Kitabı oxu: «Ректор, я за вас выйду!»

Şrift:

Глава 1

Свадебное платье не застёгивалось по трём причинам, и каждая из них считала себя правой.

Первой причиной была леди Агата. Серьги, в которых она обитала, лежали на туалетном столике, и оттуда она руководила моим облачением, как генерал руководит войсками с холма, благоразумно выбранного подальше от линии огня.

— Корсет надо затянуть ещё на палец, — распорядилась она. — Невеста должна выглядеть хрупкой.

— Невеста должна дышать, — возразила я, держась за столбик кровати, пока горничная тянула шнуровку. — Мне ещё говорить «да».

— Для «да» много воздуха не нужно. Я выдала замуж пятерых дочерей, и ни одна не упала в обморок до конца церемонии. После — пожалуйста, после это даже трогательно.

Второй причиной был Гастон. Полтора века назад он погиб на дуэли, последние двенадцать лет жил в ясеневой трости с медным набалдашником и всё утро не мог смириться с тем, что на свадьбу его не пригласили.

— Дворянин присутствует при бракосочетании дамы, которой служит, — заявил он с крючка у двери. — Это не обсуждается.

— Ты трость, Гастон. Невеста с тростью выглядит, будто её ведут под венец после падения с лошади.

— Невеста без трости выглядит, будто за неё некому заступиться.

Тут, признаться, спорить было трудно, и я промолчала.

Третьей причиной был Барбуз. Он забрался под шлейф, свернулся там всеми своими семью килограммами и изображал обычный арбуз, случайно закатившийся под подол. Выходило у него плохо: обычные арбузы не рычат на горничных, которые пытаются расправить кружево.

— Вылезай, — сказала я, приподнимая край юбки.

Барбуз посмотрел на меня трещиной, которую считал пастью, и не вылез. Слова «свадьба» он не знал, зато прекрасно знал слово «уезжает», звучавшее в доме со вчерашнего вечера чаще всех прочих, и твёрдо решил, что уезжать без него противоречит законам мироздания, приличиям и здравому смыслу, причём именно в таком порядке.

Я выпрямилась, насколько позволял корсет, и посмотрела в зеркало. Оттуда на меня глядела девушка в белом, с тщательно уложенными светлыми, почти льняными волосами и выражением лица, которое мама назвала бы «задумчивым». На самом деле я просто пыталась вспомнить, в какой момент моя жизнь свернула туда, где невеста не знает в лицо собственного жениха.

* * *

Свернула она, если подумать, семь лет назад, когда мне было восемнадцать и я так и не доехала до академии. О том, почему не доехала, в нашем доме не говорили, и молчали так старательно, что тайна успела стать почти членом семьи, со своим местом за обеденным столом.

Бесплатно в академию берут только раз, сразу после школы, а мне теперь было двадцать пять, и со мной обходились как с переростком: за каждый семестр просили столько, сколько отец, по его же словам, «не тратил на всех своих лошадей вместе взятых». А без диплома не видать мне разрешения на практику. Три прошения я уже подала, и все три вернулись с одной и той же резолюцией: «Специализация заявителя не предусмотрена реестром». Я перечитывала эту фразу десятки раз и всякий раз спотыкалась на «не предусмотрена». Не запрещена, не опасна, просто не предусмотрена, будто меня когда-то забыли внести в список, а потом решили, что исправлять уже поздно.

Деньги на учёбу у родителей были. Отец просто не собирался их давать.

— Семь лет мы оплачивали твои «исследования», — сказал он месяц назад, держа это слово, будто щипцами. — Довольно. Хочешь академию — выходи замуж. Человек серьёзный, с положением, мы с ним договорились. Он женится, мы платим. Не хочешь — живи как жила, но уже на свои.

«На свои» означало «ни на что», потому что своих у меня не было.

Я думала три дня. На четвёртый спустилась в кабинет и сказала «да», не спросив даже, как жениха зовут. Отец назвал имя сам, и я тут же постаралась его забыть, а когда мама принесла портрет, отвернулась к окну. Это был единственный протест, который мне оставался, и я цеплялась за него, как тонущий за соломинку. Глупо, но мне помогало.

— Детка, — вкрадчиво сказала мадам Флёр с подушечки рядом с фатой. При жизни она была свахой, по её словам, первой во всей столице, а по моим наблюдениям — самой громкой из всех. — Ну хоть сейчас посмотри на портрет. Он очень даже ничего. Благородное происхождение. Светлый стан. Плечи.

— Я увижу его через час.

— Через час поздно будет делать хорошее лицо!

— Я не собираюсь делать хорошее лицо, Флёр. Я выхожу замуж ради платы за обучение. Хорошее лицо в эту сделку не входит.

Ожерелье обиженно звякнуло и замолчало, а я всё равно надела его на шею. Без Флёр было бы ещё страшнее, хотя признаваться в этом я не собиралась даже себе.

* * *

Храм в нашем городке был маленький и светлый, с витражами, откуда святые смотрели на прихожан, будто знали про каждого что-нибудь неприличное. Гостей пришло немного: родители, тётушки, трое соседей, без которых у нас не обходится ни одна свадьба, и пожилой нотариус с портфелем. Его я сперва приняла за дальнего родственника, пока не вспомнила, что сегодня, помимо прочего, подписывают бумаги.

Гастон всё-таки поехал со мной: отец, взглянув на моё лицо, махнул рукой и сказал: «Пусть берёт. что хочет, лишь бы дошла до алтаря». Основатель торчал у меня за ухом, спрятанный в причёске среди шпилек, и всю дорогу ворчал, что храм построили без всякого понятия об акустике. Барбуза мы с горничной вдвоём вытащили из-под шлейфа и оставили в карете, и я до последнего надеялась, что там он и останется.

Жених ждал у алтаря.

Я увидела его спину раньше, чем лицо: высокий, широкоплечий, в тёмном сюртуке, жгучий брюнет. Он стоял, будто ждал не невесту, а начала заседания, и, заложив руки за спину, слегка постукивал пальцами одной ладони о другую. Когда отец подвёл меня ближе, он обернулся.

Лицо оказалось спокойным и совсем не старым, хотя за сорок он, конечно, перевалил. Но, как я знала, для тех, кто обрел магию, сорок пять, это как расцвет юности. Серые глаза, прямой нос, у губ две насмешливые складки, будто он часто улыбался про себя, а наружу улыбку выпускал по праздникам. Аура у него была светлая, ровная, золотистая и напоминала лампу, которую зажигают поздно вечером для одного себя.

Красивый. Вот же зараза.

Он посмотрел на меня, будто сверял с чем-то, виденным раньше, едва заметно приподнял бровь, и я с досадой поняла, что сверял он меня с портретом. С тем самым, в синем платье, где я похожа на сову, которую разбудили посреди дня.

— Тридцать, не больше, — задумчиво сообщило ожерелье у меня на шее, и в маленьком храме это прозвучало шёпотом в рупор. — И жгучий какой! Плечи хорошие, руки ухоженные. Вдовец? Холост? Спроси, детка, спроси!

— Сорок пять, — проскрипело из причёски. — Для мага молокосос. И к тому же светлый, а светлые с молоду сплошь зануды.

Тётушки во втором ряду переглянулись. Нотариус уронил портфель. Мама прикрыла глаза рукой.

Жених не стал смотреть на ожерелье. Его взгляд остановился чуть выше и левее моего плеча, ровно там, где мадам Флёр любит пышно устраиваться, когда разглядывает мужчин.

— Сорок пять, — негромко ответил он ей. — Холост. Ещё примерно четверть часа.

Мадам Флёр ахнула и впервые на моей памяти не нашлась с ответом.

Он её видел. Не слышал, как слышат все, а видел, как вижу её я. Легче мне от этого не стало: так бывает, когда незнакомец на улице вдруг окликает тебя по имени. Волнительно и не знаешь, чего ожидать.

Глава 2

Служитель храма, сухонький старичок в белом, начал читать. Я слушала вполуха. Слова о союзе, верности и о том, что двое становятся одним, текли мимо меня, как вода мимо камня, а я думала о своём. О том, что через час мы сядем в карету и поедем в академию. О том, что я понятия не имею, какой у него голос, когда он сердится. О том, что за семь лет я приучилась спрашивать согласие у каждого духа трижды, а сама сейчас скажу «да» один раз, и никто не станет переспрашивать.

— Виола Карас, — произнёс служитель, — согласна ли ты взять в мужья Дэймона Соттера?

Имя я забывала так старательно, что услышала его будто впервые. Дэймон Соттер. Человек серьёзный, с положением. Где-то в памяти оно отозвалось слабо и неприятно, как отзывается больной зуб на холодную воду, но где именно, я понять не успела.

Я помолчала. Дольше, чем полагалось: тётушки во втором ряду зашевелились, отец кашлянул. Жених рядом со мной даже не шевельнулся. Он ждал, глядя на витраж над алтарём, и мне вдруг показалось, что он прекрасно понимает, почему я молчу.

— Согласна, — сказала я.

И в ту же секунду у дверей храма что-то грохнуло.

Барбуз, которого мы оставили в карете и который, по всей видимости, сумел открыть её изнутри, ворвался в храм и покатился по каменным плитам, будто его пустили с горки. На бегу он выпустил из боков лианы, четыре коротких, крепких и на редкость кривых ноги, промчался мимо тётушек, мимо родителей, мимо нотариуса, только что поднявшего портфель, и, не сбавляя хода, вцепился жениху в лодыжку.

Жених почти не шевельнулся. Лёгкое движение пальцев, мягкое мерцание в воздухе — и Барбуз отскочил от невидимой подушки, подкатился ко мне и обиженно заскрипел у подола.

— Не смейте! — Я подхватила его на руки, забыв, что я невеста и что на мне платье, расшитое мелким жемчугом. — Он вам не учебный снаряд!

— Я заметил, — сказал жених. — Учебные снаряды обычно не рычат. — Он опустил взгляд на арбуз. — Он вас защищает?

— От вас.

— Разумно, — согласился он и отступил на полшага, не торопясь и держа руки на виду, как отступают от настоящей собаки, которой ещё не представлены.

Мне это не понравилось. Все, кого прежде пытался укусить Барбуз, либо кричали, либо пинали его, либо требовали немедленно убрать эту гадость, и ненавидеть таких было легко и приятно. А этот повёл себя, будто перед ним обычный пёс со странной кличкой, что, в общем-то, было правдой, и ненавидеть его сразу стало сложнее.

Служитель, моргая, смотрел на арбуз у меня на руках.

— Дэймон Соттер, — произнёс он наконец, видимо, решив, что разумнее всего продолжать, — согласен ли ты…

— Согласен, — сказал жених.

Сказал сразу, без паузы, тем же ровным тоном, что говорят «принято» на заседании совета, и это задело меня сильнее, чем всё остальное за утро.

Кольцо он надел мне на палец, придерживая мою руку, чтобы не задеть лиану Барбуза, всё ещё обвивавшую моё запястье. Пальцы у него оказались тёплыми и сухими, и от этого прикосновения по руке до самого локтя пробежали мурашки, чего я совершенно не заказывала. Кольцо было простое, без камня, и чуть великоватое.

— Можете поцеловать невесту, — сказал служитель.

Жених наклонился ко мне, но не к губам. Он остановился у самого моего уха и негромко, так, что не услышал никто, кроме меня и, разумеется, Основателя в причёске, спросил:

— Можно?

Я опешила. За всё утро никто не спросил меня ни о чём, кроме размера перчаток.

— Нет, — сказала я.

— Хорошо, — ответил он.

И поцеловал воздух в двух пальцах от моей щеки так убедительно, что тётушки во втором ряду растроганно засопели, а у меня, к стыду моему, горячо вспыхнула кожа там, где его дыхание её только коснулось.

* * *

Бумаги подписывали в тесной ризнице, где пахло воском. Сначала книгу храма, потом свидетельство о браке, а потом нотариус раскрыл портфель и достал ещё один документ, исписанный мелким ровным почерком. Почерк показался мне знакомым, и я никак не могла понять откуда.

— Брачный договор, — пояснил нотариус. — Составлен по взаимному желанию сторон.

— По взаимному? — переспросила я.

— Я составлял, — сказал жених, снимая перчатки. — Ваш отец одобрил. Прочтите, пожалуйста, прежде чем подписывать. Если что-то не устроит, скажите сейчас.

Я прочла. Пунктов было пять, и каждый я перечитала дважды, выискивая подвох, как кость в рыбном пироге.

«Супруги проживают в предоставленной академией квартире в раздельных комнатах. Никаких супружеских обязательств, помимо взаимного уважения, договор не налагает. Супруги не афишируют брак среди студентов; супруга обучается под девичьей фамилией. Супруг не участвует в оценивании супруги и передаёт ответственность за её оценки другому преподавателю. По получении супругой диплома брак может быть расторгнут по обоюдному согласию без каких-либо претензий сторон».

Внизу стояла его подпись. «Д. Соттер», с длинным хвостом у «р», уходящим под строку, как корень.

Я узнала её сразу. Не почерк даже, а именно этот хвост, потому что семь лет назад смотрела на него столько, что могла бы нарисовать с закрытыми глазами. Последняя страница заключения королевской комиссии по делу о топоре. «Признать невиновной. Запретить самостоятельную работу с духами умерших до получения диплома академии. Внести в реестр лиц, требующих надзора». И ниже две подписи, одна из которых заканчивалась точно таким же корнем.

Из-за этой подписи меня семь лет не брали ни помощницей к некроманту, ни переписчицей в храм. Из-за неё я пропустила своё единственное бесплатное поступление. Из-за неё стояла сейчас в платье, которое не давало мне дышать, и выходила замуж за возможность учиться и получить диплом.

За него.

— Вы были в комиссии, — сказала я. Голос у меня оказался неожиданно ровным, и это было хуже, чем если бы он сорвался. — Семь лет назад.

Он поднял глаза от моих перчаток. Не удивился, не отвёл взгляда, и я поняла, что этого вопроса он ждал.

— Был.

— И подписали документ о моем особом статусе.

— Подписал.

— Вы знали, на ком женитесь?

— Знал.

Нотариус кашлянул и с преувеличенным вниманием принялся изучать собственный портфель. Мадам Флёр на моей шее перестала дышать, хотя дышать ей, строго говоря, было нечем.

— Почему? — спросила я, сама не зная, о чём спрашиваю: о той подписи, об этой свадьбе или о пяти аккуратных пунктах, за которыми он, похоже, прятался.

Он ответил не сразу. Посмотрел на свои руки, на кольцо, ещё непривычно блестевшее у него на пальце, потом на меня.

— Мне нужно было свидетельство о браке к первому дню учебного года, — сказал он. — Вам нужна была плата за обучение. Ни вы, ни я не обязаны делать вид, будто речь о чём-то большем. О заключении комиссии я готов поговорить, когда вы захотите. Но не здесь и не сегодня.

Хотелось мне сейчас одного: взять со стола чернильницу и выплеснуть её на его безукоризненно белые манжеты. Я подписала договор. Он полностью соответствовал моим взглядам на наш брак. Перо скрипнуло, и в этом скрипе мне послышалось что-то злорадное.

— Флёр, — тихо сказала я, когда мы выходили из ризницы, — ты была права. Надо было посмотреть на портрет.

— Чтобы сбежать заранее? — шепнула она.

— Чтобы знать, кого ненавидеть.

Глава 3

Карета ждала у крыльца, и мой чемодан уже стоял внутри. Мама обнимала меня долго и крепко, будто я уезжала не учиться, а на войну. Отец пожал руку жениху, потом мне — деловые партнёры, ни дать ни взять, — и сказал, глядя куда-то поверх моей фаты:

— Постарайся на этот раз её окончить.

«На этот раз» он произнёс очень тихо.

Карета тронулась. Я сидела у окна, всё ещё в свадебном платье: переодеться было негде и некогда, учебный год начинался завтра утром, а до академии был день пути. Муж сидел напротив, сняв сюртук и разложив на коленях какие-то бумаги. Между нами на сиденье расположился Барбуз и смотрел на нового члена семьи такой трещиной, выставив косточки на манер клыков, что, будь он собакой, а он и был собакой, у него наверняка был бы страшный оскал.

Гастон стоял в углу у моих ног, мадам Флёр молчала у меня на шее, а я разглядывала мужа исподтишка, пользуясь тем, что он не поднимал головы. Закатанные рукава, сильные запястья, на правом — тонкий белый шрам полумесяцем. Длинные пальцы переворачивали страницу аккуратно, будто она могла порваться от дуновения ветра. Я поймала себя на том, что считаю, сколько раз он поправит перо за ухом, и разозлилась так, что отвернулась к окну.

Ненавидеть. Мы договорились. Ну, то есть я договорилась сама с собой.

Целый час мы ехали молча, и только колёса стучали на ухабах.

— Почему арбуз? — спросил он наконец, не поднимая головы.

Я вздрогнула.

— Что?

— Почему арбуз? — Он кивнул на Барбуза, не отрываясь от бумаг. — Плод портится. Вы меняете оболочку каждое лето?

Отвечать следовало коротко, а лучше не отвечать вовсе. Я это знала и даже успела мысленно приказать себе: «Виола, молчи!»

— Нет. Одушевлённая оболочка не портится, пока в ней дух: связь держит предмет, а предмет держит душу. Это взаимно. Я наблюдаю это много лет на семнадцати предметах, и ни один не показал признаков распада. Зато у трости потемнел набалдашник, хотя по всем законам латуни не должен был, у меня это записано, третья тетрадь, страница сорок…

Я осеклась, потому что он поднял голову и смотрел на меня поверх бумаг, причём вовсе не из вежливости.

Вот так всегда. Стоит кому-нибудь спросить про мою работу, и я забываю, что много говорить опасно.

— А арбуз Барбуз выбрал сам, — закончила я тише и суше. — При жизни его звали Барон, и он был бультерьером, а у бультерьеров голова, если вы их видели, и без того похожа на дыню. Однажды он стащил арбуз с соседской грядки, и, по-моему, счастливее дня у него не было. Так что, когда пришло время выбирать оболочку, он не колебался ни секунды. А имя пришлось подправить: от Барона остались три буквы, к ним прибавился арбуз, и получился Барбуз. Ему нравится.

Барбуз, услышав своё имя, гордо выпятил полосатый бок.

Муж посмотрел на него внимательно и, как ни странно, с уважением.

— Если связь взаимна, — сказал он, — кто из вас кого контролирует?

— Никто. Это не поводок.

— Я и не говорил, что поводок. Я спрашиваю, что будет, если духу захочется большего, чем арбуз.

Мне вдруг стало холодно, хотя солнце било прямо в окно кареты.

— Тогда я его не вселяю.

Прозвучало резче, чем следовало. Он услышал и, я видела, отложил этот вопрос в сторону, чтобы непременно к нему вернуться позже. Ещё бы. Он-то знал, как никто, откуда у меня эта резкость: читал же заключение, прежде чем его подписать. Спрашивать дальше он не стал, только снова опустил взгляд в бумаги и через минуту бросил между делом:

— Оценку по моему предмету вам будет выставлять магистресса Дален. Она строгая и меня недолюбливает. О снисхождении можете не беспокоиться.

— Я и не беспокоилась.

— Я заметил, — сказал он, и в одной из насмешливых складок у его губ на миг мелькнуло что-то похожее на улыбку.

Улыбаться он, значит, умеет.

* * *

Ночь мы провели на постоялом дворе, в разных комнатах, разумеется, и я до утра слушала, как за стеной он ходит из угла в угол, и бормочет, репетируя речь. Под утро мне приснилось, что речь эта о том, почему он подписал ограничение на комиссии, и во сне я швыряла в него подушками, а он ловил их, не отрываясь от бумаг. Проснулась я злая и почему-то с горящими щеками.

На рассвете мы снова сели в карету, а к полудню впереди показались ворота академии.

Они не изменились. Я помнила их огромными, ведь в семь лет огромным кажется всё, даже обида на мир, и с облегчением обнаружила, что они просто большие. Вообще же я помнила немного: запах мокрой земли на кладбище при академии, холод склепа, куда меня, разумеется, никто не пускал, и куда я, разумеется, всё равно забралась, и голос из темноты. Сухой, недовольный голос, сказавший: «Наконец-то кто-то услышал».

Сто с лишним лет этот голос держался за старый склеп, понемногу забывая сам себя, пока я, семилетняя, не пересадила его в перо, оброненное кем-то у входа. Я тогда не понимала, что делаю, просто ему было холодно. Теперь он жил в этом пере, торчал у меня из причёски и критиковал архитектуру.

— Восточное крыло перестроили, — с отвращением сообщил Основатель. — Кто разрешил? Я лично утверждал этот фасад.

— В прошлый раз ты говорил, что утверждал западный.

— Оба. Я многое утверждал. Я, если угодно, утвердил саму идею этого заведения. И устав. Половину устава.

Муж напротив оторвался от бумаг.

— Пункт сорок второй, — сказал он. — «Ректор академии обязан состоять в законном браке, дабы жил при академии семейно и являл студентам пример добропорядочности». Это тоже вы?

Основатель помолчал.

— Возможно, — с достоинством сказал он. — Звучит как я.

— Тогда спасибо, — сухо ответил муж. — Из-за вас я сегодня женат.

Я едва не рассмеялась и прикусила щёку изнутри. Смеяться над его шутками в мои планы не входило, а планы у меня теперь были очень определённые.

И только потом до меня дошло, что именно он процитировал.

— Ректор? — переспросила я.

— С сегодняшнего дня, — сказал он, складывая бумаги. — Если министр примет свидетельство. Ланге уходит в отставку и сам назвал меня преемником, совет согласен, министр Краммер тоже, но с одной оговоркой. — Он чуть приподнял бровь. — Оговорка сидит напротив меня в свадебном платье и держит арбуз.

— «Человек серьёзный, с положением», — процитировала я отца.

— С завтрашнего дня, видимо, с очень высоким, — согласился он без тени улыбки. — Сожалею, если это вас огорчает.

Огорчало. Ещё как. Одно дело ненавидеть случайного магистра, подписавшего когда-то бумагу, и совсем другое — ректора, у которого я буду учиться, в академии, где мне некуда от него деться ни днём, ни ночью.

Pulsuz fraqment bitdi.

2,86 ₼
Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
15 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
110 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: