще, что-то важное, но сестра уже заснула.

Какое-то время он безуспешно боролся со сном, но потом все же опустился рядом и положил руку под голову.

Завтрашний день мог стать каким угодно. Да и вообще, был ли у Саши путь назад? В мир, где отец не позволил остаться у себя, и где сосед по квартире без конца шутит про алкоголизм, а в кафе «Изолента» ждет зеленоволосая девушка, пытающаяся сплавить Сашу в отпуск. И где Ника мертва долгие десять лет…

Или же он все-таки останется здесь? С живой сестрой, но в незнакомом мире?

Беспокойство уже готово было накрыть Сашу с головой, но он отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Каким бы ни было это «завтра», он готов.

Саша закрыл глаза и провалился в неизвестность.

Мать Зверей

Смуглые люди шли вдоль кромки моря, оставляя неровные следы на холодном песке. На их спинах и волосах оседали серые от вулканической пыли снежинки.

Впереди шёл молодой мужчина по имени Лине. Его тёмную кожу покрывали обрядовые шрамы. За ним с трудом ковыляла его беззубая старуха-мать. Жена Лине, которую звали Ри, пыталась взять её под руку, но женщина огрызалась. На руках Ри несла трёхлетнего сына. Тот жался к груди матери и держался одной рукой за её длинные чёрные волосы.

Процессию замыкала Чайка, сестра-близнец Лине. Она была самой смуглой из всей семьи. В руках она сжимала острую палку для ловли рыбы. Девушка высматривала добычу в мутной воде, но море выбрасывало к берегу только мёртвую рыбу.

Остальные – отцы старухиных детей, сёстры, братья, пожилые, молодые, все погибли, когда злое море накрыло их дом. Синее небо посерело, солнце перестало вставать, и только далеко на востоке виднелся чёрный столп дыма от исполинского костра.

Древняя старуха приказала выжившим детям идти на восток. Но день шёл за днём, ничего не менялось. Всюду валялись мёртвые птицы и мёртвая рыба. В холодном воздухе стоял тяжёлый запах гнили.

– Мы прогневали Мать Море и Отца Небо, – бурчала старуха, – скоро мы разучимся разжигать огонь, перестанем говорить. Встанем на четвереньки, как лесные твари. А там придёт холод и пожрёт нас!

Поначалу светлокожая Ри вступала с ней в яростный спор. Один раз даже дошло до драки – пожилая женщина лишилась последнего зуба, а девушка – половины волос. Растащить их удалось лишь тогда, когда Чайка сказала, что проткнёт названую сестру палкой, а Лине пригрозил матери, что бросит её умирать одну.

Но это было раньше. А теперь семья была истощена настолько, что сил на склоки не оставалось.

Иногда удавалось подобрать ягод, один раз им попалась ещё живая рыба. Каждому досталось от нее по маленькому кусочку. Голод после этого ужина сделался только сильнее.

– Мама, смотри! Солнце-коловорот! – мальчик на руках у женщины проснулся и протянул руку к небу. За темной пеленой виднелся алый круг. Оно походило на красный глаз хищника, высматривающего добычу во тьме.

Люди замерли, взирая на солнце. Ветер становился всё сильнее, и алое око быстро скрылось за тёмными облаками.

– Уходим, – приказал Лине, и, посадив сына себе на плечи, указал на возвышение, – иначе нас всех смоет.

– Море, нельзя уходить, – прошелестела старуха-мать. Ри, забыв обиду и злость, без спроса подхватила её под руку и стала помогать подниматься по мокрому склону, туда, где чёрным частоколом темнел лес.

– Чайка! Идем! – закричал Лине. Его сестра упрямо стояла по щиколотки в воде с палкой наизготовку.

– Ну давай же, – шептала девушка, – подплыви ближе…

Рыбёшка бултыхалась совсем близко, однако Чайка боялась спугнуть. Ветер пробирал женщину до костей, ее руки дрожали от холода.

Совсем близко… Чайка поднесла палку к самой поверхности воды. Как тут же сильный порыв ветра сшиб её с ног. Палка выскользнула из продрогших рук, и тёмная волна поглотила и орудие, и рыбёшку.

Волна накрыла Чайку с головой. Вода мгновенно залила рот, нос, злое море утягивало её в пучину.

– Давай руку! – закричал Лине.

Следующая волна оказалась ещё сильнее.

Лине обхватил сестру руками, рывком вытаскивая на холодный берег. Она закашлялась, выплёвывая солёную, как кровь, воду.

Оберег… Чайка дотронулась до груди. Чёрная ракушка – вместилище моря, этот оберег надели Чайке на шею в день имянаречения, и должны были снять только после смерти. Теперь оберега не было.

В отчаянии Чайка стала шарить руками по мутной воде.

– Не дури, – Лине потащил сестру прочь от берега.

– Нет, подожди! – брыкалась она. – Я ещё не умерла!

Быстро смеркалось, близилась ночь. Море позади них бесновалось и гремело, как полчище чудовищ. Требовалось срочно найти убежище. Но где? Лес пугал еще сильнее, чем море…

– Где остальные? – спросила Чайка, перекрикивая занимавшуюся бурю.

– Сюда! Идите сюда! – Ри махала им с возвышения руками. – Здесь пещера! Быстрее!

От мощных потоков воды и порывов ветра близнецы не могли раскрыть глаз. Согнувшись, подобно дряхлым старикам, они едва доползли до узкого лаза в камнях.

Пещера была небольшой, но надёжно укрытой от ветра исполинскими деревьями. Их мать и Ри с ребёнком сидели у маленького костра, прижавшись друг к другу в отчаянной попытке согреться.

Чайка в изнеможении упала на холодный пол пещеры. По привычке она потянулась рукой в пустоту – к палке для ловли рыбы, а второй рукой попыталась коснуться оберега, которого больше с ней не было. И орудие, и ракушку забрало злое море. Палку всегда можно сделать новую, но вот оберег… Второй такой ракушки в мире нет, как нет такой второй Чайки, и нет второго Лине.

– Ты потеряла! – воскликнула Ри, касаясь своей чёрной ракушки между грудей. – Плохой знак, очень плохой!

– Да, потому что всё остальное у нас хорошо, – съязвил Лине и тут же получил пинок от матери.

– Почему небо потемнело, а море стало рождать мертвечину? – спросила Ри. – Почему? И что нам делать в лесу? Разве рыба или крабы живут в кронах деревьев?

Лине с грустью посмотрел на жену и сына. От холода ему хотелось сжаться в комок у костра, но он нашёл в себе силы встать и распрямить плечи.

– Много лет назад, когда Солнце и Море были молоды, люди ничем не отличались от зверей, – начал Лине рассказ, – у них имелись шерсть и когти, как у пещерных львов. Не было в мире тогда ни горя, ни страданий, ни холода, ни голода. Но не знали люди великих песен и не носили имён. Посему наши предки безмолвно уходили на Иной Берег.

Однажды в самый короткий день года родились в Стране Предков брат с сестрой, – Лине ткнул локтем Чайку. – Отца своего они не знали, ведь люди тогда не ведали родства. Мать кормила их фруктами с деревьев, а ночью они прятались в пышных кронах. Но вскоре мать снова родила ребёнка и прогнала старших прочь. Стали брат с сестрой жить сами по себе. Но разве то беда в Стране Предков? Нет там ни пронизывающих ветров, ни бурь, ни дождей. Живи себе, ешь да спи.

Так и росли они, не зная своих имён.

Но вот однажды гуляли они по Стране Предков и видят – всюду камни, такие же, как эти, – Лине показал сыну отщеп. – Брат взял один, осмотрел и стукнул о другой. От камней отскочили искры, но тут же потухли. Сестра взяла второй камень, что поострее и тоже ударила. Со смехом стали они бить камнями о камни, высекать яркие искры.

Первыми сломались их когти. Но брат с сестрой так были увлечены игрой, что и не заметили этого. Лишь продолжали бить камнями о камни, высекать искры. Вот уже на корточках стало им сидеть неудобно, заболели спины. Руки стало ломить от боли, колени засаднило. А искры стали лететь прямиком на их тела. Куда попадут, там и сгорает шерсть. А где шерсти нет, там кожа мигом темнеет. А искр уже все больше и больше, как звёзд на небе. И вот упала первая искра на сухую траву. И вспыхнул огонь!

Смотрят брат с сестрой на пламя, не смеют глаз оторвать. Нет зверя страшнее, чем огонь. Перед ним всё живое склоняется. А у близнецов внутри всё горит, в животах, в сердце, в лёгких.

Слышат они – шаги позади. А там древесные люди. Старая родня из древесных крон. Рычат, бьют кулаками о землю, хотят разорвать близнецов.

Брат с сестрой взялись за руки и выпрямились. Стали они выше любого зверя. Попятились древесные люди. Сбоку зарычали хищники. Тогда близнецы схватили горящие ветки и подняли их как факелы над головой. А боль, что шла от головы к животу, вдруг развернулась, да и ударила близнецов в горло. Так вместо рыка или крика прозвучала в Стране Предков человеческая речь.

– Пошли прочь, – сказала сестра, – идите в лес, безмолвное зверье.

– Пошли прочь, – вторил ей брат, – те, кто не ведают огня.

Звери покорно склонили головы и разбежались кто куда. Так появились первые люди, знающие речь и… – Лине замолк, глянув на сына. Старая сказка убаюкала того, как колыбельная, и мальчик заснул, повернувшись спиной к огню. Вместе с ним задремала и Ри.

Чайка хихикнула.

– И ушли они через Перевал Скорби на восток, откуда встаёт солнце, – прошелестела старуха. – Поднялись тогда морские воды и закрыли им путь в Страну Предков.

Вскоре в тишине пещеры остались бодрствовать только близнецы. Чайка точила отщепы, и мерный стук камня о камень разносился по пещере.

– Что с нами теперь будет? – спросил Лине. – Кто сделает моего сына мужчиной? Кто посвятит его, если остались только мы?

Чайка продолжала бить отщепом об отщеп.

– Ну а ты? – допытывался брат. – Кто станет твоим мужем? Что станет с нами, когда умрёт мать?

Чайка посмотрела брату в глаза. Они родились в один день и в один час, как брат с сестрой из древней сказки. Старейшины хотели предать близнецов Морю. Но их мать, у которой тогда ещё имелись зубы и острые глаза, не отдала детей. Они росли почти точными копиями друг друга: темноглазые, темнокожие, с рыжеватыми, тронутыми солнцем, волосами.

– Ты иногда хуже плакальщика, честное слово, – пробурчала она. – Давай спать.

Чайка довольно скоро заснула. Сон ее был беспокойный, нездоровый. Чайке казалось, что небо и море поменялись местами, а морская вода обратилась кровью. Пещера виделась ей утробой чудовища, а снаружи вышагивало нечто исполинское на двух гигантских ногах.

Чайка перевернулась на другой бок и увидела два человеческих глаза, светящиеся в темноте. Страх сковал её, словно морская глубина. Чайка попыталась закрыть глаза, чтобы не видеть этого жуткого взора, но веки онемели, как и всё тело. Бесплотное чудовище изучало, рассматривало, и Чайка почувствовала себя рыбой, выброшенной на берег. Вроде бы пока всё понимает, ещё дышит, хочет вернуться в воду, однако чешуя уже стремительно высыхает, а над трепыхающимся тельцем зависла острая палка рыболова.

Оцепенение спало, и Чайка подскочила, будто наступила на морского ежа. Родичи беспокойно заворочались во сне.

– Эй, ты чего? – Лине сидел у входа в пещеру с острым отщепом в руке.

Своды пещеры будто бы давили на девушку. Это было подобно тому, как оказаться съеденным заживо. Точно в сказке, где человек заплыл так далеко в море, что его съела Рыба-Мир. Так и сидит с тех пор у той в желудке. А его гортанные крики иногда слышно по зиме.

Чайка ничего не ответила. Она пролезла через узкую щель в камнях, вышла наружу и бросилась к морю. Волны успокоились, серый снег растаял. Но небо всё было таким же тёмным, как и месяц назад.

Девушка исходила берег вдоль и поперек. Насколько хватило сил. Трижды прыгала в холодную воду. Но нет, всё бесполезно. Чёрная ракушка безвозвратно сгинула в пучине.

Да, бывало такое, что пловцы и рыбаки теряли свои ракушки. Тогда старейшины находили похожую, заговаривали её, и к человеку возвращалось его имя. Однако больше некому было надеть Чайке на шею новый оберег.

В следующую ночь чудовище подберётся еще ближе. А потом насовсем утянет за собой, в иное море, где кровь вместо воды и вода вместо крови, где море чёрное, а небо бесплотное.

В отчаянии Чайка осела на песок. По щекам покатились слёзы.

– Не нашла? – спросил Лине.

Она покачала головой.

– Вставай, а то замёрзнешь, – он схватил сестру за руку и поставил на ноги. – Надо найти еды.

В трёхстах шагах от пещеры к северу близнецы нашли ручей. Они напились холодной воды и направились дальше, прочь от моря. То и дело среди деревьев мелькали тени, но людям с их камнями да острыми палками не стоило и надеяться на поимку лесного зверя.

В животе у Чайки заурчало. Лине чувствовал себя не лучше – он осунулся, как старик, а под глазами залегли синяки. Девушка согнулась, вприсядку двинувшись вперёд через кусты. Резкий неприятный запах заставил поморщиться.

– Чуешь? – спросила Чайка.

– Что? – Лине принюхался и тут же зажал нос. – Ещё хуже, чем на берегу!

Чайка проползла через плотные заросли и ошеломлённо замерла.

Впереди, насколько хватало глаз, лежали мёртвые исполины. Гигантские кости пронзали шерсть и чёрную плоть. А на спинах великанов пировали стервятники.

Лине и Чайка спустились пониже, наткнувшись на ещё одного великана – с одним-единственным клыком вместо двух. Клык казался черным от покрывавшего его скопления муравьёв.

– Они умерли, – прошептала Чайка. – Все умерли…

– Идём, – сказал Лине, – надо найти хоть кого-нибудь живого.

Чайка кивнула, сдерживая рвотные позывы. Всё живое погибло. Рыба в море, зверь в лесу. Не надо было им покидать родной берег… Пусть бы смыло волнами со всей роднёй. Она прикоснулась к пустовавшему без ракушки месту на груди. Надо было и самой там остаться, в холодной грязной воде.

Снова пошёл серый снег. Чайка хотела забраться ещё дальше, быть может, впереди за валуном, что высился в три человеческих роста, осталась рыба. Может, там есть где-нибудь пруд с пресной водой. Или другой какой берег, где по-прежнему светит солнце, а в тёплых водах водится полно добычи.

– Пошли. Иначе дорогу обратно не найдём.

– Давай ещё поищем! – взмолилась девушка.

– Когда брат с сестрой перешли через Перевал Скорби, сестра так торопилась, что забыла заклинание. И вода навсегда скрыла путь в Страну Предков, – напомнил Чайке брат.

– Да, только если ты не забыл, за ней шли духи с вывернутыми наизнанку желудками и сердцами посерёдке грудей, – Чайка отломила ветку у неизвестного ей дерева. Крепкая, можно сделать новую рыболовную палку.

У костра их ждали родичи. Мальчик, у которого ещё не было имени, кинулся к отцу и тёте, перебегая голодным взглядом с одного на другого. Но взрослые только покачали головой. Ри заплакала, а старуха-мать молитвенно сложила ладони и зашептала заговор, какой всегда шептала, провожая мертвецов.

Чайка, не в силах слушать мать, вышла из пещеры и прислонилась спиной к стволу близрастущего дерева. Лес пугал её – такой непохожий на привычное море. Он гудел сотней голосов: уханье, гавканье, вой, скрежет, шорох. Каждым своим звуком лес угрожал – найдём, разорвём, съедим, поломаем кости, израним ноги, размозжим череп, сожрём.

Ухо уловило шорох, и Чайка замерла, вглядываясь в полумрак. Из кустарника вдруг вышел пятнистый зверёк с приплюснутым носом. Он боязливо огляделся и, учуяв незнакомый запах, попятился назад.

Чайка скакнула к зверьку, навалилась на него всем телом, зверёнок завизжал, задрыгал копытцами, пытаясь вырваться на свободу. Девушка вдавила тельце в землю, нащупала камень и одним ударом размозжила добыче череп.

По туловищу зверька прошла судорога, и он затих.

Запах свежей крови дурманил. Девушка схватила тщедушное тельце за копыто и победоносно швырнула к костру.

Ри оглядела животное и сказала:

– Детёныш, маленький совсем.

– Так, значит, где-то рядом взрослые! – воскликнул Лине. – Значит, будет еда!

Чайка разрезала добычу отщепами, дав каждому по большому куску мяса. Мясо немножко обгорело, но зато было мягким и легко жевалось. Старухе было тяжело есть, и Ри приходилось прожёвывать для неё куски.

В ту ночь Чайка заснула крепким сытым сном.

На следующее утро девушка пошла в лес вместе с Лине, брат с сестрой вооружились острыми палками. Им удалось добыть двух таких зверьков с приплюснутыми носами. Через два дня Ри в одиночку раздобыла еще одного зверька, на этот раз с длинными копытцами и вытянутой мордой.

Ещё через день окрепшая семья решила двигаться дальше, туда, где зверьё ещё не привыкло прятаться от людей.

Вскоре Чайка заметила, что в отличие от рыбы, зверя можно было ловить по утру или на рассвете. А ночью лес кишел хищниками, от которых спасала близость к огню. Лесные звери были хитрые, они старались держаться подальше от людей, ну а люди научились выслеживать их по следам.

– Смотри, у этой добычи копытца, – спустя две луны рассказывала Чайка подросшему племяннику. За минувшие месяцы они ушли так далеко, что от моря остались лишь пугающие воспоминания.

– Видишь, след свежий, значит, зверь недавно прошёл. Звери видят плохо, но хорошо чуют запах. Поэтому не заходи с подветренной стороны.

Мальчик кивнул, а потом осторожно дотронулся до руки тёти.

– Смотри, там бабушка.

Чайка сощурилась. И правда, на валуне сидела её мать и перебирала обереги.

Девушка подошла ближе.

– Эй, мама, ты чего?

Чайка забралась на валун и села рядом с матерью. Та перестала перебирать ракушки, протянула вперёд руки.

– Слышишь? – прошамкала она.

– Что? – Чайка прислушалась, но не услышала ничего, кроме звуков леса. Пели птицы, где-то вдалеке рычали хищники.

– Это Мать Лес. Она говорит с нами. Теперь она будет давать нам пищу, – старуха улыбнулась.

– А как же море, мама?

Старуха посмотрела на дочь и улыбнулась.

– Какое море, Чайка?

В тот вечер семья вновь пировала. Чайке и Лине удалось изловить зверя покрупнее – он подвернул копыто на скользких камнях и кричал, пока близнецы его не прикончили.

***

Много лет назад мать отвела близнецов к морю. В руках у неё была дощечка с рыбьими костями.

– Море кормит нас, как мать кормит своих детей, но мы тоже должны кормить море. И отдавать Матери Морю то, что принадлежит ей.

– Мать Море нарастит на кости новую рыбу? – догадалась Чайка.

– Верно, – мать положила дощечку в воду, и та слегка покачнулась на волнах, – не выкидывай кости, оставляй себе те, что нужны. Рыбью голову не трожь. Ну, а если что из костей сделаете и сломаете, тоже обратно морю отдавайте.

– Иначе Море выйдет из берегов и будет искать кости в наших шалашах! – воскликнул Лине.

Мать ласково потрепала его по голове.

– Кто изловил рыбу – тот должен вернуть Матери Морю кости. Повторяйте: Мать Море, то, что взяли, возвращаем.

– Мать Море, то, что взяли, возвращаем, – эхом откликнулись дети.

– Что вернёшь, то возьмём. Нарасти на кости рыбу – плоти побольше, требухи поменьше, – с этими словами мать отпустила дощечку, и море забрало свое.

Однако Море осталось далеко позади, за плотной стеной леса. А что же здесь? Кто кормит их? Кто даёт еду? Кто оберегает их? Чайка взглянула на кучу костей, обглоданных и ненужных.

Потом взяла в руки голову некогда съеденного оленя (так они назвали этого рогатого зверя). Мёртвые глаза будто смотрели в самую душу. Мать Море бросила их, чуть не убила, а лес, поначалу такой страшный и злой, позаботился об осиротевшей семье. Чайка никак не могла взять в толк – почему? Быть может, всё это время духи предков на самом деле обитали тут, в тёмном непроглядном лесу? А Море просто обманывало людей, подманивая их бескрайними щедрыми на пропитание водами?

– Мам, – позвала Чайка старуху, – а как наши предки узнали, что надо отдавать кости морю?

Старуха не ответила. Она мирно лежала на спине. Чайка окликнула мать во второй раз, но пожилая женщина так и осталась неподвижной, глядя невидящими глазами в серое небо.

***

Лине вырыл руками яму в жёсткой земле чуть восточнее их стоянки. Ри и Чайка положили тело матери на бок, прислонив колени к локтям. Оберег-ракушку они разбили на осколки, обложив ими лицо покойной. А потом втроём закидали тело землёй.

– Кто даст нашему сыну имя? – спросила Ри мужа. – Кто похоронит нас? Кто защитит?

Мать никогда не была ни колдуньей, ни знахаркой. И даже матери-старейшины не признавали её за свою. Однако в последние месяцы она была самой старшей. А потому считалась главной. И в глубине души Чайка, Ри и Лине были уверены – это старуха-мать хранит их от чудовищ, это она чуть позже даст имя своему маленькому внуку, это она будет лечить и хоронить их, как делали её сестры и тётки.

Теперь же они остались втроем.

Чайка боязливо оглядывалась по сторонам – для времени хищников ещё было рано, ночь только началась, но от страха уже хотелось броситься бегом в шалаш и уснуть.

И всё же она подожгла от костра палку, а потом двинулась к гладкому валуну чуть поодаль от их стоянки.

Осторожно положив факел рядом с собой, Чайка расчистила рукой поверхность валуна, села и водрузила на валун перед собой оленью голову так, чтобы его глаза смотрели в лес.

– Мать Лес, то, что взяли, возвращаем. Что вернёшь, то возьмём. Нарасти на кости мясо, а на мясо – шерсть, – Чайка сложила ладони вместе, – покажи с утра тропу к добыче, а вечером – домой.

Ничего не произошло. Череп не исчез, лес не забрал его назад. Она положила руку на макушку оленя и легонько постучала по ней. «Может, надо отдать кости, а голову себе оставить?» – подумала Чайка. Или же Лес, наоборот, спит ночью, а пробуждается на рассвете?

Она скрестила ноги и снова взяла голову в руки.

И тогда лес зарычал сотней голосов.

Чайка свалилась с валуна на землю. Огонь потух. Она напряглась, готовясь бежать или биться насмерть.

Вой становился громче. Потусторонний страшный вопль хищных зверей.

Девушка вонзила пальцы в землю. Раскалённая рука ужаса сжала горло, скрутила внутренности в узел.

Рядом раздались чьи-то исполинские шаги. Чайка вспомнила зверей-великанов. Быть может, не все остались лежать мертвыми там, в низине?

Снова шаги. Уже не звериные.

– Мать Лес, сбереги. Мать Лес, не убей.

Чайку накрыла тень. Все звуки мигом исчезли. Даже ветер перестал шелестеть листвой. Спиной девушка чувствовала взгляд двух пар глаз, древних, как само мироздание, и тяжёлое дыхание, пахнущее травами.

– Мать Лес, сбереги, – шептала Чайка.

Чудовищную тишину нарушил стук копыт по камню. Призрачный олень соскочил с валуна и убежал во тьму.

СМОТРИСМОТРИСМОТРИСМОТРИ!

Это был голос ветра и хруст валежника. Шелест листьев и стук костей.

Чудовищная Мать Лесов коснулась волос Чайки, и девушка ощутила, что земля под ней обращается в болото.

Она стала вырываться, но лапа чудища из веток и костей вжимала её в мокрую землю.

СЛУШАЙСЛУШАЙСЛУШАЙ!

И тогда сознание Чайки взорвалось голосами. Духи иной стороны, духи предков и души тех, кто ещё не родился. Звери живые и звери мёртвые. Злое море и злое небо. Они шептали, кричали, молились, угрожали.

Чайка перестала падать. Чуть привстав, она увидела, что лежит не на земле, а на огромной плотной паутине. Она попыталась подняться, но паутина задрожала, и девушка увязла в ней. Руки намертво приклеились к белым нитям. С остервенением она принялась сдирать их с себя, но чем больше старалась, тем сильнее нити сковывали её конечности.

Чайка перевернулась на живот и всмотрелась во тьму. Внизу шевелилось нечто, похожее на огромную медузу, попавшую в пену прибоя.

Паучиха. Гигантская паучиха с красным брюшком ткала не менее гигантскую паутину. И паутина эта была миром между небом и морем. Она ткала лес, ткала болота, долины и перевалы, море и пещеры. Она ткала жизнь зверя и жизнь человека. Кому короче, кому длиннее. А потом обрывала нити острыми клыками.

Мать Лесов наклонилась над Чайкой, провела острыми когтями по смуглой коже и оборвала сковывающие девушку нити.

ДЕЛАЙДЕЛАЙДЕЛАЙДЕЛАЙ!

В руках у Чайки оказалась старая рыболовная палка. Мокрая от морской воды, она довольно жалко смотрелась в её руках. Такой не проткнёшь ни поросёнка, ни оленёнка. Жалкое орудие. Бесполезное. Ненужное.

А вот и её черная ракушка. Ещё луну назад Чайка готова была броситься за ней в пучину. Но теперь она увидела, что ракушка эта совсем не чёрная, а серо-зелёная, что в ней есть трещины, а внутри сидит слизень.

Чайка отбросила ракушку в темноту. Паучиха, что ткала мир, поглотила оберег, как муху.

А палка… Таких палок полон лес. И пользы почти никакой, разве что рыбёшек протыкать. Она хотела разломить орудие надвое, но призрачные руки-кости накрыли её ладони.

НЕЛОМАЙНЕЛОМАЙНЕЛОМАЙ!

Чайка увидела отщепы – они были приклеены к паутине, словно насекомые. Из них Чайка выбрала те два, что поострее и стала точить их друг об друга, пока один из них не стал острым как клык зверя. Она оглядела рыболовную палку. Вот если бы соединить палку и отщеп… Однако как ни прилаживала Чайка камень к палке, отщеп все не держался.

Вот если бы ко всему этому кусок шкуры прицепить. А вот же она! Лежит прямо на паутине рядом с ней. Мокрая от крови. Чайка разрезала отщепом кусок на тонкие полоски и крепко примотала ими наконечник к палке.

Орудие выглядело грозно, будто в руке у Чайки лежал исполинский коготь.

С таким можно и на взрослого зверя идти. На охоту.

Охота. Какое-то незнакомое слово. В нём чувствовалась кровь, жар и нестерпимая неумолимая жажда. В нём чувствовалась боль в ногах, исколотые землей ступни, запах зверя и долгие дни вдали от дома. Охота. Бег по тёмному лесу на рассвете, когда Мать Лес выпускает своих детей на волю.

Нет, не Мать Лес. Мать Зверей. Лес – её дом, сотканный Паучихой с красным брюхом во времена предков.

Чудовищная тень накрыла Чайку. Отчаяние, страх, безнадёжность. Чёрная смерть. Голод. Хвори. Всё это мешалось в костлявой тени звериной матери.

Маленькие шажки. Паучиха бросила ткать? Или ожил тот зверь, с которого Чайка сняла шкуру?

Из тени появилась маленькая старушечья фигурка.

– Мама?

Женщина, по виду уже не старуха, улыбнулась. Её волосы больше не были седыми, а лицо не покрывала цепь морщин. Она стояла в тени Матери Зверей, и тьма окутывала её, как листья – дерево.

– Положи мне в путь отщепы. В ином лесу голодно.

Чайка покладисто положила руки на колени и закивала. Конечно, теперь мёртвый идёт не в море. Мёртвый идёт в лес. И ему надо добыть еду, надо построить стоянку. А мама там пока совсем одна.

– Нет, я там не одна, – возразила мать. – Там тоже есть люди. Другие, не такие, как мы. Кожа, как у мертвецов белая. Коротконогие, знают, как на зверя идти. Только не могу я с ними, не умею. Вы мне положите в могилу палку поострее, так хоть пойду.

Другие люди? Все стоянки, все общины смыло в море. Да, дальняя родня как-то рассказывала, что, мол, на севере есть и другие. И на юге. И на востоке, ближе к Стране Мёртвых. Но Чайке думалось, что они тоже угодили в пасть к морю.

Старуха исчезла, а первородное чудовище возвысилось перед Чайкой. Рога, как у оленя. Морда, словно человеческий череп. Четыре руки со звериными когтями. Копыта. Шерсть. И даже крылья, как у летучей мыши. Не зверь, не человек. Мать Зверей.

Двумя когтями она вонзилась Чайке в лицо, девушка закричала от боли и ужаса. Когти чудовища оставили на её щеках две глубокие раны.

Мать Зверей разинула пасть. Внутри её горла горел огонь. И огонь этот говорил.

А потом чудовище поглотило девушку, как рыба наживку.

– Надо уходить, – сказала Ри мужу спустя четыре дня. – Она не вернётся.

В первый день и во второй день пропажи Чайки Лине обыскивал всё вокруг. Следы Чайки обрывались сразу за валуном, куда она отнесла голову оленя. Сама голова пропала, но зато от камня в лес виднелись следы копыт. Будто тот ожил и убежал. Но ни следов борьбы, ни звериных отпечатков не было, словно девушка поднялась, как птица, в воздух и исчезла.

– Зверь боится нас, надо идти дальше, – сказала Ри мужу.

Он одёрнул руку.

– Чайка сама найдёт нас, если жива. А если нет, то мы зря её ждём.

– Ещё день, – наконец, согласился Лине. – Ещё день, и тогда двинемся в путь.

Лине и Ри разобрали шалаш, сожгли ветки в костре, чтобы злые духи не напали на их след. Кости отнесли обратно в лес, костёр потом затушили.

Лине все ждал, вглядываясь во тьму. В той сказке про Страну Предков сестра ушла первой. Когда сомкнулись воды над Перевалом Скорби, когда она не смогла вспомнить заклинание, она отправилась на восток к Стоянке Мертвецов. Брат пытался вернуть её, но тоже следом забыл заговор. Так она и осталась среди миров. Не живая, не мёртвая. Осталась сторожить путь в обитель почивших. А брат, когда постарел, уплыл в море.

Раздались лёгкие шаги по валежнику. Лине привстал, потянулся к палке. Он вглядывался во тьму, но ничего не мог разглядеть.

Со зловещим уханьем в небо взмыла сова.

– Здравствуй, брат, – тихо проговорила тень.

– Чайка! Ты жива!

Тень покачала головой. Волосы Чайки из чёрных сделались седыми, а на щеках темнели две длинные царапины от когтей. В ранки была втёрта сажа.

Она протянула ему палку для охоты. Вместо заострённого конца, орудие венчал острый, как клык, отщеп, намертво привязанный тонкой полоской шкуры.

– Чайка умерла. Её пожрала Мать Лес, – сестра зловеще улыбнулась.

Лине коснулся поседевших волос Чайки. От девушки пахло кровью и травами.

– Надо матери в могилу орудие положить, пока мы в Тот Лес не ушли. И сыну твоему дать имя.

– Ты же не колдунья, не мать-старейшина. Тебе откуда имена знать? – сказал он и осёкся. Его сестра, с которой он никогда не расставался больше, чем на день, отныне обратилась незнакомым человеком. Колдуньей. Шаманкой. С седыми волосами и чёрными полосами на лице.

Лес убил её, пожрал и породил заново.

– Мы с матерью пойдём на северо-восток. Искать других людей.

– Кто-то ещё остался?

– Да. Мать Зверей мне так сказала.

– Мать Зверей? – удивился Лине, но сестра шикнула на него, совсем как мать в их детстве.

– Не произноси ее имя! И помни: её одновременно и нет, и есть она. Мать Зверей жива и мертва в то же время. Притворись, что её не существует, однако она всегда будет рядом с тобой, где-то поблизости. Во тьме.

Смуглые люди продолжали свой путь через лес на северо-восток. Под их ногами хрустел валежник, а на спинах и волосах оседали серые от вулканической пыли снежинки.

То, что живет в подвале

Я гуляла по вечернему лесопарку, когда резкий звонок выдернул меня обратно в реальность. Раз. Два. Три. Сброс. Через пять секунд звонок повторился. Я взяла трубку.

– Маша, ты где? – спросила мать. Голос ее был словно хамелеон: одновременно ласковый и раздраженный. Я никогда не знала, в какую сторону качнется маятник маминого настроения.

Я не ответила. Тянула время.

– Ты где, я спрашиваю? – через благостные интонации прорывались злобные нотки.

– Гуляю.

– Где? С кем?

– С друзьями, – солгала я, – пьем в баре.

Ложь. В лесопарке я находилась совсем одна.

– Что за друзья? – продолжился допрос. – Когда обратно?

– Думаю, поздно.

Снова ложь. Я хотела пойти домой минут через двадцать, запереться в комнате и делать вид, что работаю. Имитировать бурную деятельность в тишине деревенского дома, пока из подвала доносится невнятное мычание.

– Когда? – напряжение в голосе нарастало. – И ты не ответила, с кем ты.

– Мам, я не люблю, когда меня допрашивают.

Она закричала, обвиняя в неблагодарности и черствости. Я была неправа. Так она проявляла заботу и материнскую любовь. А я этого не понимала.

– Это не допрос! Я хочу быть частью твоей жизни, Маша! – интонация изменилась быстрее, чем переобуваются диванные эксперты на федеральных ток-шоу. – Разве я многого прошу?

По моим щекам покатились слезы. Конечно, я полная эгоистка. Конечно, я думаю только о себе.

Мой психолог говорила, что в двадцать пять лет человек имеет право не отчитываться за свои поступки. Но не в моем случае.

В знак протеста я задержалась еще на час. Вышла к соседнему коттеджному поселку и засела в пекарне, глядя, как снаружи веселятся старшеклассники.

Горькая зависть уколола меня.

У меня никогда не было ни компании, ни вечеринок, ни посиделок. У меня не было ничего, кроме темных вечеров в отчем доме.

И Того, что живет в подвале.

«Мам, можно мне позвать друзей?»

«Нет! И не смей больше приставать ко мне!»

«Мам, можно мне пойти к подруге с ночевкой?»

«Нет, я тебя заберу через час».

И так раз за разом, год за годом. Поехать на экскурсию с классом – нельзя, остаться на продленке – нельзя, поехать в летний лагерь – нет. Нет, нет и нет. Словно о стену головой бьешься. И теперь, когда мне уже далеко не двенадцать, когда я окончила институт и нашла хорошую удаленную работу, ничего в моей жизни не изменилось.

Быть дома в десять. Нужно прийти позже? Приведи очень веские основания. Если я куда-то собираюсь, я должна отчитаться, куда и с кем. Нет, это не контроль. Это забота.

Ведь То, что живет в подвале, нельзя оставлять без присмотра.

Я вернулась в девять сорок. Мама крепко спала на диване, но мигом проснулась, стоило мне закрыть входную дверь.

Спросила, как прошел мой день. Не голодна ли я. С кем гуляла.

Обижать мать мне не хотелось. Но я знала, что в эту заботу был завернут всепоглощающий контроль. Кто платит за девку, тот ее и пляшет, кто кормит чудовище, тот его и дрессирует. Грубить нельзя. Отказаться тоже.

– Ты завтра дома?

– Дома, где же еще.

– Я уеду утром. Делай все как обычно. Если что, звони.

Я кивнула. Правила простые. В три часа, ни минутой позже, ни минутой раньше, подойти к двери в подвал. Открыть маленькую кошачью дверку. Просунуть тарелку. Закрыть на желтые рычажки. Позвонить в черный колокольчик размером с ладонь.

И бежать наверх, не оглядываясь.

В шесть спуститься снова. Забрать тарелку. Вымыть руками, в посудомоечную машинку не ставить.

В одиннадцать, если мать еще не вернется, снова спуститься. Сесть спиной к двери. И сидеть до полуночи. Можно читать или работать, в то время как из подвала несется едва уловимое мычание. Обычно я сразу погружалась в полудрему, пока ровно в полночь меня не будил звон черного колокольчика.

Совсем несложно. Совсем как прием антидепрессантов. Сделал – и живи спокойно.

Главное, не задавать вопросов.

В одиннадцать вечера я спустилась на кухню за чаем. До слуха донеслось тихое мычание из подвала. Мама сидела спиной к двери в подвал. Ее глаза были плотно закрыты, а тело раскачивалось из стороны в сторону.

– Доброй ночи, мама, – пожелала я.

Она меня не услышала. В часы ночного бдения она никогда ничего не слышала.

Я поднялась к себе. Закрыла комнату на ключ и упала ничком на кровать. Я жила тут с рождения, все двадцать пять лет. Лишь дважды ночевала вне дома. Один раз была у родственников в Питере, второй – уехала на институтскую практику. Смогла убедить, что это позарез необходимо для диплома. Когда вернулась, пришлось брать академ, потому что за матерью требовался уход, как если бы она пережила обширный инсульт.

Больше я никуда не ездила.

Раздался звон черного колокольчика, и в мозг вторглась мысль, которую я гнала от себя в светлое время суток.

Я никогда отсюда не уеду. Я никогда не покину этот дом. Я никогда не буду жить «для себя».

Слезы душили, и так вот, плача, я заснула.

Утром из зеркала на меня смотрело совершенно опухшее лицо, какое бывает у запойных пьяниц. Я приняла таблетки и села работать.

В три часа дня спустилась вниз и вынула из нижнего ящика холодильника замотанную в фольгу тарелку. Забавно, но я никогда не задумывалась, что именно мама ему готовит. Я принюхалась, однако фольгу снять не решилась.

Спустилась в подвал к черной железной двери. Она была закрыта на десяток крепких шпингалетов. Без пяти три. Придется ждать. Я села на ступени, достала смартфон и увидела рекламную рассылку в почте.

«Ты можешь изменить свою жизнь! Сделай первый шаг прямо сейчас!»

Очередная студенческая программа. Это для других, для тех, у кого есть деньги, и у кого не живет в подвале чудовище.

Я глянула на часы. Они показывали 15:02…

Черт… Черт! Чуть не опоздала!

Я открыла защелки на кошачьей дверке и просунула тарелку внутрь. Позвонила в колокольчик и убежала к себе наверх.

Почему я? Почему я должна это делать? Отец ушел, когда мне было пятнадцать. А брат однажды сказал, что с него хватит, и больше он не вернулся домой.

Тогда мама вцепилась в меня и потребовала, чтобы я никогда не бросала ее с Тем, что живет в подвале. Ведь в одиночку с ним никому не справиться. Я не могла поступить жестоко с родной матерью. Сколько раз я просила родственников приехать и помочь, но они всегда находили отговорки. Я даже вру с трудом. Стоило солгать, как совесть сразу ела поедом.

Я задремала.

Сквозь сон я услышала легкие шажки. Кошка вернулась с улицы? Или мама решила прийти пораньше?

Шаги стали интенсивнее. Нет, кошка так топать не будет.

В нос ударил резкий запах железа и болота. Я открыла глаза и уставилась в пустоту. В комнате был кто-то еще. Озарение пронзило меня, словно раскаленный прут.

Дверца осталась открытой…

Возможно, успокаивала себя я, ничего страшного не случилось. Быть может, То, что живет в подвале, еще спало.

С полки упала книга. Затем вторая, третья. Резко потемнело.

Грохот. Уся вернулась с улицы. Она все время вбегала в дом так, словно ее преследовали лесные чудища. Призрачное присутствие тут же растворилось в воздухе. Кошка истошно заверещала.

Я вскочила и понеслась к двери в подвал. Стены рядом с дверью были покрыты разводами. От углов тянулись черные прожилки, похожие на гигантские вены.

Кошачья дверка шевелилась, будто из подвала дул сильный ветер.

Время 15:40.

В два шага я преодолела расстояние до двери и закрыла все до единого рычажки.

Не зная, звонить в колокольчик или нет, я села на ступени.

Потом услышала шипение кошки.

Я настолько была уверена в гибели Уси, что от шипения едва не подпрыгнула. Кошка сидела под диваном и скалила острые зубы.

– Эй, все в порядке. Я его закрыла! – но кошка продолжала смотреть на что-то позади меня.

Я забрала Усю к себе и просидела взаперти до шести вечера.

В шесть спустилась к двери в подвал и стала ждать. В пять минут седьмого я занервничала. В десять – запаниковала.

Тарелка все не появлялась…

Как же мне объяснить матери, что тарелки нет? Как сообщить, что я нарушила распорядок?

Я взяла тряпку и начала оттирать разводы с белых стен. От месива из крови и сажи пахло железом, болотом и полынью. Уся жалобно мяукала, сидя на верхних ступеньках лестницы.

Через час тарелка так и не появилась. Я начала перебирать сервант в поисках похожей. Нашла белую, с царапинами от металлической губки. Для вида вымыла ее и поставила на пустую полку.

Звонок. Мама.

– Привет.

– У тебя все в порядке?

– Ты когда домой?

– Меня в ресторан пригласили, буду поздно, за полночь. Никак не могу раньше приехать. Ты справишься?

– Угу.

Я положила трубку. До одиннадцати просто шаталась по дому. Может, стоило дойти до бара? Поболтать с кем-нибудь. Скинуть бремя инаковости хотя бы на пару часов. Никакой беды бы не случилось, главное, вернуться до одиннадцати.

Однако исчезнувшая тарелка не давала мне покоя, поэтому я коротала время за просмотром сериала.

В одиннадцать спустилась к черной двери. Сорок минут слушала тишину.

– Ладно, пойду, – сказала я сама себе, но тут же что-то тяжелое ударило кулаком в дверь с обратной стороны.

Я в ужасе отползла назад. Много раз я спрашивала у мамы, что делать, если рутина пойдет не по плану. И всегда был один ответ – просто следуй распорядку, и все тогда будет отлично.

Раз. Два. Три.

Удары становились сильнее, мне казалось, что дверь вот-вот слетит с петель. Казалось, что я столкнусь лицом к лицу с Тем, что живет в подвале…

Кошка заорала тем дурным голосом, какой прорезается у некастрированных котов по весне. Я вжалась в стену.

Удары прекратились.

Я стала судорожно набирать матери. Та не брала трубку. Если я не отвечала, то меня ждали выволочка, крики и брань. Когда мать не отвечала, то, конечно, она имела на это право.

Свет по всему дому замерцал и погас. Меня окутала темнота.

И тогда я увидела десять красных глаз в отверстии для кошачьей дверки.

Несмотря на холод, всю ночь я просидела на улице. Уся заснула под моей курткой – заходить в дом отказалась. Животные вроде бы должны реагировать на необычное, но до того дня Уся не замечала присутствия Того, что живет в подвале.

Мама, явно сильно подвыпившая, вернулась в пять утра. Я тихо перебралась к себе наверх и заревела.

Ну почему, почему я не уехала раньше? Пока была жива бабушка, пока отец не ушел из семьи, пока рядом оставался брат? Почему в старшей школе не переехала к отцу? Почему не уехала после одиннадцатого класса в тот же Питер? Поселилась бы в общаге и пару раз в год приезжала навестить мать.

Каждый раз, когда я говорила о своих мечтах уехать, мама начинала кричать и плакать. Она умоляла не бросать ее одну. А я – не мой брат и не мой отец. Кто-то должен был остаться, и этим кем-то стала я.

У меня так и не будет будущего. У меня не будет ничего. Только этот дом. Эти тарелки. В три часа дня кормежка. В одиннадцать – сесть у двери и слушать, слушать, слушать.

В морок зыбкого, беспокойного сна обрушился поток ледяной воды.

– Что ты наделала?! Что ты наделала?!

Мама вцепилась мне в волосы и стащила с кровати. Я стала вырываться, но мать держала так крепко, что мне пришлось укусить ее за руку. Она завизжала и оттолкнула меня.

– У тебя была всего одна задача! Разве это так сложно?!

– Что произошло?

– А ну, пошли!

На ступенях лежала разбитая тарелка с куском сырого мяса. Тихонько звенел черный колокольчик.

– Это можно исправить? – спросила я.

– Я не знаю! Я не знаю!

Подобрав осколки, я осмотрела кусок мяса.

– Что это такое?

– Это мясо.

– Хватит! – теперь уже закричала я. – Хватит! Что Оно такое?! Почему Оно там? Что Оно там делает?!

– Это не твоего ума дело!

– Не моего? Не моего?! Да у меня вся жизнь из-за Этого по одному месту! Ни туда пойти, ни сюда! Ни учиться поехать, ни работать! Я из дома не могу выйти! Что Это такое?

– Да кто тебе мешает?! Езжай сейчас, хоть к отцу, хоть в цыганский табор! Что ты все время виноватых ищешь?!

– Я могу уехать? Сейчас? И не вернуться?

– Если ты совсем мать не любишь, то уезжай. Все меня бросили! И ты бросай! Давай, тварь неблагодарная, уезжай!

– Тогда объясни мне, за что? За что ты так со мной?

Мать схватилась за сердце и опустилась в кресло.

– Ты совсем мать не любишь. А сколько я тебе дала, сколько тебя лечила, кормила? А теперь ты выросла и обижаешь меня!

Мне захотелось успокоить мать, но в этот момент кошка снова истошно закричала. Я бросилась к подвалу.

– Вот! Кошка ей дороже! Беги, давай, спасай животное!

Уся вопила и царапала когтями пол, изо рта у нее шла пена. Половина тельца уже находилась по ту сторону двери. В кошачьих глазах застыла мольба.

Рывок. И кошка исчезла.

– Нет! Не смей! Не смей!

Я сорвала черный колокольчик и щелкнула внешними шпингалетами.

Подоспевшая мать вцепилась мне в волосы, но я оттолкнула ее и распахнула дверь. В подвале пахло болотом и железом. Кошка копошилась где-то в углу. Сначала ничего не было видно. Только черные стены. А потом до меня дошло, что это вовсе не почерневшее от времени деревянное покрытие.

Это и есть То, что живет в подвале.

Безликая масса покрывала стены, пол и потолок. Рогатая голова, светящиеся красные круги на месте глаз. Десяток щупалец, каждый из которых заканчивается когтем.

Мои руки затряслись, но я все равно достала мобильный телефон и включила фонарик, хлестнув лучом света по углу, в котором кричала кошка. Щупальце зашипело и спряталось. Кошка вырвалась и побежала прочь, оставляя за собой маленькие окровавленные следы.

То, что жило в подвале, являлось одновременно и одним существом, и десятком чудовищ сразу. Безумная химера булькала, копошилась и шипела в темноте сырого помещения.

От рогов ко мне потянулись толстые черные нити. Они опутали меня словно муху, и чем сильнее я вырывалась, тем крепче оно меня стискивало.

– Я не виновата, – хныкала мать. – Я ни в чем не виновата. Оно само пришло, само осталось. Оно не уходит, не хочет уходить.

Такие же нити, но намного тоньше, держали мать. Правдой ли было то, что она говорила? Или все-таки это То, что жило в подвале, внушило ей такую мысль? Что, если мы были не обязаны его кормить? Что, если я могла уехать отсюда и никогда больше не возвращаться?

То, что жило в подвале, издавало чмокающие звуки, будто гигантское насекомое. Кого оно пило в этот момент, меня или мать?

Я рвалась на волю, а моя мать не шевелилась. Она была полностью подвластна этому бесформенному чудовищу, которого сама же привела в дом много лет назад.

А потом нити ослабли, и я упала на грязный пол.

***

В мамином свидетельстве написано, что смерть наступила от острой сердечной недостаточности. Совсем как у бабушки пять лет назад. Ни отец, ни брат не приехали на похороны. Только потребовали, чтобы я не продавала свою долю. Это же семейное, для детей, для внуков строилось.

Рутина поменялась. Теперь я приношу сырое мясо в час дня и забираю тарелку в четыре. А сидеть у двери нужно с девяти вечера до десяти. Я больше не могу пойти погулять по лесополосе. То, что живет в подвале, не любит одиночества. Пока нас было двое, мы делегировали друг другу эту миссию. Теперь же все обязанности по уходу за Ним лежат на мне. Тоже самое было бы и с матерью, если бы я решилась уехать.

Психолог прекратила наши сеансы. Сказала, что не может помочь человеку, который не хочет сам себе помогать.

Да знала бы она, как я на самом деле хочу себе помочь!

Знала бы, как часами стою у прилавков с канистрами бензина. Знала бы, как я по ночам щелкаю зажигалкой во дворе. Как черные тени высасывают из меня все сопротивление в тот одинокий вечерний час с девяти до десяти. Как я рыдаю по ночам, и как по утрам во мне крепнет склонность к пиромании.

То, что живет в подвале, не отпускает меня. Я снова ребенок, который умоляет непреклонных родителей разрешить мне поехать в летний лагерь. Я снова ребенок, который не может пойти гулять, потому что в десять надо быть дома.

Только вместо родителей теперь – То, что живет в подвале. А я осталась совсем одна.

Я просовываю тарелку в кошачью дверку и запираю желтые рычажки. Черные нити тянутся ко мне, и я скармливаю им всю себя. Мечтаю, что однажды куплю десять канистр с бензином. Когда То, что живет в подвале, заснет, залью оба этажа горючей жидкостью, все пять комнат. Я буду лить и лить, пока не останется ни сантиметра сухого места.

Потом возьму кошку, рюкзак и выйду на улицу. И брошу зажженную спичку.

Этот дом, «построенный для детей, для внуков», загорится, как сухостой. Пламя сожрет и стены, и сад на заднем дворе, и пластмассовые качели.

И тогда То, что живет в подвале, станет корчиться в дикой агонии. А я буду стоять на пепелище с пустой канистрой и смеяться.

Но пока я ничего не могу сделать. Пока черные нити держат меня в плену.

Я встаю, послушно звоню в колокольчик.

Потом беру кошку на руки и что есть сил несусь по лестнице вверх.

Тьма и дальше никуда

«Лишь бы ее не было дома», – подумала я, открывая дверь квартиры.

В нос ударил привычный затхлый запах. Бабушка редко проветривала, а двушка в хрущевке, да еще и забитая старыми вещами, не слишком-то хорошо вентилировалась.

Была у меня надежда, что бабушка, возможно, пошла к соседке – единственной подруге, с которой они засиживались до полуночи, полоща кости живым и мертвым, знаменитостям и ноунеймам.

– Стоять! – грозный оклик заставил меня вздрогнуть. Бабушка вышла из кухни. – Это что такое? – спросила она, указывая в экран смартфона.

– Телефон.

– Не дерзи, – голос ее звучал ровно. – Я спрашиваю, это что такое?

На экране высветилась карта города с красной полоской маршрута – путь моей недавней прогулки. Дорожка начиналась у ворот школы и вела прямо к дому, однако у шаурмичной заворачивала в овраг, после чего возвращалась обратно.

– Там одноклассница стояла, забытую тетрадь мне отдала, – соврала я. Ложь давалась легко. Вранье было неотделимо от страха.

– А почему она сама к тебе не поднялась?

Я пожала плечами.

– Так в пределах круга же.

«Круг» был условным названием зеленой зоны. В нее входил почти весь микрорайон, со школой и десятком улиц. Раньше круг едва ли очерчивал пределы двора-колодца. Каждый квартал я выгрызала с боем и физической болью.

Можно к подруге? А можно в кружок ходить? А в библиотеку записаться? А в кино? Нет, не на гомосятину и не на супергероев. Просто в кино.

Но с каждым разом становилось все труднее. За последние полгода круг даже сузился. Кинотеатр, в котором билеты на некоторые сеансы стоили не дороже бутылки газировки, снесли из-за нарушений правил пожарной безопасности. Сровняли с землей в одну ночь, кажется, даже не предупредив сотрудников.

Но я-то знала, что пожарная безопасность тут ни при чем. Просто земля в центре города приглянулась застройщику. А человейник с квартирами-камерами принесет куда больше прибыли, чем хипстерский кинотеатр.

Так что теперь в ту часть города я не ходила – бабушка бы сразу узнала.

– И что? Думаешь, внутри круга ничего плохого не случится?

– Так дома на голову тоже люстра упасть может.

Это была ошибка. Бабушка подорвалась и закричала во всю мощь легких завуча по воспитательной работе.

Ты ошибка. Ты грешница. Ты мерзавка и дрянь. Тебя мало по церквям таскали, надо еще. А все мать твоя, которая нет бы грехи замаливать за распутную жизнь, так еще и вакцинировала ребенка. Продала системе!

На глаза выступили слезы. Это была автоматическая реакция, меня уже давно мало задевали ее слова.

– Опять ревешь, истеричка малолетняя!

Ну, все, конец. Если бабушка не успевала увидеть слез, то я довольно быстро успокаивалась. Но если она замечала, то мое лицо мгновенно сводила судорога. А потом совсем детский рев слышали даже соседи.

Я опустилась на стул и вжала руки в лицо. Надо успокоиться. Надо прекратить рыдать. Сейчас же.

– Еще и манипуляторша! Хуже своей матери! Та вот тоже – чуть что, сразу в слезы. Ну и где она, твоя мать? Где? Еще бы папаша твой приходил. Ах да, мы же даже не знаем, кто он!

«Уйди», – мысленно прошептала я. Уйди. Просто выйди на пару минут. Мне хватит времени привести себя в порядок и сделать вид, будто ничего не было, и что я не слышала слов, вторящих яду с телеэкрана.

Смартфон завибрировал. На экране выскочило приложение «Телеграм», требующее ответить на звонок. Бабушка выхватила девайс у меня из рук.

– Отдай! – едва выдавила я.

Кривая усмешка прорезала морщинистое лицо.

– Привет, Василиса, – голос сочился елеем. – У Полины опять истерика, никак успокоить не могу. Ей что-то передать?

Я, давясь слезами, протянула руку к смартфону. Бабушка цокнула языком, но все же отдала девайс.

– Привет.

– У тебя там все норм?

– Да, все отлично, не парься.

– Слушай, приползай ко мне. У меня родаки уехали. Их вообще не будет всю ночь!

Предложение о ночевке гулом отдалось в ушах. Как же я завидовала одноклассницам, которых родители легко отпускали.

– Нет, не вариант.

– Ну, давай до вечера просто посидим, – Васькин голос звучал расстроенно.

– Сейчас спрошу, – завершив звонок, я посмотрела на бабушку. Губы той кривились нездоровой улыбкой палача.

– Василиса зовет посидеть. Это в седьмом доме по Кирова. Внутри круга.

– А что, провести вечер дома с любимой бабушкой не хочешь? Конечно, одинокая старость, вот что меня ждет, – бабуля села рядом со мной, положив руки на плечи. – А помнишь, как хорошо раньше было? И сериалы с тобой смотрели, и новости. И книжки читали. Кто бы знал, что ты меня начнешь разменивать на подружек.

– Я вернусь в десять, обещаю. Можем посмотреть что-нибудь.

Бабушка отмахнулась.

– Ой, только одолжений делать не надо. В десять чтобы была, как штык.

– Спасибо! – я сама удивилась, как быстро получила разрешение. Обычно бабушка злилась подолгу.

– Но завтра после школы никаких дополнительных, поняла? Сразу домой.

– Но у меня подготовка к экзамену…

– Дома будешь готовиться. И я за тобой слежу, поняла? Если решишь пойти куда-то, сразу мне сообщи.

Я кивнула. Интересно, была бы я посвободнее, если бы величайшее со времен земледелия изобретение, не так прочно интегрировалось в повседневность? Если бы бабуля не могла следить за мной по геолокации? Если бы не могла в любое время со мной связаться по видеосвязи и потребовать видеоотчета?

Скорее всего, нет. Не имея возможности следить, она бы просто не выпускала меня на улицу. Я слышала истории про детей-маугли, которые росли среди завалов мусора в городских квартирах, и иногда ловила себя на мысли, что десять лет назад прошла по краю пропасти.

Я и так толком никуда не ходила – привет, пандемия. Бабушка не дряхлая, шестьдесят второго года рождения, но проблемы по части щитовидки сразу поместили заслуженную учительницу в группу риска. Что, впрочем, не помешало ей регулярно посещать переполненную церковь, ходить по гостям и отказываться ставить прививку.

Возможно, некоторым людям просто нравится страдать. А гулять на поводке все-таки лучше, чем не гулять вовсе.

– Как только придешь, сразу видеозвонок. Не сделаешь, приду за тобой лично.

– Да, хорошо.

Бабушка вдруг обняла меня. Совсем как в детстве, когда казалось, что бабуля единственный человек, способный защитить от ужасов внешнего мира.

– Я потеряла дочку и не могу потерять тебя. Поэтому я так о тебе забочусь. Не хочу, чтобы тебя испортили, как ее. Я люблю тебя, Полин.

– И я тебя тоже, бабушка.

Я наконец справилась с кроссовками, накинула ветровку и выскочила в подъезд.

До Кирова, 7 я добралась за две минуты. Подавив желание заскочить за газировкой, сразу направилась к подруге.

Квартира Василисы была предметом моей зависти. Если я жила с бабушкой в старой хрущевке застройки времен «дорогого Леонида Ильича», то подруга обитала в современном ЖК на самом последнем двадцать четвертом этаже. Мне нравилось, как из окон Васькиной квартиры было видно весь город. Как в ней слышно иногда гудение ветра. Как лучи солнца через панорамные окна жгут кожу, и как ничто не давит на голову – ведь за высоким потолком начинается глубокое небо.

Я проскочила в подъезд вслед за женщиной с коляской и целую вечность ехала на лифте. Глядя в зеркало, поправила рыжие волосы – опять они торчали в разные стороны, недовольно рассмотрела прыщи. Косметику бабушка не покупала, а средства по уходу мне особо не помогали.

Шаги гулко отдавались по широкой лестничной клетке. Я нажала на дверной звонок. Залаяла собака.

– Кого там черти принесли?! – донесся из-за двери беззлобный голос подруги.

– Открывай, поехавшая! – весело ответила ей я.

На пороге появилась Васька. Вообще, я всю жизнь думала, что она Василиса, пока случайно не увидела на столе у классухи скан ее паспорта. Оказалось, что Васька у нас Василия. Звали ее как пацана, но только с буквой «я». Бабушкина подруженция как-то донесла, что я с пацанами время провожу. И вообще, шалава пополам с проституткой, как покойная мама. После двух дней без интернета, трех порванных библиотечных книжек и одного пропущенного похода в кино, я с чувством глубокого морального удовлетворения представила бабушке Ваську.

С тех пор бабушка делает вид, что Василия ей нравится.

Ко мне сразу бросился пес по кличке Буран. Он тут же упал на спину, демонстрируя живот. Я опустилась на колени и принялась щекотать песье пузо.

– Кто хороший мальчик? Кто хороший пес? – Буран аж засипел от удовольствия.

– Мне бы он так на руки давался, – пробурчала Васька.

– Ой, погоди, – я достала смартфон и набрала бабушке. Та не взяла трубку. Я набрала еще раз. Тишина.

Тогда я встала спиной к комнате Васьки и включила видеозапись:

– Бабуль, я дошла! Буду в десять, как обещала, – и отправила файл в ТГ.

– Если бы меня родители так заставляли делать, я бы из дома ушла, – тихо сказала подруга.

– Да ну, ничего же страшного. Многие так делают, – бросила я, защищая то ли себя, то ли привычный мирок, – чем займемся?

– Пошли Бурана выгуляем. Заодно похомячить чего-нить купим.

– Давай, – ужас подобрался к грудной клетке. Только бы Васька не решила сходить в крупный супермаркет неподалеку от кинотеатра. Я в жизни не объяснила бы бабушке, что мы там делаем.

Васька надела шлейку на пса, и тот радостно заколотил лапами по двери. Подруга надела шляпу и розовые круглые очки, покрутилась перед зеркалом, сунула ноги в черные сапоги.

Застегнув ветровку, я вышла следом. Лифт долго не ехал, и Васька принялась что-то искать в смартфоне.

– Чего там? – спросила я.

– Хочешь, одну прикольную штуку попробуем? Я так, по мелочи юзала, но до конца все не доводила. Страшно.

– Какую?

Подруга показала мне приложение с псом на иконке. Подпись гласила – «Крипонавтика».

– Эта штука рандомно генерирует ритуалы. Ну, типа, три раза открой дверь, пять раз закури и потуши сигарету. И когда все сделаешь, обязательно какая-нибудь крипота произойдет. Каждый раз что-нибудь новое.

– По-моему, это весь смысл ритуала нивелирует.

– Не-не, наоборот. Мир в движении, и крипота в движении. Тут как с картами таро – тебе выпадет именно то, что нужно в данный момент.

– И ты в это веришь?

– Ой, ну ты же веришь, что твоя бабушка может за тобой следить.

– Ну так она правда может!

– И разговоры твои, как «Товарищ Майор» прослушивает? И фанфики тоже читает?

Лифт наконец подъехал – грузовой, с большим зеркалом. Буран тут же подорвался и занял место в углу кабины.

– Ну что, рискнем?

Меня кольнул суеверный страх. Нет, сказала я себе. Это не мой ужас. Это страх наказания. Страх, привнесенный извне.

И я согласилась.

– Так, сначала восемнадцатый, – Васька нажала на кнопку, и лифт поехал вниз.

– Это вроде той японской городской легенды, – вспомнила я, – где ты на лифте в другой мир можешь уехать?

– Ага. Но только в этот раз оно подстроено под нашу высотку!

На черном экране белела инструкция. Восемнадцатый этаж. Десятый этаж. Затем двенадцатый. Восьмой. После восьмого этажа прерывать ритуал нельзя, иначе последствия будут катастрофическими. Если передумать, то на восьмом этаже нужно выйти и проделать все в обратном порядке. Если продолжать, то после восьмого надо ехать на восемнадцатый. Там подойдет мужчина. У него надо попросить закурить. Если он поделится куревом, нужно отправляться на первый, а если нет, то съездить на двадцать третий, и только потом – вниз.

– И что будет после того, как мы все сделаем?

– Будет жуть и хтонь.

– Блин, в той крипипасте ты хотя бы в другой мир попадал, а здесь что?

– Хтонь и жуть, – упрямо повторила Васька. Дверь раскрылась на восемнадцатом этаже. Подруга нажала кнопку десятого. Двери захлопнулись, и мы поехали вниз.

Внутренности сдавило, словно от перегрузки. Я хотела выбежать из лифта, выхватить у Васьки ее смартфон и удалить приложение. Все мое подсознание кричало, чтобы я немедленно прекратила.

Двери распахнулись. Я интуитивно шагнула вперед, но Васька втянула меня обратно.

Двенадцатый этаж.

Мозг будто ошпарили. Я слышала и видела все, как через туманную завесу.

Восьмой этаж.

– Теперь только до конца, – хихикнула подруга.

Лифт поехал на восемнадцатый. Я сунула руку в карман – хотела чекнуть ленту новостей и посмотреть, не требует ли бабушка ответов на насущные вопросы.

И не обнаружила при себе смартфона.

– Блин, я телефон забыла!

– Ну, вернемся за ним.

– Вась, меня бабушка убьет! Она наверняка сейчас трезвонит!

– Нельзя прерывать, сказано же!

Не дождавшись открытия дверей на восемнадцатом, я нажала кнопку двадцать четвертого. Васька скрестила руки на груди, что-то протестующе пробурчав под нос. Я показала ей средний палец.

«Только бы бабушка не звонила, только бы не звонила…»

Васька вышла из лифта и едва не налетела на стоящего мужчину. Левая часть его затылка была выбрита и украшена яркой татуировкой паука.

– Девчонки, а вы курите?

– Нет, – хором ответили мы.

– Что за молодежь пошла, одни веганы да зожники, – мужчина зашел в пока не закрывшийся лифт.

– Обломщица ты, Полин, – хихикнула Васька, открывая дверь.

Квартира встретила темнотой. Еще недавно залитое закатным светом жилье утопало во мраке, какой бывает только глубокой зимней ночью. Кажется, Васька тоже это заметила. Мы переглянулись. Пес жалобно заскулил.

– Бери телефон, – Васька толкнула меня в квартиру.

Темнота прошла точно наваждение. Сквозь занавески пробивался свет, хоть и не такой яркий. Телефон отчаянно затрезвонил.

Я бросилась к нему, как наркоман к дозе. Пожалуйста, пусть не будет пропущенных, пусть не будет пропущенных… Я все сделаю, даже в церковь ходить начну!

Пропущенных не было.

– Привет, ба! Да, у меня все отлично! Слушай, мы погуляем. Внутри кольца, конечно! В десять буду!

Я положила смартфон в карман, и тот приятным грузом утяжелил его. Васька даже не скрывала своего недовольства.

– Ты так и будешь перед ней до старости отчитываться?

Пес снова заскулил и прижался к ноге хозяйки. На улице Буран, кажется, почувствовал себя лучше. Он рвался из рук Васьки, и та с трудом натягивала поводок, не давая собаке сорваться. Мы вышли на пересечение Кирова и Шестьдесят лет Октября, где раньше стоял наш кинотеатр. Чуть поодаль начиналась лесопарковая зона, столь большая, сколь и неухоженная. Через дорогу виднелся супермаркет «Лента». Васька двинулась к пешеходному переходу.

– Может, в другое место? – спросила я.

– Полин, его корм только там продается.

– Меня бабка прибьет, если я в переход спущусь.

– Да твою ж дивизию, – Васька передала мне шлейку, – на, побудь с ним. Он все равно тебя любит.

Васька скрылась в подземном переходе, а я уселась на бордюр, намотав поводок на руку. Мир вдруг показался каким-то нереальным. Мне было жарко. Мне было страшно.

Когда я была маленькой, бабушка все время закутывала меня в теплую одежду. Я даже летом носила колготки, изнывая от жары. Однажды я сняла их и не нашла, где надеть прежде, чем вернулась домой. Бабушка в наказание переломала все шариковые ручки в доме, а когда я спросила, чем мне делать домашку, ответила, что кровью из носа. Пока другие дети гуляли хотя бы в радиусе детской площадки, я буквально сидела у ног бабушки с раскрасками или книжками. Отойти? Встать? Грех и безумие.

Я достала смартфон и открыла переписку с бабушкой. Меня душил ужас. Я не могла понять, откуда он взялся, и уже прокляла тот момент, когда согласилась покататься на лифте. Даже если это все просто был просто рандомный набор указаний, если под этим не имелось никакой сверхъестественной подоплеки – мое подсознание искренне уверовало в обратное. Я выросла в семье, в которой суеверия, страх перед чертовщиной, перспективы гореть в аду за малейшую провинность и конспирология – такая же часть жизни, как для других поездки на дачу. И я, пойдя у Васьки на поводу, обеспечила себе не одну бессонную ночь и не самые приятные сновидения.

– Вот вырасту и буду пить антидепрессанты. Буду жить в большой светлой квартире и каждые выходные ходить к психологу, – проговорила я.

Шлейка дернулась. Я потянула поводок на себя, но пес, издав странный гортанный рык, вырвался и побежал в сторону лесопарка.

– Стой! Куда понесся?! – я вскочила на ноги и ринулась за ним.

Буран, не сбавляя скорости, с громким лаем скрылся среди деревьев.

– Буран! Ко мне!

Я побежала по дорожке, расталкивая прохожих. Лай доносился откуда-то из глубины зарослей.

– Васька меня прибьет, – пропыхтела я. Ноги с непривычки жгло. – Буран!

Вдалеке я увидела несущееся белое пятно. Пес то ли бежал за белкой, то ли за другой собакой. Я бросилась было ему наперерез, но ноги будто сковало невидимой цепью. Тело парализовало, и я так и застыла, глядя, как пес удаляется.

Телефон истошно зазвонил.

– Привет, ба…

– Ах ты дрянь! Мерзавка! Да таких, как ты, топить нужно, пока маленькие!

Круг. Проклятый красный круг. Я пересекла его, даже не подумав. А приложение-контролер сразу доложило об этом бабушке. Желудок скрутило, и меня едва не вырвало.

– Бабушка, пожалуйста… там пес Васькин…

– Быстро домой, тварь, пока я твой компьютер из окна не выбросила!

– Полин, ну какого хрена?! – голос Васьки прозвучал прямо из-за спины.

Вась, он вырвался…

Подругу я никогда такой злой не видела.

– Знаешь, вали к своей бабке домой! Надоело! Будто у меня других друзей нет!

– Вась…

Подруга скрылась в глубине парка, бросившись вдогонку за псом. До меня еще несколько минут доносились оклики: «Буран! Буран!», пока совсем не стихли.

Солнце жгло, и по спине катились капельки пота. Я чувствовала себя одновременно очень маленькой и очень старой, неуклюжей, нелепой. Вернувшись на привычный маршрут, я пошла по нему, как на виселицу. А если бы я просто дала псу убежать? Тогда Васька точно не стала бы со мной больше разговаривать. Но что со мной сделают дома, я и представить теперь не могла.

Квартира встретила мертвой тишиной.

– Ба?

В моей комнате царил полный разгром. Шкаф с одеждой выпотрошен. Матрас перевернут и вспорот, будто в нем искали спрятанные наркотики. Мои книги – одолженные либо у Васьки, либо взятые в библиотеке, – изорваны в клочья. Та же судьба постигла и полки – кажется, бабушка прониклась историями про обыски и решила поиграть в бравого полицейского.

Я поставила рюкзак на стул, перевернула матрас обратной стороной, убрала вещи в шкаф, выкинула несчастный кактус, расставила учебники и тетради, оценила ущерб, причиненный книгам. У тех, что я брала в библиотеке, были изорваны страницы. Взятый у Васьки комикс «Неуязвимый» пострадал больше всех, вода уничтожила яркие иллюстрации.

Библиотеке я могу еще попробовать объяснить, что случилось. Ваське – нет. Васька со мной больше не станет разговаривать и без сопутствующего ущерба.

Когда я закончила уборку и положила книги сушиться, то услышала тихий, почти спокойный голос бабушки из соседней комнаты.

– Подойди.

Нет, я не хочу, не хочу…

Узкий коридор и низкий потолок давили на меня. От спертого запаха мутило. Хотелось открыть все окна сразу, выбросить старые вещи, уничтожить бабушкины книжки по эзотерике и религии, как она уничтожила мои. Вытряхнуть ее уродливые тряпки из шкафа и разбить подарочный сервант. А телевизор выкинуть в окно.

– Привет, – тихо сказала я.

Бабушка сидела спиной. Экран отбрасывал на стены синие отблески.

– С этого дня ты можешь ходить только в школу, пока я не договорюсь о домашнем обучении. Никаких прогулок. С этой шалавой ты больше не общаешься. С библиотекой я договорюсь, но больше ты туда тоже не ходишь.

– У Васи пес убежал, мы его поймать пытались.

– Мне насрать на Васю и на ее пса так же, как тебе насрать на меня, – процедила бабушка. – Ты хуже своей конченой мамаши.

Я сжалась в комок у дверной рамы, словно пытаясь раствориться в ней.

– Уйди с глаз моих!

Я закрыла дверь в комнату и упала на матрас. Попыталась найти одеяло, но его тоже конфисковали. Вытерев слезы, достала плед с верхней полки шкафа.

Меня била дрожь. Я свернулась калачиком, но тут же меня словно ошпарило. Я явственно ощутила, как три этажа давят сверху железобетоном. Как маленькая комнатушка похожа на клетку. Как рубашка колет шею, а пальцы на ногах болят, натертые неудобными кедами. Я отшвырнула плед и подошла к окну. На город опускались сумерки, но в нашем дворе опять не горели фонари.

Под окном прошла стайка подростков, в которых я узнала одноклассников. Я тут же спряталась за шторой, словно они могли меня увидеть.

Дверь открылась, и я вздрогнула. Бабуля погладила меня по плечу. Ее прикосновение обожгло, но я подавила инстинктивное желание сбросить руку.

– Ты же не такая, как твоя мама? Ты же не будешь убегать?

Я кивнула, вглядываясь в темноту. Под выключенным фонарем кто-то стоял. Это была странная фигура. Слишком высокая и какая-то дергающаяся что ли. Словно пляшущая тень от костра. И она смотрела прямо на меня.

***

На голом матрасе было сложно заснуть, а шерстяной плед неприятно колол плечи. Я несколько раз вставала налить воды, потом ходила в туалет. Включала и выключала свет. Снова пряталась под пледом и снова вылезала.

В очередной раз поменяв позу, я встала, и тут же мое горло сдавил крик.

На стуле у включенного компьютера сидел человек. Это была тень, та самая, которую я видела под фонарем. Абсолютно черного цвета, без лица, с ровными, словно выточенными из камня руками. Отсутствующие глаза смотрели мне прямо в душу.

Тело будто бы загорелось. Я чувствовала, как кожа гниет, и я хотела срезать ее с себя. Внутри черепной коробки завопила сирена.

Я схожу с ума. Я схожу с ума. Я схожу с ума. Это адское пламя. Оно меня жрет. Я нагрешила и теперь попаду в преисподнюю. Я ребенок греха, мое существование позор. Я вышла за пределы круга, и теперь мне конец. Конец. Конец.

Звонок телефона разорвал тишину, и черная тень растворилась в тихом шепоте ночных новостей.

– Полин, – женский голос, незнакомый, – это мама Василии. Я тебя разбудила?

На часах половина второго ночи.

– Нет, я еще не ложилась.

– А, ну хорошо… а то мне муж говорит, не звони… Слушай, когда ты последний раз Ваську видела?

– Вечером, часов в девять. В парке. Мы с собакой гулять пошли.

– А потом?

– Что-то случилось?

– Мы ее найти не можем. Телефон какие-то люди нашли, а пес… пес сам вернулся. Может, она из дома убежала? Она тебе ничего не говорила?

Я приложила телефон к другому уху. Васька могла казаться полной оторвой, но только внешне. Я бы скорее себя представила ночующей под мостом, чем ее.

– А, может, у нее мальчик появился? Или, может быть, ты замечала что-то странное?

– Нет, правда… все было нормально.

– А вы не ругались с ней?

– Нет, – ложь снова далась легко. Вранье для меня было естественным, как еда или сон.

– Слушай, Полин, если что узнаешь, сообщи нам, хорошо?

Звонок прекратился одновременно с тяжелым гулом телевизора. Тишина сдавила уши, и я физически почувствовала тысячу когтей, рвущих мою кожу.

До утра я просидела с включенным светом. Когда солнце стало пробиваться сквозь деревья, то проснулась оттого, что бабушка ломилась в дверь.

Мне надо было ко второму уроку, но бабуля, приходящая в школу в буквальном смысле ни свет ни заря, потащила меня за собой, вцепившись в руку, словно я была дошкольницей.

Уже на подходе к школе я услышала мерзкое хихиканье одноклассников.

– А что, детсад сегодня не работает?

– Тебе бутылочку взять не забыли?

В ту секунду я подумала, что вариант прыгнуть с двадцать четвертого этажа не такой уж и плохой. Охранник, грузный немолодой мужчина, поздоровался с бабулей. Она надменно проигнорировала его.

Меня усадили в учительской под пронзительным взглядом преподавателей. Математичка и англичанка смотрели на меня, точно на жившего в квартире на правах кота крокодила.

Я достала тетради, положила их на низкий столик и, борясь со сном, решила сделать домашку. Но как ни старалась, цифры скакали перед глазами, а жирная паста гелевой ручки отпечатывалась на ребре ладони.

– Ну? – склонилась надо мной математичка. Я не знала ее по имени – женщина вела у Васьки в параллели. – Чего бабушке нервы треплешь? Она – святой человек! Лучший учитель в городе. Ты даже не представляешь, как тебе повезло, что тебя ей отдали. Она ведь в возрасте. Думаешь, в приюте было бы лучше?

– Нет, – ровно ответила я.

– Она, знаешь, как переживала, что тебя ей не отдадут. Мы тогда, как на работу в соцопеку ходили, характеристику помогали собрать. Мать твоя по глупости богу душу отдала, сейчас была бы живая и молодая. А все образ жизни.

– Так ее же машина сбила. Образ жизни-то причем?

– А ты думаешь, ее бы сбили, если бы она в тот район не переехала? Если бы работу нормальную нашла, а не пиво в баре разливала? Это, знаешь, как эффект бабочки, одно плохое решение, второе, третье, и все, сплелась паутина. Она же хорошая была в детстве. А потом, как в девятый класс пошла, крышу снесло.

Кожа чесалась, будто под ней ползали мелкие насекомые. Ужасно хотелось выйти на свежий воздух, но о том, чтобы отпроситься из учительской, не говоря уже о выходе на улицу, речи быть не могло.

– И друзей получше себе найди. Васька та еще оторва. Теперь еще из дома сбежала.

Васька… Я про нее совсем забыла. Но она бы никогда не сбежала. Она даже походы в кино за неделю планировала. Да и дома у нее все было хорошо.

– Ее всю ночь «Лиза Алерт» искала. Наше отделение, местное. Не найдется, у школы проблемы будут.

– Угу, сбежала, посмела испортить статистику.

– Ты не дерзи. Забыла, что у тебя одни трояки? – математичка, не давая мне ничего сказать, ушла.

Обычно меня в таких случаях начинали душить слезы. Обычно я ревела, как малолетка, стоило услышать такую интонацию. Я ожидала спазма в горле и жжения в уголках глаз, но вместо них на поверхность всплыла черная злоба, словно на Новый Год пришел не Дед Мороз, а его австрийский коллега – Крампус.

Я стукнула по столу учебником.

– Уронила, простите, – процедила я, – в туалет выйти можно?

– Ты, Полин, регистр снизь.

– Так можно или нет? Или мне здесь, в ведро?

Математичка прижала худые руки к груди:

– Я с Натальей Петровной серьезно поговорю.

– Да ради бога! – я выскочила из учительской.

Я не любила выражение «отрастить крылья». Но в тот момент, кажется, поняла, каково это. Каково это ответить на грубость. Каково постоять за себя и увидеть в глазах собеседника непонимание рабовладельца, которому не позволили хлестнуть свой живой товар. Я расплылась в улыбке и громко потопала по широкому коридору, наслаждаясь тихим гулом из классных комнат.

Скрывшись за поворотом, я зашла в женский туалет, закрывшись в кабинке. Справив нужду, еще немного посидела, прежде чем выйти. Включила ржавый кран и ополоснула лицо холодной водой.

И в ужасе отшатнулась от зеркала.

Черный человек стоял за моей спиной. Я не ощущала его присутствия, но видела лишенную лица голову и руки, будто сотканные из темного пламени.

Это демон. Точно, это демон, которым меня пугала бабушка! Во мне сразу два греха – ослушание и неверие. И вот за мной пришли.

Мозг горел, уши заложило, а кожа будто разом лишилась жидкости, превратившись в сухую бумагу.

– Помоги! Помоги мне!

Крик доносился словно из пятого измерения, звуча одновременно везде и нигде.

– Помоги!

Существо исчезло. Я опустилась на грязный холодный кафель. Так и просидела, забившись под раковину, пока не прозвенел звонок на перемену.

– Эй, ты чего тут сидишь? – спросила девушка в школьной форме. Черная юбка была короткой настолько, что, казалось, стоит ученице нагнуться, будет видно трусы.

– Все… все нормально, – я привела себя в вертикальное положение и выскользнула наружу.

Меня тут же оглушил гвалт сотен школьников. Они кричали, ругались, слушали музыку, носились по коридорам. По стенке, лишь бы никто из учителей не заметил, я спустилась на первый этаж – бабушка дежурила в столовой на другом конце школы, так что сюда, к начальным классам, она бы не пошла.

Туалет у мелких был намного чище. В нем даже брызгали освежителем. Три маленьких унитаза стояли вдоль стенок, ничем не отгороженные друг от друга. Зато учительский сортир царил в собственном отсеке с дверью и щеколдой.

Я уселась на стульчак и достала смартфон. Мне было нужно приложение «Крипонавтика».

«Реальность подвижна во всех квантовых измерениях! Присоединяйтесь к миру, в котором никто, кроме вас, не побывает!»

Оно скачивалось целую вечность. Потом долго запускалось и заставило просмотреть три рекламы. Зарегистрировавшись, я синхронизировала аккаунт с контактами. Приложением среди моих знакомых пользовалась только Вася.

История ритуалов в профиле. Видимо, Васька развлекалась с «Крипонавтикой» не первый раз. Вчерашний раз стал последним.

Если что-то пойдет не так (а оно пошло!), то надо было выполнить все действия в обратном порядке. Я сорвала ритуал уже после точки невозврата и, видимо, начинать теперь нужно с нее же, с восьмого этажа. Записав инструкцию на руке, я суеверно удалила приложение.

Все будет, как прежде. Васька вернется, а моя кожа перестанет гореть.

Я подняла голову. Передо мной стояла Васька. Ее лицо было странно бледным, а шея неестественно выгнута. Рот приоткрыт, язык вывалился.

Черная фигура держала подругу за горло.

– Помоги, – прохрипела Васька.

Надо было срочно выбраться из школы. Охраннику скажу, что бабушка попросила принести что-нибудь из дома. Статус внучки учительницы давал свои преимущества.

Прозвенел звонок на урок, и дети с визгом разбежались по аудиториям. Я вышла из туалета и направилась к турникетам, постаравшись сделать лицо как можно невиннее.

– Куда пошла?!

Голос бабушки разнесся по коридору, будто выстрел.

– Быстро иди сюда!

Я рванула к детскому туалету. Хлопнула дверью и вбежала в кабинку для учителей. Не прошло и пяти секунд, как в дверцу забарабанил кулак.

– Открой немедленно, аутистка! Открой сейчас же! Хуже матери своей, та такая же шиза была неадекватная!

Встав на подоконник, я открыла окно. Подтянулась и свесилась половиной тела наружу. В голове промелькнуло, что я точно видела хентай, начинавшийся точно так же. В этот же момент потеряла равновесие и шмякнулась на тюльпаны.

Рванув с места, понеслась к забору. Где-то на заднем дворе имелась лазейка – это старшеклассники отогнули прутья ограждения, чтобы бегать в магазин.

– Стой! – крикнул вслед мужской голос. Охранника уже оповестила бабушка.

Я вцепилась в черные решетки. Блин, неужели заделали? Где-то должна она быть…

– А ну вернись!

С охранником вместе двигалась черная тень. Кожа вновь загорелась адским пламенем, по спине поползли струйки пота.

– Помоги… Помоги… помоги… – молил голос Васьки из небытия.

Охранник уже шагал через спортивную площадку. Он смешно ковылял, задыхаясь от лишнего веса и многолетней привычки курить. Я проскользнула в чудом найденную среди кустов дырку, оказавшись на свободе. Даже если «страж турникетов» попробует до меня дотянуться, через узкую щель не пролезет.

Телефон надрывался.

Многолетний инстинкт требовал немедленно взять трубку. Немедленно извиниться. Вернуться. Сдаться на милость прародителя.

Бабуля имела доступ к геолокации, она будет знать, где я. Но в этом же телефоне была заключена вся моя жизнь. Мои приложения. Мои переписки. Мои черновики фанфиков. Музыка. Все, что спасало от реальности.

Я швырнула смартфон за забор школы. Оковы разомкнулись, и черная тень захохотала. Или же это хохотала я?

До Кирова, 7 я шла минут десять, срезая пути по переулкам и обходя людные места. Никто не обращал на меня внимания, но в каждом прохожем я видела бабушкиных коллег и знакомых.

Надо сделать все наоборот. Сначала восьмой, потом двенадцатый, потом десятый, потом восемнадцатый. Проникнув в подъезд Васькиного дома, я поднялась по лестнице. Чернота облепила меня, будто на город опустилась тяжелая ноябрьская ночь. Холод чередовался с жаром, а по стенам ползли тени.

Грешница. Грешница. Грешница. Тебе гореть в аду рядом со своей непутевой мамашей!

На восьмом этаже я вызвала лифт. Он приехал сразу, словно ожидая меня. Я зашла внутрь и нажала на кнопку двенадцатого этажа.

Из зеркала на меня смотрел черный незнакомец без лица. Я взглянула в ответ без страха. Так смотрит тяжелобольной на привычные с диагнозом выписки.

Десятый этаж.

В лифте погас свет. Чернота заползала мне в горло, я ощущала жар в глотке и на зубах.

Лифт раскрылся. На пороге стоял черноволосый мужчина с татуировкой паука на полувыбритой голове.

– Куришь?

– Пока нет.

Он протянул мне сигарету. Рука замерла. «На восьмом этаже незнакомец предложит закурить. Не соглашайтесь». Но ритуал нужно сделать в обратном направлении, отзеркалить его.

И я взяла.

– Не той стороной, – подсказал незнакомец. – Вообще, что ли, ни разу не курила?

Я покачала головой. Он достал зажигалку.

– Затягивайся, – я втянула никотин и закашлялась, когда дым обжег горло. Потом сделала еще затяжку. И еще.

Мужчина вдруг положил мне руки на плечи и посмотрел в глаза. Это не человек, поняла я. Он нагнулся к моему лицу, будто намереваясь поцеловать.

По телу пробежала дрожь.

Сигарета выпала изо рта, незнакомец стал черным человеком без лица. Он прошел сквозь меня, обволакивая терпким дымом.

Лифт раскрылся, приглашая снова войти.

На восемнадцатый я ехала целую вечность. Гораздо дольше, чем нужно. Из шахты лифта тянуло потусторонним холодом.

Со звоном двери распахнулись. Реальность плыла. Черные двери квартир то исчезали, то появлялись. Вдалеке мелькали силуэты. Нечеловеческие. Свернув в предбанник, я увидела длинный коридор очень похожий на школьный. Я пошла быстрым шагом, стараясь не терять из виду лифт.

И наткнулась на Ваську.

Она была в той же одежде, что и вчера, с ногами, заляпанными грязью. С потолка к ней тянулись тени.

– Эй, подъем, Вась, – я тронула ее за плечо. – Я отведу тебя домой.

Васька вцепилась мне в руку, но, посмотрев в глаза, тут же отвела взгляд.

Коридор сжимался и удлинялся, сокращаясь, словно дождевой червь. Лифт оказывался все дальше и дальше. Васька закричала, когда к ней потянулись скелетообразные отростки, но я решительно раздавила их, буквально втолкнув подругу в лифт.

– Закрой глаза и уши, – приказала я, нажимая на цифру двадцать четыре.

Васька опустилась на пол, совсем как я утром в школьном туалете. Черный силуэт смотрел из зеркала, и я ему подмигнула.

– Приехали, – я потянула подругу за руку, выводя в подъезд. Окно в коридоре было распахнуто, и ноздри защекотал пряный воздух. Стояла глубокая ночь.

Залаял Буран. Я даже с другого конца лестничной клетки слышала, как он скребет дверь, приветствуя хозяйку. Я подтолкнула Ваську вперед. По лицу подруги пробежал ужас.

– Уйди. Уйди, я не хочу тебя видеть.

– Вась…

– Твои глаза… Они совсем как у него… Уходи! – голос Василии перешел на вопль.

Я засмеялась и отошла от нее. Тьма восторженно бурлила в венах, кожу приятно холодил ветерок, а в горле чувствовалось легкое жжение, как если я бы залпом выпила минералки.

Идя по улице, я глубоко дышала. По пятам за мной шла тьма, и я была ей рада.

Бабуля, схватив меня за рукав, втянула в квартиру.

– Молись! Молись! Грешная тварь! – вопила она, таща меня к углу с иконами в своей комнате.

Я легко высвободилась, и бабуля с недоумением обернулась. А потом взглянула мне прямо в глаза.

И отпрянула.

А я взяла ее за плечи, совсем как она меня все эти годы подавления и разрушения, и четко произнесла:

– Я тебя больше не боюсь!

***

Бабуля делает вид, что меня не существует. Она совсем не разговаривает. Не смотрит телевизор. Изредка появляясь дома, она запирается в своей спальне, и я слышу ее тихие молитвы. Тот, к кому она обращается, ее не слышит. Наталья Петровна не слышала никого всю жизнь, веря только в собственную правоту – и теперь мир абсолютно глух к ней.

Я разбила сервант, с удовольствием швырнув его об стену. Я разорила антресоль. Выбросила все старое тряпье и сломанные вещи. Бабуля не сказала ни слова.

Васька в ужасе закрывает глаза, едва завидев меня, а если я стою рядом с ней где-нибудь в очереди в столовой или возле туалетных раковин, то вижу, как по плотному слою тональника текут слезы.

Буран лает и воет, огибая меня по дуге. Он прижимает к голове уши и прячется за перепуганной Васькой.

Нет больше никакого наблюдения. Никакого красного круга вокруг разрешенной зоны. Я смело гуляю по ночам и возвращаюсь под утро. Мне не нужен сон, потому что ночью со мной гуляет моя верная тень.

Я чудовище. Я тьма. Я монстр без лица и глаз.

И я свободна, как черный ужас в потаенных уголках иной реальности.

Я счастливо смеюсь, и мне вторит черный человек.