Kitabı oxu: «Тайная жизнь разведчиков. В окопах холодной войны»

Name: Тайная жизнь разведчиков. В окопах холодной войны
Author: Анатолий Максимов
ISBN: 978-5-00180-443-7

Şrift:

От автора

Время неумолимо высвечивает одну особенность человеческого характера – память. Она стучится в сердце и бередит душу своим радостным и тревожным напоминанием, обостряясь с каждым годом.

А ближе к восьмидесяти бросает человека в объятия «стола-бумаги-пера». И тогда человек-гражданин-профессионал-патриот мучительно и стремительно торопится погрузиться в ушедший мир событий и окружавших его людей.

Судьба распорядилась так, что автор оказался вовлеченным в события с начала сороковых годов с их военным детством, в пятидесятые – на флотской службе и в военной контрразведке, в шестидесятые и семидесятые – в работу на «разведывательном поле», а в восьмидесятые – в работу в «кузнице кадров разведки».

И везде – встречи, встречи, встречи… В Союзе и за рубежом – на трех континентах и в десятке стран. И в Европе, и за океаном силы были отданы научно-технической разведке, противостоянию западным спецслужбам, а в Союзе – акциям тайного влияния в интересах Отечества.

«Запальным устройством» к решительным шагам к появлению рукописи послужил «призыв» моего любимого писателя-гуманиста Константина Паустовского из его замечательного труда «Повесть о жизни». Это двухтомное издание стало молчаливым укором с шестьдесят шестого года. А лет пятнадцать назад из этого труда перед столом появился небольшой плакат с изречением писателя:

«Кроме подлинной своей биографии, где все послушно
действительности, я хочу написать вторую свою
биографию, которую можно назвать вымышленной…»

Эти строки становились еще большим упреком и привели к накоплению рукописно-печатных воспоминаний, а затем – отдельной папочки. А потом, когда эту сладкую муку уже не было сил терпеть, на столе пристроилось большое досье с завязками. И все под одним названием: «Судьба выбора разведчика».

Только года два назад все это «богатство памяти» начало переходить в компьютер и оформляться в виде двенадцати рукописей. И совсем недавно, в начале 2015 года, рукописи превратились в три книги – с изложением реальных фактов по содержанию и художественные по форме.

Каждая из книг может существовать самостоятельно, хотя и объединена событиями из жизни ветерана флота, контрразведки и разведки. И все пятьдесят лет служения Отечеству укладываются в три главных ипостаси. Это – «Тайная жизнь разведчика» (против запретных санкций Запада); «Тревожная судьба разведчика» (тайные события на двух континентах); «Ветеранский долг разведчика» (тайны праведных дел).

Итак, книга первая с началом с середины пятидесятых годов – флот на Балтике, контрразведка на Севере, первые шаги в разведке, на Японских островах, с позиции Внешторга, британский друг.

Глава 1
«Друг» из Моссада и ЦРУ (1956–1959: Ленинград, Балтийск, Тбилиси, Североморск)

На потолке появилось радужное пятнышко. «От чего бы это? – подумалось мне. – Где-то стекло преломляет солнечный луч…» И еще полностью не проснувшись, я резко повернулся на бок. Боль в руке мгновенно дала о себе знать, напомнив о вчерашнем дне и сегодняшней беспокойной ночи.

Боль пульсировала и с каждым ударом чуть-чуть утихала. Оглядел палату: светлая комната на одного залита солнцем, весенним солнцем города на Неве; белая тумбочка и графин на ней с водой – это от него радужный зайчик; около двери вешалка с моей темно-синей робой.

Судя по солнцу, сейчас время подбирается к двенадцати. Звонки перерывов в санчасть не доносятся – она занимает нижний этаж правого крыла огромного здания нашего училища.

«Значит – отдохну… – проникла мне в голову радостная мысль, но ее выгнала другая: – А рука? Будет ли она в порядке? Хотя пуля и прошла насквозь?.. Ну и влип ты в историю, Максим! В тебя уже стреляют, впрочем, уже второй раз… – то ли с гордостью, то ли с иронией подумал я. – Второй раз? Постой, постой, парень, в третий…»

Первый раз это было в сорок четвертом году. Мне тогда было десять лет… Северная тайга манила и привлекала нас, детей военных лет, предоставленных самим себе. В летнее, не дождливое время опушки леса становились нашим пристанищем на многие дни. От таежной тишины мы испытывали умиротворение. На опушках леса мы играли в войну, подсмотренную в очередном кинофильме.

Играя, я как-то углубился далеко в лес, где наткнулся на небольшое озерцо с кувшинками в воде. Быстро разулся, оставил сандалии на кочке и стал бродить по мелководью, собирая цветы.

Всплеск рядом с собой я услышал раньше, чем звук от выстрела. От неожиданности присел в воду и осмотрелся: вдалеке виднелась сторожевая вышка, над которой поднимался дымок, видимо от выстрела. Снова выстрел – я его видел, – и пуля впилась в березу рядом, мягко чмокнув в набухшую от весенней влаги кору.

Не разбирая дороги, я понесся назад к ребятам. Они стояли на опушке и прислушивались к стрельбе. Увидев меня, закричали:

– Максим, по тебе, что ли, стреляли?

– Кажется, по мне… – неуверенно ответил я, переводя дух и смотря на свои босые ноги. – Сандалии у меня там остались…

Да, сандалии остались на болотной кочке возле злополучного озерца с кувшинками. После долгих размышлений мы решили идти за сандалиями в сумерках полярного дня. Прячась, мы проделали это путешествие, но сандалии не нашли – на болоте все кочки одинаковы.

В том далеком сорок четвертом стрелял вохровец, хотя мы знали, что вышки обычно бывали пустыми. Из разговоров отца с мамой я позднее понял, что вышки, поставленные еще в середине тридцатых годов вокруг зоны ГУЛАГа в Ухте, северном городке нефтяников уральского Приполярья, иногда использовались по назначению для просматривания границ лагеря, если кто-либо бежал из зоны.

Это первый раз, а второй – в прошлом году. Тогда наш взвод-класс после окончания третьего курса артиллерийского факультета высшего военно-морского училища в сентябре проходил практику на побережье Финского залива на военно-разрядной базе Балтийского флота. Опаздывая из увольнения, я решил сократить путь и пошел напрямик кромкой воды. Но берег – это пограничная зона, и я напоролся на патруль, пытался бежать, был обстрелян. Как сейчас помню перекошенное гневом лицо старлея, который тряс меня и возбужденно повторял: «Я мог тебя убить…» Ту злополучную ночь я коротал на гарнизонной гауптвахте.

Итак, три обстрела – и только одно попадание. Да, но было не до смеха. Неожиданно в голове пронеслось: «Стрелял Борька… Конечно, Борька из Быково… Да что я? Бред какой-то… Борька? Гузкин?» Но эта мысль уже властно завладела мной.

В военно-морском училище

Почти четыре года назад я приехал из Москвы в уникальное с точки зрения военной и инженерной подготовки училище. Учились мы по академической программе, так как из нас готовили новое поколение морских офицеров – училище было командно-инженерное.

Здесь перед моими глазами прошла история мировой и русской истории военно-морского флота: от Соломинского сражения в древности, сражений парусного флота на Черном море и Балтике – до морских операций в годы Великой Отечественной войны на театре военных действий советских военно-морских сил и наших союзников по антигитлеровской коалиции в Северном море, Атлантическом и Тихом океанах.

Разбирали удачные операции английского флота против пиратских набегов фашистских рейдеров в Атлантике и скорбели над участью американской морской базы в Перл-Харборе – месте трагедии, которая привела к взрыву патриотизма американского народа и началу войны против Японии, союзника гитлеровской Германии. Нападая на США, Япония уже не решилась на войну на два фронта – японская военщина на Советский Союз так и не напала, несмотря на требования Германии.

* * *

Противостояние великих держав только начиналось, и мысли о роли Америки и союзников, которые отвлекали военные силы «оси Берлин – Рим – Токио» от Восточного фронта, тогда не имели хождения в среде военных историков нашего училища. Фултонская речь Черчилля положила начало «холодной войне», и для нас, будущих профессиональных военных моряков, Америка и ее союзники по НАТО ассоциировались с главным противником на море, в воздухе и на земных полях сражений.

Училище потрясло мое воображение не только хорошо организованной системой обучения с мощными средствами наглядности в лабораториях, где стрельбы проводились в реалиях морского простора. Меня привлекли книги – библиотека, в которой были собраны, кроме художественной литературы, тома энциклопедий и справочников. Из простой школьной библиотеки я попал в замечательную Книжную Страну. Там я впервые познакомился с Большой советской энциклопедией, второе издание которой только что начало выходить. Многие часы и дни провел я в уютных стенах читального зала, пролистав пятьдесят томов этой удивительной кладовой знаний.

Мне там нравилось все: и порядок, какой может быть только на флоте, и непривычные для гражданского уха команды и термины из морской службы и быта, и строгая дисциплина, не допускающая малейших отклонений от регламента и уставных положений. И на этом фоне – мои наставники, боевые офицеры военно-морского флота, каждый из которых был живой историей сражений прошедшей войны с фашистами. Службу я любил и ею не тяготился.

Я, как, впрочем, и многие мои товарищи, воспринимал дисциплину военного без усилий, сердцем понимая ее предназначение. И если у меня и случались срывы, то они не носили серьезного, злостного характера, а больше проистекали из-за преследовавших меня несобранностей гражданской жизни. Я испытывал радостное чувство от совместного движения в строю, а песня, которой пленился с раннего детства, заставляла меня ликовать. Мне был близок герой писателя Куприна из замечательной повести «Поединок». Казалось бы, другое время, другая военная среда, другие обычаи, но духовно я был близок к этому герою, которого уважал за восторженное отношение к окружающему миру.

Позднее, в конце шестидесятых годов, на ЭКСПО-67 в Канаде я посмотрел американский фильм фирмы «Кодак», который носил поэтическое название «Быть живым…». Фильм о природе, ее живом мире. Этот фильм, сам по себе не такой уж шедевр документального искусства, всколыхнул во мне целую бурю чувств и воспоминаний: далекие украинские степи из глубокого детства, морозный северный городок, вековые сосны Подмосковья, аэроклуб, училище и многое другое. Хорошо жить. Хорошо творить в силу своих возможностей, быть товарищем, сыном, мужем, отцом… Это желание быть полезным особенно усилилось после почти месячного исследования в канадском госпитале, когда я ожидал самого худшего… Лежа на больничной койке, я остро ощутил тоску по Родине, столь обездоленной по сравнению с отлично налаженной жизнью сытого западного полушария с Канадой и Америкой.

* * *

Училище я любил. Любил его писаные и неписаные законы, правила, обычаи, традиции. Последних было еще мало – училище было только что создано. Я понимал, что жизнь и учеба в училище – это новое, неизведанное и захватывающе интересное обилием знаний. Главное, я понимал, что эта жизнь в стенах училища и пребывание в городе мирового культурно-исторического значения помогали мне, еще недавнему школьнику с замашками анархиста, в короткий срок стать самостоятельным юношей, будущее которого виделось вполне определенно. Впереди была служба в офицерском звании на кораблях военно-морского флота, а может быть – в научно-исследовательских центрах вооружения ВМС.

За годы пребывания в училище я проходил практику на линейном корабле, крейсерах и эсминцах разных флотов. На флагмане Балтийского флота линкоре «Октябрьская революция» я стажировался в артиллерийской боевой части и ходил на нем в его последний поход в Таллин. Тогда флагман, ветеран еще времен русского флота, провел свои последние стрельбы главным калибром двенадцатидюймовой артиллерии. Через год корабля не стало: его разрезали на металлолом. Спущенный на воду в преддверии Первой мировой войны, он прослужил сорок лет и отдал свой металл на строительство новых, более совершенных кораблей.

На крейсерах мне пришлось ходить на Северном флоте и на Балтике: и все это время в качестве морского артиллериста. Но как будущий инженер-артиллерист фактически ежегодно я проводил по несколько месяцев на заводах, где знакомился с особенностями изготовления различных узлов к артиллерийским установкам, их сборкой, боеприпасами к ним. Изучал особенности производства и создание новых технологий изготовления взрывчатых веществ и порохов, взрывателей к снарядам. Нашим местом стажировок были полигоны под Ленинградом.

Выстрелы в упор

Так что же случилось вчера? Со мной, курсантом четвертого курса? Шла весна пятьдесят шестого года. Как старшекурсников, нас уже не мучили нарядами, но некоторые легкие виды дежурства мы все же несли. Наиболее привлекательным было дежурство в составе пожарного взвода. Фактически все дежурство сводилось к физическому пребыванию в стенах училища в течение суток.

Наше десятиэтажное здание по фасаду занимало более ста пятидесяти метров. Построено оно было перед войной почти на границе города, на проспекте Сталина. Это был Дом Советов городской партийной и административной власти. Предполагалось, что вокруг этого здания будет развернут новый центр Ленинграда, а старый город останется как историческая часть его.

Война нарушила планы, и после нее Дом Советов был передан военно-морскому ведомству, который разместил в нем вновь открывшееся секретное военно-морское училище инженеров оружия. В училище были факультеты: артиллерийский, ракетный, минно-торпедный штурманский, химический и атомный. Последний был засекречен даже внутри самого училища. Сделав всего три полноценных выпуска, училище было ликвидировано в момент хрущевского сокращения армии на миллион двести тысяч человек.

* * *

Итак, в один из воскресных дней дежурства я и мой товарищ по курсу вышли из задних ворот училища и расположились на обширном пустыре вблизи его стен. Была весна, и травы уже бурно покрывали землю. Волны травяного моря перекатывались от стен училища до ближайшей проселочной дороги, пролегавшей метрах в трехстах.

Я обратил внимание, что на пустынной дороге стоял одинокий автомобиль и от него в нашу сторону шли парень и стройная девушка. Не доходя до нас метров пятнадцать-двадцать, они остановились возле матроса, который, как и мы, отдыхал в траве. Матроса мы знали в лицо, и был он из обслуживающей команды.

Высокая трава скрыла троицу, и лишь иногда ветер доносил до нас их голоса: они о чем-то бурно спорили. Так прошло минут двадцать. Вдруг голоса стихли, парень и девушка вскочили и стали быстро, почти бегом удаляться в сторону автомашины. Их бегство нас насторожило, и мы окликнули матроса. Ответа не последовало, а странная парочка бегом припустила к автомашине.

Мы бросились к матросу. Он лежал ничком и на наши возгласы не отвечал. Стало ясно, что с ним что-то сделали. Рядом еще дымилась папироса. Оставив товарища у лежащего в беспамятности матроса, я бросился за убегающими. Вот тут-то и пригодились мои занятия легкой атлетикой – моими любимыми дистанциями были 200 и 400 метров. Мне удалось бы догнать парочку, но неожиданно парень резко обернулся в мою сторону и в его руке блеснул пистолет. Раздались выстрелы. Что-то ударило меня в левое плечо, и я мгновенно рухнул в траву, которая скрыла меня от стрелявшего. Азарт погони заставил меня поднять голову, но парочка уже достигла автомашины. И хотя догнать парочку мне не удалось, чуть лучше рассмотреть автомашину я смог. Это был «москвич» первой послевоенной марки.

Автомашина запылила по дороге, а из ворот училища выбегали моряки. Услышав выстрелы, открыл стрельбу в воздух караульный у ворот: так он пытался привлечь внимание удаляющегося автомобиля и вызвать караул на помощь.

Я только теперь почувствовал, что с рукой что-то неладно. Рукав робы пропитывался чем-то теплым. Это была кровь. Сама рука безжизненно повисла, и любое движение причиняло боль.

Зажав рану, я пошел к товарищу, который был возле матроса, бес сознания раскинувшегося на траве. Прибежал дежурный по училищу офицер и приказал сопроводить меня в санчасть:

– Курсант, – обратился он ко мне, – о случившемся помалкивай, потом разберемся… Я сейчас буду там сам…

Дежурный что-то тихо сказал дежурному врачу, и тот позвонил в гараж, вызвал санитарную машину, а фельдшеру-медсестре приказал обработать мне рану.

Дежурный по училищу снова что-то прошептал медсестре, которая внимательно взглянула на меня и, кивнув головой, сказала: «Отдельная палата ему будет…»

Во время перевязки сестра удовлетворенно хмыкала и говорила сама себе: «Отлично, чуть правее – и остался бы без руки…» И ко мне: «Терпи, дружок, пока укол подействует, я обмою рану вокруг. Не дергайся, терпи, в войну с такой раной оставались в строю…» И я терпел.

– Пошли, – пригласила меня сестра и, поддерживая, повела в палату. Она действительно была отдельная, чему я был весьма удивлен, ибо, бывая в санчасти, лежал в палате человек на десять.

Скоро зашел дежурный офицер и задал мне несколько вопросов. В основном его интересовало, как мы оказались вне здания, хотя знал, что «пожарники» могут быть вне здания – на спортплощадке или, как мы, на травке.

Встреча с особистом

С момента происшествия прошло менее часа. И вот в дверях показался представитель Особого отдела военной контрразведки – особист, как мы его звали за глаза. Мы его знали в лицо. Этот приветливый капитан третьего ранга всегда не по-уставному oбщался с нами, часто разговаривая о разных мелочах. Но, зная его должность, мы, беседуя с ним, особой радости не испытывали.

– Ну, что, друг, повезло?! Ты жив… – широко улыбаясь, подсел ко мне особист.

– Да, вот так случилось, товарищ капитан третьего ранга… – не зная, как начать говорить на эту тему, сказал я.

– Зови меня просто – Василий Иванович, как Чапаева. Нам придется о многом поговорить…

Он внимательно смотрел на меня. Не строго, но и не расслабляюще-панибратски. Изучающе и выжидательно. Так обычно ведут себя люди, готовящиеся к обстоятельной беседе и не желающие торопить события. И, облегчая мне вступление в беседу, сказал:

– Ты понимаешь, Максим, что дело не обычное?

И неожиданно:

– Давно ты знаешь отравленного матроса?

– Так его отравили?.. Там была сигарета…

– Разве не ты дал ему эту сигарету? Караульный у ворот видел, как ты бежал от этого матроса, точнее – от того места, где потом нашли его.

– Я бежал не от матроса, а за странной парочкой – парнем и девушкой. До того матрос и «парочка» о чем-то спорили, и затем они побежали…

– «Странная парочка», говоришь, – повторил «особист». – Почему «странная»?

– Так ведь побежали…

– Так, значит, ты матроса не знаешь?

– Только в лицо – он из обслуживающей команды…

– А «парочку» ты знаешь?

– Нет. Никогда раньше не видел.

Я стал понимать, что это не беседа, а допрос, похоже на допрос, и решил быть предельно лаконичным. В голове промелькнуло: «Хорошо, что я был там не один…» Еще не понимая, почему «хорошо», инстинкт самосохранения подсказал мне такую линию поведения. Я стал ждать очередного вопроса.

– Так что же произошло? – продолжил беседу Василий Иванович. – Куришь? Если хочешь – кури, я разрешаю, для такого случая можно…

Я постарался рассказать все, как было. Контрразведчик слушал, не перебивая. Вопросы стал задавать потом, и все – конкретные. Начал он с описания парня и девушки.

– Так что ты можешь сказать об этой «странной парочке»? Опиши каждого: возраст, рост, цвет волос, особенности лица, одежду… Особые приметы: это значит – походка, жесты…

Сам себе удивляясь, я смог достаточно подробно ответить на все эти вопросы. Василий Иванович удовлетворенно кивал головой и все подробно записывал. С моих слов он описал автомашину и лишь один раз переспросил:

– Что ты заметил на заднем сидении? Собаку? Какую собаку? Ведь ты был метрах в двадцати от машины? Как ты смог заглянуть на сидение?

– Да нет, Василий Иванович… – Я впервые назвал его по имени, преодолев смущение, свойственное людям военной косточки, когда они разговаривают со старшими по званию. – Это была собака-кукла, и лежала она под задним стеклом. Цвет светлый и шерсть длинная. В наших магазинах таких я не видел…

– Опиши-ка оружие, из которого в тебя стреляли?

– Это трудно, но звук резкий, как из пистолета Макарова. А по свисту пуль определить пистолет сложно… – пытался пошутить я.

– Свистящая пуля – это уже не твоя. Свою ты не услышал, а почувствовал. Вот так-то, Максим. Подпиши.

Контрразведчик дал мне подписать бумаги, которые он составил с моих слов. Я подписал, не проверяя их правильность. Прощаясь, он попросил ни с кем не обсуждать состоявшийся разговор. Заметил, что, возможно, придется встретиться еще раз. Мой вопрос, что же произошло, он оставил без ответа. А я почувствовал бестактность его постановки.

* * *

Стрелял мой бывший школьный товарищ?! И вот утром следующего дня меня настойчиво стала преследовать мысль, что стрелявший мне знаком, что это мой одноклассник из бывшей школы, где мы учились в десятом классе в пятьдесят втором году. Все более я уверялся, что это был Борис Гузкин.

Борис появился в нашей школе в начале девятого класса.

Худощавый и подтянутый, аккуратный и собранный, черноволосый и темноглазый парень всем понравился, особенно своей сдержанностью. Он мог бы прослыть молчаливым, но это только поначалу. Очень быстро освоившись, Борис с головой окунулся в наши школьные заботы и немедленно стал членом лыжной секции Юношеской спортивной школы, которая у нас, в Быковской школе, воспитала не одного чемпиона Москвы и области. И это неспроста. Быково славилось своими отличными спортивными традициями еще с довоенных времен.

Жизнерадостная и веселая натура Бориса привлекала к себе нас, его школьных товарищей. Жил он от школы далековато, километрах в пяти. Между станциями Удельная и Малаховка. Зимой ходил из дома и обратно только на лыжах. Когда нужно было задержаться после занятий, он частенько стал бывать у меня дома.

В общем, мы подружились. Вместе учили уроки, вместе тренировались на лыжне и участвовали в соревнованиях, ходили на танцы и школьные вечера. Как-то в воскресенье я побывал у него дома. Его семья: отец, мать, братишка и еще какой-то родственник, кажется дядя, – снимали дом-дачу. Меня, видевшего всегда Бориса подтянутым и аккуратным, удивил беспорядок в их доме. Правда, кроме стола Бориса – там было все прибрано.

Отец и мать приветливо встретили меня и, как говорится, не знали, куда меня посадить. А посадить, действительно, было некуда: на столе – горы посуды и остатки еды, на стульях – одежда, разбросана обувь, кровати не убраны. Из соседней комнаты вышел дядя и, бросив косой взгляд, исчез.

Всегда приветливое лицо Бориса исказилось в болезненной гримасе, и он резко бросил родителям:

– Я же предупреждал, я же просил…

У Бориса была прекрасно поставленная речь, но не у родителей. Они говорили так, как будто у них во рту была вставлена свиристулька. Это был типичный говор одесситов.

Мы вышли погулять, и я стремился отвлечь Бориса от не приятностей увиденного. Но он оставался хмурым: губы были плотно сжатыми, густые брови еще больше «срослись». Но лицо его не было злым, скорее печальным.

Я попытался уйти домой, но Борис резко, в несвойственной ему манере, одернул меня:

– Хочешь обидеть забитых нуждой евреев?

Мне сказать в ответ было нечего.

Ранней весной пятьдесят второго года Борис исчез, так же внезапно, как и появился полтора года назад. В конце недели меня вызвала к себе директриса и попросила срочно съездить к Борису домой и выяснить причину отсутствия его в школе. Для этого дела меня отпускали с занятий. Тогда я не обратил внимания, что при разговоре присутствовал еще один человек, которого я никогда в школе не видел.

– Езжай и сразу возвращайся, – напутствовала директриса. – Если болен, то пусть возьмет справку…

Я рад был прогуляться весенним ярким днем, когда слепит солнце, а небо сияет чистой голубизной. Через час с небольшим я подошел к калитке дома Бориса. На дорожке, ведущей к крыльцу, лежал ровным слоем снег. Следов не было. Значит, подумал я, прошло три дня, как был снегопад, и дом никто не посещал. Взойдя на крыльцо, заглянул в окно террасы – никого. Заглянул в окно комнаты – тоже пусто.

– Чего ищешь, парень? – услышал я голос из-за соседнего забора. – Их уже неделю как нет…

– Уехали, что ли? – спросил я женщину-соседку.

– Да кто их знает. Еще в тот, субботний вечер они были дома. Ночью слышала – гудела машина… Может, уехали на время?

Я обошел весь дом и заглянул во все окна. Все говорило о том, что дом жильцами покинут.

Обо всем этом я рассказал директрисе и незнакомцу, когда возвратился в школу. Незнакомец задавал вопросы и между прочим расспрашивал: что за человек Борис. Директриса в это время тактично помалкивала. Я же понял, что расспросы незнакомца неспроста, лишь тогда, когда он попросил умолчать о беседе со мной в отношении Бориса.

– Парень ты башковитый, говорила твой директор, – и он кивнул в сторону директрисы, – все понимаешь и будешь молчать.

– А что я скажу ребятам? Куда ездил?

– Скажи, что ездил к Борису: он переехал. И ничего больше, особенно, о чем мы говорили здесь. Коли ты мужчина, то поймешь меня правильно, – уговаривал незнакомец.

Я кивнул в знак согласия и потом молчал перед товарищами «как рыба об лед». Хотя по моему виду догадывались они, что я приобщен к какой-то тайне. Мне это нравилось, но вскоре одноклассники с вопросами отстали.

Новая встреча с особистом. И вот теперь моя уверенность, что стрелял Борис, все более усиливалась. «Нужно сообщить Василию Ивановичу. Но как его вызвать? Телефон…» Я набросил больничный халат и пошел якобы в туалет. Проходя мимо дежурной комнаты врача и медсестры, бросил взгляд туда. Никого. Зашел и увидел под стеклом список телефонов факультетов, кафедр и других подразделений училища.

«Так. Учебный отдел, кадры… Вернее всего он числится где-то здесь? Как его фамилия? Но звать-то Василий Иванович… Буду искать по имени. Кажется, это он… Фамилия, телефон. Только был бы на месте…»

– Старший лейтенант… – услышал я в трубке и, торопясь, пока не пришла сестра, сказал:

– Мне нужен капитан третьего ранга Барабаш. Это из санчасти… – Я хотел назвать свою фамилию, но меня перебили:

– Не называйте себя, я понял. Вы можете говорить? Вы один? Что передать?

– Да. Могу. Мне нужно срочно его увидеть…

– Он будет у вас через два часа. Ждите.

Время тянулось долго. Я успел пообедать. Приходили врач и сестра. Ничего не расспрашивали, только осмотрели рану. И он, и медсестра делали вид, что ничего особенного не случилось.

Я понимал, что действительно произошло что-то необычное, но, уже привыкший к бдительности и секретности в делах службы, особенно не удивлялся. «Значит, так нужно», – думал я. И даже испытывал гордость от участия в таких событиях. Несколько удивляло, что никто не навестил меня. И опять выручало: «значит, так надо…»

Позднее я узнал, что по училищу поползли слухи: матроса отравили, и кто-то завладел его документами. Произносили слово «шпионаж»… О том, что я ранен, разговора не было, но уже после того, как командиры рот сказали на вечерней поверке о моем вывихе руки. Как отвадили моих товарищей от посещения санчасти, я так и не понял, а после выхода оттуда мне никто вопросов не задавал.

Василий Иванович пришел поздно, часов в десять вечера.

– Твои описания помогли разыскать автомашину и «странную парочку». Вот их фото. Сейчас составим протокол опознания…

– Но это не тот парень. Его я не видел. Может быть, он сидел в «москвиче», точнее – прятался там?

– Как – «не тот»? Ты точно знаешь?

– Точно. Парень мне не знаком.

– Стрелял не он?

– Не он.

– Так. Начнем с начала. С момента перед выстрелами? Может быть, ты, пока лежал в траве, не разобрался с обстановкой? Ведь ты говорил, что в отъезжающей автомашине было двое – парень и девушка, парня ты описал. Но мы нашли вот этого, что на фото, через автомашину и девушку. Девушка подтвердила, что они были двое…

– Но парень-то не подходит под мое описание!

– Мы решили, что ты что-то перепутал. Ну, из-за стрельбы и расстояния… Видел только со спины…

– Я видел его глаза, лицо… Именно он вскочил за руль и увел машину. Может быть, другой парень лежал на сидении?

– Значит, это не тот, кто стрелял?

– Нет и нет, – твердо отрезал я, – у того другое лицо. Я знал его еще по школе в Быково, под Москвой…

– Что-о-о? Ты его знал? И промолчал вчера? – В голосе «особиста» послышались стальные нотки. – Почему?

– Только сегодня утром понял, что это был мой школьный товарищ…

– То-ва-рищ?! – воскликнул Василий Иванович. – Хорош товарищ! «Товарищ»…

– Что они хотели от матроса?

– Эта девушка и парень сказали, причем порознь, что им было поставлено задание проникнуть в училище и собрать сведения о его структуре и направлении обучения, – коротко удовлетворил мое любопытство контрразведчик. – Матрос отказался работать с ними, и они пытались его отравить папиросой. Ваша помощь пришла вовремя… Вовремя и для матроса, и для нас, госбезопасности. И еще. Обо всем этом никому ни слова, даже командиру роты. Понял?

Я кивнул и спросил:

– А матрос опознал парня? Он-то точно может сказать, что с ним был другой…

– Матрос еще плох. Кое-что он сказал. Фото еще не видел, но я думаю, он тоже подтвердит – это не тот… Так ты говоришь – школьный товарищ? Ну выкладывай, только все по порядку.

Я достаточно подробно рассказал о нашей с Борисом совместной учебе в быковской школе.

– А как ты догадался, что это Борис? Ты же видел его долю секунды, да еще в такой обстановке, со стрельбой…

– Мы много бегали с ним на лыжах и просто кроссы. Тянули друг друга на трассе – это когда по очереди шли друг за другом. Когда долго ходишь на лыжне или бежишь за кем-либо, то видишь характерные движения человека. Я ходил за ним десятки раз, а это значит – каждый раз тысячи движений совершенно однотипных. Это запоминается…

– И это все?

– Нет. Еще лицо. В суматохе вчерашнего дня я еще не осмыслил знакомые приметы лица.

– Приметы, когда по тебе стреляют? – недоверчиво качал головой Василий Иванович.

– Я «сфотографировал» его лицо, видимо от испуга. Оно и встало передо мной уже ночью, а утром до меня дошло: лицо Борькино. И походка, и фигура его…

– Ну про походку ты уже говорил, а фигура?

– Борис был худой, но жилистый, выносливый. И узкоплечий. Вот и Петр Первый тоже был худой и узкоплечий, резко это было видно.

– Эко хватил! Петр Первый – это всем известно, а тут совсем другое дело. И обстановка, сам понимаешь. Нужно разбираться…

– Когда я бежал, то видел его со спины, обтянутой тонко, курткой. Потом вспомнил, что такого узкоплечего человека мне приходилось встречать.

– Итак, фигура, походка, лицо… Так что – лицо?

– Узкое, темные глаза, сросшиеся брови, правда теперь еще и усы…

– Смотри на фото: лицо узкое? Да. Глаза как глаза, темноватые… Брови? Обычные, хотя и густые. Но, конечно, их не назовешь сросшимися. Верно? Усы? И на фото усы…

– Если все эти черты усилить: лицо удлинить, брови срастить, сделать усы чернее… Это будет ближе к фото Бориса.

– А у тебя его фото имеется?

– Да. На лыжне и в группе со школьными ребятами. Но это дома, в Москве, у родителей…

– Я сейчас свяжу тебя с Москвой, и ты скажешь родителям, чтобы они передали фотографии по твоему описанию нашему человеку в Москве.

– Я могу описать, тем более что мама знает Бориса в лицо, а какие искать фото – скажу ей.

– Хорошо. К утру фото будет у нас.

Звонок родителей не удивил. Удивила просьба, но мое короткое «так надо» поставило все на место, тем более отца не нужно было уговаривать. Утром, часов в десять, Василий Иванович привез фото, с некоторых уже были сделаны крупные снимки Бориса, только его. Но привезли не все. Всего два. «А остальные?» – спросил я у Василия Ивановича.

В пятьдесят третьем году, когда я уже был в училище в Ленинграде, мои родители переехали в Москву. Их довольно частенько навещали мои товарищи по быковской школе. Как я узнал позднее, бывал и Борис – один раз и с кем-то якобы из моих одноклассников. И другие, и Борис просматривали фотографии. Можно было сделать предположение, что Борис почему-то изъял свои фото из моей коллекции. Мои родители дали снимки оперативному сотруднику из другой пачки, в которой были собраны дубли фотографий или очень плохого качества.

А пока, в беседе с Василием Ивановичем, я сказал, что нескольких фотографий с Борисом нет. И он, и я гадали – почему?

Несколько встреч в «Большом доме» на Литейном – штаб-квартире ленинградского КГБ – продолжили беседы о случившемся. Из разговоров я понял, что задержанные, но не Борис, сознались в оказании помощи человеку, которого они не считали шпионом, но который хорошо платил.

Борис Гузкин, мой школьный товарищ, от наших чекистов ускользнул. Говоря языком криминалистов, в его идентификации я принял участие. Себе я задавал вопрос: кто же он, Борис? Мысль, что шпион, как-то не утверждалась в моей голове – его облик доброго парня не вязался с моим представлением о шпионах. Как показала жизнь, лучше бы он попался в сети контрразведчиков уже тогда, в далеком пятьдесят шестом году.

В Большом доме госбезопасности

Именно в это время мне впервые было сделано предложение перейти на работу в органы госбезопасности.

– У тебя есть хватка чекиста, – сказал мне «мой» контрразведчик. – Ты быстро среагировал на обстановку, пытался задержать шпионов, а главное – запомнил столь много примет, что их поиск и арест завершился весьма быстро.

Все сказанное я принимал за чистую монету и лишь с годами работы в органах понял, что небольшое преувеличение заслуг сотрудничающего с тобой человека всегда ему приятно и… полезно для дела, точнее создания атмосферы его заинтересованности в контактах с тобой.

– Но ведь у меня еще не один год учебы? – пытался я не торопиться с решением.

– Тебе до окончания учебы осталось года полтора. Станешь офицером и пойдешь к нам. Мы направим тебя в школу военной контрразведки. Будешь работать с техникой: на кораблях или других местах – выбор за тобой… В общем, поговорим ближе к окончанию училища. Согласен?

Месяцем позднее Василий Иванович свозил меня в Большой дом снова, где чекист в адмиральском звании вручил мне именные часы с надписью: «за бдительность». К великому моему сожалению, они пропали уже в ближайшее лето. Часы с массивным металлическим браслетом (в то время это была новинка) соскользнули с руки во время похода на парусных шлюпках в Азовском море. А жаль! Люблю предметы, связанные с событиями из моей жизни: книги, открытки, подарки, сувениры… Кто их не любит? Но этот именной, от контрразведки. Конечно, жаль, особенно теперь, ближе к концу службы, когда главная ее часть была связана с госбезопасностью.

* * *

В конце пятого курса нам, как выпускникам, присвоили звание «мичман» и отправили на корабли для прохождения летней, для нас последней, практики.

В пятьдесят седьмом году праздновалось сорокалетие Октябрьской революции, а летом – День Военно-Морского Флота. Я оказался на крейсере «Орджоникидзе», который сменил старый линкор «Октябрину» в качестве флагмана Балтики.

Согласно моему дипломному проекту я должен был бы стажироваться в башне противовоздушной и противоминной артиллерии на универсальных установках. Однако мое место оказалось на кормовом мостике группы артиллерийских зенитных автоматов крейсера. Как потом стало мне известно, я был назначен стажером командира группы АЗА не случайно и не по воле училища или командования кораблем.

Казалось бы, я уже начал забывать о моих встречах с представителями Большого дома. Но где-то дней за десять до убытия на крейсер я снова повстречался с «моим» особистом. Василий Иванович подошел ко мне в городе и даже не пытался изображать, что якобы встреча случайная. Был он в гражданском и сразу перешел к делу:

– Максим, есть серьезный разговор. Мужской и профессиональный… Время у тебя есть?

– Профессиональный? С вашей или моей стороны?

– Не язви. И с твоей и с моей. Так как?

– Что, прямо сейчас?

– А зачем откладывать? Ты же не рассуждал тогда, в деле со стрельбой? А сразу стал действовать…

Я действительно был свободен часа на три и ответил согласием, чем обрадовал старого чекиста.

– Тогда давай пройдемся на Литейный, в наш дом, пешочком… Погода под стать прогулке. А?

Ходьбы туда было минут десять-двенадцать, и по дороге было о чем поговорить. Уже позднее, анализируя ход этой беседы с особистом, я прояснил для себя, что разговор по дороге был частью общего плана вовлечения меня в щекотливое дело, в основе которого была острая ситуация в интересах госбезопасности.

Василий Иванович вначале вкратце рассказал мне о том, что мой школьный товарищ Борис находится в розыске. Его опознал по фотографии отравленный матрос, и кое-что рассказали арестованные девушка и парень. Все говорило о том, что и Борис, и его семья исчезли, буквально растворились в Союзе, а может быть уже убыли за рубеж.

– Судя по всему, – говорил Василий Иванович, – Борис может жить в Союзе, но на нелегальном положении, то есть по чужим документам.

– Значит, он – шпион? Чей?

– Мы думаем, что американский или другой страны НАТО. Его интерес к нашему, причем секретному, училищу – это задание одной из западных спецслужб. Не исключена его еще одна случайная встреча с тобой… В наших делах такое бывает.

– Еще раз? Но лучше без стрельбы…

– Как ты думаешь, он узнал тебя?

– Мне кажется, нет. Если бы тогда узнал, то это как-нибудь проявилось: его взгляд изменился бы, он замешкался перед стрельбой, оглянулся бы из автомашины… А может быть, он вспомнил меня позднее, как я его?

– Может быть, может быть… – в задумчивости произнес Василий Иванович. – Если все же увидишь, то проследи за ним и дай знать нам. Куда? Сегодня мы дадим тебе телефоны…

– Вы беседуете со мной, как со своим человеком из органов? С чего бы это?

– А ты, можно считать, уже частично наш, конечно по делам, а не по должности. Насчет должности – это дело поправимое. Только дай согласие, и… и сегодня может случиться так, что станешь совсем нашим.

– Сексот, что ли?

– Ну, не груби, пожалуйста! – насмешливо молвил «мой» особист. – Конечно нет. Помощник – это вернее, и то, если согласишься. А пока приготовься к очень серьезному разговору со знакомым тебе адмиралом…

Предложение адмирала-чекиста

Пройдя КПП, мы поднялись на пятый этаж, и я снова оказался в уже знакомом кабинете, большом и уютном. Адмирал при моем появлении закрыл шторкой огромную карту на стене с изображением Балтийского моря, двинулся мне навстречу и приветливо, крепко пожал руку. Все в нем говорило о расположении к гостю.

– Садитесь, мичман, – тепло сказал он, усаживаясь напротив меня за приставной столик. – Чаю, кофе?

Он протянул руку к звонку, и через несколько секунд появился дежурный офицер, которому адмирал сделал заказ.

– Как дела на последнем курсе? Что с дипломом?

– Тема утверждена, готовлюсь. Но главное будет осенью, после корабельной практики…

Адмирал явно привыкал ко мне, его собеседнику. С ответом не торопил ни взглядом, ни жестом. Прислушивался к голосу и манере моей речи. Сам помалкивал, хотя и добавил, видимо, для поддержания беседы:

– Я кончал военно-морское училище имени Фрунзе, еще до войны, дипломов тогда не писали. Да и сейчас – только в инженерных…

Чтобы поддержать беседу, я спросил:

– Какое ваше БЧ, боевая часть? Я – артиллерист, а вы?

– БЧ-3. Кончал и ходил на эсминце по линии минно-торпедной боевой части. Но после гибели моего эсминца в Таллинском походе в сорок первом работал в контрразведке. Пришел в органы в блокадном Ленинграде.

– В училище у нас в роте половина ленинградцев-блокадников…

– Между прочим, как и ты, в блокаду я начал помогать ловить немецких диверсантов, а уже потом меня пригласили в контрразведку.

– Я еще не в органах. Надо кончить училище.

– Кончай, кончай – и к нам? – улыбнулся адмирал, поглядывая на Василия Ивановича, который согласно кивал головой.

Я понимал, что эти два опытных в своих делах человека имели какой-то замысел в отношении меня. Даже стал подумывать, что они уже сейчас привлекают меня в органы. Но…

– Можно я буду называть тебя Максимом? – неожиданно спросил адмирал. И после моего кивка добавил: – Помоги нам еще раз. Нужно… Очень нужно. А?

– Смогу ли я? И в чем?

– Не буду скрывать: мы интересовались тобой в училище. Отзывы хорошие. Кроме того, ты выдержал серьезный экзамен…

– Экзамен?

– Да, именно экзамен… На болтливость. От тебя не ушло в среду курсантов и офицеров ничего из того дела, с Борисом. Ты даже не создал атмосферы повышенного внимания к этому делу своим таинственным молчанием…

Я выжидательно молчал.

Помедлив, адмирал сказал:

– У нас к тебе есть задание. Весьма сложное. Ты понимаешь, что задание по линии органов тщательно готовится и один из главных пунктов такого задания – исполнитель его. А его-то чаще всего трудно подобрать…

– Почему остановились на мне? Что вас заставляет довериться мне?

– Предыдущее знакомство с тобой, а если примем – через дела…

– Хорошо. Я слушаю.

– Ты будешь стажироваться в кормовой группе зенитных автоматов. На командира зенитной батареи – это шестнадцать установок, или тридцать два ствола. Это – десятки матросов и старшин.

Адмирал сделал паузу, готовясь приступить к главному.

– На батарее нет заместителя командира. Мы его перевели на другой корабль, расчищая место для тебя…

– Для меня?

– Да, да. Для тебя. За два месяца пребывания в этой должности ты должен близко сойтись с командиром батареи. Очень близко…

– Но зачем?

– Вот в этом-то и есть задание. Этот человек, возможно, с двойным дном. По крайней мере, многое говорит об этом.

Озадаченно я молчал. Еще за несколько минут до этого момента я подумывал, что откажусь, если речь пойдет о работе против моих товарищей по училищу. Но все обернулось таким образом, что отказаться можно было только по трем причинам: или боюсь, или не хочу помочь органам, или сомневаюсь в своих силах.

Два контрразведчика, образно выражаясь, загнали меня в угол и уже не сомневались в моем согласии. И я их не разочаровал. Все, что я мог сказать, было:

– Справлюсь ли я? Вы уверены в этом?

Их тоже можно было понять: вначале согласие, а потом задание. А для меня задание – «кот в мешке».

– Тогда – вот. Смотри эту подборку материалов. Ты, кажется, изучаешь английский? Кое-что разберешь…

Адмирал положил передо мной папку, а сам деликатно отошел с «моим» особистом к дальнему окну кабинета с видом на Неву.

Я открыл папку: короткие печатные заметки, вырезки из английских газет, журналов, фото людей, военных и гражданских, в спецкостюмах аквалангистов, схема какой-то гавани, фото нашего крейсера…

Я стал просматривать материалы более внимательно. Первой была заметка из «Санди таймс» от апреля прошлого года. На фото был изображен обезглавленный труп аквалангиста. Говорилось, что найдено тело Бастера, известного в годы войны командира группы подводных пловцов. Он погиб в результате «повреждении акваланга о металлический мусор, валяющийся на дне бухты» Портсмут. Крейсер на фото был «Орджоникидзе», тот самый флагман, на котором я должен был стажироваться. Под фото стояла дата – «Апрель 1956 года. Портсмут. Англия». Фон фотографии говорил о какой-то иностранной гавани. Я вспомнил, что этот крейсер был в прошлом году с визитом в Англию – туда выезжали Никита Хрущев и министр обороны Николай Булганин.

На схеме – местоположение крейсера в бухте и пунктирные линии вокруг него. Мелькнула мысль: это обозначено движение того, мертвого, английского аквалангиста. Другое фото: какой-то прибор. Ага, вот. Надпись – «навигационный датчик наведения субмарин на крейсер».

Итак, наш крейсер, прибор наведения и погибший аквалангист. А при чем здесь я?

– Твое дело заключается в следующем… – прервал мои мысли адмирал, увидев, что я перелистываю дело снова и снова.

– Мне как-то не по себе: я ведь артиллерист, а не спец по подводному плаванию.

– Ты будешь рядом вот с этим человеком…

И адмирал взял из папки одно из фото. На нем был изображен человек лет тридцати, светловолосый, спортивного склада, с решительным взглядом и упрямыми губами. В целом волевое лицо. Это – Сушко. Старший лейтенант, командир кормовой группы АЗА – артиллерийских зенитных автоматов. Прекрасный службист. Общительный человек. Холост, живет в общежитии Балтийска, по месту приписки крейсера «Орджоникидзе».

– Он и есть тот человек, с двойным дном?

– Да.

– А почему «с двойным»?

– Ты разобрался с историей крейсера, когда он был в Портсмуте? По газетам, конечно. Там погиб английский пловец под псевдонимом «Краб», так его звали товарищи в годы боевых действий против итальянских боевых пловцов.

Адмирал рассказал, что стало известно следующее. Английские спецслужбы считают Краба агентом-двойником, который сбежал к нам, на крейсер. Обезглавленное тело – это не его тело, считают они. От его друга и помощника английской контрразведке удалось узнать, что Краб готовил побег и даже звал с собой этого друга уйти к Советам, где их ждала хорошая работа.

Дело в том, говорил адмирал, что после сорок пятого года Краб и его друг остались без работы. И лишь приход крейсера «Свердлов» в пятьдесят третьем году на коронацию английской королевы, а в пятьдесят шестом году «Орджоникидзе» в Портсмут дали им работу по обследованию днища этих крейсеров. В пятьдесят третьем мы Краба отогнали, после этого он связался с нашими разведчиками в Лондоне и предложил свои услуги, а в прошлом году, по мнению англичан, он сбежал к русским.

– А при чем здесь Сушко?

– Слушай дальше…

Мои сведения о разведке и контрразведке были более чем скудные. Тем не менее я подумал, что Краб действительно у нас. И словно подслушав мои мысли, адмирал сказал:

– После возвращения «Орджоникидзе» из Англии почти сразу в поле зрения появилась девушка, которой Сушко сильно увлекся. Вcе бы ничего. Но нас насторожили два момента: в Балтийске его ждала невеста, а человек он серьезный, и второе – девушка имела контакты с людьми из дипкорпуса.

И поймав мой несколько удивленный взгляд, адмирал добавил:

– Не удивляйся. Это наша работа – знать о многом из жизни моряков, в интересах безопасности конечно.

– В чем провинился Сушко?

– Провинился? Ну нет. Возможно, нет. Но мы увязали три факта: якобы гибель Краба, пребывание Сушко на мостике в момент выхода Краба из воды и появление его новой знакомой, у которой был явно особый интерес к нему.

– Значит, гибель мнимая? Краб жив? Он двойной агент? – засыпал я вопросами адмирала.

Адмирал засмеялся и переглянулся с Василием Ивановичем. Он поднял вверх обе руки, как бы защищаясь от моих вопросов.

– Ну вот ты и догадался…

– Кажется, до меня доходит: они интересуются истинной судьбой Краба?!

– Точно. Мы могли бы пресечь их интерес по этой цепочке: английская СИС – их источник в Ленинграде – девушка Сушко – сам Сушко. Но тогда мы потеряли бы контроль за их устремлениями. Они же стали бы искать другие, неизвестные нам, пути выхода на сведения о Крабе.

Тогда я еще не знал, что после пятьдесят шестого года, когда началась некоторая демократизация и в органах, ее ростки проникли в оперативную среду чекистов. Именно этим можно было объяснить откровения чекистов в беседе со мной. Из послушного и подчас слепого орудия органов их «помощники» становились сознательными исполнителями в интересах безопасности флота и государства.

– Тебе нужно будет познакомиться с самим Сушко и его новой подругой. И сделаем мы следующее….

Адмирал сказал, что на празднование Дня ВМФ крейсер «Орджоникидзе» придет в Кронштадт дней на десять, а затем дней на пять встанет напротив Петропавловской крепости на Неве. Из Кронштадта Сушко сможет побывать у подруги пару раз, а когда будет стоять на Неве – каждый день. После праздников крейсер уйдет в боевой поход со стрельбами.

– Но ведь если я – стажер, то на батарее должен быть или он, или я?

– Это мы урегулируем… Подскажи – как?

– Часть моих товарищей расписаны в башне главного калибра и сидят за «броняшкой» во время боевой тревоги. Им интересно побывать на открытом воздухе. Возле АЗА. Может быть, подключить их на краткую стажировку у зенитчиков, дней по пять… Особенно во время стояния на Неве. Это высвободит мое время, и я окажусь вместе с Сушко у его подруги? Как ее звать?

– Лена. Вот ее фото.

На меня смотрело лицо ослепительной и пронзающей красоты. Такой взгляд я видел только в фильме «Идиот» у Настасьи Филипповны.

– Ну как? Хороша? Кстати, разберись, почему Сушко присох к ней в столь короткий срок. Его невеста в Балтийске под стать ему – тоже хороша собой и умна.

– Если эта Лена по характеру Настасья Филипповна, то присохнуть вполне можно.

– Какая «Настасья? Ах да, из Достоевского, в его «Идиоте»… Вполне возможно. Сам только не потеряй голову. Уж на что Сушко выдержанный, и то не устоял.

Адмирал подвел итог:

– Итак, Сушко заинтересован в твоем пребывании в качестве его заместителя по двум причинам: из-за Лены и, конечно, в помощь по службе. Думается, что когда он не сможет неожиданно увидеться с Леной, то обратится к тебе. А неожиданное дежурство мы ему организуем. Твоя задача…

И адмирал стал буквально диктовать пункт за пунктом, давая пояснения к каждому. Среди них были такие: Лена имеет контакт с людьми из французского и английского дипкорпуса – надо узнать характер этих связей (это через Сушко); между Сушко и Леной, возможно, уже есть договоренность о скрытой ото всех работе, и если нужна будет связь между ними, то ты сможешь стать их связником втемную. Ты установишь опертехнику подслушивания у Лены дома. Адмирал пояснил, что в доме лежит больная тетка и проникнуть туда невозможно – только знакомым людям.

Вся беседа в Большом доме заняла часа два. Я получил условия связи – пароль и места встреч – как с Большим домом, так с адмиралом и Василием Ивановичем по их служебному и домашнему телефонам. Кроме того, с чекистами в Кронштадте и Балтийске. И, конечно, на крейсере. Все это я аккуратно выписал и обещал вызубрить назубок. Адмирал подчеркнул, что у людей из дипкорпуса имеется разведывательный интерес к флоту, а не только к «делу Краба».

Вторая встреча со шпионажем

Затем наступила стажировка, и все произошло так, как предполагали чекисты: я стал замкомандира группы АЗА, близко познакомился с Сушко и затем с его Леной; носил письма от него и наоборот, их контролировали чекисты. Как я понял, в письмах ничего предосудительного не было.

Я рад был, что Сушко оказался честным человеком, но заявить на Лену не смог – он ее боготворил. Лена же вела двойной, даже тройной образ жизни. Она принимала у себя в маленькой смежной комнатке и Сушко, и француза, и англичанина. Сушко не ведал, какие разговоры проходили в этой комнате в его отсутствие. Чекисты контролировали ее связь с французом и англичанином. Они задокументировали ее расспросы о флоте пьяных военных моряков. Было установлено, что она записывала разговоры и кассеты передавала иностранцам. Когда дело дошло до моментальных встреч с ее друзьями из дипкорпуса, француз и англичанин были взяты с поличным.

Чекисты помогли разработать план по явке Сушко с заявлением о сомнительном поведении Лены, и он стал свидетелем по ее делу. А подозрения его строились на тех вопросах, которые она задавала. Они касались служебной тайны, и в них содержалась определенная техническая подготовка Лены для таких бесед.

Мне было жаль Сушко, этого отличного офицера, который дал слабину в сетях красивой, но коварной женщины. Эта его связь с ней стоила Сушко карьеры и пребывания во флоте. В чем-то было жаль и Лену, в общем-то не пустую девушку, но вставшую на путь стяжательства и фактического предательства. Ее судили, но проявили снисходительность ввиду ее помощи органам. Она была взята с французом с поличным, а с англичанином – в тот же день уже под контролем органов.

О причастности моем к этому делу Сушко так и не догадался или не захотел меня ввязывать. На допросах обо мне он ничего не сказал. А это устраивало всех: особенно органы, которые не хотели меня светить.

С началом нового учебного года я побывал у адмирала в Большом доме. Он поблагодарил меня за работу, весьма полезную для госбезопасности, и просил подумать о переходе на работу в военную контрразведку. Я обещал подумать, хотя не испытывал большого желания, ибо работал над дипломом и в моем будущем выстраивался НИИ в Москве как ведущий мой дипломный проект.

Но мысли нет-нет да и возвращались к работе над спецзаданием органов. Оно согревало мою душу необычностью событий и прикосновением к чему-то недоступному многим. Видимо, во мне заговорила та черта будущего чекиста, который гордится своим профессионализмом и связью своей профессии с поколениями чекистов.

Встречая в стенах училища «моего» особиста, я всегда почтительно здоровался с ним. Однако, по его совету, нашего близкого знакомства не демонстрировал.

С осени пятьдесят седьмого я завершил работать над дипломом – проектом инженерной работы по зенитной установке для крейсеров с использованием активно-реактивного снаряда и радиолокационного взрывателя к нему. Где-то месяца за два до окончания училища я встретил «моего» контрразведчика, который вместо обычного приветствия бросил короткое: «зайди». И назначил время. Конечно, я пришел в кабинет особого отдела.

– Ты наш разговор помнишь? Ну тот, после поимки шпионов? Ну и как, пойдешь к нам? Передаю тебе официальное приглашение на работу от адмирала…

– Да я уже начал забывать о том разговоре… Меня уже назначили на флот. Я попросился на Северный…

– Северный флот от тебя не уйдет. А сейчас нужно думать о собственном будущем: идет серьезное сокращение, в том числе и на флоте. Как-то сложится твоя судьба? У нас набирают в школу военных контрразведчиков, причем ребят из военно-морских училищ. Подумай и решайся. А пока захвати-ка это… – Он протянул анкеты. – Заполни их и еще напиши биографию. Пойдешь к нам или нет, а всё же заполни. Принеси мне через два дня.

Вот так, к моменту защиты диплома, в середине декабря я уже знал, что еду в столицу Грузии Тбилиси, где буду учиться в специальной школе контрразведчиков.

Конец пятьдесят седьмого года был богат для меня событиями: в ноябре я встретил девушку, с которой зарегистрировал брак за десять дней до выпуска. Знал я ее менее месяца, а живу уже сорок лет. Она подарила мне троих детей, семейный уют, взяла все семейные заботы по дому на себя. Она стала постоянным моим спутником, а временами – и помощником в оперативных делах разведчика.

Бег за тенью

В последних числах января пятьдесят восьмого года скорым поездом «Москва – Тбилиси» я и моя юная жена (ей было всего двадцать лет) приехали в столицу солнечной Грузии.

День только начинался, и город утопал в дымке, пронизанной лучами встающего из-за гор солнца. Ярко блестела река Кура, одетая в каменные берега, на одном из которых на высокой скале возвышалась древняя крепость.

Все наши вещи мы везли с собой. Легкий чемодан вмещал наши нехитрые пожитки: единственный мой летний костюм и два комплекта морской формы, одеяло из искусственной шерсти, про которое в училище острили, что оно на «рыбьем меху». Не богаче было и у Нины: несколько летних платьев, простенькая обувь, пара подушек – приданое к свадьбе. Жена была модельером женского платья, правда самоучкой, и свой гардероб могла легко восполнить – были бы только деньги на материал. А вот с ними-то, деньгами, могли возникнуть затруднения: хотя я и был офицер, но не на службе, а на учебе. Это означало, что мое денежное обеспечение составляло два «полтинника» – 500 за звание и 500 в виде стипендии. И это в Тбилиси?!

Вот так, только начав совместную семейную жизнь, мы прибыли на учебу в контрразведывательную школу, следуя заветам древнего философа: все мое ношу с собой.

В момент приезда я был лейтенантом в форме морского офицера. От носильщика мы отказались, от такси также: денег было в обрез. После двухдневной дороги нужно было хорошо перекусить и затем искать по адресу свою школу.

Мы зашли в ресторанчик на привокзальной площади и попросили подать нам знаменитое грузинское харчо – национальный суп из баранины и риса, крепко приправленный луком и чесноком. Но нам в этом отказали, что сильно меня удивило.

– Слушай, друг, – обратился я к официанту, – ведь ты другим подаешь это блюдо? В чем дело? Или в Грузии уже нет прежнего гостеприимства?

– Зачем, дорогой, обижаешь? Где ты видишь харчо? Это – не харчо. Это – уже не харчо… – сказал с типичным восточным акцентом официант и добавил: – Потому и не предлагаю, что вижу перед собой гостя, моряка, офицера. Подожди, дорогой, и будет свежее, еще более ароматное харчо… А пока – гостю от меня Саперави, в честь приезда в наш город. Прими, дорогой…

И на столе перед нами появилась бутылка красного вина. А харчо было действительно замечательным. Позднее я всегда сравнивал любое харчо в моей жизни с тем, что отведал в первый день нашего приезда в солнечный Тбилиси.

Трамваем мы доехали до парка Вакэ, не так давно устроенного тбилисцами в новом предгорном районе города. Здесь, напротив входа в парк с двумя прильнувшими к земле каменными пантерами, стояло трехэтажное здание, облицованное по цоколю красным гранитом. Это была школа госбезопасности, готовившая военных контрразведчиков. В ней мне предстояло провести два года.

В школе военных контрразведчиков нас с женой поместили в просторном, рассчитанном человек на двадцать, помещении. Пару дней мы жили одни, а затем стали прибывать другие слушатели школы – моряки, окончившие различные военно-морские училища Ленинграда и Калининграда на Балтике, Севастополя на Черном море и Владивостока на Тихом океане. Около ста моряков представляли различные морские профессии: артиллеристов и минеров, штурманов и парасиловиков, электриков и радиоспециалистов – в общем всех, кто мог бы обслужить корабль на воде и под водой.

* * *

Моряки – народ дружный и решительный. Мы быстро разобрались в школьной учебной программе и начали требовать от руководства школы сокращения учебы на один год. Дело в том, что каждый из нас в военно-морском училище в течение четырех лет или даже пяти проходил курсы общественных дисциплин: по марксизму-ленинизму, истории компартии, философии. Ведь мы были профессиональные военные. Причем львиная доля приходилась на марксистскую философию, которой мы сыты были по горло еще в училище. Выбранные коллективом моряков представители провели переговоры, в результате которых из штаб-квартиры госбезопасности на площади Дзержинского в Москве пришло указание: «…завершить подготовку военных моряков по сокращенной программе и выпустить в качестве военных контрразведчиков в феврале 1959 года».

Такое начало нас всех окрылило, и мы с хорошо известным нам упорством принялись за изучение спецдисциплин: особенностей оперативной обстановки, вербовочной работы среди военных и гражданских лиц. Теперь из наших уст частенько можно было слышать профессиональные термины: «конспирация», «явка», «наружное наблюдение»… Курс практики вёл наш руководитель потока – бывший боевой сотрудник знаменитой и зловещей фронтовой контрразведки «Смерш» (смерть шпионам).

Фигура крепкого подполковника с мощным басом и уверенным поведением уже всем своим видом вселяла в нас правильность преподавания контрразведывательных премудростей. Он был прост в общении и почему-то особенно привязался к нашей семье; позднее и я, и жена поняли, в чем дело: он подкармливал Нину. Да-да, именно подкармливал, и в этом не было ничего удивительного: денег, которые я получал, после вычетов и оплаты квартиры хватало на десять-двенадцать дней. И если я-то хоть получал обед, то Нина жила впроголодь – Тбилиси того времени слыл весьма дорогим городом. Через полгода у Нины развилась дистрофия, и она вынуждена была уехать в Москву к моим родителям.

Однако у меня хватало сил и на самбо, и на кроссы по горам, и на стрельбу изо всех видов оружия, которое нам предоставляли во время занятий по военной подготовке. Невдалеке от школы находилось старое немецкое кладбище военнопленных. На склоне гор мы устраивали стрельбы из немецкого и японского оружия – пистолетов и автоматов, из американского и французского. Стреляли сколько хотели – патронов для нас не жалели, и наша душа ликовала от мальчишеского восторга.

* * *

В школе увлечение уголовным правом было всеобщим. Мы наизусть цитировали статьи из уголовного кодекса, спорили на правовые темы, решали задачи с казусными ситуациями. Нам внушалось, что в основе правовой подготовки лежит «правило врача» – не нанеси вреда невинным людям, а это могло произойти из-за незнания законов, в частности уголовного кодекса.

Предмет по уголовному праву вел капитан госбезопасности Джаридзе, причем так, что не оставлял никого равнодушным к этому замечательному занятию. Судьба вывела его на правоохранительный Олимп – со временем он стал весьма влиятельной фигурой в прокуратуре Грузии.

А пока он был подвижным и веселым, небольшого роста человеком, с плотной фигурой и тапкой лохматых, непокорных, вьющихся волос, конечно, как у всякого грузина, черных. Его вечно смеющиеся глаза, казалось, так и выискивали юмористическую сторону в нашей жизни и в учебном процессе. Да и в нас самих.

Однажды веселый капитан ворвался в наш класс и закричал еще с порога:

– Нам доверили настоящее дело: произошло убийство, и, по оперативным данным, тело укрыто где-то в районе парка Вакэ, за одним из горных холмов…

И он призвал помочь тбилисским оперативникам:

– Криминалистику мы почти закончили и теперь поможем осмотреть участок города, который доверили нам оперативники. Но… – Капитан сделал паузу. – Каждый должен сделать нужные записи: осмотр места происшествия, следы, опрос свидетелей…

Мы молча внимали шумному капитану и рвались к делу. Захватив все нужное для работы, мы гурьбой вышли из здания, пересекали улицу и цепочкой растянулись в парке. Ночью прошел дождь, и скоро трое из нас обнаружили на влажном грунте следы не только от ног, но и от чего-то тяжелого, которое тащили по земле. Мы пошли по следу. С высоты холма мы увидели под кустами какой-то предмет – это был портфель с бумагами погибшего со следами крови. Один из нас остался работать с портфелем.

Двигались дальше, и наш поиск увенчался успехом: мы нашли тело убитого, вернее имитацию тела, то есть куклу в натуральный рост, даже с пятнами крови на одежде и лице. Однако энтузиазм работы не пропал – наш капитан был мастером на розыгрыши, и мы не обиделись. Ибо сами страдали способностью на всевозможные затеи. Мы завершили операцию по работе в горах, назвав ее «бросок по горам». Этот термин «бросок по горам» вошел в наш обиход как символ полезной работы, но не настоящей, а учебной. Теперь, встречая капитана, мы приветствовали его возгласом: «Даешь бросок по горам!» Это была веселая подначка, ибо от практического занятия в горах у нас остался светлый след в наших сердцах и благодарность к его организатору, который столь оригинально обеспечил его проведение.

Так операция «бpocoк по горам» стала зачетом по одному из самых занимательных предметов – криминалистике.

* * *

Девятая статья нового уголовного кодекса трактовала действительные государственные преступления, а не мнимые, как это было в политической пятьдесят восьмой статье старого кодекса.

Наш капитан особенно яростно втолковывал нам, будущим контрразведчикам новой формации, что главная опасность в преступных действиях заключается в халатном отношении к работе, а не в умышленных действиях.

– Вам, контрразведчикам, тем более военным, которые будут иметь дело с военной техникой или на заводах с производственным процессом, нужно упреждать ситуации. Ситуации, когда создаются условия для аварии или утечки секретной информации, например из-за болтливости сотрудников. Инструментом анализа оперативной обстановки является предвидение событий на объекте защиты, среди его военнослужащих и гражданских лиц…

В такие минуты мы молча внимали эмоциональной речи капитана. Изучали мы новый уголовный кодекс по газетам, где он был только что опубликован. Экзамен по этому предмету был не за горами. А капитан продолжал:

– Предвидеть – это можно только тогда, если вы хорошо знаете свое «рабочее место», то есть оперативную обстановку на охраняемом объекте. Ваша задача не ловить нарушителей и шпионов, а создавать условия, когда не будет безответственного отношения к делу и не будет лазеек для шпионов. Другой ваш эффективный «инструмент» – агентура на объекте охраны.

Сколько раз я вспоминал добрым словом моего наставника по правоохранительной дисциплине. Он был моим незримым советчиком в работе на флоте и позднее, в разведке.

Тбилисская «встреча» с Борисом

Однажды, ближе к весне, я спускался по Кабулетской улице к университету и вдруг почувствовал некоторое беспокойство. Подсознательно я обратил внимание на фигуру человека, идущего чуть впереди по другой стороне улицы. Фигура кого-то мне напоминала.

Ближе к проспекту фигура ускорила шаг, а когда послышался грохот трамвая, припустила мелкой рысью к остановке.

Меня как током пронизало: Борис. Это он: его узкоплечая фигура, его походка и бег. Как бы не отстать от него? Припустился за ним, приближаясь к остановке. Был я в форме, и это в определенной степени меня маскировало. И еще я надеялся, что тогда, возле училища, он меня не узнал.

Борис прыгнул на площадку первого вагона, а я успел попасть во второй. Сквозь стекла его фигура просматривалась хорошо. Но с момента слежки за ним он так ни разу не повернулся ко мне лицом. И все же уверенность не покидала меня.

Трамвай шел в сторону центра города и должен был свернуть на мост через Куру. Где-то выйдет он? Я помнил наставления ленинградских контрразведчиков: только проследить и не более того.

Борис сошел у цирка, и на мгновение я увидел его лицо. Да, это был он. Куда он двинется теперь? Лучше, если по проспекту Руставели – там легче следить за ним, все же больше народу. Тем временем Борис шел походкой человека, знающего свою конечную цель. Не оглядывался по сторонам, не пытался проверяться. А я пока думал, что хорошо бы, если б он зашел в жилой дом – это дало бы возможность установить круг его знакомых, а может быть и место его временного проживания. Но в дом он не заходил, а двигался к центру. Хотя нет, вот он чуточку замедлил шаг и вошел в крохотный павильон «Воды» – гордость тбилисцев. Здесь грузинская семья уже не одно поколение угощала жителей города чудесными сиропами, секреты производства которых они никому не раскрывали. Боясь привлечь к себе внимание, в павильон я не вошел.

Минуты через две-три Борис вышел из павильона и двинулся в обратную сторону, то есть прямо на меня. Я в это время наблюдал за ним из-за телефонной будки и вынужден был пойти назад, чуть впереди Бориса. Шел я так всего несколько секунд, прежде чем юркнул в книжный магазин.

Сквозь стекла мне было видно, как Борис сел в подошедший троллейбус. И я его упустил. Теперь быстрее нагнать, но на чем? Разве что на такси… Где же оно? Троллейбус я нагнал, но Бориса там уже не было – через две или три остановки он сошел, чего я не видел.

И все же: что я имею? Борис в городе, и явно не случайно, конечно, по делу, вернее всего по шпионскому. Он был на Кобулетской улице, шел по правой стороне – возможно, был в одном из домов или даже живет там? На Руставели дома огромные – тут легко исчезнуть. Итак, нужно что-то предпринимать? Что?

Я еще не решил окончательно, что делать, как ноги сами понесли меня к зданию правительства Грузии, где была расположена главная контора грузинской госбезопасности.

Придя в бюро пропусков, я попросил телефон приемной председателя КГБ. Его я видел в школе, куда он однажды приезжал. Генерал произвел на нас приятное впечатление простотой и доступностью. Мне нужно было действовать решительно – время уходит.

Дежурный в приемной председателя, естественно, поинтересовался, кто я и почему ищу встречи с главой госбезопасности.

– Срочно доложите следующее: по указанию ленинградского УКГБ ищу связи с руководством грузинской госбезопасности. Речь идет о шпионаже…

Минут через десять меня провели в кабинет генерала. Я представился и кратко изложил суть дела в прошлом и о сегодняшнем дне.

– Вы уверены, что видели того самого человека?

– Уверен. Он в розыске.

– В розыске? – Генерал нажал кнопку звонка, и в кабинете появился дежурный офицер. – Срочно розыскные альбомы ко мне, все до одного, быстро!

Через несколько минут мы просматривали альбомы, в которых были сосредоточены фотографии разыскиваемых преступников государственного значения. В основном это были люди, сотрудничавшие с немцами в годы войны. Наконец, мы нашли того, кого искали. На меня смотрело лицо Бориса, еще молодого паренька. Видимо, фото было взято из военкомата, в девятом классе мы все сдавали свои документы для постановки на учет. Значит, это фото было года пятидесятого. Борис был в лыжном костюме, которые нам выдавали в юношеской спортивной школе. И тем не менее Борис был хорошо узнаваем.

– Это он? – спросил генерал и стремительно отобрал у меня альбом. – Перечислите характерные приметы.

Понимая, что генерал хочет убедиться в моей уверенности, я перечислил хорошо знакомые мне приметы Бориса.

– А теперь подробно, что произошло сегодня: где, когда, при каких обстоятельствах… И всё по порядку.

Я подробно описал события сегодняшнего дня и взял на себя смелость высказать некоторые соображения по дальнейшему розыску Бориса. Такое право я себе присвоил, чувствуя себя уже без пяти минут контрразведчиком, учеба которого подходила к концу.

– Мне представляется, что кроме Кобулетской проверить, где бывает Борис, весьма сложно, но, может быть, нужно искать его, исходя из его задания?

– Задания? Какое задание может быть у него здесь, в Тбилиси, и чтобы было известно нам?

Мой опыт работы с контрразведчиками был крохотный, но все же был, и я высказался:

– Его задание – это наша школа контрразведчиков. И наверно, он оставил следы своего интереса к ней. Нужно расспросить людей в районе школы…

– Хорошо, хорошо, лейтенант, а пока нужно нацелить на его поиск здесь, в Тбилиси. – Генерал вызвал кого-то и приказал ему размножить фотографию Бориса, а затем прийти для утверждения задания по розыску. – Только делайте это весьма срочно.

Генерал обратился ко мне:

– Я свяжусь с «твоим» адмиралом в Большом доме на Литейном, а ты посиди-ка в приемной.

Минут через пять-семь он снова позвал меня к себе и уже по-теплому, не столь официально, продолжил беседу.

– Так ты еще и по делу Краба работал. Значит, в безопасность твой приход не случаен? Молодец.

– В чем-то была не случайность, например первая встреча с Борисом. А потом? Потом, конечно, не без нажима Барабаша Василия Ивановича и адмирала.

– Я их знаю обоих. Твои «крестные отцы» – отличные чекисты, боевые и опытные. Барабаш ходил не раз в тыл к немцам. Теперь о деле. Садись-ка в пустой кабинет и напиши все, что знаешь по делу Бориса, начиная со школы.

– Со школы? Но я уже писал для Большого дома.

– Пока они пришлют справку из того дела, уйдет много времени, а информация нужна уже сегодня, для работы. Особое внимание обрати на его словесный портрет.

Когда через два часа генерал получил мою рукопись, то быстро пробежал ее и удовлетворенно кивнул, правда несколько раз поправил ошибки, сказав под конец:

– С грамотностью у тебя не все в порядке. Хуже, чем с работой. Советую тебе: учись писать правильно, чтобы не было стыдно перед теми, кто будет читать твои бумаги. Коли пришел в органы – будь образован до конца, – уже жестко закончил генерал.

Наставление генерала насчет грамотности я запомнил, и не только его. Пришлось поработать, и лет через пять мне уже не нужно было стыдиться своих рукописей.

В тбилисской истории с Борисом я свое дело сделал: сигнал подал. И до самого выпуска из школы меня никто не тревожил. На этом основании я сделал вывод, что Бориса не нашли.

* * *

Но вот последние экзамены позади. Последние встречи с коллегами и местными друзьями за столом. Двенадцать человек подали рапорта с просьбой направить на работу в Особый отдел Северного флота. Среди них был и я. Мое кредо было следующим: службу надо начинать с трудностей, а для меня Север еще и знакомое место, романтическую сторону которого я познал еще в Ухте.

Сотрудник из кадров разведки. За неделю до отъезда в школе появился человек в гражданском, что было нетипичным для этого учебного заведения, где мы, наши преподаватели и руководство ходили только в военной форме. По школе прошел слух: идет набор в какое-то специальное подразделение органов госбезопасности.

Попал на беседу с кадровиком в гражданском и я. Этот человек, которого я знал вплоть до середины семидесятых годов, резко отличался манерой общения, то есть сугубо неофициальной. В нем не было ничего от армейского служаки, обличенного властью над подчиненными. Вежливо, мягко и в совещательном тоне он расспросил меня об учебе в школе, поинтересовался моим прошлым: юношеской спортивной школой, аэроклубом, предметами изучения в военно-морском училище и профилем инженерных знаний.

Предложение последовало неожиданное:

– Что бы вы сказали, если бы мы предложили вам пойти на работу в Первое главное управление и заняться разведывательной работой?

Вопрос застал меня врасплох. Товарищи, которые побеседовали с кадровиком от разведки, о характере беседы помалкивали. Да и не всем он делал такое предложение. Смущало меня и то обстоятельство, что было как-то несолидно в третий поменять направление работы в столь короткий срок. Об этом я и сказал, добавив:

– А как же служба на севере? Ведь на руках уже направление на работу в Особый отдел флота.

– Поезжайте и служите. Если решение о направлении вас на работу в разведку состоится, то вас вызовут. Вы-то согласны?

Конечно, я согласился.

О внешней разведке органов госбезопасности в школе нам кое-что рассказывали, но в основном историко-описательного характера и немного о контактах военной контрразведки с разведкой по служебной необходимости. Курс был ознакомительный и длился он часа два. Видимо, больше и не следовало нам знать. И вот теперь – такое предложение. Но я понимал: разведка – это как в авиации, высший пилотаж. Я не ошибся в выборе основного пути. Но и здесь, в разведке, был свой «высший пилотаж» – активные мероприятия, которыми мне пришлось заниматься не один год.

У генерала госбезопасности. На выпускном торжественном вечере свидетельства об окончании вручал сам председатель госбезопасности Грузии, то есть мой знакомый генерал. В момент вручения свидетельства мне он и виду не подал, что мы встречались, однако бросил непонятную для окружающих фразу: «Жду, лейтенант…» Я намек понял и на другой день, за несколько часов до отъезда в Москву, побывал у генерала.

Мои опасения оправдались – Борис явно работал по нашей школе. Генерал заметил, что теперь нужно будет проверять вольнонаемный состав школы. На Кобулетской улице следов от пребывания там Бориса не обнаружили, но кое-кого взяли на заметку. Неожиданно генерал весело сказал:

– Нам помог павильонщик, ну, тот продавец на Руставели со знаменитым сиропом.

– В чем помог? Неужели он связник Бориса?

– Ну знаешь, дорогой, это уже слишком. Спец по сиропам – честный человек. Он вспомнил, что Борис бывал у него и не один. Но главное, он знал этих двух людей, а они уже давно у нас были на учете и по той же окраске «шпионаж». Соображаешь? Борис нас вывел на свои связи в Тбилиси. Теперь дело за нами, тебе – спасибо за бдительность.

И грузин был бы не грузином, если бы отпустил гостя без подарка. Из Тбилиси я увозил пару бутылок лучшего коньяка из грузинских подвалов.

* * *

Покидая Тбилиси, этот типичный кавказский город, я испытывал и грусть, и радость. Меня ждала новая жизнь, а одна уже страница ее была перевернута. Я снова буду на Севере, к которому испытывал добрые чувства с детских лет и со времени стажировки на крейсере Северного флота. Но мне было жалко расставаться с южным городом, богатым историческими событиями центром Кавказа, с его обилием солнца и горами, где даже зимой цветут растения и их вечнозеленый покров проглядывает сквозь редко выпадающий здесь снег.

Следующий раз я посетил Тбилиси через пятнадцать лет и то пролетом в ближневосточную страну Ирак, куда меня направили дела научно-технической разведки. Под крылом самолета я увидел город и окружающие его горы. В лучах заходящего солнца розово блестела красавица Кура. Внизу пронеслись аллеи парка, который мы, слушатели школы, закладывали вместе с молодежью города в те, теперь уже далекие, пятидесятые. Парк разросся, и были видны четкие аллеи, окаймленные взрослыми деревьями. Сердцу было тепло – здесь прошли первые месяцы нашей с Ниной жизни…

Засада на озере

После отъезда с Кавказа, дней через десять, задержавшись на пару дней в Москве, я и Нина ступили на землю Кольского полуострова, северной оконечности европейской части России. Именно сюда, в Мурманск, шла действенная военная помощь от союзников по антигитлеровской коалиции в годы войны, и именно здесь размещалась главная база Северного флота – Североморск.

Опыт проживания на Севере у меня уже был, но городок Ухта лежал почти в тысяче километрах южнее, а вот до Северного полюса было значительно ближе, чем до Москвы.

Дорога из утопавшего в темноте и снегу Мурманска проходила среди заснеженных скал. Только скалы и снег – леса не было, а тот, что был, низкорослый, более похожий на кустарник. На контрольно-пропускном пункте, где начиналась закрытая зона, у нас тщательно проверили документы. Дежурившие матросы помогли сесть в попутную автомашину, идущую в Североморск.

У Дома офицеров, главного места культурной жизни города, нас высадили, указав, в каком направлении находится здание Особого отдела – военной контрразведки флота. Нагруженные чемоданами, мы двинулись по узким проходам в снегу к зданию, видневшемуся на сопке. Над городом стояла полярная ночь, и лежащий в снежном плену город светился огнями окон, фонарями на улицах и еще искрящимся на морозе снегом.

Проходивший мимо матрос предложил свою помощь. Через несколько минут наши вещи были доставлены дежурному по отделу. Я попросил доложить обо мне руководству, но нужно было чуть обождать. Я и Нина вышли на крыльцо одноэтажного здания, по самую крышу засыпанного снегом. Лишь там, где были окна, в снегу были проделаны глубокие ниши, отчего свет из окон струился как из пещер. Желтый свет из окон домов в сочетании с синими и темно-фиолетовыми тенями города придавал окрестностям фантастический вид.

Город амфитеатром спускался к заливу, который парил вечно незамерзающей водой. Чуть вдали от берега, на рейде, редкими огнями виднелся силуэт крейсера «Александр Невский», знакомый мне по учебе в училище. В стороне, под высокими скалами, теснились друг к другу корпуса подводных лодок, похожие на спины китов.

При свете ярких звезд полярного неба окружающие заснеженные сопки обозначали уходящую в темноту границу города. Городские шумы поглощались обильными сугробами снега, в которые было погружено все, что принадлежало городу.

– Нина, на этом крейсере я ходил в Баренцевом море, еще в пятьдесят пятом году. И сегодня я бы не прочь связать свою контрразведывательную судьбу с этой крепостью на воде…

Воспоминания теснили душу, а Нина прозаично спросила, видимо вспомнив тбилисскую эпопею с квартирой:

– Где жить-то будем?

Этот романтически-бытовой разговор был прерван приходом дежурного, который позвал меня к начальнику отдела.

У главного контрразведчика флота. Большой кабинет адмирала был уютен и по-деловому обжит. Огромная карта Кольского полуострова закрывала одну из его стен целиком. Пока адмирал с кем-то разговаривал по телефону, я взглянул на карту и нашел на ней Мотовский залив с поселком Титовка. В этом заливе, в бытность моего пребывания на борту крейсера, мы стояли по атомному рассредоточению. Однажды на шлюпке мы в группе моих товарищей-курсантов подошли к берегу, прозванному в годы войны и нашими и немцами Долиной смерти – такие здесь были упорные бои между морской пехотой и немецкими егерями.

– Как добрался, лейтенант? – спросил адмирал, крепкий, коренастый мужчина лет сорока с небольшим.

Это был Михаил Андреевич Усков, военный контрразведчик с боевым опытом здесь, на Севере, и во время войны с Японией на Тихом океане. Именно он готовил дерзкие операции по захвату города-порта Лиинахамари, базы немецких военно-морских сил в Норвегии, что вблизи советских границ и Североморска. Эта операция стала классической, как десантная, с задачей взять город со стороны моря силами морской пехоты. Мы тщательно изучали эту операцию в училище.

Видя, что адмирал освободился, но не прерывает мое ознакомление с обширной территорией работы Особого отдела, я обратился к нему:

– Прибыл для прохождения дальнейшей службы после окончания тбилисской школы военных контрразведчиков…

– Знаю, знаю… Уже трое ваших приехали и отправились в особые отделы на эсминцы, подводные лодки и торпедные катера. Ты знаешь: Полярное, Гремиха, новостроящееся Гаджиево…

Я слушал спокойную речь адмирала с добрым вниманием к собеседнику. И через десять лет, и через двадцать, когда мы встретились в разведке, он был таким же: спокойным и приветливым.

– Ты ведь знаком с авиацией?

– Да. Но только не с военной… Два года в аэроклубе под Москвой. Летал на трех типах самолетов легкомоторной авиации: УТ-2, ПО-2 и ЯК-18. Прыгал с парашютом. Пилот четвертого класса, – четко доложил я.

– Ну, если на трех типах! – шутливо повторил адмирал. – А интерес к авиации остался?

– Конечно, это уже на всю жизнь.

– Вот и прекрасно, – радостно перебил меня адмирал, – тебе и все карты в руки: будешь работать в особом отделе истребительной авиадивизии, на Малом аэродроме. Это, брат, знаменитая Сафоновская дивизия…

«Вот тебе и крейсер…» – пронеслось у меня в голове, но я понимал, что говорить о другом месте, более морском, что ли, просто нетактично. Конечно, я поддержал предложение адмирала.

Адмирал удовлетворенно вздохнул и набрал номер телефона:

– У меня Бодров с женой. Обеспечь его жильем, пока у тебя в Сафоново. А дней через семь-десять найди комнату прямо на Малом аэродроме.

Я выбежал к Нине и радостно сообщил ей, что с квартирой все в порядке: будем жить в кабинете. На что она ответила, что главное есть, где жить, а остальное – мелочи. Действительно, через десять дней мы поселились в финском домике, вернее в одной из его комнат. Целый поселок таких одноэтажных домиков ровными рядами окружал штаб авиадивизии, который находился в трех километрах от основной трассы Мурманск – Североморск и в километре от взлетной полосы аэродрома.

В Особом отделе истребительной дивизии

Здесь работало четверо оперативников: начальник – подполковник, старший оперуполномоченный, который еще в войну был сотрудником «Смерша», еще один молодой сотрудник и я. Помогала нам вести делопроизводство секретарша-машинистка со стажем работы во фронтовой контрразведке. Нам была придана команда из десяти матросов, живших в землянке на склоне оврага.

Начальник обозначил мои обязанности и объекты в авиадивизии, которые поступали в мое ведение с точки зрения госбезопасности. Во-первых, моим заботам передавался авиаполк – два десятка реактивных истребителей, летчики, авиамеханики, специалисты по вооружению и радиотехнике. Я должен был контролировать работу автобатальона, кислородной станции и караульной роты. Кроме того, в мое ведение поступил полигон, на котором летчики проводили учебные стрельбы по наземным целям.

Среди военнослужащих моих объектов я имел негласных помощников. Некоторых мне передали на связь, а новых я должен был заводить сам. Еще с тбилисской школы я твердо уверовал, что расширение сети секретных помощников – это важнейшее условие при организации обеспечения госбезопасности в боевой авиадивизии. Главной задачей моих помощников было выявление недобросовестной работы на самолетах при подготовке их к полетам. Плохо проверенный и отрегулированный самолет – это прямой путь к аварии, то есть угроза жизни летчика, и потере самолета. Кроме того, инструктируя помощников, я просил их присматриваться к тем летчикам и техникам, которые недовольны жизнью в Советском Союзе и могут задумать угон самолета за границу, благо она была в нескольких десятках километров от нашего Малого аэродрома.

Комендант «вражеского аэродрома»

Среди ярких личностей из числа помощников выделялся старшина – комендант полигона. Его хозяйство бывало в работе обычно с утра. Как-то в моем полку были учебные полеты со стрельбой по наземным целям. Полигон был оборудован силуэтами вражеских самолетов, в то время американских. Это была точная конфигурация в натуральную величину. «Гениальность» коменданта полигона заключалась в том, что он выложил на земле из камней нужные силуэты. И сколько бы ни обстреливали летчики такие «самолеты», уничтожить их совсем они не смогли бы. За один день полетов звено за звеном, эскадрилья за эскадрильей «перепахивали» полигон учебными снарядами, которые в землю попадали, но не разрывались. А каждый МИГ – это два пулемета и пушка, есть сотня снарядов на несколько секунд обстрела «вражеских» самолетов.

Все заботы коменданта сводились к восстановлению силуэтов перед очередной атакой и оценка попаданий летчиков, список очередности атак которых он имел. Комендант лихо носился на своем мотоцикле среди силуэтов, стремясь координировать свои действия с интервалами атак летчиков на полигон.

Комендант был старослужащим, фронтовиком и веселым человеком. Он так и сыпал прибаутками на двух языках: украинском и русском. В гарнизоне он знал многих, был желанным в любом кругу и потому оказался в списке моих помощников. Он взял меня на полигон, как раз когда проходила очередная учеба моего полка.

В тот день, передвигаясь по полигону, комендант был расчетлив на время. Тогда я убедился, что в нем, старом солдате, живет чувство минера времен войны: поджигая фитиль, минер знает, сколько секунд он горит, и до взрыва успевает еще многое сделать, в том числе убраться в укрытие. Я сидел сзади коменданта на мотоцикле, и его спокойствие меня пугало: МИГ уже слышен и виден, а комендант все еще возится у одного из силуэтов, приводя его в порядок. А потом, как ковбой, вскакивает в седло своего «железного коня» и мчится в укрытие, оказавшись в котором уже через секунду мы слышим, как снаряды с глухим стуком впиваются в землю.

– Слушай, Василич, ты что же, любишь щекотать свои нервы? – спросил я его в один из таких приездов на полигон. – А если мотоцикл заглохнет?

– Здесь что-то есть из того, пережитого во время войны… Здесь я хозяин своей жизни и смерти. Может, потому я и выжил в боях, что моей присказкой было: двум смертям не бывать, а одной не миновать!

– И все же рискуешь, – настаивал я. – Сам не сплошаешь, но твой «конь» подведет…

– Ты что, лейтенант, не знаешь, что время для меня в такой ситуации слишком дорого? – уже серьезно начал злиться комендант. – Где я его возьму, время-то? Или мальчики-летчики могут в воздухе подождать? Да если бы я не крутился здесь как белка, то полеты длились бы не до обеда, а часов до пяти вечера. Разумиешь, бис тоби в печенку… – От волнения и моих несмышленых приставаний комендант даже перешел на украинский язык.

– Эх, лейтенант, если бы да кабы! – подвел итог нашей беседе боевой комендант.

Кроме острых ощущений, полигон был идеальным местом для оперативных встреч с помощником. Вот уж где можно было серьезно и от души поговорить. Обычно это проходило в землянке – укрытии в несколько накатов бревен. Здесь комендант оборудовал печурку, столик и даже койку. И что греха таить, теперь, через столько лет, можно и сознаться: мы с ним перед праздниками принимали более крепкие напитки, чем чай. Комендант, а в нашей оперативной переписке Старшина, был добрейшей души человек. В разговорах о людях всегда искал положительные стороны, помогал мне видеть интересующих меня людей с положительной стороны. В общем, незаменимый в нашем деле человек.

Странные разговоры в эфире

В один из дней моего более близкого оперативного знакомства со Старшиной он сообщил о странных радиопередачах, которые велись на волне радиостанций на борту МИГов дивизии.

Он рассказал следующее. Когда готовятся полеты со стрельбами на полигоне, то он привозит в землянку рацию и по ней контролирует движение истребителей в воздухе с момента взлета до момента атаки на полигон.

– Я знаю бортовые номера всех наших летчиков и хорошо представляю, кто ложится на боевой курс перед стрельбой.

– А в чем «странность» их переговоров в воздухе?

– В том-то и дело, что в воздухе – все в порядке. Обычный обмен типовыми фразами. Ну, естественно, с некоторыми репликами и даже более крепкими словечками. В общем – как всегда. Странности бывали на земле…

Старшина замолк и стал собираться с мыслями. Весь его вид говорил об обеспокоенности тем, о чем предстояло поведать мне, особисту. Он рассказал, что матчасть готовится до учебно-боевых полетов заранее, за несколько дней. Каждый техник – механик, оружейник, радист – готовят свою часть самолета. Старшина обратил внимание, что во время отладки ботовых радиостанций МИГов используются нестандартные слова.

– Например, «750, проверка: один, два, три… Как слышите?» – Он даже рукой перебрал на пальцах счет. – Понимаешь, иногда счет длится до двадцати и более, если что-либо не ладится.

– С кем радиотехники настраивают рацию?

– Или вместе с другим радиотехником, или с летчиком.

Старшина обратил внимание на тот факт, что иногда во время такой наладки он слышал не последовательный ряд чисел, а в разбивку. Причем чаще всего трехзначные. Это случалось не один раз, и ему думалось, что дурят техники для разрыва монотонности в работе с рацией.

– Конечно, на магнитофон эти записи не попадают, – говорил Старшина. – Магнитофон работает только в день полетов, и находится он у руководителя полетов. Я записал некоторые из таких «странных» передач, смотри…

Старшина протянул мне листок со столбиками цифр. Цифры были сведены в блоки и привязаны к датам, когда Старшина делал записи.

– И что же странного?

– Не по порядку перечисляются, и числа трехзначные…

Я всмотрелся в цифры. Действительно, по датам записи они идут так:

15.06 – 230 290 060

20.06 – 050 170 270 070.

26.06 – 030 100 180 260 080

– Василич, на что это похоже?

– Лучше я скажу, на что это не похоже. На координаты – не похоже, на расстояния – не похоже, на угловые градусы – тоже…

– Сколько времени длилась передача, каждая?

– Секунд по две-три.

– Как произносились: общим числом или каждая цифра в отдельности…

– «Ноль восемьдесят» или «сто шестьдесят»…

Что-то говорило об определенном ритме в серии этих цифровых строчек. Кажется, обилие нулей?!

– Итак, что мы имеем: во-первых, во всех числах имеются нули; во-вторых, каждая группа идет по нарастающей, а последняя в ней – меньшего значения; в-третьих, цифры меньшего значения от группы к группе идут вверх…

– И о чем это говорит? – спросил старшина.

– Пока – ни о чем, но если мы отбросим все нули, то получим следующее, – и я стал быстро набрасывать новый столбик.

15.6 – 23, 29, 6.

20.6 – 5, 17, 27, 7.

26.6 – 3, 1, 18, 26, 8.

Мы посмотрели друг на друга и пожали плечами.

– Василич, а что это за дни были в июне: 15-е, 20-е, 26-е?

– 15-го мы готовились к учебным полетам…

– …которые были 23-го? – неожиданно прорезала меня догадка, прозрел и Старшина.

– Точно, 23-го – были полеты.

– Значит, 23-е, 29-е и 6-е – это даты, но при чем здесь «6»? Что-то не вяжется!

– А если «6» – это месяц, ну как у меня: 15.06? – указал старшина на бумажку с цифрами.

– Так, так, так, – заторопился я, набрасывая ряд цифр снова, – 15.06 – это ясно, 20.06 – это об июле, а вот 26.06 что-то не получается. Ряд-то нарушен: с 8 на 1.

– 26.06 – это об августе, в моей записной книжке значится: 3-го, 10-го – будут полеты.

– Все ясно, теперь снова пишем наши догадки, что получается – даты полетов в июне, июле, августе.

И я обратился к Старшине с просьбой сверить даты с его записной книжкой. Все цифры сошлись. Рация передавала даты очередных полетов – но кому и кто делал это?

– Кому-то предназначалась эта информация, – философски изрек старшина.

– Шпионское донесение, Василич, думается мне… А почему ты до сих пор никому не сообщил о своей находке?

– Не был уверен, да и был без связи с вашим ведомством, вот теперь встретились с тобой основательно. Шапочно-то мы виделись, а серьезно начали работать только теперь, когда сошел снег и понадобился полигон.

– Василич, а по голосу не мог бы ты припомнить, кто мог это быть?

– Нет, ничего определенного сказать не могу…

– Ну, хотя бы: кого напоминает? Молодой – старый, звонкий – хриплый, высокий – низкий…

– Низковатый, но четкий, твердо выговаривающий цифры, спокойный. Как бы заученно говорящий.

– Видимо, тренировался, прежде чем выйти в эфир, – сказал я, задумчиво глядя на листок. – Конечно, голос не называл позывные самолета?

– Конечно, нет.

Разговор со Старшиной состоялся в первой половине дня, а после обеда я засел за обработку этих цифр и пытался разгадать то, что за этим всем стояло. Я только что пришел в отдел и хотел тщательно подготовиться, прежде чем доложить начальнику.

С цифрами, кажется, все ясно, а вот когда их передавали – почему никто больше не обратил на их особенность внимания? Я зашел в соседнюю комнату и обратился к коллеге за разъяснением: как ведется радиообмен при подготовке самолетов к полетам.

– Должен же быть какой-то режим работы? Не могут же все сразу болтать одновременно? Ведь у всех – одна и та же волна.

– «Временной коридор», – буднично-просто ответил сосед. – На каждый самолет – один механик, на каждое звено – по оружейнику и радисту. Радиоспецам нарезают «коридор», минут по пятнадцать-двадцать… Механик руководит всеми работами на его МИГе.

– Это – механик, а радиотехник?

– У них общий начальник на звено, а часто и на эскадрилью, если не хватает людей. График «коридора» составляется один на весь год по согласованию со всем полком и даже дивизией.

– Все двадцать минут «коридор» занят одним звеном?

– Не обязательно – двадцать, если есть необходимость, то да, но чаще всего – минут десять. Но другие не лезут – ждут своего часа.

– Значит, все рации в это время молчат?

– Точно. А почему это тебя интересует?

– Разбираюсь потихоньку в премудростях работы в полку, – однозначно ответил я.

Мне подумалось, теперь бы узнать точное время, когда Старшина слышал эти передачи. Да где его после обеда найдешь. Но нужно попробовать, и я стал обходить разные службы аэродрома. Часа через полтора все же наткнулся на Старшину.

Василич время припомнил:

– Последнюю, то есть двадцать шестого, я принял незадолго до обеда. Вернее всего, между одиннадцатью и одиннадцатью тридцатью…

Поиск «Радиста»

Его я называл мысленно именно так. Круг поиска определялся. Решил, что теперь следует подготовить справку и доложить ее начальнику отдела.

Вечером, как это было принято, мы собирались накоротке в отделе. Я попросил начальника принять меня.

– Сегодня у меня была встреча со старшиной. Он сообщил любопытные сведения. – И я протянул справку о встрече с моим помощником.

Начальник быстро пробежал справку глазами и не без удивления взглянул на меня:

– Ну-ка повтори ход ваших рассуждений еще раз!

В несколько минут я сделал на бумаге все расчеты.

– В конце справки ты указываешь круг последующих действий по поиску Радиста. И исходишь из того факта, что это должен быть обязательно радиотехник. Так ли это? Подумай еще и еще. Главное – не спугнуть…

Я еще не видел таким строгим начальника, как когда он убеждал меня согласовывать все шаги по этому делу с ним. Дело принимало серьезный оборот, а пока начальник снял трубку телефона и я услышал его несколько взволнованный голос:

– Михаил Андреевич, хочу срочно прибыть к вам для доклада. Очень важно, – четко доложил начальник и добавил: – Возьму с собой Максима Бодрова. Буду через час.

В кабинете адмирала мы часа три обсуждали сложившуюся ситуацию. Искали пути выхода на Радиста. В итоге поисков адмирал сказал:

– Сомнений в кодированной форме передачи ни у кого нет. Радиодонесение вражеского агента исходило прямо из вашей авиадивизии. Нужно не только искать, но и не спугнуть… Насторожить его – это уже проигрыш. Даю вам день срока на разработку конкретного плана действий.

Вечером следующего дня план был утвержден. Исполнителей было трое: начальник, старший оперработник нашего отдела и я. Мой начальник брал на себя задачу по проверке «временного коридора» через свои возможности в штабе полка и дивизии.

«Коридор» можно было привязать к конкретным лицам, точнее группе лиц, из числа механиков, оружейников, радистов. С одной стороны, круг лиц сужался, а с другой – все еще был велик.

Теперь все усилия направлялись на поиск «второго пеленга», то есть еще одной подсказки, что мы на правильном пути. Подсказка могла придти от наших помощников, и мы начали целенаправленную работу фактически с каждым их них.

Во время полетов я старался бывать на стоянке среди летчиков и техников. Это был не просто интерес к полетам и авиационной технике, а работа – оперативная необходимость. Общение в среде военных создавало эффект привыкания к особисту и восприятие его как своего коллегу по службе в авиадивизии. Хотелось, чтобы меня воспринимали эдаким добрым парнем, интересным собеседником. И еще – это место использовалось для коротких встреч с помощниками для получения нужных сведений или постановки нового, порой срочного, задания.

И все же это была диверсия! К информации Старшины о работе неизвестного на рации МИГа прибавилась еще одна серьезная забота. В моем полку случилось ЧП – чрезвычайное происшествие, ставшее достоянием гласности. В полете заклинило рули управления в одном из МИГов. Летчик с трудом посадил свою машину. При разборе происшествия выяснилось, что в механизм управления самолетом попала отвертка. Ее оставил в фюзеляже самолета обслуживающий техник.

Я привык подвергать сомнению любые простые версии, поэтому меня насторожил тот факт, что механик был весьма добросовестным и не мог не следовать правилу: перед полетом нужно убедиться, что инструмент лежит на месте, а не в кабине летчика или вообще в самолете. В этом вопросе механик не вызывал сомнения.

Тщательное расследование показало, что за месяц до происшествия у механика исчезла именно эта отвертка, о чем он немедленно доложил старшему по команде механиков, то есть офицеру полка. В авиации принято: все инструменты промаркированы – бесхозного инструмента на стоянке самолетов быть не должно.

Поэтому найти хозяина любого инструмента было легко.

Как попала отвертка в самолет, если она была утеряна еще месяц назад? Выход напрашивался один: подбросили. Но зачем и кто? Недоброжелатель? Но чей? Летчика или механика? Итак – версия.

На заданные вопросы нужно было найти ответы. И я их начал искать, собирая по крохам сведения от своих помощников. Сведения оказались любопытными. Отпала версия с недоброжелателями у летчика. Остался механик, который, как выяснилось, был очень задирист, языкаст и слыл жестоким насмешником. Он умел наживать себе врагов. Таких у него оказалось двое. Теперь – кто из них?

И снова выручил помощник, который разузнал о ссоре между «моим» механиком и механиком соседнего полка. Эти ребята были земляками и из одного авиационного училища. Когда-то хорошо дружили, но между ними пробежала черная кошка… Ко всему прочему, оба имели виды на девушку из родной деревни. Девушка отдала предпочтение более спокойному жениху – парню из соседнего полка. «Мой» механик оговорил своего земляка, написав письмо девушке с сообщением, что ее жених отказался от нее и женится на другой, местной северянке.

Обман раскрылся, и отвертка была выбрана орудием мести. Мы предполагали, что механик-обиженный рассчитывал не на аварию в воздухе, а на отказ рулей при движении по земле. Взяв эту версию за основу, мы решили дать парню-мстителю возможность облегчить свою судьбу – было принято решение побеседовать с ним в открытую.

Душу Мститель облегчать не захотел. Категорически отказался взять на себя вину за появление отвертки в МИГе. Когда он защищался от этого тяжкого обвинения, выставлявшего его организатором возможной гибели летчика, все его спокойствие улетучивалось.

– Делайте со мной что хотите, но я эту диверсию не делал! Что мой земляк подло поступил со мной – все так. Но это наше дело, и я собирался набить ему морду!.. – яростно протестовал Мститель. – Только не отвертка. Нет и нет…

Любопытно, что и сам «мой» механик, на чьем МИГе случилось ЧП, не хотел верить в версию, что его земляк – диверсант.

– Я знаю его с детства. Он обещал избить меня и избил бы. Он против меня, а не против летчика! – категорически настаивал бывший друг Мстителя. – Ищите в другом месте…

Однако машина поиска уже вошла в привычную колею и взяла за основу действий Мстителя ссору двух земляков. Его объявили причастным к созданию аварийной ситуации и неискренности. И вот: трибунал, дисциплинарный батальон, разжалование в рядовые.

Трагедии в судьбах летчиков

Профессионализм – это как умение плавать или ездить на велосипеде. Или он есть, или его нет. Но то, что мой профессионализм инженера-артиллериста может быть здесь востребован, в особом отделе морской авиации флота?! Вот уж чего не ожидал.

К сожалению, этот профессионализм пригодился в более чем трагической ситуации. Но уж такова судьба военного контрразведчика: в обычной жизни быть незаметным, а в критической ситуации – собранным и максимально полезным своими разносторонними знаниями профессионального сотрудника госбезопасности.

Пока я служил в дивизии, пришлось пережить несколько авиакатастроф. Меня, как человека с инженерным образованием и молодого чекиста-контрразведчика, направляли в комиссию по расследованию происшествий в качестве представителя особого отдела.

Однажды я сидел в помещении отдела и писал очередной отчет о встрече с одним из моих помощников. Гул самолетов, идущих над нашим домиком на посадку, не смущал меня – привык. Работу прервал начальник, бросив короткое: «Зайди».

– Разбился штурман полка. Беги на КП и забери магнитофонную пленку с записями переговоров по радио руководителя полетов и штурмана. Торопись!

С тревогой на сердце я пулей вылетел на дорогу, ведущую к аэродрому. Бегом примчался на КП – командный пункт, где руководил полетами командир полка, соратник Бориса Сафонова по войне на Севере. Полковник был бледен и глубоко затягивался сигаретой. Я знал, что со штурманом они были друзьями. За год до войны прибыли они сюда, в морскую авиацию, и всю войну сражались летчиками-истребителями в небе Заполярья над Баренцевом морем. Но дело есть дело, и я изложил просьбу моего начальника.

– Что, слетается вороньё?.. – грубо проговорил полковник и добавил с горечью: – Теперь мне крышка – уволят. Это уже, лейтенант, четвертого за два года я провожаю на тот свет. Бери пленку. И докладывай…

Когда я шел, уже не так быстро, в отдел, навстречу мне неслась толпа женщин. Их рыдания и крики были слышны издалека. Были среди них и полуодетые, и одетые кое-как. На ветру полоскались цветные фартуки домохозяек. Лица жен летчиков были искажены горем. Как так? – удивился я. Ведь прошло всего несколько минут с момента происшествия! Позднее я узнал, что самолет упал на виду поселка, не дотянув до посадочной полосы метров двести. Упал в болото и перевернулся. Через двадцать минут трактор поставил пятитонный истребитель в нормальное положение. Но штурман уже был мертв. После опрокидывания самолета он потерял сознание, ударившись лбом о прицел, а затем завис на ремнях сидения и перекрыл ими артерию на шее.

Женщины не знали, кто погиб, и потому бежали за страшной вестью сами. Бежали инстинктивно – горе объединяло их. Они пробежали мимо меня, кажется, даже не замечая. Видимо, мой спокойный вид и медленная походка говорили о том, что я не был в курсе дела.

Созданная комиссия включала в себя специалистов из разных областей профессиональных знаний, но в целом ей предстояло ответить на три основных вопроса, естественно, аргументированно: не была ли катастрофа результатом ошибок летчика при пилотировании самолета? Не случилась ли катастрофа из-за поломки двигателя или приборов навигации, управления? И, наконец, не было ли злого умысла, приведшего к гибели самолета? Последнее было по моей части.

На первый вопрос акт готовило командование авиадивизии, на второй – авиаспециалисты, а на диверсионный вариант – мы, чекисты особого отдела, в данном случае в моем лице.

Пока создавалась комиссия, я, уже через час после трагедии, сидел и изучал магнитофонную запись. Особенно того участка ее, который касался аварийной ситуации – обстановки вплоть до гибели летчика.

Прослушав несколько раз пленку, я сделал первую запись на листе бумаги: «Из вахтенного журнала радиорубки командного пункта…» Я выбрал всего шесть минут. Триста шестьдесят секунд трагического полета. Итак, КП; 32 – номер руководителя полетами на командном пункте управления; 754 – штурман полка. Дальше шла расшифровка переговоров.

Время: 14.14.

КП: 754, вам зона 20. 754, вам разрешаю взлет с левым разворотом…

Время: 14.32.

754: Я – 754. Трясет двигатель.

КП: 754, проверьте температуру!

754: Температура – ноль, я – 754.

КП: 754, пламя есть?

754: Да нет, не пламя, с мотором что-то…

КП: 754, задание окончил?

754: Задание окончил. Сильно трясет двигатель… Я – 754.

КП: 754, повнимательней, повнимательней… Смотри за удалением от аэродрома. Иди к точке, иди к точке… Высоту не терять…

754: 32, я над точкой. Высота – 2000.

КП: Смотреть внимательней – всем, всем…

КП: 754, что у вас там? 754, вам посадка с ходу. Внимание, внимание, всем разлетаться…

754: Я – 754, прохожу над вами. Я над точкой.

КП: Кто прошел над стартом, точкой?

754: Я – 754.

КП: 754, заходите на посадку. Как вы?

754: Нормально, нормально… Трясет немного… Я – 754.

КП: 754, не растягивайте «коробочку»… Заходите на посадку.

754: 32, прогони 775 на второй круг. Я поменьше «коробочку» сделаю… 32, 32, прогони его!

КП: Кого прогнать?

754: 32, прогони того, кто после третьего разворота. Я меньше «коробочку» буду делать. Я – 754.

КП: Кто сделал третий разворот? На связь!

775: Я – 775. Я успею еще…

КП: 775, срочно уйдите, уйдите… На третьем развороте уйдите. Сейчас 754 идет на вынужденную посадку…

754: Я сразу на третий разворот… Я – 754.

КП: Сразу на третий? Правильно…

754: 775, смотри, буду проходить мимо тебя. Спокойненько…

КП: Кто на третьем, повнимательней…

775: Я – 775. Вижу его…

КП: 775, заходи на посадку следом за 754. Он подходит к четвертому развороту.

КП: 754, как у тебя? Шасси и щитки выпустил? Двигатель работает?

754: 32, работает, трясет сильно…

КП: 754, не вздумай только сектором газа шуровать. Шасси выпусти… шасси выпустил?

754: Шасси выпустил… Щитки полностью… Воздух есть. Я – 754.

Время: 14.37.

754: Остановился двигатель. Я – 754.

КП: 754, как расчет на посадку?

754: С подтягиванием – будет нормально…

КП: Подтянуть! Под… Под…

754: НЕ НА ЧЕМ! НЕ НА ЧЕМ!

КП: Убрать шасси… убрать шасси… Подтянуть, подтя…

754: ОЙ… МА-МА…

Прослушав запись в первый раз, потрясенный, я долго сидел молча. Голоса, их интонация, отдельные фразы роились в голове. Перед глазами стояло лицо штурмана полка, всегда приветливого и жизнерадостного человека. Наконец, стал осмысливать и записывать услышанное. Так родилась эта запись – стенограмма, которую нужно было приложить к акту.

Здесь необходимо небольшое пояснение. Дело в том, что прежде чем садиться на аэродром, самолет строит «коробочку», то есть делает вокруг посадочной полосы расчет, облетая ее с четырьмя разворотами.

Штурман – отличный фронтовой летчик. Он сделал сотни вылетов, боевых вылетов над Баренцевом морем в годы войны – остался жив. Несколько лет назад, спасая МИГ с остановившимся двигателем, тоже остался жив. За этот подвиг тогда его наградили золотыми часами, которые он с гордостью показывал мне. А нынче? Не получилось, не дотянул. Но почему? Не хватило нескольких секунд? Да, была проволóчка с посадкой и, что греха таить, растерянность руководителя полетов, точнее его нечеткость в руководстве ситуацией. Именно об этом рассказала магнитофонная запись.

И еще. Если бы у него были убраны шасси, то самолет, попав в болото, не перевернулся бы… Ох уж это «бы»! Но история «бы» не признаёт. Шасси убрать – это несколько секунд. Их-то у штурмана и не было.

Спокойный голос штурмана. Четкие, уверенные сообщения о состоянии двигателя и условий полета вокруг аэродрома… И, временами срывающийся на крик, голос руководителя полетов, полковника – фронтового друга штурмана.

Прослушал пленку, и до меня дошел смысл фразы полковника: «…теперь мне крышка, уволят». Даже мне, непрофессионалу в летном деле, было ясно, что руководитель полетов в этой ситуации оказался не на высоте.

Расследование показало следующее. Реактивный двигатель вышел из строя, остановился в воздухе – это было основное зло в эксплуатации МИГов. Фабричный брак в лопатке турбины. Уже при работе в разведке мне приходилось ставить источникам задание на технологию изготовления надежных лопаток для турбин реактивного двигателя. Причем такие задания были и через пять, и через десять, и даже двадцать лет.

Когда лопатка турбины отрывалась, то она попадала между вращающимися частями двигателя, начиная разрушать его. Так случилось и в этот очередной трагический раз. Двигатель встал – до посадочной полосы не хватило 2–3 секунд.

Хоронили штурмана тяжело. Поселок притих. Короткий путь от Дома офицеров, приземистого одноэтажного здания еще времен войны, до кладбища погибших летчиков прошло все население поселка – скорбная традиция, заложенная еще до войны, продолженная в годы войны и теперь, в послевоенное время.

Красивый и мужественный человек, классный летчик, до последней секунды не потерявший самообладания, уходил от близких и товарищей навсегда. Уходил в землю, которая была столь желанной в его последнем полете и столь опасной при встрече с ней.

Последний путь: рвущие душу звуки оркестра, приспущенное знамя с боевыми орденами на его полотнище, прощание родных и друзей, залп из винтовок, горсть земли от каждого из присутствующих. И вот – всё. Глухой рокот комьев о крышку гроба, темные пятна на алой обивке его… Скупые слезы у мужчин и рыдания женщин как бы говорили: сегодня мы хороним твоего, а завтра…

Это «дело» – контрразведки

Пришла осень с дождями и ветрами, а главное – с мокрым снегом. Север готовился к зиме. На стоянке самолетов один из моих помощников коротко бросил мне при мгновенной встрече: «Нужно увидеться…» Место встречи было оговорено заранее, и в тот же вечер, пользуясь ранними ночами, мы переговорили о важном моменте в обстановке с безопасностью в авиадивизии.

– Максим Алексеевич, – начал помощник, – тут один механик выделяется… Обратил внимание, как вы инструктировали.

– Кто и в чем выделяется?

– Да с третьей эскадрильи… – И помощник подробно описал механика, которого с этого дня я стал называть «Летун».

Механик стал изучать летные инструкции. Не то что изучать, но брать в секретной части. Криминального в этом ничего не было, но сработал принцип: механик выделился из среды других своих коллег. Зачем ему знания об особенностях управления самолетом в воздухе? Этим мы и занялись с моим помощником.

Было установлено, что Летун дружит с техником-оружейником. На встрече со мной помощник говорил, что оружейник не имеет доступа к секретной инструкции-наставлению по полетам, но якобы окончил аэроклуб и когда-то летал на самолете самостоятельно. Хотел стать летчиком, но что-то помешало… Как опытный помощник, собравший более подробные сведения об объекте нашего интереса, он продолжал: оружейник озлоблен на весь мир за судьбу вне элиты летчиков. «Я слышал, как он говорил механику о своей страсти летать и что судьба несправедлива к нему – он вне авиации».

– А об управлении МИГом они беседовали?

– Я слышал только обрывки фраз… Кажется, да.

– Может быть, это просто любопытство со стороны бывшего летчика аэроклуба? Я по себе знаю, как влечет авиация.

– Может быть, а если нет? – задал вопрос уже мне мой бдительный помощник. И он был прав: таким сигналом пренебрегать не следует.

Помощник узнал, где проводит свободное время эта парочка. Летун и Оружейник уходили к скалам в сопки и там, укрывшись от ветра, разводили костер, беседовали по многу часов.

По-человечески я их понимал: в гарнизоне податься особенно было некуда. Кинофильмы, вечером клуб, танцы, выпивка… Поехать в Мурманск – денег не ахти сколько. Природа поднимает настроение, но в их случае мы не могли узнать тему бесед, которую они явно скрывали. Мы начали готовить операцию по выявлению истинных намерений Летуна и Оружейника, исходя из того факта, что они могли затеять что-либо противоправное, вплоть до угона самолета за рубеж

Снова «дело Радиста»

К этому времени в деле Радиста появились просветы: список подозреваемых сокращался. Уже одни и те же фамилии мелькали в разных чрезвычайных ситуациях.

Я составил таблицу, в которой фигурировали лица из числа техников и летчиков, попавших в поле зрения. Их было одиннадцать человек: девять техников (четверо механиков, три оружейника, два радиста) и два летчика. Это по вертикали, а по горизонтали в таблице были ситуации, условно обозначенные:

Эфир – перехват цифрового кода Старшиной.

Диверсия – отвертка в системе управления МИГом.

Штурман – гибель штурмана полка.

Угон – только что начатая разработка Летуна; Оружейник с окраской «угон самолета за рубеж».

Как-то я возвратился домой пораньше, часов в семь. Не прошло и часа, как явился дежурный матрос и сообщил, что меня срочно вызывают в отдел. Там меня ждала наша секретарша, эмоциональная женщина со стажем работы в военной контрразведке в годы войны.

– Максим, – порывисто бросилась она ко мне, – никого не могу найти! А замполит дивизии срочно ищет нашего начальника. Звонил уже не раз…

– Он сказал, в чем дело?

– Нет, только звонит, и все!

– Хорошо. Если он позвонит снова, скажите, что я побежал к нему. Именно «побежал»…

Получив сообщение, что я, как человек особого отдела, иду к нему, замполит авиадивизии ждал меня с нетерпением.

– Лейтенант, – обратился он ко мне, – очень нужно с вашим ведомством переговорить вот ему… – Замполит указал на капитана, который сидел в стороне от стола. – Он совсем заждался, а дело, как мне кажется, важное.

Он продолжил, обращаясь к капитану:

– Покажи, что ты поднял со дна озера… Кстати, вы знакомы?

Капитана я знал в лицо. Он был смугл от явно южного загара и обветрен, как человек, много бывавший на ветру, на открытом воздухе. Это был техник из соседнего полка, отвечавший за техобслуживание одной из эскадрилий.

То, что положил Смуглый на стол, здорово насторожило меня. Передо мной лежала трубка из белого металла длиной сантиметров двадцать пять и диаметром в три-четыре сантиметра. Один из торцов имел хорошо подогнанную, видимо винтовую, пробку. Удивляли «усики» – шесть пластиковых жестких нитей сантиметров по пятьдесят, которые веером расходились от трубки и имели крючки на концах.

– Капитан, повтори о том, что рассказал мне. Лейтенант из особого отдела…

– Это я поднял из лунки на озере Долгом.

– Пожалуйста, подробнее, – попросил я.

Капитан коротко, но обстоятельно изложил следующую историю. Он имел по линии службы отгул и решил пойти на рыбалку в район любителей ловли озера Долгое. Вышел из дома еще затемно, но к моменту слабого рассвета полярного дня прибыл на озеро. Лед уже стал хорошо, но не был еще столь толст, как в ceредине зимы. Он посидел на нескольких лунках. Рыба шла слабо, и потому он решил пойти ближе к дороге, ведущей к шоссе, и оттуда отправиться домой, если удача не придет.

Подойдя на этот край озера, капитан обратил внимание на ветку, торчащую из снега, – так рыбаки обозначали место лунки. Расчистив снег, он нашел замерзшую лунку, но сверлить лунку не стал – сделал новую между двумя лунками, где лед был не столь тверд. Где-то на глубине чуть больше метра нащупал дно и стал работать мормышкой.

– Чувствую, что-то взяло и тянуть тяжело, думаю, тока бы не сорвалась и не оборвалась!.. – возбужденно говорил капитан. – Тяну с напряжением, и вместо окуня – вот эта штуковина… Ее крючки на конце нитей цеплялись за водоросли и мешали тянуть.

Мы молча смотрели на трубку с «усиками». Чуть помолчав, капитан продолжил:

– Вначале мой крючок вытянул нить, а за нее я вытянул всю систему вместе с трубкой.

– Вы видели кого-либо еще на озере?

– Никого, рабочий день – все заняты. Мы рыбачим только по выходным…

– Контейнер вскрывали?

– Конечно нет. Мне показалось странным это устройство, и я поспешил домой. Пока добрался, прошло часа три, переоделся – и сюда. К нашему замполиту за советом…

– Место найдете?

– Конечно. Там большая скала на берегу, метрах в двадцати от лунок.

– Вы оставили там все, как было: лунки, веточки, следы?

– Чуть припорошил снегом…

– Так вы говорите, что никого на озере не было? Точно? Припомните. Может быть, кто-либо уходил от озера или встретился вам на шоссе вблизи от поворота дороги на озеро? – допытывался я, стремясь найти хотя бы какую-либо зацепочку в отношении возможного владельца контейнера.

– Точно никого. Даже ночью можно заметить движение на озере, а днем – сразу бы заметил, – убедительно сказал капитан. – Я и сам не думал что-либо поймать. Не та погода – шло потепление. И шел туда, чтобы отдохнуть. Ну, прогуляться, что ли.

Весь разговор занял минут пятнадцать. После чего я предложил Смуглому прийти к нам в отдел для продолжения беседы.

– Товарищ капитан, вы располагаете временем? Тогда идите к нам прямо сейчас, в отдел. Зайдите со стороны оврага, то есть со стороны дороги, ведущей в санчасть. Сзади нашего здания есть боковая дверь. Вот в нее и зайдите. Я вас встречу.

Я поблагодарил замполита, сказав, что доложу обо всем начальнику. Забрал «улов» капитана и ушел к себе в отдел. К этому времени наш секретарь начальника не нашла – он был в отъезде в Мурманске и скоро его не ждали. Пришлось начинать работу с контейнером самому.

Я решил, что содержимое в данный момент не главное.

Главное – разобраться в обстоятельствах обнаружения контейнера и упредить ситуацию. Нужно было выяснить ситуацию с местом происшедшего: описание и так далее.

Скоро схема была готова. И я стал подробно расспрашивать об этом озере, как месте рыбной ловли. Начал с того, что попросил составить список всех известных Смуглому рыболовов.

– Но вы можете получить этот список в секции рыболовов.

– Нет уж, лучше вы составьте такой список, а уже потом мы дополним его из секции. Особо выделите, кто любит рыбачить ближе к этому камню.

На последний вопрос Смуглый ответил так:

– Обычно каждый рыбак, придя на озеро, уходит вглубь его, на дальний конец, и затем приближается к скале, под которой я нашел контейнер. Так удобнее, ведь с озера ведет одна дорога к шоссе и именно от этого камня.

– Значит у камня всегда много народа?

– Вовсе нет, это место не популярно. Разве что новичок сядет здесь или кто-либо из особо ленивых… Для таких рыбалка – это просто пребывание на воздухе.

– А вы почему сели там?

– Тоже подышать. День еще не померк, ничего не ловится, домой возвращаться не хочется…

Нужно было торопиться – за контейнером в любой момент могли прийти. И неизвестно, сколько он там уже лежал.

Смуглый от рыбалки здорово намаялся, а в нашем очень теплом домике разомлел и его потянуло на дремоту. Я уложил его на диване, а сам стал думать, что уже сегодня можно предпринять, точнее завтра.

Вскрытие контейнера

После одиннадцати пришел начальник. Быстро разобрался в ситуации, задал несколько вопросов Смуглому.

– Капитан, обо всем этом – никому ни слова. Даже жене. Что вы ей скажете о своем отсутствии?

– Мои уже спят. А ходил я на стоянку – идет сильный ветер. Проверял крепление самолетов.

Капитан ушел домой. Начальник встал, взял контейнер в руки и подошел к двери. Просунул руки с контейнером в проем и сказал:

– Максим, держи дверь. Она защитит, если что-либо рванет… Судя по размеру контейнера, взрывчатки здесь мало.

– Дайте мне, – запротестовал я. – Я ведь БЗ – боезапасчик по артиллерии.

– Ладно уж, держи дверь. Ты – теоретик, а я практик еще с войны… Держи крепче!

Решительно начальник крутанул крышку, и через несколько секунд мы вытряхивали из контейнера его содержание.

В нем были крупные купюры советских денег и небольшой листок со столбиком цифр. Это был шифр, видимо задание агенту спецслужбы Запада. Но какой?

– Итог. Это контейнер с содержимым от спецслужбы к агенту на нашей территории. Согласен?

Я кивнул и задумчиво стал рассматривать листок с шифром. Начальник не менее моего думал и думал.

– Так какие мысли, идеи, соображения, Максим? – выходя из задумчивости, сказал начальник.

– Нужна засада, и как можно быстрее…

– Конечно, но нужно провести временной расчет вероятности появления человека, кому этот контейнер предназначен. Это первое, а второе – надо сузить круг людей, за кем нужно следить как за потенциальными будущими владельцами контейнера. Кстати, где твоя таблица? Принеси…

Начальник внимательно рассмотрел таблицу и добавил к уже имеющимся тревожным для нас обозначениям еще одно – «Озеро». Мы стали сличать фамилии на таблице со списком, полученным от Смуглого. Начальник сразу же вычеркнул тех, кто был в большей степени вне подозрений применительно к ситуациям по пяти случаям.

Я пробовал возразить, но он не стал даже обсуждать сомнения: «Потом, потом…» В списке Смуглого осталось два техника и три летчика.

– Смотри таблицу ситуаций и список имен. Смотри по профессии. «Временные коридоры» в случае с «Эфиром» мы сузили до трех случаев: между одиннадцатью и двенадцатью. В твоем полке график говорит нам следующее:

11.00 – 11.20 – третья эскадрилья, первое звено,

11.20 – 11.40 – третья эскадрилья, второе звено,

11.40 – 12.00 – третья эскадрилья, третье звено.

О чем рассказала таблица. Я смотрел на таблицу и видел, что оружейник второго звена работал в каждый из тех трех дней, что указал в своем сообщении Старшина. Штурман полка погиб на МИГе звена, в котором работал тот же оружейник. Наконец, он завязан с отверткой, так как бывал регулярно на чужой стоянке в те самые дни. Бывали и другие, но за ними не тянулся след к «Эфиру», «Диверсии», «Штурману», «Угону». Теперь соединить его с «Озером»? И тут все, кажется, сошлось: Оружейник – рыбак и бывает на озере, где нашли контейнер. Но мало ли рыбаков? В то же время – часты ли такие совпадения? И я, указав на совпадения, пояснил ситуацию, как я ее понимал.

– Все может быть, очень даже может быть! – уже чуть веселее сказал начальник. – Сейчас поздно, старший опер будет только завтра, другой наш опер в Мурманске с ночевкой. Остались мы с тобой. Нас мало? Ну нет. Помнишь, как у Леонида Соболева в его «Морской душе»: «Один моряк – это моряк, два моряка – это уже взвод, три моряка – рота, четыре моряка – батальон…» Так что нас – взвод, а это человек двадцать. Значит, будем работать за десятерых. В общем, я срочно выезжаю в Особый отдел флота к адмиралу…

– Товарищ подполковник, сегодня среда, – начал я рассуждения. – Рыбаки вернее всего поедут на озеро в выходной день. И наш рыбак попытается под общим заездом достать контейнер.

– А если раньше?

– Едва ли, это капитан может выделиться – ему скрывать нечего. А Рыбак – может, назовем его так? – не станет наводить тень на плетень.

Начальник помолчал и решительно сказал:

– Первое – сегодня же встретишься с капитаном и возвратишь контейнер в лунку. И никаких следов. Второе – организуй через помощников наблюдение за Оружейником, которого мы выводим в главного подозреваемого. Третье – через помощников разузнай, сколь долго длится увлечение Оружейником рыбалкой.

Я кивнул и стал готовиться к встрече с моими помощниками. Уже одетый, в дверях начальник сказал:

– Завтра здесь буду утром. Доложи ситуацию старшему оперу, и готовьте засаду. Никому ни слова, даже своим, – пока, конечно. Привезу в помощь кого-либо из Североморска. Инструктаж после моей встречи с адмиралом. Засаду начнем в ночь с четверга на пятницу, продолжим в субботу, воскресенье и до тех пор, пока не поймаем… Готовьтесь!

Где-то после четырех ночи я разбудил Смуглого и поставил перед ним новую задачу – возвратить контейнер в лунку. Жена быстро поняла необходимость исчезновения мужа, хотя и узнала, что его вызывают как эксперта по технике на большой аэродром: «Почему – срочно?» – «Так надо, а раз ночью и срочно, то надо помалкивать». В общем, она поняла необычность ситуации.

После шести утра мы заложили контейнер в лунку и все привели в порядок. Глядя даже в темноте на скалу, я обратил внимание на то, что ее правая боковая часть вертикально плоская и хорошо просматривается на фоне неба. «Отличный ориентир», – подумал я. Действительно, лунки стояли как бы в створе этой скалы точно перпендикулярно к берегу и обозначались ветками, как это делают рыбаки. Но для посвященных, как казалось, важно было, кроме створа, еще количество лунок с ветками и расстояние от скалы. Лунки отличались точностью расстояний друг от друга. Итак, створ: три лунки с тростниковыми ветками на одной линии на расстоянии метров пятнадцать. Для посвященного – более чем достаточно.

Два человека из моих помощников, среди них Старшина, контролировали передвижение Оружейника по территории авиадивизии. Старшина был свободен от забот по полигону, который утопал в снегу. Правда, у него были другие заботы, но ради нашего общего дела он всегда мог найти время.

Через помощников в рыболовной секции удалось узнать, что Оружейник записался в секцию лишь весной, а к выходу на рыбалку стал проявлять интерес лишь с холодами. Один раз уже побывал на озере Долгом, а вот где сидел точно – узнать не удалось. Мне представлялось, что первый выход Оружейник посвятил ознакомлению с обстановкой на озере. Рассуждая сам с собой, я уже считал Оружейника тем самым рыбаком, который возьмет контейнер.

Захват с поличным

И вот уже третий день мы находимся в засаде. Труднее всего было в воскресенье, особенно в дневное время. На озере рыбаков собралось десятка два. Но все они рассредоточились вдалеке от камня. Однако в сумерках уходящего дня стали приближаться к камню, точнее левее его метров на двести. Именно оттуда шел путь к шоссе.

Я лежал в маскхалате под камнем, засыпанный снегом. Был мой черед, и здесь я оказался еще до прихода первого рыбака. Это значит – с десяти утра, естественно, затемно. Шевелиться было можно, пока рыбаки были вдалеке. Но когда они встали метрах в двухстах, лучше не рисковать.

По спецтехнике – «щекотунчику» – мне сообщили, что Оружейник на озеро прибыл. Пока наши предположения оказались верными. Часам к пяти почти все рыбаки оказались ближе к выходу с озера. Их тени мелькали вдалеке на светлом снегу. Одна из таких теней шаг за шагом двигалась по дальнему краю озера к камню. За камнем был еще один наш сотрудник из Североморска. По моему сигналу он должен был прийти на помощь.

Тень уже превратилась в фигуру с традиционным рыбацким ящиком. Метрах в ста она задержалась, дожидаясь, когда все рыбаки потянутся к выходу с озера.

Узнать Оружейника я не мог: темнота, и фигура искажена громоздкой одеждой. Но все говорило о том, что это он, очень хотелось, чтобы был он. Именно он, кого мы вычислили на бумаге. Но вот фигура приблизилась к лункам. От меня – это метрах в пятнадцати. Наша задача: захватить человека, который достанет контейнер

То есть с поличным. Внимательно слежу за фигурой. Человек осмотрел лед, расчистил снег у лунок с тростинками и стал сверлить… Вскоре он уселся на ящик с рыболовной снастью и стал щупом шуровать в лунке.

Контейнер имел ту особенность, что после падения на дно его «усики» упруго разбрасывались в разные стороны и перекрывали пространство диаметром в один метр. Это давало возможность Рыбаку зацепить их или крючком мормышки или щупом с крючком на конце.

Минуты через две-три контейнер был в руках Оружейника – а это оказался именно он! Он стал свертывать «усики» и, видимо, готовился запихнуть контейнер себе под куртку. Настал момент для захвата.

Я выполз из укрытия и стал огибать Оружейника, чтобы зайти ему сзади. Белый халат скрывал мои движения. Когда до него было метра три-четыре, я осторожно приподнялся и с криком прыгнул ему на плечи, повалил его лицом в снег и стал заламывать руку за спину. На мгновение Оружейник подо мной замер, но потом стал молча вырываться. Я же знал, что, схватив руку его, в которой был контейнер, уже никакая сила меня от него не оторвет. Еще несколько секунд молчаливая борьба с пыхтением велась в одиночку. Но вот надо мной раздались слова:

– Встать, вы арестованы! – Это был мой напарник по засаде. – Без глупостей, руки вверх, медленно подниматься…

Его колено надавило Оружейнику на шею, а ствол пистолета он упер в его щеку. Я же все еще продолжал держать руку, опасаясь, что он избавится от контейнера. Прежде чем дать Оружейнику подняться, мы заломили ему руки за спину и связали их. И только потом подняли. Рыбак – Оружейник на нас не смотрел. Его глаза были закрыты, и его била нервная дрожь. Затем он стал с подвыванием скулить.

Контейнера в руке не оказалось, ни в той, ни в другой. Мы его нашли под курткой, типичной курткой технарей из «чертовой кожи».

В поселке мы распространили слух, что Оружейника на шоссе сбила автомашина, когда он возвращался в воскресенье с рыбалки. Свидетелей не было, ибо он на рыбалке уединенно сверлил лунки и в контакт там ни с кем не вступал. Его якобы увезли в Североморск в госпиталь. Командир эскадрильи, где служил Оружейник, поехал его навестить. Положение раненого было тяжелым, и командира к нему не пустили. Ему разрешили взглянуть на лежащего без сознания Оружейника. Командир увидел забинтованного человека, из-под повязки которого виднелись только отдельные части лица. Капельницы вокруг усиливали эффект серьезности случившегося.

Роль пострадавшего играл один из сотрудников особого отдела. Не столько играл, сколько лежал в бинтах. По роли ему нельзя было даже стонать – он был «без сознания».

Шифр для связи с Радистом

На предварительном допросе Оружейник сознался, что был завербован в Мурманске одним из инженеров базы ремонта современного оружия. Так, по крайней мере, тот инженер себя называл. Первый раз они встретились в Мурманске и понравились друг другу. «Инженер» был общителен и щедр, а Оружейник-Радист любил лесть, деньги и женщин. Деньги, полученные им от Инженера, нужно было отрабатывать. Согласие на сотрудничество он дал, но не знал – с какой разведкой. Он стал снабжать Инженера информацией о делах полка, авиадивизии, ее летчиках и техниках.

Перед нашей контрразведкой встала задача найти таинственного инженера по оружию. Проверили всех специалистов, подходивших по описанию на Инженера. Оружейник рассказал, что это он по просьбе Инженера выходил в эфир и сообщал о датах полетов наших МИГов. Было замечено, что именно в эти дни с территории Норвегии велась усиленная радиотехническая разведка.

Когда мы с начальником получили содержимое контейнера, то мне было приказано списать цифровой код. Позднее Оружейник заявил, что не знает расшифровки и что это не ему, а Инженеру. Однако уже в первый же свободный день я начал думать о расшифровке цифровой записи. Нужно было торопиться, так как не исключалось, что приход за контейнером мог быть со стороны тех, кто заложил его для Оружейника, – они могли попытаться принять его сообщение, которое, возможно, было связано с выполнением конкретного задания.

Мы исходили из того факта, что Оружейник заложит тот же самый контейнер в лунку с каким-то сообщением. И эта версия подталкивала нас к необходимости что-то сделать с шифром. Конечно, над ним уже работали профессионалы, но мы хотели тоже предпринять со своей стороны усилия. Эта уверенность базировалась не на пустом месте. Дело в том, что система шифров с шифровальными блокнотами – дело не только хлопотное, но и опасное для тех, кто эти шифры держит. Раз дело обстояло так, то мы предполагали: Оружейнику должны были дать простейшее «устройство» для работы с шифром. А «дешифровальным устройством» могла быть только книга – старый испытанный способ дешифровки с вековыми сроками давности.

Итак, передо мной колонки шестизначных цифр. Еще в контрразведывательной школе нам говорили, что книга – весьма удобная система для шифровки и дешифровки. Шестизначные цифры означали, что их надо воспринимать как группу из трех частей.

Первые две цифры – это страница, вторая пара – это строка, а две других – слово в строке. Я положил листок с цифрами перед собой и стал их анализировать. Итак: передо мной были восемь колонок цифр. Взять, например, первую шестерку: 88 37 12. Первая пара – страница номер 88, вторая – 37 строка сверху (обычно вообще строк бывает на странице не более сорока или около того), 12 – слово в строке. Слов бывает обычно около десяти, но иногда случается и более, как в этом случае. Однако вот одна из цифр – 72 21 85? Не может же быть 85 слов в строке! А если это гамма – так называется прикрытие для цифр, когда вычитание гаммы дает истинное значение цифры? Возможно, 85 – это означает 05. Вместо нуля ставится любая цифра. Так нам говорили в школе.

Все это хорошо, но какая книга была у Оружейника? Я взял сообщения помощников об Оружейнике и стал внимательно просматривать их. Мне помнилось, что в них сообщалось что-то о книгах из личной библиотеки Оружейника. Так, кажется есть! Имеющий близкий подход к Оружейнику сообщал следующее: «…он устроил скандал, когда узнал, что кто-то без его разрешения брал книги. С этого момента отдельные из них он держал в личной тумбочке или в ящике для вещей…» Мы знали, что книг у него было десятка два. Но какая из них могла быть шифратором-дешифратором?

Я обратился к замполиту полка, где служил Оружейник, с просьбой достать мне книги из библиотечки Оружейника. Причем те из них, которые он особенно тщательно хранил. Было сказано, что это можно будет сделать под предлогом передачи книг ему, когда он поправится.

Через несколько часов передо мной были книги, найденные в укромном месте среди личных вещей Оружейника. Кажется, эти две книги могли быть теми, что дадут нам ключ к расшифровке.

Итак, одна из них – Жюль Верн, «Избранные романы», 1957 года издания, а другая – подписное издание 1958 года «Вторая мировая война. 1939–1945 гг. Военно-исторические очерки». Я взял «Очерки…» и стал пытаться найти слова, но получалась абракадабра. Что-то было не то. Попытался использовать Жюля Верна – и сразу же удача: первым было слово «благодарность», затем – «служебный» и наконец – «высылается». Только три слова, но из них можно было составить логически понятную фразу. Я выписал три слова на отдельном листочке:

благодарность, служебный, высылается

А что если попробовать написать их в столбик и попытаться найти производные от этих слов, «ключевые». Я написал снова:

благодарность – благодарить, благодарю, благодарный…
служебный – служащий, служба, военнослужащий…
высылается – высылка, выслать, высылаемый, высылать…

Из первой группы могло бы подойти слово «благодарю», из второй – «служба», а из третьего – «высылать». Итак, первая фраза могла быть: «благодарю службу» или «благодарим за службу». Что же высылают ему, Оружейнику? И я стал искать в книге другие слова. Но тут вышла загвоздка: опять что-то не клеилось до тех пор, пока я не понял, что первые две цифры могут быть не только номера двухзначных страниц, а и других страниц. Например, 88 – это не только 88, но и 188, и 288, и 588… Так же удалось понять, что числа в строке – это любые, кроме от 10 до 19. Этот ряд был сам собой.

Трудился я с увлечением. И часа через три передо мной были следующие слова:… «20 000, счета, банкнота, 5000, ходатайство, правительственный». Из первой расшифрованной группы слов и следующей мне удалось составить такую фразу: «Благодарим за службу. Высылаем 20 000. Ваш счет в банке составляет 5000. Ходатайствуем в правительстве о воинском звании для вас». Конечно, там не было слов-предлогов, таких как «за, ваш, в, составляет, о, для вас…»

Ни о сне, ни о еде не думалось – только слова и слова.

И вот передо мной весь текст:

«Благодарим за службу. Высылаем 20 000. Ваш счет в банке составляет 5000. Ходатайствуем в правительстве о присвоении вам воинского звания. Операция „Отвертка“ проведена хорошо. Она создает нервозность в среде летчиков. Гибель штурмана – это не ваша заслуга. Он разбился сам из-за технических неполадок. Готовьте угон на осень этого года самолета. Цена угона – 50 000 и гражданство. Отдельная плата за сведения о новых МИГ–19 и ракет типа „воздух-воздух“ к ним. Связь переводите на войну. Она есть рядом. Ждем сведений на той же волне до двенадцати».

Это было задание и оценка работы Оружейника. Об этом говорил текст: «отвертка», «штурман», «угон», «волна». Но вот что означало: «связь переводите на войну»?

Первая мысль была, что речь идет о начале войны против нас. Но потом подумалось, что Оружейник слишком малая сошка, чтобы спецслужбы делились с ним о планах на войну. Тогда что это? Но когда я в тысячный раз вчитывался в эту фразу, то неожиданно подумал, что речь идет о переводе шифрпереписки на новую книгу. Тогда какую? Ну, это уже было проще: эта книга лежала передо мной – «Вторая мировая война». Правда, это была только догадка, ибо никаких шифровок по ней еще не было. Действительно, эта книга была доступной для всех офицеров, так как она входила в популярную тогда серию «Библиотека офицера».

Чуть позднее наши шифровальщики пошли по этому же пути. Правда, чтобы не сбить их с толку, им мою версию не называли. Адмирал через моего начальника просил меня не обижаться, чтобы не нарушать практику работы другого ведомства.

Итак, Оружейник не знал правил расшифровки – так он говорил на следствии. На самом деле он не хотел, чтобы раскрытие содержания направляемого ему задания привело к усугублению его вины и конкретному доказательству его преступлений перед законом. Когда ему показали текст расшифрованной телеграммы-шифровки, он раскололся полностью.

Оружейник должен был передать через тайник-лунку контейнер с сообщениями согласно заданию. Когда придут за этой информацией, он не знал, но предполагал, что в течение одного месяца. И мы снова стали дежурить. Исходили из того факта, что и ранее: Рыбак-2 придет и будет маскироваться именно под рыбака. И опять в выходные дни. Кроме того, в ближайшие дни должны были быть праздники, Октябрьские. Значит – еще два праздничных дня.

Ожидали Инженера, а захватили – и упустили…

Наша работа по засаде у тайника пульсировала: мы расслаблялись в обычные дни недели и активизировались в выходные дни. Так длилось три недели. Нельзя сказать, что мы оставляли в будние дни тайник без присмотра. Метрах в пятистах от поворота на дорогу к озеру находилась войсковая часть, точнее команда по радиоантенному наведению для летающих лодок. Там мы поставили пост визуального наблюдения, но только в дневное время.

В первый праздничный день было особенно тревожно – на озере проводились соревнования по подледному лову. Было много народу, причем не только рыбаков, и отсиживаться под камнем приходилось по одному человеку.

К этому времени уже была почти полная полярная ночь. День – это слабый рассвет, и снова глубокая темнота, освещаемая луной или северным сиянием. Мне «повезло» – приход Рыбака-2 пришелся на мою смену. Это случилось после праздника, в ночь с праздничного на рабочий день. Рыбаки разошлись где-то к пяти часам дня, и никого на озере не осталось. Ничто не нарушало тишины, и как Рыбак-2 подобрался к тайнику, я проворонил. Только силуэт выдал его присутствие. Стоя на коленях, он стал готовить лунку.

Все произошло, как и в первый раз. Так – да не так. Зная, что напарник уже на месте, я бросился на Рыбака-2 и позвал на помощь. Но доли секунды было достаточно, чтобы мне был подготовлен отпор. Рыбак увернулся и отбросил контейнер в сторону. Мой прыжок повис в воздухе, и я получил удар ногой. Хотя удар был слабым, но он отбросил меня в сторону. Спасла одежда, вернее много одежек.

Я вскочил, но встретил новый удар, который скользнул по боку, и Рыбак всем телом навалился на меня.

Конечно, мы понимали, что Рыбак-2 может быть вооружен. Однако он пистолет не применил, а решил обороняться финкой. Видимо, он не хотел шума. Пришла помощь от напарника, и мы вдвоем прижали его к снегу. Помогло нам в этом случае наше громоздкое одеяние. Рыбак был одет легче нас, но всё же его действия одежда сковывала.

Я взглянул в лицо задержанному: что-то знакомое – глаза, брови, нос. Неужели снова Борис? Я его окликнул, но ответа не последовало. Он только прикрыл глаза. Связав руки нашей добыче, мы по рации вызвали остальную группу. Неожиданно мы услышали звук разгрызаемого стекла. Бросились к задержанному, но он, дернувшись и глубоко вздохнув, затих. На его искаженных гримасой губах блестел осколок стекла. Глаза были закрыты. Я прильнул к его лицу, пытаясь понять, дышит ли он? Но, почувствовав сильный запах горького миндаля, понял – это был сильнодействующий яд. Мой напарник пощупал его пульс на шее. Пульса не было.

Вместе с подошедшими сотрудниками мы на легких санях вывезли тело Рыбака к шоссе, погрузили тело в автомашину и, посадив возле тела матроса, отправили грузовую полуторку в Североморск. Поздно вечером мы возвратились в отдел на Малый аэродром. Некоторое время обсуждали случившееся. Мне и напарнику было тошно оттого, что Рыбак-2 ускользнул от нас, от следствия, – мы потеряли ценный источник информации о работе западных спецслужб.

Уже собирались уходить, как раздался телефонный звонок. Начальник отдела снял трубку, и мы услышали:

– Что-о-о? Сбежал? Как сбежал? Чушь какая-то… Его пульс был проверен еще там, на озере, – его не было. Хорошо, товарищ адмирал, еду к вам…

Начальник обернулся к нам и молвил:

– «Труп» сбежал. Он оглушил матроса и исчез. Офицер в кабине даже не знает, где это случилось. Все КПП закрыты. Видимо, это был не яд, а имитатор, на время останавливающий сердце. Мы упустили, верно, важную птицу из-за кордона… Еду к адмиралу.

Запах отвлек наше внимание, и мы приняли ту версию, которую нам подбросил этот Рыбак. Мы его так и не нашли. И хотя в душе я уверовал, что встретился с Борисом, об этом молчал: доказательств не было и едва ли мне бы поверили – слишком сложной была в тот момент обстановка на озере.

Нас никто не упрекал в потере «трупа» – мы были исполнителями и рядом были начальники, но от этого все равно было не легче. Теперь Бориса в своей памяти я называл не иначе как «Угорь»: три встречи и три потери его.

Трижды он ускользнул, конечно – Угорь.

* * *

Весной, после долгой полярной ночи, меня вызвали в Москву и взяли в разведку. Но прежде я подготовил дела к сдаче. Попрощался с помощниками и передал их на связь коллеге. Уже сидя в поезде, я думал о судьбе военного контрразведчика. И чем дальше уносил меня поезд «Мурманск – Москва», тем больше я осмысливал истину, что профессионал по обеспечению безопасности в армии и флоте должен быть широко образован в своем профессионализме.

За относительно короткий срок службы в особом отделе я получил достаточно примеров полезности моей работы в органах. Меня и раньше не мучили угрызения совести, что я связал свою жизнь со всемогущей службой госбезопасности, прошлое которой было далеко не безупречно, более того – запятнанным карательными акциями против своего народа. Но на дворе было уже другое время.

Судьба привела меня в ряды военных контрразведчиков. На летном поле истребительной авиации Северного флота, в трагические дни гибели летчиков и расследования злого умысла я утверждался в мысли о полезности моей работы в органах госбезопасности и служения Отечеству.

Глава 2
Разведчик особых полномочий (1959–1963: Балашиха, Москва, Бельгия, Англия)

Меня разбудило яркое солнце, льющееся из окна квартиры на восьмом этаже. Радостно вспомнилось, что вчера мы приехали с Ниной с Юга из отпуска к новой жизни. Сегодня должен был начаться отсчет нового времени работы в органах госбезопасности – в разведке.

С нетерпением дождавшись девяти часов утра, я позвонил по условному телефону в кадры в здание штаб-квартиры КГБ на Дзержинской площади. Ответил человек, с которым мне в свое время посоветовали вести все переговоры в Москве.

– Товарищ Петров?

– Да, Петр Петрович, – прозвучал в трубке приятный баритон. – Ваша фамилия?

– Бодров.

– Максим Алексеевич?

– Так точно, – по-военному отчеканил я.

Разговор походил на обмен паролями – собеседники убеждались в личности друг друга.

– Максим Алексеевич, слушайте внимательно. Вам предстоит послезавтра, в среду, 30 августа, быть в десять ноль-ноль у входа в метро «Сталинская». Там на площадке для автомашин вы увидите автобус: голубой, на двадцать мест, номер 14–56. Войдите в автобус, где вас спросят: «Вы от Петрова?» Отвечайте: «Да, я от Петра Петровича». Свою фамилию не называйте. Имейте при себе все необходимое на четыре дня проживания: документы, спортодежду, деньги, десять тонких школьных тетрадей, канцпринадлежности. В воскресенье вас отпустят домой. Если что-либо сорвется, то звоните мне снова. Успеха вам…

Петров говорил ровным, заученным голосом. Четкость его произношения впивалась в мозг, и запоминалось все дословно. Мне подумалось, что Петров – если это только Петров – действительно много раз повторял эти слова. Отойдя от телефона, я мысленно «прослушал» еще раз указания кадровика. В то же время в голове вертелась мысль: «Меня зовет новая жизнь…» А что она будет замечательной и интересной, я не сомневался.

В штаб-квартире разведки

Все, связанное с разведкой, начиналось еще в Тбилиси, в школе военных контрразведчиков. Потом был Север – Особый отдел и вот это лето…

Летом меня вызвали в кадры Особого отдела Северного флота и приказали срочно выехать в трехдневную командировку в Москву. Через несколько дней я входил в помещение приемной Комитета госбезопасности на Кузнецком мосту. Там было малолюдно, и черная морская форма на мне резко контрастировала со светлыми летними гражданскими костюмами.

К этому времени мои три товарища по учебе в военно-морских училищах Ленинграда, контрразведывательной школе и затем сослуживцы в Особом отделе Северного флота также прибыли в Москву. Все мы добирались из отдаленных мест Кольского полуострова, где по линии особых отделов обслуживали надводные корабли, подводные лодки и, в частности я, дивизию морской истребительной авиации.

В эти дни нас приняли на площади Дзержинского в отделе научно-технической разведки. Талантливый разведчик, отличный организатор и большой поклонник нового в разведке Валентин Васильевич побеседовал с каждым из нас. Когда дошла очередь до меня, он подробно расспросил об учебе в военно-морском училище и работе в особом отделе флота. Ему понравилось, что в училище мне преподавались разносторонние знания в области химии, ракетной техники, артиллерии и вообще о кораблях, заводах, НИИ.

– Понимаешь, Максим, – Валентин Васильевич не любил «выканья», по крайней мере в отношении «старшего» к «младшему», но делал он это так душевно и по-отечески, что вся эта обстановка с обращениями воспринималась как само собой разумеющееся, – твои знания – это твое оперативное богатство, в будущем, конечно. Береги и копи такие знания, расширяй их… Твоим собственным девизом должно стать: «знание через самообразование»…

С этого момента определилась моя дальнейшая судьба: я вступал в ряды чекистов-разведчиков, на путь интересный, трудный и почетный.

После встречи с руководителем разведки Валентин Васильевич посоветовал нам забыть о военной форме и ходить только в гражданском. На Кузнецком товарищи из кадров сообщили, что все мы будем зачислены на учебу в спецшколу разведки. Учеба начинается с первого сентября, а пока мы должны возвратиться в особые отделы, сдать там дела и отгулять отпуск. Сбор был назначен на последние числа августа. Для связи нам давался только телефон.

Отравитель

И вот, тридцатого августа в группе слушателей я выехал к месту учебы под Москвой. Автобус человек на двадцать быстро домчал нас на окраину города, и только по названиям улиц я догадывался, что еду в восточном направлении. Проскочив поселок, автобус резко затормозил и свернул с трассы Москва – Горький налево.

Осторожно въехав в узкие ворота, мы оказались за глухим забором на заасфальтированном пятачке, в центре которого на большой клумбе пестрели яркие осенние цветы. Невдалеке – одно- и двухэтажные бревенчатые здания. Никакой надписи, которая определяла бы назначение объекта, я не заметил.

В «альма-матер» разведки

Школа – а это была Высшая разведывательная школа, единственное в своем роде учебное заведение Союза, – располагалась на территории в несколько гектаров. Бревенчатые дома просматривались среди вековых сосновых и еловых деревьев. Со стороны все здесь напоминало дом отдыха для 100–150 человек, собранных для идеального санаторного отдыха.

С каждым из вновь прибывших побеседовал начальник факультета – капитан 1 ранга, начальник курса и руководитель учебного отделения. Вместо своих фамилий мы получили псевдонимы. В тот момент в школе была мода на флотоводцев. Так среди моих товарищей по курсу оказались Ушаков и Сенявин, Корнилов и Нахимов, Истомин, Макаров и я, Бутаков.

Этот флотоводец был мне знаком еще по учебе в училище. Прославился он в войну с французами, англичанами и турками, в обороне Севастополя в середине прошлого века. Капитан-лейтенант Бутаков командовал первым пароходом-фрегатом «Владимир» на Черном море. Со временем он стал адмиралом.

На факультете слушатели всех направлений разведки – политическое, научно-техническое, контрразведывательное – занимались все вместе. И жили мы все вместе, независимо от того, какой разведработой придется заниматься в дальнейшем.

Жили мы по два-три человека в комнатах двухэтажных домиков, которые красиво вписывались в лесной массив. Летом в открытые окна проникали запахи смолистого леса, ветер доносил приглушенные расстоянием звуки трудового поселка. В дождливые ночи ветви мохнатых елей скреблись в окна… В домиках было чисто и уютно. Опрятные ковровые дорожки, занавески на окнах в маленьких, всего на несколько человек, фойе, картины русской природы на стенах придавали необыкновенную прелесть домашней обстановке и создавали благоприятные условия для учебы.

Весной и летом слушатели использовали тенистые аллеи и глухие тропинки для зубрежки языка. Зимой мы быстро перебегали из дома в дом на очередные занятия: лекции, семинары, практику, самоподготовку…

Двухэтажный дом, напоминающий небольшую сельскую школу, был предназначен для языковой кафедры и классов. Там же находился фонд языковой библиотеки и маленький уютный зал человек на пятьдесят для лекций и общественной работы.

В отдельном приземистом здании помещалась уютная столовая. После напряженного учебного дня слушатели с особым удовольствием собирались под своды столовой в опрятном зале со столиками на четыре человека, на которых почти всегда стояли простые полевые цветы, а в зимнее время – веточки елей и сосны. Фактически столовая была нашим своеобразным клубом – придя в ее стены, уходить из нее мы не торопились.

Руководителем моего учебного отделения был определен Борис Николаевич, человек большого спокойствия и выдержки. Именно его за три дня до начала войны вызвал на встречу наш проверенный агент из гестапо «Грайтенбах» и сообщил о точной дате и времени нападения Германии на Советский Союз. Однако эта информация не была доложена руководству страны, которое в преддверии войны не хотело верить, что Гитлер нарушит мирный договор между нашими странами. Борис Николаевич оказался в Берлине в первые дни Великой Отечественной войны и был активным участником вызволения советских людей из Германии на родину.

А как мне пригодился совет моего учебного руководителя: никакие увлечения не могут быть не использованы в практической работе с иностранцами! В школе я начал собирать марки, чему способствовали приходящие в школу сотни газет и журналов из десятков стран мира. Участие в работе драмкружка и постановках любительского театра рассматривалось как серьезное подспорье в будущей оперативной работе.

Поощрялось увлечение живописью. Не без помощи старших товарищей мне удалось занять боковое закулисное помещение при сцене маленького зала в здании «сельской школы». В крохотном пространстве размером с ванную комнату была масса удобств: почти полная изоляция от внешнего мира – здание-то было учебное и после шести вечера позволяло работать в глубоком уединении в личное время. Одна стена представляла собой сплошное окно, выходившее в чащобу вековых елей. Разлапистые ветви деревьев зимой утопали в снегу, пушистые волны которого начинались прямо от стекол окна.

Многие часы я провел за самодельным мольбертом, наедине с замыслами, красками и кистями…

В общем, вся царившая в то время в школе атмосфера максимально способствовала быстрейшему усвоению учебной программы. До позднего вечера трудились слушатели в мастерской при спецкабинете над изготовлением, например, контейнера к практическим занятиям в городе. В этом кабинете я разрабатывал хитроумное устройство по защите тайника от вскрытия посторонним человеком.

Другим местом паломничества слушателей был кабинет страноведения. Карты, схемы, планы столиц мира, открытки представали перед слушателями. Здесь можно было увидеть и подержать в руках буклеты, монеты и марки из разных стран, железнодорожные билеты, наборы открыток, экзотические бытовые вещи из Европы, Азии, Америки и Африки.

– Бутаков, – как-то обратился ко мне руководитель кабинета, назвав по псевдониму, – я подготовил эскиз немого плана-карты Лондона, точнее его центральной части. Нужно изготовить оригинал для размножения… Возьмешься?

Я с удовольствием засел за работу – все, что было связано с графикой, я любил делать. И скоро слушатели английского направления, к которому принадлежал и я, уже работали над изучением Лондона, нанося на немую карту-схему города основные правительственные, военные, общественные и культурные объекты этого замечательного в историческом отношении города.

Но не все было так гладко, как это описано выше. Камнем преткновения стало фотодело. Наставник по фотоработам терпеть не мог неряшливости, небрежности, неуважения к своему личному и чужому труду при исполнении всех видов фоторабот. Наставник терпеливо разъяснял ошибки и решительно пресекал малейшую попытку уклониться от «железных рамок» подготовки и проведения фоторабот.

– Бутаков, переделаешь все снова, – требовательно обращался он ко мне. – Опять на три секунды высушил фототочку быстрее, микроточка этого не потерпит. Переделай!

Я в это время трудился над изготовлением микроточки – эдакого фотоматериала размером в два на три квадратных миллиметра. Такую точку можно было спрятать в тексте письма, под буквы и в толщу бумаги, под марку и в любую вещь. Найти ее без подсказки точных координат практически невозможно. А ведь точка несла на себе информацию до целой страницы текста, который с помощью хитроумного оптического устройства переводился в микроточку. И какие бы ни были незначительными ошибки при работе над микроточкой, приходилось переделывать все заново – фотоас был непреклонен.

А занятия в классе фотодела начинались с простого требования: оставлять после себя чистым стол после работы, убирать обрезки фотопленки и лишние предметы во время работы. Уже третье одно и то же замечание заметно расстраивало фотоаса. Но, изучая фотодело, я постигал науку, которая лучше всего выражена в японской поговорке: «Принимаясь за дело, не забудь о мелочах». Ибо к этому времени теоретически мы уже понимали, что в оперативной работе «мелочей» не имеется.

С большим упоением я отдался часам военно-физической подготовки. Легкая атлетика, баскетбол и волейбол, купание в озере, а зимой лыжные гонки за пределами школы в вековом еловом лесу. Как профессиональному военному, в этом виде подготовки мне нравилось все: стрельба, каратэ, самбо, лыжи… Лыжи – это еще от быковской школы, от увлечения из глубокого детства.

В первый же год пребывания в школе обильный снег выпал в декабре, и все чаще наши занятия проходили в прилегающем лесу на лыжне.

Однажды я вместе с товарищами готовился к выходу в лес через небольшую калитку в нашем глухом заборе. Выход задерживался, и мы сидели в комнате, где хранился лыжный инвентарь.

Неожиданная встреча

Наш лыжный тренер пришел не один, а в сопровождении замначштаба школы. Он сообщил нам следующее:

– Только что возвратились ваши коллеги из другого учебного отделения с занятий в лесу. Ходили на лыжне и заметили вблизи нашего объекта подозрительную по поведению личность. Если он еще там, в лесу, нужно задержать этого субъекта…

И замначштаба объяснил задачу: по выходе из калитки мы должны поделиться на две группы и по знаку тренера физо резко повернуть с лыжни вправо и влево, прочесав лес на километр вглубь и в другую сторону – до шоссе. Задержанного привести в штабную избу возле проходной, предварительно завязав ему глаза. Замначштаба пояснил, что подобная практика в школе уже была, и не раз. Людей проверяли и затем по документам разбирались с ними наши сотрудники из областной управы. Мне такая работа была понятна, так как это была часть работы органов по профилактике вокруг охраняемого объекта.

Гуськом мы вышли из калитки в лес и стали удаляться от забора. По взмаху лыжной палки, сделанному тренером, мы, как во флоте, повернулись «все вдруг» вправо и влево. Я пошел, проваливаясь в снег, влево. Шел я концевым и потому оказался на расстоянии метров пятнадцать-двадцать от забора, вдоль которого теперь и двигался. Идти прямо не удавалось – мешали молодые елки, до макушек занесенные снегом. Пришлось лавировать между ними, а это в глубоком снегу здорово изматывало.

Что-то темное мелькнуло у забора и скрылось за пышной елкой. Я направился к этому месту и увидел, как вдоль забора по старой лыжне удалялся лыжник. И хотя ему было трудно идти по рыхлому снегу, было видно, что в лыжном деле он не новичок.

Я обернулся и в стороне увидел бредущих по снежной целине моих товарищей, помахал им лыжной палкой и указал направление своего движения, как бы предлагая последовать за собой. Сам же ринулся догонять чужака. Расстояние сокращалось медленно, Чужак поднажал, стремясь пройти забор и вырваться на простор замерзшего болота, на котором вкривь и вкось стояли стволы погибших деревьев.

Вот Чужак скрылся за углом забора, и секунд через десять я оказался в том же месте. Моих товарищей видно не было, только метрах в ста сзади шел кто-то по моему следу.

Меня выдали концы лыж – они показались из-за угла глухого забора раньше, чем я сам. Когда я выкатился из-за угла, удар кулака пришелся мне в голову. Спасла мгновенная реакция, благодаря которой удар был скользящим. Падая в снег, я заметил, что Чужак рванулся вдоль забора. Чужака нужно было догонять, и я бросился в погоню. И хотя секунды были потеряны, все же расстояние между нами было не более двадцати-тридцати метров.

Я знал, что забор тянется метров на пятьсот и что где-то метров через двести начнется хорошая лыжня, ведущая из болота в поселок. Значит нужно, думал я, догнать его именно на этом участке. Расстояние сокращалось, но не так быстро, как хотелось. Чужак не оборачивался, а бежал, топая, к заветной накатанной лыжне. Но и я приближался: вот уже пятнадцать метров, еще чуть-чуть… Наметил точку перехвата – чуть изгибающийся влево участок забора. После этого места до накатанной лыжни останутся считанные метры.

Чужак завернул за изгиб забора. Я не видел, что произошло за изгибом забора, но услышал трехэтажный мат. Через секунду-другую я был за углом. Чужак торопливо пытался подняться из снега, куда он угодил, столкнувшись с медведеподобным рыболовом подледного лова. Его он не сбил с ног, а сам оказался в снегу. Не говоря ни слова, я бросился на Чужака и повалил его в снег снова и прижал его руки с лыжными палками.

– Вы чего, ребята, воюете? – раздался над нами удивленный голос рыболова. – И меня чуть не сбили с ног, и сами барахтаетесь в снегу…

Первым опомнился Чужак:

– Эй, рыбак, этот тип преследует меня из-за девушки! А она не хочет его знать…

Чужак искал поддержки у рыболова, легендируя нашу стычку ссорой. Я же не мог говорить, что мы ловим подозрительную личность, иначе слух об этом разошелся бы по всей округе. И я огрызнулся, но с веселостью:

– Молчи уж, любитель чужих девчат! Вот она сама подойдет и решит, с кем ей быть.

Видя, что дело решается миром, рыбак махнул рукой и молвил, обращаясь в сторону болота:

– А ну вас, разбирайтесь сами, я пойду посижу лучше над лункой… – И он затопал огромными валенками, которые бывают только у сторожей и у рыбаков подледного лова.

Мы остались одни. Я все еще держал Чужака за руки, не давая ему подняться и надеясь на помощь товарищей. Чужак ждать не хотел. Он пытался ударить меня ногой в пах, но это плохо получалось – мешали лыжи.

Так мы барахтались минуты две, пока Чужак не освободил кисти рук от лыжных палок. Он резко повернул руки под себя, и мои руки оказались под его грудью. Затем Чужак перекатился с груди на бок, сжимая мои руки под собой. Я старался не отцепляться от него и даже закусил его куртку зубами.

Мне было трудно давить всей массой тела на Чужака. Масса была невелика, килограммов за пятьдесят. Но и он не отличался весом и ростом. В этом мы были равны.

– Чего прицепился? – подал голос Чужак. – У меня ничего нет, разве чуть денег и часы…

Чужак явно косил под ограбление. В это время бывали случаи мелкого грабежа, и он пытался изобразить свой бег от меня попыткой убежать от грабителя. Я в разговор не вступал, а настороженно ожидал, что предпримет Чужак еще в отношении меня. Но вот подоспели мои товарищи, и мы сообща перевернули Чужака на спину…

О боже, это был Борис – Угорь! Я даже присвистнул, узнав его, но перед товарищами вида не подал.

– Ребята, он пытался меня ограбить! – сказал Борис-Угорь. – Помогите мне избавиться от него…

– Молчи уж, – кто-то шикнул на него, – разберемся!

Я был весь мокрый от бега и борьбы, и ребята взяли все хлопоты на себя. Узнал ли Борис меня? Я быстро надвинул ему лыжную шапочку на глаза. Для верности натянул ему на лицо еще и свою.

Поставили Чужака-Бориса-Угря на ноги и по лыжне потащили его к калитке, из которой вышли на ловлю подозрительного субъекта. Минут через пятнадцать мы подвели Угря к штабной избе, как звали этот домик за бревенчатые стены. Инструктор-тренер по лыжам забежал вперед и, выйдя на крыльцо, приказал нам:

– Бутаков, за мной, а остальные назад, в лес! Еще целый час занятий.

– Нужно бы поосторожнее с ним, связать надо его, – предложил я, вспоминая свои встречи с Угрем.

– Ничего, не убежит, мы обыскали его…

– И все же надо завести ему руки за спину, – настаивал я на своем. – Давайте я подержу его за одну руку, а вы за другую.

– Хорошо, хорошо. Возьми его за руку…

Так, ведя его под руки, мы вошли в здание штаба и затем в кабинет замначштаба. Усадили Угря на стул и сняли с него лыжные шапочки. Угорь смотрел в пол.

Тренер по лыжам положил на стол хозяина кабинета вещи, найденные в карманах Угря: спички и портсигар, платок и деньги. Угорь был безучастен. Я смотрел на Угря, впервые видя его так близко и так долго. Это был он, несомненно он. Но фигура его была отнюдь не обмякшей, а больше походила на сжатую пружину. Особенно об этом говорили руки, сжатые пальцы.

Я искал возможность, как, не привлекая внимания тренера, переговорить с замначштаба. А тот взял в руки вещи, отобранные у задержанного, и стал их рассматривать, произнося вслух название каждой.

– Так. Спички. – Он тряхнул коробок, открыл его и заглянул внутрь. – Теперь портсигар…

Я смотрел на Угря. Услышав название очередной вещи, он напрягся. Я понял это по тому, как побелели пальцы его рук. Здесь что-то есть, подумал я о портсигаре. Подсознательно мелькнула мысль, что нужно предупредить замначштаба… Но в следующее мгновение раздался слабый хлопок, и я стал терять сознание. Последнее, что я видел, это поднимающегося со стула Угря и его лицо, которое он стремительно закрыл руками.

Очнулся, как мне показалось, почти сразу. Я лежал на полу, рядом лежал тренер по лыжам и в кресле распластался замначштаба. Угря не было. Трезвонил телефон. Я поднял трубку и услышал полуистерический голос:

– Срочно начштаба сюда, на КПП! Срочно! Здесь два убитых! Оба дежурных убиты…

У меня захолодела спина. Голос срывался на крик. Я бросился в коридор. Никого. Бросился к замначштаба и стал его теребить, приводя в чувство. На полу заворочался тренер. Я попросил его заняться замначштаба, вызвать врача…

И только теперь я почувствовал, что голова и тело как бы не свои, вялые, все делалось с трудом, мысли ворочались медленно. До меня стало доходить, что нас вывели из строя, хоть на короткое время, но вывели.

Я бросился на КПП, что было метрах в двадцати от штабной избы. Там я застал вольнонаемного из хозкоманды, который склонился над одним из дежурных.

– Кажется, живы, только без сознания, – несколько сконфуженно сказал вольнонаемный, видимо смущаясь за свою торопливость с сообщением о смерти солдат. Оба солдата охранного взвода пока были без сознания. У одного на лице растекалось кровавое пятно, видимо ударили крепко.

Было ясно, что Угорь прорвался через КПП, вернее всего – к автобусной остановке, что была рядом с воротами в школу. А может быть, уехал на попутной автомашине. Сомнений не было: рядом со школой его нет. Да, это был Угорь, тот самый Угорь!

От штабной избы к нам шел замначштаба. Шел, пошатываясь и ощупывая голову. Бежал к КПП и врач…

Позднее стало известно, что в портсигаре была заложена крохотная отравляющая бомба, которая вывела всех нас троих из строя минут на пять-семь. Угорь точно рассчитал, когда услышал сказанное замначштаба слово «портсигар». Он успел зажать рот и нос руками, затаил дыхание и выбежал из штаба. Дежурные на КПП не были в курсе дела о поимке подозрительных людей в лесу. Появление на КПП Угря они восприняли как приход слушателя. Угорь несколькими ударами оглушил солдат и исчез.

Поиск беглеца на трассе Москва – Горький в обе стороны результатов не дал. Он как в воду канул. Для меня Угорь исчез в четвертый раз. И встала дилемма: говорить или не говорить о моих «встречах» с Угрем ранее – в Ленинграде, Тбилиси, на Севере?

Я рассуждал так: в это время было известно, что подозрительность в органах еще не изжита полностью. Хотя КГБ был новой организацией, но он существовал всего несколько лет. Подозрительность все еще как ржавый гвоздь сидела в душах многих сотрудников, особенно в кадровом аппарате.

В этой связи мне представлялось, что в бумагах по поводу событий в школе с Чужаком будет фигурировать мое имя. О том, что будут беседы по этому поводу, я не сомневался. Так оно и случилось. В то же время я уже давал показания в отношении Угря во всех трех случаях «общения» с ним. Если мои командиры сочтут нужным, то со мной переговорят.

На сердце же было тошно: уже в четвертый раз Угорь ускользнул. В эти дни тревога не покидала меня – я ждал вызова, но его не было. Постепенно все вернулось «на круги своя». Учеба пошла своим ходом.

Прошло много месяцев, прежде чем мы сдали экзамены и выпустились из школы, которую по имени генерала Гриднева, ее начальника, мы прозвали «Гридневкой». Со сдачей экзаменов уходил в прошлое значительный отрезок моей жизни: я покидал школу, имея направление во внешнюю разведку, точнее – в научно-техническую разведку.

Pulsuz fraqment bitdi.