Kitabı oxu: «Совесть русского народа. Василий Белов и Валентин Распутин»

© А.Н. Грешневиков, 2020
© Книжный мир, 2020
© ИП Лобанова О.В., 2020
Василий Белов – хранитель русского лада

Сербская Голгофа

На сербской земле лежал белый теплый снег. Небо поднялось над Сараевом, поля и луга стали просторнее… Голубая лента городских домов тянулась по всему горизонту, изредка вздымалась серо-голубыми небоскребами к верху, и замыкала круг в конце города. Мы взирали с небольшого горного выступа на чудный бесшумный город и не верили, что в нём живет война. Я собрал с елки, едва переросшей меня, пригоршню снега и положил его в руки Белова. Он улыбнулся впервые за два дня, за время нашего пребывания в Югославии, и принял подарок. Слегка помял, похрустел белым комком, и мне показалось, что теперь он бросит его в меня. В его глазах озорно блеснул огонек. Но я ошибся. Он поднес его к лицу, вдохнул в себя воздух, будто перед ним были полевые цветы из родной деревни Тимонихи, и он хотел разгадать их запах, вытер им лицо, и комки снега повисли на его аккуратно стриженой бороде.
Война замерла в Сараево. За целый день она не выказала никаких признаков – в городе ни выстрелов, ни криков. И если бы мы час назад не проходили по улицам, взрыхленным минами и снарядами, не видели изрешеченные стены домов и черные от пожарищ окна, то не поверили бы, что город разделен на две части – сербскую и мусульманскую, и два противника неустанно поливают друг друга смертельным железом.
С утра нашу парламентскую группу, возглавляемую Сергеем Бабуриным, сопровождал молодой и крепко сбитый подполковник-десантник из русского миротворческого батальона. Он быстро и незаметно влился в наш коллектив. Представился десантник Владимиром Чумаковым. Мы с Василием Ивановичем Беловым зауважали его с первой минуты знакомства. В каждом его слове, движении чувствовалась русская сила. А его уверенность в собственные силы не могла не передаться нам. Еще больше поразил нас просвещенный патриотизм молодого десантника. Когда он, заместитель комбата по воспитанию личного состава, провел утром нас по казарме, то нам бросились в глаза плакаты с широко написанными словами: «У России только два союзника – армия и флот!», «Не в силе Бог, а в правде». Белов не преминул узнать, кто же воспроизвел эти известные поговорки в далекой от России казарме. Оказалось, наш сопровождающий. И как тут не возгордиться, что на нашем пути встретился такой образованный, толковый парень. Одним словом, «Русбат», как точно заметил Бабурин.
Подполковник зорко следил за нашей группой. Ему явно не хотелось, чтобы мы задерживались на белоснежной возвышенности. Он опасался снайпера, которому неожиданно могло взбрести в голову желание пострелять. Лучшей мишени – не придумать. Через каждую пару минут Чумаков предупреждал нас, чтобы мы не стояли на месте, а двигались.
На эту горную возвышенность мы приехали не случайно. Здесь, рядом, еще недавно была пулеметная точка моджахедов, дот, из которого простреливались сербские позиции. Отвоевали укрепленный в горной расщелине дот наши русские добровольцы. Как нам сказали днем сербские офицеры, один из добровольцев здесь погиб.
Мы пришли на место того победного боя, потому что не могли не придти. Белов сразу, как услышал эту историю, попросил Бабурина найти тот дот и затем повстречаться с ребятами, приехавшими сюда нелегально и воюющими на стороне сербов. Бабурин переадресовал просьбу сербскому генералу Д. Милошевичу.
И вот мы на лесистой возвышенности, с которой как на ладони открывается город Сараево.
Наша группа – это три российских депутата: Бабурин, Глотов и я, два белорусских парламентария – Бочаров и Павлов. И еще в составе делегации, как записано в протокольных документах, известный русский писатель Белов.
Наш путь лежит по узкой лесной дороге.
Я не перестаю удивляться красоте здешней природы. Не стесняясь, говорю об этом вслух, пытаюсь заснять на фотопленку некоторые места нашего пребывания. Белов разделяет мои восторженные речи. «В таком ельнике около Тимонихи я собирал рыжики, – признался он. – Грибные места. Теперь вместо грибов надо мины собирать».
Елки в Сербии такие же, как в России. Чем просторнее растут, тем стройнее выглядят. А рядом с березами они смотрятся так же кудревато, густо, изумрудно-зеленый наряд выглядит пышным и привлекательным, будто они перекочевали сюда с русских равнин.
Первым дошел до уничтоженной огневой точки Сергей Бабурин. Его шаг размашистый, скорый. Глядя на коллегу, который хоть и моложе меня, но более тяжел и грузен, удивляешься, когда он успел сбросить двухдневную усталость. Вместе с Глотовым он проник в тесное темноватое нутро дота и оттуда стал звать белорусских коллег. Но протиснуться в дот удалось еще только одному Павлову.
– Удивительно, как удачно подобрано место для того, чтобы стрелять и убивать, – говорит, поражаясь собственному открытию, Бабурин. – Отсюда все близлежащие улицы видны. В каждом доме можно посчитать окна. Я на одном подоконнике даже плошки с цветами заметил.
– А чему тут удивляться?! – равнодушно заметил Сергей Глотов, отряхивая с куртки прилипший снег. – Место пристрелянное. Удобное. И я бы его выбрал. Рядом дорога, значит, в случае чего, и отступить быстро можно. Впереди деревья, значит, снайпера трудно засечь.
– Ты рассуждаешь, как военный, – заметил Белов.
– Он в недавнем прошлом и был военным, – выдал я биографические данные коллеги. – Служил ракетчиком.
– Да я про другое говорю, – пытался прояснить сказанное Бабурин. – Отсюда надо не город простреливать, а сделать вышку и любоваться им.
Белов в это время поднялся на гряду массивных камней, под которыми скрывался дот. Побледневший на моих глазах Чумаков тотчас замахал ему руками. Но писатель упорствовал, стоял на открытом пространстве, как мишень.
– Как человек военный, я тоже советую Вам, Василий Иванович, быстренько слезть оттуда, – скомандовал Глотов. – Вы привлекаете внимание снайперов.
– Нельзя на одном месте задерживаться, – сурово повторил подполковник Чумаков. – Я же вам говорил. Снизу, из города, это место тоже хорошо простреливается.
– Я не боюсь, – махнул рукой Белов, и остался стоять на камнях, всматриваясь в городские застройки. – В моем возрасте стыдно уже чего-либо бояться. А под пулями мы уже были здесь… На свободной земле я чувствую себя свободным человеком!
Мне был понятен поступок Белова. Это было не желание показать свою смелость, а презрение русского писателя к тем, кто мог здесь, на полюбившейся ему сербской земле, стрелять в него, в русского человека, готового отдать жизнь ради спасения Сербии.
Чумаков аккуратно стащил писателя, схватив его за рукав дубленки.
Настала наша с Беловым очередь посмотреть дот. «Полезете?» – спросил нас десантник. Белов кивнул головой и первым протиснулся в дот. За ним пролез в расщелину и я.
– Вот так, Василий Иванович, теперь мы сами превращаемся в снайперов, – говорю тихо я. – Видите ли Вы людей в городе?!
– Да я в последнее время вообще стал плохо видеть, – признался Белов, напрягая зрение и пытаясь разглядеть через щель в доте близлежащие дома. – Город будто вымер. Ни души не видно. Бабурин прав, там, в городе, жизнь мирная протекала, а они вздумали отсюда стрелять по ни в чем невиновным людям. Сербы молодцы, что выкурили бандитов. Но что-то тут не видно следов боевых действий.
– Снегом все замело, – к нам неожиданно протиснулся подполковник.
– Неужели вот Вы, русский офицер, не понимаете, что правда на стороне сербов? – обратился тут же к нему Василий Иванович. – Они воюют за свою самостоятельность. За нас воюют. За Россию. А вы им оружие дать не можете?!
– Мы все понимаем, Василий Иванович, – без всякой обиды в голосе отозвался Чумаков.
В эту минуту можно было подумать, что сопровождающий нас десантник отвечал за всю армию, и лично за министра обороны.
– Не понимаете, – наседал Белов. – Америка тут замешана. Она специально поставляет оружие мусульманам, чтобы те резали и убивали сербов – этот свободолюбивый народ. Американцы весь мир настроили против сербов. Только правы-то сербы. Это их земля. Они хотят на ней жить, работать.
– Понимаем мы, – снова повторил Чумаков.
– Не понимаете, – закончил грустно Белов.
По очереди мы вышли на свет. Бабурин пригласил всех в машину. Нас вновь ждал сербский генерал Д. Милошевич. Угрюмый Белов чуть ожил, когда увидел из окна машины силуэт стадиона. Он толкнул меня в бок и заставил тоже посмотреть в сторону, где когда-то проводились олимпийские игры. Вспомнились страницы тогдашних газет со снимками этого стадиона. У меня и у Белова защемило в груди. Василий Иванович попросил остановить машину и посмотреть на стадион с удобного места. Чумаков охотно согласился это сделать. Кроме меня и Белова за подполковником никто не двинулся. Наших ребят спортивный объект не заинтересовал. Белов потом пожурит их за равнодушие и отсутствие любопытства. Минуты три мы лицезрели стадион с высокой горной точки.
– Никто не понимает Сербию, – произнес отвлеченно Белов, стоя к нам спиной и смотря вперед на возвышающиеся рядом жилые небоскребы. – Никто не знает, что происходит здесь!
Понятно было, что Василий Иванович размышлял сам с собой. Но подполковник слышал слова писателя, и, видимо, принял их на свой счет.
– Наше дело не допустить интернационализации конфликта, – заговорил он. – У американцев, конечно, другие задачи. Они вон подготовили в Хорватии и Македонии базы для боевых действий. Заключили договор с Хорватией о военном сотрудничестве. Подготовили пути отступления в случае опасности. А посмотрите, какой они участок нам предложили для отхода в случае войны. Отвод «Русбата» будет проходить через все зоны боевых действий.
Молчание писателя подсказало Чумакову, что у того отсутствует желание говорить. Тогда он достал из своего широкого кармана голубой берет с эмблемой миротворческих сил, свой берет снял с головы, и передал их нам в качестве подарков. Мы тут же нахлобучили их на себя.
В машине подполковник пытался продолжить беседу с писателем. Он долго говорил о своем миротворческом батальоне, о его миссии в Сербии, раздираемой противоречиями, говорил о том, с каким трудом они размещались в разрушенном, неприспособленном для жизни солдат, здании… Я внимательно слушал Чумакова и изредка кивал ему головой. Белов почему-то продолжал молчать и не выказывал никакого желания объяснить, почему все же наши военные не понимают происходящих в Югославии событий. Мне показалось, он ушел в себя, забылся и думал уже о чем-то другом. А подполковник вспоминал, как он прошлогодней зимой с солдатами обустраивал одно помещение. Оказалось, что первоначально, до солдатских казарм, здесь была обычная школа милиции, а ее начальником был мусульманин, создавший здесь еще до войны первые боевые отряды для борьбы с сербами-соседями. Я вспомнил это крепко побитое здание. Видимо, по нему сербы часто били из орудий, выбивая окопавшихся там боевиков. Теперь нашим миротворцам долго придется его ремонтировать.
Подполковник вновь заметил, что Белов никаким образом не реагирует на его рассказ, и потому решил спросить: «Ну а Вам, большому русскому писателю, зачем лезть в самое пекло? Чем сегодня можно помочь Сербии?»
Белов виновато посмотрел на десантника, будто извинялся за недолгое отсутствие при разговоре, и сказал негромко:
– Сербы должны знать, что простые русские люди с ними. Это власть в кремле их предала. А мы – нет.
Я вспомнил наш разговор с Беловым в самолете. Мы сидели рядом и долго говорили о братских исторических связях России и Сербии. Это был мой четвертый полет в Югославию. У Белова, видимо, поездок было больше. В этом году он уже прилетал к братьям-сербам, и проехал вместе с ними по самым горячим местам. Побывал в разрушенных городах и селах. Надолго запомнил дорожки, пропитанные кровью, от которых пахло не только вялой травой и землею, но и обгоревшими человеческими телами. Моджахеды жгли сербские дома легко, играючи. И Белову стали понятны беспричинные слезы сопровождающих его грустных проводников. Глаза, перед которыми открывались сожженные деревни, не могли не наполниться слезами. Душа русского писателя тоже плакала, страдала. Вместе с сербами он останавливался то у одной, то у другой разоренной деревни, пугающей мертвой тишиной, и шептал: «Господи Иисусе Христе, помилуй сербов!». Ощущение пустынности и заброшенности переходило из одной деревни в другую. Он боялся уже говорить вслух, чтобы его слова не раскололи воздух, не напугали сербов. А в небольших городках на него обрушилось горе детей и стариков. Почему-то на улицах больше других суетились именно они. И тогда он переставал молчать, пытался лечить, будто психолог, своим утешительным словом каждого, до кого мог дойти.
В город Брчко они приехали сразу после обстрела. Если бы не задержались в деревне минут на пятнадцать, то точно угодили бы под вражеский огонь. Дико обезображенная площадь городка отходила от бомбежки. Вблизи не было видно ни машин, ни людей, ни собак. Лишь одна опрокинутая детская коляска… О ней Белов часто будет вспоминать и писать. Образ растерзанного города, того города, который он помнил ухоженным, уютным, веселым, останется надолго в его памяти.
Рядом с Беловым в тот день был замечательный писатель-сибиряк и мой большой друг Валерий Хайрюзов. За его книги о летчиках, которых душа тянет не только в небо, но и в таежные дебри, я прозвал его «русским Сент-Экзюпери». Это прозвище привязалось к писателю, и в литературных кругах мне уже часто самому говорили о Валере, как о французском герое-писателе. Так вот Хайрюзов однажды поведал мне историю о той поездке в Брчко, а затем из Брчко в город Книн – столицу Сербской Краины. Героическая поездка. За четыре дня они проехали почти полторы тысячи километров! Белов скромно пересказал мне в самолете историю с тем марш-броском. А попали они тогда в ужасный переплет. Им надо было проскочить «коридор», обстреливаемый со всех сторон: справа стреляли хорваты, слева – мусульмане. Не успели они проехать этот опасный участок, называемый по-домашнему «коридором», как тут же средь ясного дня воздух взорвался пулеметными очередями. Беспорядочная стрельба сопровождала их всю дорогу до самого Книна. Если учесть тот факт, что в зону опасности попал не один Белов, а и его друг, крупнейший писатель современности Валентин Григорьевич Распутин, теснившийся рядом в машине, то можно представить, как пережил всю эту ужасную историю Валерий Хайрюзов. Уж он-то отчетливо осознавал, кто подвергался в тот день смертельной опасности.
Только от Хайрюзова я узнал и о другой истории, приключившейся тогда с нашим известным писателем. В тот день Белов побывал в окопах у сербов. И не удержался, взял в руки пулемет и дал несколько очередей в ту сторону, где расположились моджахеды. «А вдруг в кого попал?!» – спросил Хайрюзов. Белов засмущался, задвигал бровями, и как ни хотел, но выдавил из себя: «Да ни в кого я не попал. Разве мне попасть куда…». Конечно, для таких людей, как Василий Белов, с тонкой душой, не убившим за всю свою долгую жизнь ни одной зверушки, знающему цену человеческой жизни и любому человеческому проступку, такой вопрос был неприятным. Он вызывал дискомфорт. Потому писатель с трудом, но все же ответил. Правда, не стал геройствовать, наговаривать собеседникам лишнего. Он поднял с земли тяжеловатую гильзу и положил ее в карман. Увез в Россию. Я видел ее в кабинете у Белова в Вологде, на книжной полке. И, повторяя мне в деталях ту историю с пулеметом, он вновь пробубнил: «Да мне никуда и не попасть…».
Самолет опаздывал на час. И, коротая время, мы листали с Беловым брошюры и газеты, которые любезно перед полетом дали нам работники югославского посольства. В них были изложены исторические сюжеты… Некоторые я воспроизводил Белову вслух. О том, что русские около трехсот лет боролись против татаро-монгольского ига, а сербы – около пятисот лет против турецкого. В 1380 году для русских была исторической битва на Куликовом поле… В 1389 году для сербов исторической была битва на Косовом поле. Только в отличие от нас сербы проиграли туркам. Читал о том, что в летописях сохранилась память о щедрой помощи сербских князей русичам и, прежде всего, Русской Церкви, а царь Иван Грозный материально поддерживал сербское духовенство…
– Слушай, Анатолий, а что слышно сейчас про библиотеку Ивана Грозного? – вдруг перебивал меня Белов и хитро прищурил правый глаз. Я пожал плечами. В печати не раз читал о поисках царской библиотеки, но нашлась ли она – не ведал. По тому, как загадочно спросил про нее Белов, казалось, он узнал что-то интересное, тайное.
– Если ее найти, то вся ложь нынешних историков-западников рассыплется в прах, – добавил Белов. – И про его правление, и про опричнину, и про его сербские родственные корни по линии матери…. Ничего-то мы не знаем. Всю историю от нас скрыли, всю переписали. Про Сербию та же история… Разве нашей молодежи говорят что-то о Сербии?! Да ничего не говорят. А Сербия для нас больше, чем брат. Почему царь вступился войной за нее? Да потому, что за себя, за Россию, вступился.
– Эту войну сербы выдержат, одолеют противника?
– Сербов не сломить. Их нельзя победить. Можно только уничтожить. Всех. Иначе, как показала история, они восстанут из небытия и разрухи и вновь поднимутся на борьбу. Я недавно видел их в труде. Одну неделю они работают в поле, другую стоят в окопах, отбивают атаки мусульман. Это настоящая народная армия. И генералы у них настоящие, не чета нашим, вороватым и ожиревшим, забывшим о присяге.
– Одолеют, значит!?
– Да Караджич давно бы их разбил, и Сараево освободил полностью. Но мусульман специально вооружают… Хотят их руками задушить сербов. ООН превратилась в военную организацию. В ней диктат США. Прикажут американцы – Европа и исполняет все. А наши политики ничего не понимают, не знают истории… Здесь же решается судьба не только Европы, но и России. Американцы превратили Сербию в полигон для отработки методов борьбы с нами.
– Василий Иванович, а Вы помните сербов – героев Косовской битвы? Имя хоть одного помните?
– Бесстрашный Милош Обилич. Ты разве не помнишь? Ой, стыдобушка-то какая!..
После сказанного он надолго погрузился в свои мысли, закрыв глаза. И мне подумалось: а ведь прав Василий Иванович. Со школьных лет я почти ничего не помню про Сербию. Ну была Косовская битва, отличился в ней один отважный серб, проникший в лагерь турок и заколовший военачальника… И что дальше? Какое значение она имела для сербов? Что потом было с сербами, и вообще, кто они такие были?.. Почему всю жизнь боролись за независимость, с десятого века, а получили ее лишь в 1878 году, после вступления России в войну с Турцией? А в 1919 году после поражения Германии в Первой мировой войне им удалось выйти из-под опеки Германии и образовать Королевство сербов. Ничего о свободолюбивой Сербии мы не знали. И из университетских стен я вынес немногое. Только детали первой мировой войны да убийство в Сараево сербом Г. Принципом эрцгерцога Франц Фердинанда. Тогда я не понимал, что Босния со столицей Сараево была аннексирована Австро-Венгрией. А ведь после того, как Сербия в 1882 году провозгласила себя независимым королевством и стала верной союзницей России, Австро-Венгрия не захотела усиления Сербии и уже в 1908 году аннексировала ее. Никому в Европе не хотелось иметь сильную союзницу России. Этой правды нам не говорили в студенческих аудиториях! Из-за России в 1914 году Австро-Венгрия нападает на Сербию. Россия не могла не заступиться за сербов, не вступить в войну. Зато во вторую мировую войну в Европе лишь сербы были союзниками в войне Советского союза против фашистской Германии. Те же хорваты воевали на стороне фашистов. Один «Хорватский легион» был разбит под Сталинградом. Мусульмане умудрились снарядить для Гитлера дивизию СС.
И уж совсем никакой правды нет в информировании россиян о событиях в современной Югославии. Мне повезло, – на моем пути встретились два замечательных человека – русский патриот Сергей Бабурин, и сербский патриот Живко Николич. Они не только влюбили меня в Сербию, заставили заново открыть эту удивительно добрую и красивую страну, изучить ее героические страницы истории, но и открыли глаза на всю ту неправду, которую сотворили вокруг Сербии американцы и их сателлиты. Сотворили ради одного – оболгать честный и ни в чем греховном незапятнанный народ, отнять у него свободу, независимость и право дружить с Россией. Сегодня появился еще и третий человек, чья любовь к Сербии прожигает мое сердце, чье отважное поведение, поездки в Сербию и выступления в российской печати с обличительными заявлениями заставляют устыдиться слабости и беспомощности России на Балканах. Этот человек – великий наш писатель, хранитель русского слова Василий Иванович Белов. Мне еще горше становится, когда я вижу, как тысячи писателей и тысячи политиков боятся не то что ринуться в Сербию и поддержать дух братьев по духу и крови, но и возразить официальной правительственной точке зрения о невмешательстве в югославский кризис. Они не перечат. Писатели, любящие ласки и премии кремлевских властителей. Политики, жаждущие получить одобрение сверху… А он один такой – принципиальный, смелый, умеющий отстаивать свою точку зрения. Так было и при импичменте президента Ельцина. Он один из писателей пришел в Государственную Думу, несмотря на болезнь, на запреты врачей, и сказал с трибуны парламента, что Ельцина надо судить. Потом многие деятели культуры и искусства незаметно благодарили его за откровенность и смелость.
Белов, видимо, почувствовал мои сокровенные мысли о Сербии и произнёс как-то отрешенно:
– Предаем мы сербов. Но сербы все понимают. Они говорят, наши сегодняшние беды и страдания оттого, что Россия слабая.
Вскоре Белов предался другим раздумьям. Начал критиковать беспомощность Ельцина… А я стал расспрашивать его о моем любимом поэте Николае Рубцове, с которым писатель имел давнюю дружбу. Белов неохотно говорил. Я решил прочесть несколько стихотворений Рубцова, те, что знал наизусть.
Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны,
Неведомый сын удивительных вольных племен!
Как прежде скакали на голос удачи капризной,
Я буду скакать по следам миновавших времен.
– Откуда ты знаешь Рубцова так хорошо? – спросил Белов.
Пришлось не Белову, другу поэта, рассказывать о значительности поэзии последнего гения русской словесности, а мне самому. Про сборник стихов Рубцова, который я всегда беру с собой в любую командировку, я не решился сказать ему. Беседа о поэзии была на редкость интересной, не дежурной. Зная хорошо творческую биографию Белову, да и его самого, я только в самолете узнал о том, что он пишет стихи, и его первая книга была именно поэтической, под названием «Деревенька моя лесная».
– Писатель все должен писать: и стихи, и пьесы, и романы, – наставлял меня собеседник.
– А что, Вы и пьесы пишите?! – удивился я, и понял, когда тот кивнул головой, что не так уж и хорошо я изучил творческий путь одного из самых читаемых писателей России.
Так в разговорах и долетели мы до Белграда.
… В машине, мчавшейся по узкой заснеженной дороге в расположение сербского военного штаба, слышался настойчивый голос подполковника Чумакова.
– Вы зря, Василий Иванович, думаете, что мы не на стороне сербов, – приставал он к Белову. – Мысленно мы с сербами. И в конфликт не вмешиваемся только потому, что мы миротворцы, мы должны разъединять враждующие силы.
– Да что ты оправдываешься, у военных есть приказ, и этим все объясняется, – поддержал его Сергей Глотов. – Тебе то же и белорусские генералы сейчас скажут. Миротворцы должны быть миротворцами.
Депутаты Верховного Совета Республики Беларусь до политики тянули армейскую лямку, занимали крупные должности. И с Глотовым, конечно, тут же согласились.
– А кто же помогает мусульманам?! – возвысил голос Белов. – Почему ООН закрывает глаза на поставки оружия в Боснию? Слушайте, что пишут в белградском еженедельнике «Правда» о конкретных цифрах продажи оружия для боснийских мусульман и Хорватии. С апреля 1992 года по апрель 1994 года из Саудовской Аравии отправлено оружия на сумму в сорок миллионов долларов, из Ирана – на сумму в тридцать пять миллионов, Египта – на двадцать пять миллионов, Ливии – на пятнадцать миллионов, Турции – на восемь миллионов. Преуспели здесь и европейские страны, почти по десять миллионов затратили Словения, Швейцария, Германия. Поскромничали Австрия (два миллиона) и Италия (один миллион). США чаще оказывали помощь через ЦРУ.
Белов сложил газету и передал ее подполковнику. Потом достал еще одну газету, уже российскую, под заголовком «Завтра» и тоже передал собеседнику.
– Эту патриотическую газету мы читаем, – бодро признался Чумаков. – Редко только попадает. Привозят с оказией из России. Выписанные газеты нам и то не всегда доставляют.
– Не наседайте на подполковника, – вступил в разговор Бабурин. – Заставляете его нести ответственность за все правительство. А он-то тут причем? Ругайте лучше президента, не способного оценить трагедию и принять трезвое решение.
– Да у меня к нему нет никаких претензий, – вздохнул Белов. – Даже депутатов не ругаю…
Смех Бабурина, кажется, всех успокоил. Действительно, нам всем снова стало жалко подполковника. Начнем ругать власть за предательскую политику, а виноватым выходит рядом сидящий офицер.
– Не переживай, – успокаивающе похлопал по плечу десантника Глотов. – Василий Иванович других имеет в виду.
– Я не переживаю, – отозвался Чумаков. – Просто не хочется, чтобы у Василия Ивановича была односторонняя информация о наших военных. Мы часто читаем его статьи… У нас в батальоне его все знают, уважают. Когда услышали, что он приезжает, так возгордились. Не хочется, чтобы он думал о нас плохо.
– Да хорошо я о вас думаю, – заключил, успокоившись, Белов.
Но теперь не успокаивался подполковник:
– У нас, правда, не все офицеры понимают ситуацию. Я им говорю, что здесь, в Сербии, сегодня идет битва за Россию. Американцы сегодня ополчились на Сербию, а завтра бросятся на нас. Некоторым это все равно. Деньги хотят заработать. Вот и зарабатывают их здесь. Молчат. Пытаешься объяснить им, они огрызаются. Я говорю офицерам: будут у нас машины, но приедем домой, а там, как в Сербии, война… И нет машин. Сгорели. Опять молчат, дуются. А я им говорю: даже волки, когда горит лес, вытаскивают своих волчат. Спасают. Вот и мы должны подумать, если не о себе, то о детях, о будущем.
Все в машине притихли. Откровения подполковника хватали, как огонь, за душу. Я был уверен, что всем моим коллегам в эту минуту хотелось пожать руку замполиту Владимиру Чумакову. Перед нами предстал настоящий русский офицер, отчетливо осознающий, кто виноват в балканской трагедии, каким боком выйдет для России ее никчемное поведение здесь. Страдающая душа офицера изнывала от боли… И мы, депутаты, тоже повинные за немоту, обуявшую родную страну, вместо покаянных слов говорили дежурные речи. Нам наконец-то встретился такой офицер, от слов которого бежали мурашки по коже. В России, в воинских частях, офицеры еще не осознавали надвигающихся туч, беды, сотворенной идеологами «нового мирового порядка». Зато в Сербии у них открывались глаза и приходило ощущение беды, тревоги за Россию.
– Я своих солдат в церковь вожу, – продолжал Чумаков. – Пошлю пятьдесят человек и говорю им: не хотите – не верьте, но послушайте песнопения… Вслушайтесь в слова, в молитвы. Приобщитесь к истории. Вы должны знать, что ваши деды верили, они так жили.
Чумаков выглянул в окно машины. Видимо, узнал знакомые постройки. Мы подъезжали к назначенному месту встречи.
– Сергей Николаевич Бабурин прав, – подытожил он. – Это высокие политики виноваты… С них спрос за Сербию. Мы делаем все, что можем.
Он как-то неловко помолчал, оглядывая сидящих, и выдавил из себя признание, которое явно не хотел делать:
– А сербам мы помогаем все равно. То патронов подкинем. Спишем их на тренировочные стрельбы, и отдадим сербам. То миномет подбросим. Скажем, постреляйте, но не забудьте утром вернуть. То дадим на время противотанковую установку «Малютку».
Тут мы не выдержали и бросились обнимать и хлопать подполковника по плечу. Машина была тесной, но мы чувствовали себя вольготно и бодро.
Рассказ десантника из «Русбата» я тут же записал в блокнот. «Для истории», – пояснил Белову. «Правильно!» – поддержал он.
В расположении сербского штаба Сергей Глотов неожиданно спросил меня:
– Ты чего там все пишешь в блокнот?
Мы сидели в небольшой комнате, скромно обставленной мебелью, и ждали генерала. По военному времени обстановка и порядок были сносными. На переднем столе оставалась чья-то неубранная после обеда посуда. Чтобы никто особо не обращал внимания на мой ответ, я произнес тихо, но с определенной долей уверенности: «Никто ведь из журналистов не напишет о том, как великий русский писатель приехал в Сербию разделить их горькую участь, а я напишу. Никто не напишет, как прозревают в Сербии русские офицеры и как они мужественно ведут себя, а я напишу». Глотов возразил, так как против наших российских миротворцев и так, мол, развернулась кампания дискредитации, их обвиняют, что они часто выступают на стороне сербов, помогают им переправлять военную технику, дарят горючее, выходят из подчинения командования «голубых касок», а тут еще ты напишешь про «Малютку». Я ответил, что нам еще долго придется учиться у американцев, снабжающих мусульманскую армию огромным количеством вооружения, как надо защищать свои национальные интересы.
Белов все же расслышал ответ. И тут же по-своему отреагировал: «Мне стыдно за Россию, потому я здесь!».
Вскоре в комнату вошел знакомый уже нам генерал Милошевич. Он не имел никакого родственного отношения к президенту Югославии Слободану Милошевичу. Просто, как он пояснил Бабурину, в Сербии часто встречается эта фамилия. Перед обедом с сербскими офицерами он собирался доложить нам обстановку.
Доклад Милошевича заслуживал внимания. Я пожалел, что подполковник Чумаков вынужден был оставить нас около сербских позиций и уехал, не услышав интересных фактов. К вечеру мы должны были заехать еще раз к нашим миротворцам. Они просили Сергея Бабурина выступить перед ними.
Переводчик работал легко. Сербский язык порой очень напоминал наш. Некоторые слова походили на русские, но большинство все-таки были трудно понимаемы. Потому переводчик выручал и нас, и генерала, чеканящего слово за словом.
– Наш корпус занимает сложную зону обороны. Самые сильные силы врага здесь. По нашим данным, семьдесят тысяч мусульманских солдат здесь. Мы защищаем внешнее кольцо Сараево. Нас атакуют изнутри и с внешней стороны. Иногда даже улицы разделяют мусульман и сербов. В самом городе воюет около десяти тысяч моджахедов. Недавно жаркие бои были в местечке Горбовиц. Здесь погибло шестеро русских… Хорошие бойцы. В наших руках шестьдесят процентов промышленных предприятий Сараево, в том числе энергетика. На аэродроме французский батальон сейчас стоит. Аэродром всегда наш был. Но его оккупировали международные силы ООН и теперь пользуются им только мусульмане. А он наш. Мусульмане прокопали тоннель к аэродрому. Им блокада США не страшна. Фактически блокады нет. Сделано это под эгидой международной организации ЮНПРОФОР. А копали тоннель мирные сербы, захваченные мусульманами в плен.
Белград захватил нас огромным количеством встреч с политической элитой Югославии. Вначале шли переговоры с заместителем председателя Народной Скупщины Сербии Д. Башичем, с заместителем министра иностранных дел Югославии Ж. Йовановичем, затем с руководителями политических партий. С такими, как председатель Сербской Демократической партии З. Джинджич, заместитель председателя Социалистической партии Сербии Г. Перчевич, председатель Демократической партии Сербии В. Коштуница, заместитель председателя Сербской Радикальной партии Т. Николич и так далее. Но эти словесные баталии о судьбе Сербии не могли нам заменить тех раздумий и признаний, с которыми поделились с нами в Сараево и Пале сербы, поставившие свою жизнь под пули и снаряды ради свободы и независимости своей родины.
Сразу после политических встреч Белов отпросился съездить в издательство, в котором готовилась к печати его книга. В Югославии даже в эти трагические дни печатали произведения русских мыслителей. Нам недолго пришлось ждать счастливого книжника (писатель – по-сербски, книжник). У нас было свободное время. Около двух часов мы могли погулять по белградским улицам. Я решил посмотреть набережную реки… И тут Белов взял меня за руку, сунул в нее сербские рубли – динары. Я опешил. Мне приходилось читать в статьях популярного поэта Мустая Карима о том, как он был с Беловым в Париже с делегацией, и тот, получив небольшой гонорар, стал раздавать всем по десять франков. Но то был Карим. Другое время. Иная ситуация. Естественно, я попытался вернуть деньги обратно. Белов был непреклонен. Но, поняв мою растерянность, сказал, что нужно потратить все деньги здесь, на сербской земле, они тут нужнее.
Последним запоминающимся белградским штрихом к рабочему дню было наше посещение самого большого в православном мире храма святого Саввы Сербского. По размерам этот храм больше храма Христа Спасителя в Москве. Василий Белов узнал, что 25 января Русская православная церковь праздновала память первосвятителя братской Сербской земли – преподобного Саввы Сербского, потому мы и решили прикоснуться к сербской святыне, помолиться, постоять в прощальной тишине.
Белов сумел заменить нам гида. Несколькими точными предложениями он охарактеризовал монаха Савву Неманича, как самого державного и проникновенного просветителя Средних веков, как самого глубоко почитаемого Святого в Сербии. Он был первым сербским архиепископом, основателем знаменитого Хиландарского монастыря на Афоне. Если русский народ почитает преподобного Сергия Радонежского, как собирателя русской нации и подвижника, сумевшего народ объединить верой и чувством национального самосознания, то сербы считают преподобного Савву отцом нации, подвижником, заставившим народ осознать свое кровное единство.
С подаренными нам иконами Святого Саввы, с переполняющими душу сведениями о творящемся в Сербии геноциде целого народа мы и улетели в Москву.
Каждый день в России, в основном в её столице, шла борьба за общественное мнение, за возможность оказания давления на кремлевских политиков. Её вели такие писатели, как Василий Белов.
Каждый день в Государственной думе России шла борьба за Сербию, за отмену санкций, поставку гуманитарной помощи, признание Республики Сербской. Ее вели такие политики, как Сергей Бабурин.
Депутаты-демократы из лагеря Гайдара-Явлинского-Чубайса упорно твердили, что России не следует помогать Сербии и вмешиваться в балканский кризис.
Депутаты-патриоты не уставали повторять, что в Сербии попали в беду наши братья, и их и наши национальные интересы надо активно защищать.
Бежали дни, недели, месяцы.
Требовались конкретные шаги, решения. Сербы ждали, держались на последнем издыхании. Ждали, захлебываясь в крови, хороня замученных и зарезанных стариков и детей, что же скажет их любимая, родна «матка Россия».
Россия, сжавшись в жалкий клубок беспомощной продажной власти, сосредоточилась в Кремле.
Василий Белов в который раз возвышал свой голос, писал статью за статьей – «Сербов не сломить», «Дорогой наш друг, Радован, держитесь и не сдавайтесь». Он вновь встал на опасный, теперь простреливаемый не пулями, а ненавистью и злобой демократов-паразитов, на самый высокий бруствер. Встал, как тогда, в Сараево, – над горным склоном. И я слышу его голос презрения к опасности и смерти: «Я свободный человек – на свободной земле!».
Голос его крепнет. Голоса его товарищей бьют в набат. Власть глохнет, корежится в негодовании, в непонимании. Предательски сопит. Но молчит.
Белов публикует раздирающее душу стихотворение «Братья». При её чтении у меня и у моих друзей захватывает дух.
Где ангелов хор неустанно поет
В лазури небесного края,
Серебряный месяц замедлил полет,
Дневную звезду упрекая:
«В какой же нужде иль потребе
Два дня тебя не было в небе?»
Денница-Звезда говорила в ответ:
«Тому и сама я не рада,
Что встретила дважды я божий рассвет
В пылающем небе Белграда!
Едва от стыда не сгорела дотла,
Такие в Белграде творились дела…»
В самой середине недружеских стран,
Справляя отцовскую тризну,
Родимые братья Димитр и Богдан
На две поделили Отчизну.
И рощи, и пни по зеленым полям,
И храмы, и крепости – все пополам!
Пытаюсь выучить стихотворение наизусть. Но успеваю запомнить только первые три столбца. Нет времени, слабеет память.
Тираж у газеты по масштабам страны мизерный Я рассылаю поэму министрам и депутатам. Читайте. Думайте. Принимайте решение.
Кажется, никто в высших российских эшелонах власти не слышит русских патриотов. Идет отрицание необходимого.
Наша команда, возглавляемая Бабуриным, делает заявление за заявлением, требуя услышать боль сербов, снять санкции, остановить геноцид, открыть гуманитарный кордон.
Но власть отворачивается от предложений политиков-патриотов, избранных народом. Сергей Бабурин вносит на рассмотрение Государственной Думы обещанный, многозначащий проект федерального Закона «О прекращении участия Российской Федерации в осуществлении международных санкций, введенных против Союзной Республики Югославии». Ельцин незамедлительно шлет в парламент отрицательное заключение, он, видите ли, против его принятия.
Тогда депутаты-патриоты собирают Государственную Думу на внеочередное заседание. Опять идет схватка между патриотами и лжедемократами, либералами, ростовщические, сатанинские рожи которых уже корчатся от обилия света правды. Они уже признают ошибкой голосование России за введение санкций. Следовало наложить вето, и иметь лишние козыри против безумств США. Государственная Дума наконец-то принимает долгожданные законы «О выходе России из режима санкций против Югославии», «О мерах России по предотвращению геноцида сербского народа в Краине».
Но мы не успеваем. Не успеваем упреждать и противостоять американским интригам и бомбежкам.
Белов приехал в Москву из вологодской деревни с одной целью – придти в Государственную Думу России и посмотреть своими глазами на происходящие словесные баталии. Он садится, как всегда, у меня в кабинете перед телевизионным монитором и до крови кусает губы. Не знает писатель, как достучаться до холодных сердец министров, что нужно сделать, чтобы стон сербских детей сразил их.
Время неумолимо, агрессивно работает против России. Писатель, глашатай и собиратель боли народной это понимает.
В горести и тоскливой обстановке мы предаемся былым воспоминаниям, силимся понять и предугадать, а что там в Сербии с русскими парнями-добровольцами, как себя чувствует Шарапов, сберегла ли того застенчивого парня Игоря икона Белова, не устал ли бороться с марками дейчами подполковник-миротворец Чумаков?!..
Но с каждым разом Белов не может ответить на вопросы – почему американцы активизировали свои действия против сербов, и почему боснийских сербов так открыто сдает Милошевич?
Я объясняю это тем, что Россия начинает трезветь, принимать должные меры по стабилизации ситуации на Балканах, американцам же нужна война, победа мусульман, а не сербов.
В обоснование правильности моих выводов с Сербии поступают все более трагические известия. Как только Радован Караджич выводит сербов и мусульман на мирное решение конфликта, США вновь поджигают фитиль войны и подталкивают мусульман и хорватов к боевым действиям.
– Надо снова ехать в Сербию! – предлагает Белов. – Иди к Бабурину. Пусть он организовывает поездку.
– Да он только что оттуда приехал, прямо из-под обстрела, – отвечаю я.
Американцы помогли Хорватии разработать операцию под кодовым названием «Буря», направленную на ликвидацию независимой республики Сербская Краина. Около 240 тысяч хорватских солдат при мощной поддержке авиации, танков, артиллерии сломили сопротивление 50 тысяч сербских ополченцев. Столица Краины – город Книн пал. Агрессорами было убито 400 сербов и захвачено более 700 квадратных километров исконно сербских земель. Что удивительно, это чудовищное преступление было совершено при попустительстве рядом стоящих миротворческих сил ООН. 200 тысяч сербских беженцев покинули родные дома. Карательные отряды сожгли почти все жилье. История Сербии не знала аналогов подобного большого исхода сербов со своей родной земли. Зато американцы потирали руки, радуясь удаче военного наступления, подготовленного ими. Признав факт зверства хорватской армии, они ничего не сделали для спасения 20 тысяч сербов, оставшихся в окружении. Они промолчали и тогда, когда наблюдатели ООН сообщили, что хорватскими головорезами вывезены из Пакраца в неизвестном направлении 1000 сербских четников.
Их устраивал творящийся геноцид. В это время они требовали от Сербии восстановления деятельности Фонда Сороса, закрытого здесь за шпионаж.
Началась тайная подготовка захвата и Республики Сербской.
Белов это почувствовал, перестал приезжать в Думу, звонить. Пришлось мне писать и звонить ему самому. Нельзя было оставлять переживающего за сербов человека одного с надвигающейся на Караджича и его воинов трагедией.
Проходит время. И снова молчание. Я собрался и съездил с друзьями к писателю в Вологду. Обрадованный гостям Василий Иванович тут же подарил всем по новой книге. На моей размашисто вывел – «Анатолию Грешневикову – для служебного чтения». Я читаю первые строчки и понимаю, какое серьезное ожидает меня чтение. Писатель пытается вновь достучаться до сердец россиян: «…Говорят, что история повторяется в своем фарсовом, несерьезном виде. А мне кажется, что она повторяется в своем серьезном виде. История славянства подтверждает это. Вспомните обстоятельства перед Второй мировой войной. Югославию цементировали сербы. И в первую, и во вторую войну на Балканах погибло больше всего сербов. Они и сейчас гибнут. Сейчас, в эту минуту, когда мы тут сидим, они гибнут. И русские ничем не могут им помочь. Русским самим сейчас надо подсоблять. Хотя в глазах сербов мы и предатели, но мы и сами сегодня преданы. А кем преданы?».
Первые американские бомбы упали вблизи города Пале. Под видом уничтожения складов боеприпасов убивают мирных граждан. Страницы западных газет захлестнула очередная злобная антисербская позиция. Государственный секретарь США Кристофер заявляет миру, что они хотят изолировать Караджича.
Услышав это преступное заявление, я намереваюсь позвонить Белову, но не успеваю: в патриотической прессе появляется отповедь Белова американской военщине. Значит, Белов мысленно с Караджичем, сражается из последних сил.
Слово писателя, названного в народе совестью нации, звучит как набат:
«А что такое Гаагский суд? Кто его выбирал? Кто назначал судей? Этот шемякин суд назван международным. Но мы-то знаем, кто его назвал так. Это сделали Киссинджеры и бжезинские, заклятые русофобы, ненавистники не только России, но и всего славянства. И вот, забыв собственную жертвенную и все же победоносную историю, Россия умильно глядит, как распоясавшаяся военщина по-бандитски марширует в братской Сербии».
Те, кто обязан был услышать великого писателя, давно оглохли. Эти властители людских судеб уже сами себя не слышат.
Шестьдесят американских самолетов начинают массированные бомбардировки всех позиций боснийских сербов близ Сараево, в городе Пале, в районах Тузла и Горажде. Жилые дома Сараево объяты огнем. А американцы сыплют и сыплют смерть. Бомбы бросают порой с токсическими и отравляющими веществами. Количество их превысило количество взорванных бомб в Ираке при операции «Буря в пустыне». Такова жажда расправиться с сербами, отрезать Пале от районов Сараево. Мусульмане идут в атаку. Сербы вынуждены открыть ответный огонь и по мусульманам, и по липовым миротворцам близ горы Игман. Караджич объявил, что «сербские войска будут считать силы ООН своими врагами». Очередные сброшенные на мирный город Пале американские бомбы вынудили сербов перейти от ультиматума к действиям – около 170 «наблюдателей» ООН взяты сербами в качестве заложников. В небе сбивают американский самолет Ф-16. Сбивают французские самолеты. Но, будучи благородными, честными и снисходительными, сербы отпускают арестованных летчиков. Солдат из контингента ООН приковывают наручниками к опорам мостов и другим возможным целям воздушных ударов. Клинтон перепугался, вспомнил про Ельцина, стал ему звонить и просить о помощи…
Лучше бы Ельцин ничего не обещал, не предпринимал, не давил. Так как не бывает худа без добра. Те же сербы во время второй мировой войны спасли еврейскую девочку Мадлен, а она выросла в Олбрайт и стала бессовестным образом требовать бомбежек Сербии. После перемирия наступил процесс подготовки дейтоновских соглашений. Конечно, они навязаны сербам бомбардировками США. Конечно, в начале соглашения город Сараево получал особый статус. Но надо знать цинизм и подлость американцев. В Дейтоне состоялось обычное предательство, то есть передача Сараево от сербов к мусульмано-хорватской федерации. Смолкли в одночасье лживые посулы и обещания американских ростовщиков сделать Сараево многонациональным городом. Они сделали его этнически чистым и для одних мусульман. По непонятным причинам Милошевич согласился с этой передачей, с этим преступлением против сербов. Как признался участник соглашения, председатель Парламента Республики Сербской Момчило Краишник, американцы показали им карту раздела за сорок минут до торжественной церемонии подписания. Представитель боснийских сербов испытал настоящий шок. Раздел не соответствовал предварительным договоренностям. Делегация боснийских сербов отказалась подписать дейтонские соглашения, узаконить это преступление. Однако решающий голос принадлежал Милошевичу.
И тут весь мир увидел массовый исход сербов из родного Сараево, и многие обыватели поняли, что им лгали про сербов-агрессоров, ибо агрессорами были мусульмане и американцы. Только возврат к началу конфликта уже никто не мог обеспечить.
Сербы бросают обжитые их предками дома, покидают свои очаги во избежание истребления и преследования. 160 тысяч жителей Сараево в одночасье стали беженцами. Мобилизован на три дня, отведенных для смены власти, весь наличный транспорт республики. Сербы забирают с собой всё, что в состояние погрузить. Многие разбирают свои дома, вывозят двери и оконные рамы, а некоторые раскапывают могилы родственников, не желая оставлять врагу даже останки близких. Эвакуационные автобусы едва успевают вывезти пожитки.
По телевизору показывают стариков, везущих гробы. В эти секунды я думаю о шестнадцати могилах русских парней-добровольцев, оставшихся лежать на сараевском кладбище. Что будет с ними? Кто за ними будет ухаживать после исхода сербов? Не осквернят ли их мусульманские экстремисты? Бабурину кто-то сообщил, что в боснийской земле остались лежать около тридцати русских ребят-добровольцев. Надо что-то предпринимать для их защиты, для увековечивания памяти героев.
Поздно вечером меня застает врасплох звонок из Вологды. Тревожный голос вопрошает:
– Что же это делается? Ну почему нет никакой управы на этих американских бандитов?! Сколько же еще мир будет лакействовать перед Америкой?!
– Будет над ними суд Божий, – уверенно отвечаю я. – Придет время, и они за все ответят.
Геополитический проект «Россия – Сербия» не может исчезнуть с лица земли до тех пор, пока на ней будет жить хотя бы одна деревня – русская в России и сербская в Сербии. Это проект самостоятельности и единения всех сербских земель, единства русских и сербов, поиска путей осуществления законов справедливости. Американцы исповедуют кодекс сильных. Победителей не судят. Сильный всегда прав. Но есть еще кодекс добрых. То есть кодекс правды. А он, как известно, гласит: не в силе Бог, а в правде. Обладатели этого кодекса – православные славянские государства Россия и Сербия. Они и победят. Свидетельством тому служит пророческое признание англичанина Альфреда Шермана: «Единственные на земле места – это Россия и Республика Сербская, которые сегодня еще не стали зоной безраздельного американского диктата».
Никогда и не станут.
Россия и Сербия медленно выберутся из тьмы, проснутся, окрепнут.
Конечно, память слабеет с каждым днем. Есть у нее такой серьезный недостаток.
Но законы исторической памяти живут не вопреки чему-либо, а благодаря… Благодаря тому, что есть на земле люди типа Василия Ивановича Белова. Они живут в каждом времени. Они неистребимы. Они передают правду из поколения в поколение.
В прошлом веке за Сербию сражались тысячи и тысячи русских патриотов-добровольцев. Это не только уже известный герой Николай Раевский, но и другие широко известные люди России, отважные, знаменитые, составляющие гордость Отечества. Это генерал М.Г. Черняев, солдат Василий Кочетов, профессор С.П. Боткин, писатель Г.И. Успенский, хирург Н.В. Склифосовский, художники В.Д. Поленов и К.Е. Маковский, сестра милосердия баронесса Вревская. Одни сражались оружием, другие словом и талантом. Россия всегда рождала патриотов, готовых спасти ее честь и славу.
В этом веке в сражение за Сербию вступил писатель Василий Иванович Белов. И тоже не один, и опять же там, в Сербии, кто-то сражался с оружием в руках, а кто-то словом, талантом. Это и доброволец Александр Шкрабов, и подполковник-миротворец Владимир Чумаков, и депутат Сергей Бабурин, и писатель Валентин Распутин, и священник отец Валентин Цвелев, и летчик Валерий Хайрюзов.
Придет следующий век, и дело Николая Раевского и Василия Белова продолжит новый патриот. Он будет строителем общего славянского дела. Накопленная духовная и историческая энергия предков, осознанная ответственность и память о тех русских парнях, что лежат в земле на могильном склоне под Сараево, позволят ему одолеть зло. Зло не вечно. Вечно лишь добро.
Город краеведов

Крутой берег реки отмечен несколькими храмами. Белов выбрал отлогое место и, несмотря на мои предостережения, смело спустился по снегу на шершавый стеклянный лед. За спиной остался небольшой, заснеженный город Углич. Морозный ветер на открытой и хорошо продуваемой местности остановил задумчивого гостя у края реки и заставил поднять невысокий потертый воротник дубленки.
Давно они не встречались так близко… Белов и Волга. С тех самых пор, когда писатель возглавлял Общественный комитет спасения Волги.
Тогда израненная цивилизацией великая русская река позвала его на помощь, и он не мог не услышать ее стона, пройти мимо, он держал бой с технократами в дискуссиях и на митингах, вел переписку с учеными и общественностью о путях спасения реки. Несколько лет жизни были посвящены ей. Безвозвратно. Но и без сожаления. Выбор народа пал на него, конечно же, неслучайно. Активисты экологического движения «Комитет спасения Волги» знали: если поручить Белову серьезное дело, то он отнесется к его выполнению весьма ответственно. И не ошиблись: неуемная энергия писателя-трибуна расходовалась, будто энергия ледокола, бурно, весомо, с пользой в деле оздоровления Волги.
– Красивая река! – вырвался из груди Василия Ивановича радостный восторг от увиденного раздолья.
Вместе с реставратором Александром Рыбниковым я спустился к Белову, загребая снег под брюки и в ботинки.
– Летом здесь лучше, – мне хочется заинтриговать гостя. – Город утопает в зелени. Волга играет синими волнами.
– А я люблю природу и зимой, – признался Белов. – В зимнем пейзаже есть своя прелесть. И у зимней Волги, посмотри вокруг, свое очарование, своя неподражаемая красота.
– Вы зиму любите?
– Люблю. Чего же ее не любить?! Вон она какая интересная, не хуже лета! Хорошо, что человек не может отменить ни снег, ни лед, ни иней.
На горизонте писатель заметил отчетливые контуры городской плотины. По верху моста-шлюза двигались автобусы, легковые автомобили.
– Какая самая большая беда нынче у Волги? – задал мне вопрос Василий Иванович, лукаво прищурив голубые глаза. – У вас вот на Рыбинском водохранилище, известно, зимой не хватает кислорода, от частых заморов, нехватки кислорода гибнет рыба. Летом там цветет вода, размножаются опасные водоросли… Гибнет все живое – от зоопланктона до донных червячков. А съезди в Калязин, там вода зеленая-зеленая. Скажи, откуда эта гибель пришла на Волгу?!
– Водохранилища виноваты, гидростанции, – попытался объяснить свое видение проблемы я. – Изменились гидрологический и температурный режимы.
– Закупорка реки произошла, понимаешь?! – потряс рукой Белов. – Гидростанции – как тромбы, на реке. Они закупорили ее, остановили течение. А в течении – здоровье реки. Течением самоочищается река. А каково рыбе пройти через эти мощные, высокие шлюзы?!
– Отравляют Волгу заводы и колхозы…
– Гидростанции изменили, испортили жизнь реки. В них причина гибели…
– Рыба исчезает напрочь… Волжскую красную рыбку уже и не встретишь. Мы тут подсчитали, сколько видов трав исчезло в последние годы в нашей области… Ужаснулись. Исчезло пятнадцать видов растений. Еще восемьдесят – под угрозой…
– Видишь, какая беда. А государственные чиновники наши не хотят замечать изменений в природе.
Давно Белов так не волновался, как в этот зимний день. То ли из-за неожиданной встречи с широкой могучей рекой. То ли оттого, что деятельность его комитета бесследно поглотили перестройка и демократические реформы, превратившие в одночасье страну в вотчину олигархов. Все полезные проекты и наработки ушли в небытие.
Единственная вещь, которая не могла так запросто и бесследно исчезнуть, это человеческая память. По инициативе председателя общественного комитета спасения Волги Василия Белова в каждом приволжском городе работало отделение этого комитета, и память людей, трудившихся там, конечно же, жива до сих пор. Памятны и расчистка родников, и борьба с браконьерами, и выпуск молодняка рыбы в волжские притоки. В Ярославле отделение данного комитета возглавил боевой журналист Андрей Солеников. Он работал в областной газете «Северный рабочий», потому на ее страницах постоянно публиковались отчеты о работе защитников Волги. Привлек Солеников к работе в отделении и меня. Вместе с другими природолюбами мы следили за нерушимостью границ водоохранных зон, охраняли родники и ключи, питающие великую реку. Отношение к общественным нагрузкам даже в то давнее советское время было прохладным. И тут дело спасал безукоризненный авторитет Василия Белова, нас воодушевляло любое его напутственное слово, мы оставляли уют домашних очагов и выходили в рейды, зная, что где-то рядом вот также в ущерб своему времени борется за чистоту реки великий русский писатель. Если ему это надо, значит, надо и нам.
Много шума в чиновничьей среде наделала в конце восьмидесятых годов программная статья Белова «Защитное слово». Она была опубликована тогда в самой популярной и читаемой в стране газете «Советская Россия». Именно в редакции этой газеты временно размещалось правление Общественного комитета спасения Волги. Сторонники природоохранного движения жили в ожидании, какое направление работы изберет председатель, есть ли у него программа действий, какая вообще будет ставиться цель и окажется ли она реально выполнимой?! Первые же слова Белова намечали грандиозную задачу, стали не столько обвинением деятельности человека, сколько призывом к разуму человека – о самоограничении, о пересмотре отношений человека и природы. «Еще вчера большинство из нас даже не задумывалось о судьбе собственных детей, – писал он. – Никто не спрашивал, а хватит ли им чистой воды и свежего воздуха. Не станут ли они во цвете лет, а то и в материнском чреве задыхаться от дыма и чада наших заводов, не проклянут ли нас за такую цивилизацию? Ведь мы сами себе создаем тупиковые, безвыходные положения. Технический прогресс в современном мире подставил себя на место нравственного. Обольщенные бытовым комфортом и всяческими научными открытиями, мы сломя голову понеслись к собственной гибели. Чернобыль, взбесившийся у всех на глазах, осветил своим дьявольским факелом наше отнюдь не фантастическое, а вполне реальное и вполне близкое по своей возможности будущее».
Так как здоровье Волги в основном, по мнению писателя, было подорвано стремлением человека насадить в волжском бассейне огромное количество гидростанций, перекрыть буйное, скоростное движение реки плотинами и заставить ее давать много-много энергии, то Василий Белов не мог не разъяснить своим сторонникам опасности энергетической ловушки. Он считал, что спор о том, какая энергетика лучше – атомная или гидротехническая – является почвой для создания фальшивой альтернативы. Лучше общество ориентировать на экономию электроэнергии, на создание учеными альтернативных, экологически чистых источников энергии. Белов констатировал опасность игнорирования волжских проблем: «На Волге уже нет живого места, все перерыто, все искорежено. Затоплены плодородные земли, пространства, равные некоторым европейским государствам. Волга (а вместе с нею добрая половина России, вместе с Россией с десяток других народов) попала в энергетическую ловушку, из которой нашему поколению ее не вызволить».
Призыв Белова стал для большинства российских экологов руководством к действию. «Сторонникам спасения великой реки надо готовиться к длительной, изнуряющей и, пожалуй, неравной борьбе, – настраивал он членов комитета. – Об этом напоминает и опыт байкальского движения. Нравственный дуализм, порожденный техническим прогрессом, махрово цветет как в нашем обществе, так и за рубежами страны, но мы отягощены еще и своими доморощенными болячками. Главная из них – это ведомственное, а не государственное руководство экономикой; корпоративное и узкопрофессиональное, а не философское мышление многих ученых; регионально-эгоистические, а не общечеловеческие взгляды в будущее. Можно ли жить с постоянным ощущением предстоящей, причем совсем близкой гибели мира? Вероятно, можно, только это будет странная, неустойчивая и какая-то неполнокровная жизнь. Мне кажется, что и русскому народу, и всем другим народам, живущим в бассейне Волги, совершенно не свойственно апокалиптическое сознание. Поэтому будем трудиться по мере сил наших, а кто сможет, то и сверх того. Мы выживем, если спасем свою землю и воду, колыбель России – Волгу».
Суровое слово правды было крайне необходимо. Каскад гидростанций, конечно, сильнее слова… Но стон Волги, крепкое желание людей помочь ей давали слову шанс быть услышанным, поддержанным, воплощенным. Известно ведь, любое полезное дело начинается со слова.
Привычным явлением вдруг стал настойчивый стук экологов в двери министров и чиновников-технократов. Белов отнял у них спокойную жизнь.
Ярославские экологи ловили в то время каждое слово писателя. Что сказал Белов о строящихся Чебоксарской и Нижнекамской ГЭС, которые будут работать на покрытие потерянной энергии?! Почему энергетики не слышат предложения и замечания о несовершенстве технологии и техники передачи энергии на большие расстояния?! Зачем Белову так шумно ругать проектировщиков плотины Волгоградской ГЭС, не предусмотревших специальных рыбных ворот для миграции осетра, белуги, стерляди, и теперь вся эта миллионная головастая рыбная орда скапливается под плотиной и ожидает своей печальной участи?! Каким образом Белов намеревается запретить строительство новых ирригационных каналов «Волга – Дон», «Волга – Урал», «Волга – Чограй»?! Что думает Белов о создании в бассейне реки Волги региональных заповедников и национальных парков?!
Белов мыслился нам, в регионах, человеком-гигантом, к позиции которого прислушивалось большое кремлевское начальство. Почему-то казалось, что эти высокопоставленные начальники опасались его, а он, завоевавший всенародную любовь и уважение, знал ответы на самые трудные вопросы, знал, как наладить взаимоотношения человека и природы так, чтобы они не вредили друг другу. Мне, например, и в голову не могло придти, что у Белова у самого могут быть экологические вопросы без ответа, что он сам порой мучился в поисках той истины, о которой могли знать сведущие люди. Пройдет время, и я открою эту правду сам в книге Белова, подаренной автором на одной научной конференции, и наполненной острой страстной публицистикой. Название у нее будет многообещающим – «Внемли себе». Вышла она в год расстрела российского парламента – в 1993 году. Вместе с Беловым я сидел в то время за колючей проволокой в осажденном Доме советов, вместе с ним выходил к солдатам на переговоры. И однажды вечером в заваленном книгами небольшом кабинете я взял с полки книгу Белова и прочел удивившие меня строки о тех самых злополучных экологических вопросах. Оказывается, Белова мучило отношение гениального Толстого к «новейшим экстремистским идеям», и то, как гений «со всей своей мощью сопротивлялся такому влиянию, сопротивлялся прежде всего с помощью проповеди нравственности, самоочищения и самосовершенствования». Белов задается вопросами, которые когда-то мучили меня, и пишет: «Что бы сказал Лев Николаевич о Чернобыле? О гибели Арала? О строительстве каналов Волга – Чограй и Дунай – Днепр, о затоплении обширных пахотных территорий и о гибели русских лесов?».
Книга не прошла незамеченной, как и давняя статья о битве за Волгу. Литературные критики зацарапали авторучками, лихорадочно приступая к навязыванию своего мнения газетам и журналам. Им разом захотелось заполучить молчаливого писателя, соглашающегося с политикой развала страны, ее экономики и культуры. Захотелось раскритиковать его за вмешательство в государственные дела, за его желание изменить политику по отношению к русскому крестьянству и к атомной энергетике, за его стремление защитить историю и литературу, философа Ильина и писателя Солженицына, русский язык и семейные традиции, реку Волгу и малые провинциальные города. Они задавали Белову одни и те же вопросы. Зачем известному писателю заниматься политикой? Почему он ушел в публицистику? И тут же советовали писателю: «Пиши рассказы и романы!». Он вынужден был дать им отповедь: «Корпеть над романом, когда твоя Родина оскорблена и истерзана? Увольте, друзья мои!».
– Тираж – семьсот экземпляров. Небольшой. Подписчиков хватает, по всем деревням нашего стана расходится… А пишем о людях, об исторических событиях и обязательно про дела деревенские, где справляют свадьбу, у кого корова отелилась… Ведем отдельно фенологический календарь. Вся жизнь, традиции, песни, частушки – все ложится под перо, все находит отклик… Читают нас в Петербурге, Москве, Сергиевом Посаде, Ярославле. А самый далекий читатель живет на Кольском полуострове в городе Апатиты.
– Да-а, и впрямь какая-то автономия, отдельная республика. Расскажешь кому, не поверят. Скажут, неужели и впрямь такое бывает?
– Так у нас его, Темняткина, президентом и кличут, – сказал кузнец Кирюшин, вмешавшись в затянувшийся разговор.
Вспомнил Белов про то, как упорно бился на первом российском съезде депутатов за право выступить… Но Ельцин не давал ему слово, не пускал на трибуну. И тогда депутаты РСФСР, среди них был и депутат из поселка Борисоглебский, сделали соответствующий запрос, потребовали провести голосование. Белов получил слово… Говорил о многом. Больше всего – о тревожной судьбе крестьянства, а еще о спасении языка, национальных традиций. Но самое главное сказано было в заключение доклада – о том, что вы, мышкинцы, делаете сейчас, – о сохранении народной памяти, о сохранении старинных названий сел, деревень, школ, музеев, улиц.
Тут и я вспомнил то острое, пророческое выступление Белова. Его, не депутата российского парламента, оппонента власти, вдруг допустили до микрофона. И он, как ни один тогдашний писатель-трибун, заседавший в парламентах, заполонивший все телевизионные экраны, сказал смело, дерзко, прямо: «Тысячи улиц и площадей, поселков, городов, целых регионов по-прежнему носят имена палачей. У нас в городе что ни улица, то имени Менжинского, Кедрова, Урицкого, Клары Цеткин. Что сделал Менжинский для России, мы знаем. А что сделала для России Клара Цеткин? Я что-то не знаю. Я уверяю, что не будет от нас толку, пока мы увековечиваем собственных палачей. Не будет! Пора нам, всем народам России, преодолеть этот недуг. Я мечтаю о том времени, когда страна перестанет заседать и митинговать, начнет, наконец, просто трудиться. Пришло время снимать галстуки, в прямом смысле этого слова. Пришло время просто работать, физически работать в первую очередь, трудиться упорно и настойчиво. Я готов поддержать этот призыв личным примером…».
Безусловно, для патриотов России эти слова стали опорой, подкреплением духа, призывом к действию.
Безусловно, оно не осталось не замеченным, не могло не прорасти где-нибудь в глубине русских равнин и лесов. Его отголоски звучат до сих пор.
То было время Белова. И он остался верен своему слову – восстановил церковь, подновил дом в Тимонихе, написал книгу о Шукшине, книгу о высоком значении нравственного прогресса и тупиковости научно-технического… Личным примером указывал дорогу к труду.
Его слышали. Ему подражали. За ним шли. Ему верили.
То было время Владимира Гречухина. Время его славных дел, личного примера. Время, когда он продолжал то, что намечено и озвучено было великим писателем с государственных трибун. Его краеведческая армия показала всей России пример уважительного отношения к истории, пример увековечивания улиц, деревень, школ именами отечественных и местных героев. Не зря школа носит имя учительницы-односельчанки, научно-исторические, краеведческие чтения – Опочининские, театр – Столбовский, лесной массив – Заманиха, музеи – русских валенок, русского купца Петра Смирнова.
Прав оказался Белов, утверждая, что в России не будет толка до тех пор, пока мы увековечиваем собственных палачей.
Мышкин изжил этот недуг. Безвозвратно. Легко. И не знал Белов, какими пророческими станут его духовный призыв и посыл к исторической бережливости. Любовь к малой родине, знание истории помогут мышкинцам возродить традиции, выковать свой характер, создать неповторимую культурную среду, организовать музейное дело, выпустить десятки научных книг и исследовательских трудов, и наконец самое главное – превратить свой город в самый уважаемый, чистый, значимый.
Только сегодня Белов узнал, окончательно утвердился в своей правоте, нашел подтверждение своим словам… Почитание истории воздается сторицей. Окупается, как сказали бы нынешние постылые рыночники. Вознаграждается, поправил бы их Белов.
А Гречухин тем временем выстраивает в памяти строки новой статьи, которые запечатлят для истории пребывание великого писателя, классика отечественной литературы Василия Ивановича Белова на благословенной, Богом хранимой мышкинской земле. В этой статье будет несколько подзаголовков – «Белов беседующий», «Белов рассказанный». В самом маленьком разделе «Белов сегодняшний» будет написано: «Это седоволосый, весь белый старичок с внимательным взглядом синих глаз, с речью уверенной и твердой, с суждениями устойчивыми и крепкими. Он стал совсем невелик ростом, ходит с палочкой, одевается очень просто. С людьми разговорчив, прост, легко и быстро сходчив. Долгие речи не любит, лишние словесные украсы и восторги принимает плохо, на фотографов и киношников обижается. Ходит он чаще всего в простом коричневом костюме, сшитом давно. Много интересуется местными русскими делами, библиотеками, книгами, церквами, духовной жизнью. Слушает, редко прерывая, но вступая в разговор как-то вдруг и сразу, вступая уверенно и временами даже настоятельно. Его возраст перешел за семьдесят лет, а нрав, похоже, поотстал от этих сроков. Его замечания (в том числе критические, несогласные с сегодняшним миром) по-прежнему прямы и неприкрыты. За это у него бывают большие неприятности. Разные. Власть имущие не печатают его книги. Политики сердятся на него. А однажды на вологодской улице на него напали по всему натравленные молодые негодяи и жестоко избили, причинив тяжелые травмы, которые долго пришлось залечивать. В летнее время старый писатель до холодов живет в родной, почти опустевшей деревне Тимонихе, а на зиму перебирается в Вологду. Здоровье у него не больно хорошее, но наведывается в Москву и в другие места. И вот по приглашению А.Н. Грешневикова побывал на ярославской земле, в Мышкине… Так что Василий Иванович Белов, как всякий настоящий русский мужик, на подъем по-прежнему легок. К делам людским – любопытен, к вопросам читательским – внимателен и искренне любезен».
В минуты откровений, сознательных утверждений и исторических представлений о предназначении человеческой судьбы, в минуты очарования ласковым, согревающим душу огнем камина, я невольно думал, наверное, как и Гречухин, о таком огромном явлении в русской культуре, как Василий Белов. Мы вместе чувствовали: не все современные писатели обладают даром пророчества, многие могут гордиться чувством слова и меткостью сравнений, но лишь самые избранные, народом признанные, одарены видением спасительного пути. Ему дано увидеть за внешним сущностное, за мелким – глобальное… Не он выбрал свое предназначение, это народ выбрал его своим духовным лидером.
Слово Белова нужно народу. Его ищут люди. Оно, как лекарство, необходимо им. И он не оставляет их один на один со своими исканиями, проблемами, заблуждениями. Именно в своей сегодняшней, сиюминутной острой публицистике, указующей нравственные ориентиры, он затребован временем и народом, а значит, опасен для недругов, идеологов «денежных мешков» и всякой нерусской нечисти. Его публицистика сопряжена с реальной опасностью. Но в современной жизни, культуре, киноискусстве почти нет положительного героя… Тогда пусть будет публицистика, где главный герой – сам автор. Публицистика рождает и укрепляет нравственную позицию писателя, демонстративно указывает читателю ее необходимость.
Мышкинцы, как читатели «Лада», «Плотницких рассказов», «Воспитание по доктору Споку», «Канунов», стали сотворцами автора. Они вместе с ним ищут пути решения нравственных проблем, приумножения на русской земле добра.
Литературное кафе жило открытиями, признаниями, откровениями.
Благодаря непосредственности общения, стремлению к правде, к простоте правды, Белов и мышкинцы поняли друг друга легко и надежно.
Правда, дольше других не отступал от Белова кузнец Николай Кирюшин. Утомлял расспросами, уточнениями. Казалось, он боялся чего-то не договорить, не узнать, не разгадать.
Он спешил перед расставанием выведать секреты кузнецов из Тимонихи:
– Каким образом выкладывались у вас стены кирпичного горна? В книге Вы не дописали про это?! Почему ничего не сказано про сложные слесарные операции?.. Как кузнец добивался чистого стука? Сколько времени требовалось мастеру для вбивания четырехгранных подковных гвоздей?!
Вечерело. От близкой реки Волги тянул спокойную, заунывную песню старательный холодный ветер. В морозной глубокой синеве неба уже проклюнулись яркие притягательные звезды.
Белов стоял под этим бездонным небом, дышал полной грудью и чувствовал прилив новых сил, будто с утра его мучила неизвестная душевная болезнь, а под вечер все изменилось, душа излечилась, потребовала движения, действий. Он после горячих прощальных объятий уже не улыбался, выглядел необычайно собранным, глубокомысленным. Лицо у него было задумчивым, воодушевленным.
Наша машина бежала долиной реки, потом свернула в сосновый бор и поползла вверх между этими высокими темными деревьями.
Белов долгую дорогу молчал, будто выдержал самый важный экзамен в своей большой жизни.
А мне чудились тоскливые глаза Гречухина, смотрящие нам вслед… Он переживал, просил позвонить из дома, как доберемся… А добродушный кузнец с черной с проседью бородой всё мял и мял в крепких руках новую книгу Белова.
Корни

Над деревней Тимонихой робко поднималось солнце. Тихий рассвет неторопливо пробуждал бревенчатые избы, баньки, покосившиеся амбары, густые луга.
В комнату Белова еще не проник ни один августовский луч солнца.
Кто-то потрогал меня за ноги, стаскивая одеяло. Открыв глаза, я увидел хитровато-спокойный взгляд Белова.
– Банька готова, вставайте, – тихо сказал он.
– Так рано! – заныла под боком моя жена Галина.
– Ничего, в самый раз, – сказал Белов и лениво удалился из комнаты.
Стрелки часов показывали пять часов. Вряд ли кто в мире мылся и парился в северных банях в столь ранний час. Обычно в такую сладкую для сна пору бабы отправляли мужиков на сенокос. Первые деревенские косцы, упиваясь ароматом цветущего разнотравья, размашисто срезали луговую овсяницу и разгоняли в себе последние остатки пугливого сна. Вокруг Тимонихи широкой полосой выстилались поспевшие нетронутые луга. Вчера весь вечер мы бродили по ним, утопая по колено в зарослях розового клевера, тугих стеблей тимофеевки и бледно-лиловых колокольчиков. Над цветами тяжело гудели шмели. Ни одной копны сена не встретилось нам, потому что в деревне давно уже нет ни одно косца. И погрустневшая Тимониха давно уже не просыпалась ни от мычания коров, вышагивающих в луга, ни от свиста тонкоотбитых кос. Лишь в соседней деревушке мы обнаружили пару небольших копешек сена, и, как в детстве, поддаваясь дикому зову охотников, прилегли, растормошив их теплое нутро, на увядшую траву. Ласковый игривый ветерок чуть не нас сморил.
Укладываясь ночевать в просторной комнате на деревянной кровати, я неожиданно уловил знакомый аромат лугов. На стене висели пучки зверобоя, мятлика, ромашки. Сохранившийся в них запах знойного лета долго кружил голову.
Белов уступил нам свою кровать. У него всегда такое правило: кто бы ни приезжал к нему погостевать в Тимониху, – главную комнату дома отдавал друзьям, а сам поднимался наверх в недавно обустроенный под крышей уютный кабинет.
Прежде чем уйти и погасить свет, он произнес, так, между прочим, без всякого пафоса и лишней гордости:
– На этой кровати любил спать Коля Рубцов. А еще отдыхали Шукшин, Валя Распутин, Федор Абрамов, Носов Евгений с Курска.
Я чуть не подпрыгнул на кровати, еще секунда и можно было свалиться с нее вместе с женой. На миг показалось, что я сел на горячие печные изразцы.
Каждая произнесенная фамилия звучала для меня оглушающе громко, словно рядом кричал репродуктор. Шукшин!!!.. Да его фильм «Калина красная» я без устали десяток раз смотрел и неустанно переживал, не желая принимать смерть главного героя. Распутин!!!.. Носов!!!.. В студенческие годы я сдавал по их произведениям экзамены, переписывал понравившиеся выдержки из книг себе в дневник, страницы которого быстро кончались, и я вклеивал в толстую тетрадь все новые и новые листы. Абрамов… Он рядом с моим домом в Борисоглебе писал свои знаменитые повести «Пелагея», «Алька», и я собирался здесь открыть его музей. Поэзия великого поэта Николая Рубцова вообще действовала на меня магически, я учил его стихи и юношей, и взрослым, а сборник его стихов всегда в дальней дороге был моим спутником. После Есенина для меня равных ему поэтов не было. Мой студенческий максимализм разрывал хорошие отношения с любым добрым знакомым, если тот пытался поставить рядом с моим гением какого-нибудь Бродского.
В мою оглушенную словами Белова голову лезли все те же магические фамилии «Рубцов», «Шукшин», «Абрамов». Они повторяются раз за разом, наводят все на новые неординарные мысли. Голова пухнет. Попробуй теперь усни. Жена радостно улыбается. Довелось поспать на кровати, на которой нежились самые именитые люди страны. Впрочем, нежиться вряд ли им пришлось. Жёсткость широких досок проступала сквозь матрас. Белов специально сотворил лежачий помост из досок, у него болела спина, и он тем самым лечил ее.
Утром радости на лице жены уже не появилось. Ей не понравилось предложение Белова идти спозаранок в баню, и она выпроводила меня. Брести в баню одному, да еще в такую рань, было, мягко говоря, неинтересно. В соседней комнате ворочался Саша Рыбников, мой друг, реставратор, собравшийся еще месяц назад в гости к почитаемому им известному писателю Василию Ивановичу Белову. Его, как и меня, разбудил хозяин. Неожиданное приглашение привело и его в некоторое замешательство. Он выжидал, как поступлю я.
Деваться было некуда. Пришлось идти в баню. Обижать хозяина, вставшего еще раньше нас, жарко натопившего баньку и натаскавшего для нас с речки воды, было бессовестно. К тому же в нас жил неподдельный интерес к этому северному бревенчатому чуду. В каждой местности по-своему строили бани. По-разному их и топили. У каждого хозяина имелись свои секреты банного производства. Перед приглашением Белова мы интересовались у него, в нормальном ли состоянии находится парилка. Еще до приезда Белов писал мне, зазывая в Тимониху, что его баня является восьмым чудом света, и в ней мне надо обязательно попариться, прочувствовать томление души и тела под вологодским веником. Обычно в кругу знакомых писателей принято было считать, что баня для Белова служит хорошим поводом для приглашения приехать в гости. Однако пребывание в Тимонихе открыло и другую тайну приглашений. Белов не только сам нуждался в общении, ему хотелось найти как можно больше друзей для Тимонихи. Он стремился рассказать много интересного о своей малой родине, показать ее красоту и величие с тем, чтобы она жила в памяти, звала к себе. И чем больше людей будет помнить и восстанавливать в своем воображении окрестности Тимонихи, тем дольше она проживет.
Белов видел, как деревня стареет и умирает, будто старое дерево, доживает последние годы. Односельчане покидают насиженные места, бросают родимый очаг ради красивой городской жизни. Им не хватает общения. В характерах зарождается ущербность, будто они тут брошенные, изгои, люди второго сорта. Выбить эту отчужденность, закомплексованность и решил Белов, привозя в Тимониху и Шукшина, и Распутина. Смотри, мол, деревенский люд, общайся со знаменитостями, пойми, что они завидуют вам, хвалят и любят вашу деревню не из вежливости, а от переизбытка чувств, они лишь прикасаются здесь к чистой природе, к народным истокам, а для вас эта природа – место постоянного проживания. Кажется, пригодились и мы с Александром Рыбниковым. Вчера днем Василий Иванович привел нас в дом к соседу, и мы говорили о проблемах местного колхоза.
Знаменитая баня, описанная во многих книгах, одиноко возвышалась на задворках посреди чистого, ухоженного луга.
На улице нас ждала чудесная прохладная погода.
Лиственницы дремали вдоль частокола, который облепили заросли малины. На вершине раскидистой березы заволновались, запорхали мелкие пичуги. Они пытливо смотрели на нас, покачиваясь на тонких ветках. Их наверняка интересовали чужие люди, глотающие чистый воздух, не спеша двигающиеся по тропинке, и несущие под мышкой белые полотенца. Дрожь зеленых листьев унялась, как только птахи испуганно покинули насиженные места. От ночного тумана исходил запах берез. Впрочем, этот древесный настой был разлит по всему пространству зеленого луга, огороженного длинным частоколом, и по раскинувшемуся за ним ольховому перелеску, по заросшему крапивой и бузиной оврагу.
Островки малины, как цветочные клумбы, то и дело встречались на нашем пути. Полуразобранная теплица из-под огурцов и помидор. Вросшийся в землю деревянный колодец закрыт дощатой крышкой. На его серых боках живут мохнатые малахитовые лишайники. Василий Иванович еще вчера сказал мне, что воды в нем сейчас нет. И для стряпни домашней, и для самовара, и тем более для бани за водой приходится ходить к речке.
Около бани белели поленницы березовых дров. Полешки были сложены аккуратной, плотной кладью. Початый столбик дров стоял и у стены бани, перед самым ее входом. Старая крапива, придавленная у стены небольшой поленницей, успела вымахать до ее середины.
Дверь скрипнула обычным натужным звуком и впустила нас внутрь помещения. В предбаннике нас ждали ведра с прозрачной речной водой, веники, висящие на гладких бревнах, стопка белоснежных простыней, бочонок с квасом, рукавицы для подкидывания воды на горящие камни. Освещалась комната одним боковым окном. Скамейки, поражавшие толщиной доски, примыкали к стене.
Первым в тепло бани юркнул Рыбников. Взобрался на верхнюю полку и радостно, вольготно запричитал от удовольствия. Я придирчиво осмотрел баню, посидел на корточках возле красиво сложенной в правом углу груды камней, от которых тянуло необыкновенным древесным жаром, и тоже забрался на полку. Правда, чуть пониже. Нужные для накала камни были с местных полей. Большинство их собирал сам Василий Иванович. А вот рубил топором эту баньку отец Белова – Иван Федорович Петров.
Кстати, с фамилией отца интересная история приключилась. Был Петров – стал Белов. Его, оказывается, дразнили из-за белого цвета волос зайцем. А раз заяц, то белый… Вот Петров и записал себя, поддавшись тогдашней моде менять фамилии, в документах приходской школы и метрике, Беловым. Три года он проходил в школу, а потом бросил ее, пошел пахать и сеять, стучать топором. Зачастую покидал дом родителей, как и его отец, уходил с топором на заработки.
По рассказам писателя, строительство бани помогло отцу познакомиться с будущей женой. В молодые годы Иван Фёдорович решил сам себе срубить дом, а тут встретил Анфису Ивановну, полюбил её и уже вместе с ней дорубал и дом, и амбар, и баню. Однако отцовский дом пришлось в те давние времена продать. А детство Василия Ивановича прошло в другом жилье, в доме, срубленном еще в до реформы 1861 года, который принадлежал бабке Ермошихе. В нём как раз и мы сегодня ночевали.
А вот отцовская баня, рубленная еще при жизни бабки Ермошихи, теперь осталась при доме Беловых единственным памятником отцу, ушедшему на фронт и погибшему там.
…Горячий пар медленно подбирается к нашим костям.
Мы лежим без движения, уставившись глазами в черный от несмываемой гари потолок, пропотеваем, доходим до нужной кондиции.
Частые отлучения из Тимонихи и долгая жизнь в Вологде все же не разучили Василия Белова топить баньку: не напустил угара, вовремя закрыл трубу и теперь можно было прочувствовать ее достоинства.
Вчера днем мы ходили в «черную» баню к кинорежиссеру Анатолию Заболоцкому, жившему в соседней неблизкой деревне. «Черная», потому что огонь и дым не в трубу идут, а растворяются в помещении. Парились недолго. Кидали настой из ромашки на теплые угли, но они едва шипели. Хозяин ждал нас, ждал, да и помылся один. Банька поостыла, пока мы с Беловым шли до другой деревни, да гуляли по здешним розовым от иван-чая окрестностям. Воды в двух ведрах хватило лишь голову шампунем помыть да ополоснуться. Зато рядом плескалась речка, и мы кинулись по-мальчишески бодро и смело измерять ее глубину.
Рядом с баней Белова тоже протекала речка. Со временем она так обмелела и заросла осокой и камышом, что на глазах писателя превратилась в ручеек.
Из предбанника до нашего слуха донесся скрип половиц. Человеческие шаги были робкими и непродолжительными. Мы сразу догадались: это Василий Иванович приходил нас проведать. Действительно ли мы паримся? Во всем ли разобрались? Научились ли поддавать парку? Поняв, что все нас устраивает, он также незаметно удалился, даже не заглянув к нам.
– Переживает, – сказал, улыбнувшись Рыбников. – Хочет, чтобы понравилась банька.
– Конечно, переживает, – соглашаюсь я. – Мы тут обходим с ревизией все бани в округе, выносим публичные вердикты, у кого пар крепче… Как тут хозяину не волноваться?!
– Мне эта по душе. Срублена ладно, бревнышко к бревнышку. Дышится легко. Давай-ка еще подбросим парку.
– Давай.
Я бросаю на шипящие камни три ковшика теплой, настоянной на травах, водицы, и снова залезаю на полку. Крепкий душистый пар сначала витиевато потек к потолку, а затем побежал, незаметно растворяясь, по всему пространству.
Рыбников недавно у своего дома соорудил новую баню. День и ночь колдовал над ней. Результат превзошел все ожидания. Получилась лучшая баня в округе: печь быстро нагревается, жар держится долго, кругом хитрая вентиляция функционирует, а в предбаннике напротив холодильника со столом – изразцовая лежанка. Единственная беда – не провел еще водопровод. За водой ходить приходится. А это уже накладно, тяжело. Потому-то Рыбников долго сокрушается на полке, поворачиваясь то одним, то другим боком к пышущим жаром камням, о том, как тяжело Белову было таскать утром для нас воду с реки. И, действительно, старому человеку, испытывающему к тому же боль в позвоночнике, пришлось ради нас топить печь и натаскивать полный бачок воды. Чувство стыда охватило и меня. И если я молча переживаю, то Александр продолжает негодовать.
– У Заболоцкого баня стоит рядом с рекой, а тут до реки в три раза дальше идти. Ты видел, где она течет? За частоколом, за лугом, потом дорога еще, и только затем речка появляется.
Он выбегает на улицу охладиться, отдохнуть и вновь начинает переживать:
– Это же надо, он ради нас мучился, не поленился, сходил.
Растревоженный угрызениями совести Александр сделал главный упор все-таки на слове «он». Его взволновал тот факт, что великий писатель потратил на нас время и к тому же пострадал ради обычных гостей, намял ноги, оживил боль в позвоночнике. На это высказывание я заметил, что дело не в нас, а в писателе. Таковы его человеческие, нравственные достоинства, его величие души. Именно величие души и потрясает меня. В который раз во мне ожило чувство восхищения поступками писателя, чувство гордости за знакомство с ним и его дружеское расположение ко мне. Захотелось подчеркнуть, в гостях у какого человека мы оказались, и в какой бане встречаем необычное утро.
– Эта баня помнит имена выдающихся людей нашего времени, – важно произнес я. – Гимн ее чудесным свойствам, должно быть, пели и Шукшин, и Абрамов, и Рубцов.
– Вчера он сказал, что «Калину красную» Шукшин снимал на вологодской земле.
– Да. Многие эпизоды. В Белозерске и Кириллове.
– Еще на острове Сладком. Интересное название.
– Тебе, реставратору, будет интересно другое. Там два острова. На самом большом размещается монастырь. Помнишь, как близко расположились стены Кирилло-Белозерского монастыря к озеру? Так здесь стены монастыря еще ближе стоят к воде, они прямо из озера вырастают. Василий Иванович описал где-то этот монастырь, как «романтическую средневековую крепость». В кельях сидели опасные преступники. Видимо, отсюда и герой «Калины красной» Егор Прокудин выходил на свободу, шел по деревянным мосткам… Помнишь?
– А как же?! Надо бы время найти и в монастыре этом побывать. Еще и в той церкви, о которой говорил Белов. Она тоже стоит на острове, на озере Кубенском.
– Это та, что мы видели в прошлом году, когда ехали в Кирилло-Белозерский монастырь?
– То озеро тянулось справа от дороги. А потом вдруг открывается на нем остров с церквушкой посередине.
– Белов там был. Давай и мы съездим. На пару неделек. Разобьем палатку. Изучим историю жизни этой спрятанной от мира церквушки. Ты исследуешь архитектуру. Питаться будем озерной рыбой. Белов рассказывал, как он с его другом, известным поэтом Александром Яшиным, исполнили в точности такой же план. Это произошло на острове, где спрятался в глухомани уже большой Кирилло-Новозерский монастырь. Монахи превратили его в крепость. Связь с миром налаживалась только посредством деревянных мостков. В основном там долго жил Яшин, а Белов его часто навещал, и вместе они облазали все потаенные монастырские уголки. Пройдет время и туда приедет Шукшин с киногруппой.
– Здорово. Уговорить бы еще и Белова поехать с нами.
– Попробуй, уговори. Мне однажды довелось поговорить с Беловым о Ферапонтовом монастыре. Удивительный рассказчик. Я узнал от него столько полезного о фресках Дионисия, что из книг столько фактов не вычитывал.
Вылезти из бани было для нас делом сложным. Ленивые, изнеможенные и красные, как раки, мы едва передвигали ноги. Кожа крепко впитала в себя березовый запах. При соприкосновении с холодной речной водой от нее повалил густой пар. Ополоснувшись, вылив на себя по два ведра воды, мы пофырчали, быстро оделись и вышли на улицу.
Мир кругом казался таким легким, светлым, чистым, что я не удержался и огласил округу радостным криком: «Вот она, Русь настоящая!». Рыбников молча наблюдал, как я бегал кругами по немятой, зеленой траве и махал от восторга руками.
Затем чуть тише, но также радостно я сказал:
– Доброе утро, Тимониха!
И мне показалось, что деревня отозвалась звонким скрежетом ведер у заросшей реки. Синеватое небо окутывало необъятные просторы громадным полотном. Под ним серые дома, амбары и особенно пустующая конюшня, уткнувшаяся в бок лесному массиву, приобретали необыкновенные цвета – то фиолетовые, то сине-голубые. Стояла пронзительная тишина. В меня невидимыми глазами уперлись последние живые дома Тимонихи. Они смотрели на меня жалостливо, с болью. Наверняка и у Белова бывают такие минуты восторга здешней родной природой, ее просторами и далями. А потом он также чувствует взгляд со стороны, взгляд умирающих домов, амбаров, бань, луговых тропинок, деревьев. Они просят пощады, молят о жизни. Его ранят взгляды одиноких домов, вздохи непаханой земли. Трудно угадать, каково становится истерзанной душе Белова?! Как он преодолевает ежедневные душевные муки?! Ходит от дома к дому, ласкает рукой треснувшие бревна, подпирает наклонившийся забор, прячет в амбары оброненную или вытащенную кем-то крестьянскую утварь. Возле домов чисто, ухожено. Лужайки тут и там ждут косцов. А их нет и нет. Белов иногда выдернет сорняк из ровного травяного ковра, иногда сделает косой проталину. Вынудит соседей поработать косой. Нельзя земле не оставлять надежду на возвращение хозяина. Пусть ждет, не забывает заботу человеческих рук.
– Доброе утро, Тимониха! – повторяю я. – Здравствуй, родина великого русского писателя! Какая ты красивая! Тихая! Какие вокруг тебя просторы!.. А какой воздух?!
Рыбников бредет сзади меня к дому.
– Не молчи, – говорю я ему. – Поприветствуй Тимониху.
– Доброе утро! – отзывается мой друг.
В доме женщины уже накрывали на стол. Хозяина не было. Он велел готовиться к бане и им. Мне вспомнился звон ведер в тишине… Значит, Белов снова ушел на речку за водой. Мы не могли разрешить писателю таскать тяжелые ведра и потому сразу пошли к реке.
Он сидел на берегу задумчивый, одинокий. Тихо всматривался в глубину омута. На пиджаке висели семена разных трав, клубки рваной паутины. В белых волосах торчал стебель таволги. Вокруг него таволга буйствовала огромным белым пожарищем. А за этим пожарищем открывалось другое – из иван-чая. Оно слепило от буйства ярких красок. Но таволга привлекала больше. Она успокаивала и навевала детские воспоминания. У меня лучшие детские годы прошли как раз у реки с зарослями таволги. И когда я с отцом уходил косить на далекие речные острова, то вечным спутником нам почему-то всегда была все та же таволга.
– Сколько здесь таволги! – удивленно сказал я.
– Тихо, – поднял руку Белов. – Рыбу распугаете.
Спрятавшуюся среди разнотравья речку правильнее было бы назвать обычным ручейком. Из деревни его не видно. Поднимись на высоту птичьего полёта и тоже не заметишь. Самый широкий омут и тот перепрыгнуть можно было. В глубине этого спокойного омута мы заметили резвую плотву. Как она здесь выжила, не вымерзла? Загадка. Кажется, с весенними паводками из реки уходили последние силы. Она цеплялась, как могла, за жизнь, и только благодаря незатихающим родникам да талой воде она еще плескалась, тянулась вдоль лугов и болот.
Я присел на траву, рядом с Беловым, а Александр остался стоять.
– Здесь в детстве я поймал щуку, – признался Василий Иванович. – Самую большую рыбу в своей жизни.
Тяжелой грустью были проникнуты его слова. Писатель печалился не от осознания прожитых лет, а от происходящего на его глазах угасания любимой реки.
Он стал заинтересованно рассказывать о той памятной рыбацкой удаче, о других походах на реку. Я догадался, к чему этот рассказ, такой подробный и волнительный. Он хотел защитить речку от наших ненужных вопросов. Речка состарилась вместе с ним. Готовится вместе с деревней к смерти. Какой прок говорить о ее возрасте и размерах?! Побывали бы гости в то время, когда она широкой протекала, и он, Вася Белов, купался в ней, ловил рыбу удочкой с берега. Удивительно чистой, рыбной она слыла. Теперь другая жизнь. Болота, питающие ее, осушены. Леса безжалостно и глупо повырублены. К тому же и плотины, мельницы, стоящие по всему ее течению и держащие воду, давно уже порушены. Не река виновата – человек.
Белов вспоминает, как украшали северный ландшафт мельницы, каждая с шестью восьмиметровыми крыльями. Они выглядели более органичными среди суровой природы, чем на полотнах фландрийских живописцев. Недаром в одной из повестей он назвал голландские пейзажи «нелепыми», а их шатровые мельницы «жалкими». Еще в детстве, когда в нем проснулась тяга к четырехкрылым деревянным машинам, в нем зародился вопрос, как уберечь их от стремительно развивающейся техники и быстродвижущейся урбанизации? Понятно было, что если мельницы вымрут как мамонты, то обеднеет не столько пейзаж, сколько душа человека. И за школьной партой, и за столом счетовода колхоза у него часто замечали одни и те же рисунки с проектом строящихся мельниц. Он выбивался из сил, помогая взрослым мужикам в Тимонихе строить очередную мельницу.
Pulsuz fraqment bitdi.