Kitabı oxu: «Романтическая океанология»

© Сагалевич А.М., 2018

© ООО «Яуза-каталог», 2018

© ООО Издательство «Якорь», 2018

* * *

 
…Как странно, как сладко входить в ваши грёзы,
Заветные ваши шептать имена,
И вдруг догадаться, какие наркозы
Когда-то рождала для вас глубина!
И кажется – в мире, как прежде, есть страны,
Куда не ступала людская нога,
Где в солнечных рощах живут великаны
И светят в прозрачной воде жемчуга.
И карлики с птицами спорят за гнёзда,
И нежен у девушек профиль лица…
Как будто не все пересчитаны звёзды,
Как будто наш мир не открыт до конца!
 

Николай Гумилев, поэма «Капитаны», 1910 г.

Предисловие к книге А. М. Сагалевича «Романтическая океанология»

В наше беспокойное время благополучно выжить и с радостью заниматься любимым делом обычному человеку почти невозможно. Способны на это, наверное, только романтики. Никогда жизнь им не кажется безнадежной и грустной, поэтому рядом с ними и ты перестаешь хмуриться и никогда не соскучишься. Я, например, по своему базовому образованию и профессии инженер-океанолог, поэтому среди моих друзей, коллег по работе и знакомых много морских специалистов. Но океанологов-романтиков среди них можно пересчитать по пальцам одной руки. И самый известный и знаменитый из них это, конечно, никто иной как автор книги «Романтическая океанология», которую вы сейчас держите в руках. Мне посчастливилось познакомиться с ним еще в далекие советские времена, более пятидесяти лет тому назад. И уже тогда, узнав поближе его характер и отношение к окружающему миру людей и природы, я убедился, что романтика – не только название литературного жанра, но это стиль и образ жизни, которые с давних молодых своих лет и до сих дней исповедует и олицетворяет собой Анатолий Михайлович Сагалевич.

В своей очередной книге он рассказывает об удивительном современном изобретении – глубоководном обитаемом аппарате (ГОА) – главном средстве исследования глубин Мирового океана, с которым связана вся его жизнь. Знакомясь с этой книгой, читатель вместе с ее автором порадуется тому, что нашей стране очень повезло – два самых лучших за всю историю человечества ГОА «Мир-1» и «Мир-2» были созданы у нас и до сих пор принадлежат России. Правда, строили их не на наших заводах, а в Финляндии, но это нисколько не повредило качеству данных изделий. А может быть, даже наоборот, помогло им безаварийно прослужить вот уже тридцать лет. За столь долгий срок они сохранили все свои превосходные технические возможности и в наши дни выглядят как новые. Увлекательно, до мельчайших деталей в книге повествуется обо всем, что было связано с «Мирами» в жизни как самого автора, так и его ближайших коллег по глубоководным океанским погружениям. Всякое пришлось им повидать и преодолеть за тридцать лет безаварийной эксплуатации «Миров». В итоге прошедшие годы не были потрачены впустую – выполнено многое из того, что было задумано создателями этих аппаратов И.Е. Михальцевым и А.М. Сагалевичем, удостоенным за выдающиеся морские заслуги самых высоких наград своей страны. Не удалось им только одно – преодолеть косность и равнодушие тех менеджеров от науки, кому изучение океана представлялось не интересным, а слишком затратным, поскольку на самом деле оно не сулило им никакой личной выгоды. В результате обитаемые аппараты «Мир» задолго до выработки всех своих уникальных возможностей оказались «необитаемыми» и давно стоят без работы на берегу в связи с отсутствием средств на их эксплуатацию по предназначению. Денежных запасов в стране, по-видимому, действительно на все не хватает. Посмотрите, например, сколько в Москве частных банков – здесь, как и во всех остальных крупных городах страны, они попадаются буквально на каждом шагу. И почти все находятся на грани банкротства, требуя государственной помощи для своей санации, чтобы сохраниться на плаву. Где уж тут казне найти средства для глубоководных погружений лучших в мире российских подводных аппаратов! Как ни прискорбно читать об этом в посвященной «Мирам» книге, в конечном счете ее читатель приходит к выводу о том, что данная ситуация с проведением подводных исследований выходит далеко за пределы только одной нашей страны. В размышлениях над этим аспектом содержания книги А.М. Сагалевича невольно приходишь к заключению о том, что современная цивилизация, нашедшая в результате многовековых силовых разборок способ своего существования на планете Земля на основе людоедских рыночных отношений, окончательно погрязла в меркантилизме и, кажется, абсолютно утратила интерес ко всему, что не касается ее материального благополучия. Кто бы мог еще совсем недавно представить себе, что даже непреодолимое внимание к своему естественному космическому спутнику Луне земляне станут проявлять не ради любви к прекрасному творению природы, а исключительно исходя из расчетов освоения полезных ископаемых или возможностей размещения там новых военных баз. Неадекватное мироощущение, нежелание ничего, не сулящего прибыли, принимать во внимание, корпоративное безразличие к непознанной истории возникновения и развития разумных существ на Земле и во Вселенной – все это прискорбные признаки патологической познавательной ограниченности нынешней цивилизации, частью которой мы с вами по случаю являемся.

Кто знает, может быть, действительно на поверхности Земли скоро закончится все, что человечество в состоянии выпить, съесть и сжечь. Но тогда кто мешает более внимательно посмотреть на то, что находится буквально у нас под боком или под ногами, а точнее – на дне Мирового океана, о котором людям до сих пор известно меньше, чем об обратной стороне Луны. Ведь, по многим предположениям, в океане есть все, чего нам так не хватает, помимо того, о чем никто даже не догадывается. Казалось бы, будь моя воля, так взял бы и запретил даже думать о Луне и Марсе как о будущих полигонах для людских баталий до тех пор, пока мы не будем знать все о нашей собственной родной и близкой планете!

Такие мысли порой приходят в голову, когда думаешь о тех немногих уникальных представителях рода человеческого, кто посвятил свою жизнь познанию природы и раскрытию неразгаданных тайн Мирового океана, скрывающего под своими водами две трети поверхности Земли. Я горжусь тем, что во главе этого благородного братства покорителей морских глубин находится мой давний друг – автор этой книги, Первый Океанолог нашей страны Герой России Анатолий Михайлович Сагалевич.

Кто знает, оправдались ли надежды Творца, создавшего на единственной во Вселенной обетованной Земле мыслящее существо по образу своему и подобию. Ответ на этот вопрос неоднозначен и лежит он не где-нибудь, а на дне Мирового океана. Одна часть ответа находится там, под четырехкилометровой толщей океанской воды, где покоится знаменитый «Титаник» – символический памятник инженерному гению и одновременно человеческой алчности, легкомыслию и разгильдяйству. И совсем недалеко от него – всего в каких-нибудь 4000 км, на той же океанской глубине в географической точке Северного полюса планеты руками Анатолия Сагалевича с помощью подводного аппарата «Мир» установлен государственный флаг Российской Федерации как символ профессионального мастерства, мужества и героизма российских исследователей океана, осваивавших его во имя торжества человеческого разума.

Обо всех этих вещах и многом другом интересном, веселом и грустном написана эта замечательная книга, в которую желаю всем приятного погружения.

Нейман В.Г.,

Почетный полярник РФ, член-корреспондент Российской академии наук.

Предисловие автора

Институт океанологии АН СССР был создан 31 января 1946 года. В этот день Президиум Академии наук СССР принял решение о его создании на базе Лаборатории океанологии. Перед Институтом были поставлены задачи комплексного изучения Мирового океана. Это решение Президиума АН СССР, подписанное Президентом АН СССР академиком С.И. Вавиловым, было принято на основе Постановления Совета Народных Комиссаров СССР от 24 декабря 1945 года.

А начиналось все с дрейфующей станции Северный Полюс-1 (СП-1). В 1937 году четверо отважных, во главе с И.Д. Папаниным, во время 247-дневного дрейфа на льдине провели комплекс океанологических исследований. А в январе 1941 г. в системе Академии наук СССР при геолого-географическом отделении, была создана Лаборатория океанологии, во главе которой встал академик П.П. Ширшов, участвовавший в дрейфе СП-1. Он же возглавил Институт после его создания в 1946 году. Знаковым этапом в развитии Института было приобретение первого большого судна «Витязь» в 1947 году. Первая научная экспедиция на этом судне состоялась в 1949 году на Черном море. Далее последовала серия экспедиций по изучению Дальневосточных морей и в 1957 году «Витязь» вышел в первый крупный океанический рейс. Это было уже после ухода из жизни первого директора Института академика Петра Петровича Ширшова. После его ухода Институт в течение 10 лет возглавлял Владимир Григорьевич Корт. А в 1965 году на пост директора пришел Андрей Сергеевич Монин. При нем началось бурное развитие Института, его становление как научной организации мирового уровня. В Институт пришел ряд крупных ученых, а также целая плеяда талантливых инженеров. Заместителем Монина по инженерной океанологии И.Е. Михальцевым было создано ОКБ океанологической техники. В технических отделах Института был создан ряд современных приборов для проведения исследований океана. Были построены новые большие суда. Институт выходил на новый уровень своего развития. В 1975 и 1976 гг. в Канаде по заказу АН СССР и по техническому заданию, разработанному И.Е. Михальцевым и А.М. Сагалевичем, было построено два глубоководных обитаемых аппарата (ГОА) «Пайсис VII» и «Пайсис XI». Начались плановые глубоководные исследования с их применением. 1 августа 1979 года на базе группы по эксплуатации аппаратов «Пайсис» по инициативе А.С. Монина была организована Лаборатория научной эксплуатации глубоководных обитаемых аппаратов, которую возглавил А.М. Сагалевич. Был проведен многолетний цикл экспедиций с применением ГОА «Пайсис», который позволил Институту занять одно из первых мест в мире в области глубоководных исследований океана. В 1987 году в Финляндии, по техническому заданию И.Е. Михальцева и А.М. Сагалевича, были построены два обитаемых шеститысячника «Мир-1» и «Мир-2». Также в Финляндии было переоборудовано судно «Академик Мстислав Келдыш» с целью его использования как судна-носителя аппаратов «Мир». Таким образом, был создан единственный в мире глубоководный исследовательский комплекс с двумя шеститысячниками на борту. Многолетние научные исследования и подводно-технические работы с помощью аппаратов «Мир» позволили Институту выйти в лидеры в мировой иерархии глубоководных обитаемых аппаратов. Было создано новое научно-техническое направление исследований океана, значение которого в общем комплексе изучения океана Институтом довольно велико.

И я очень благодарен Андрею Сергеевичу Монину за зарождение идеи и постоянную поддержку нашего непростого дела. Благодарен Игорю Евгеньевичу Михальцеву за умелое руководство процессом создания аппаратов «Пайсис» и «Мир» и за его невероятную энергию в борьбе с бюрократическими структурами, порою не понимавшими значения глубоководных работ в океане для нашей страны. И, конечно, я благодарен ученым, которые принимали участие в глубоководных исследованиях и помогли воплотить наш труд в настоящие научные свершения. Глубокая благодарность моим друзьям-подводникам: пилотам, бортинженерам, навигаторам, связистам, людям, обеспечивавшим погружения на поверхности океана. И конечно, благодарность капитанам судов, штурманам, палубной команде за то, что они были очень важной частью нашего общего большого дела.

Сагалевич А.М., Герой России.

Пролог

В начале своего повествования я хочу рассказать, откуда я взял это название. Все очень просто: такое могут придумать только гениальные люди. И именно такой человек его и придумал. Это был Андрей Сергеевич Монин.

В сентябре 1983 года я был в командировке в Англии вместе с А.С. Мониным и В.А. Ширеем. Сначала мы посетили конференцию в Абердине, потом проехались по Шотландии, заехав на озеро Лох-Несс и в Эдинбург, потрясший меня своим величием и красотой. И, наконец, мы прилетели в Лондон. Остановились мы в пригороде Лондона в частном доме, любезно предоставленном нам одним нашим эмигрантом. Мы с Мониным жили в одной комнате в полуподвале дома, а Ширей спал на чердаке (так ему нравилось). Каждое утро мы с Андреем Сергеевичем вставали в 6 часов утра и шли гулять по живописным окрестностям этого местечка. С ним было интересно. Он все время о чем-то рассуждал и любил благодарных слушателей, а особенно хороших собеседников. То вдруг идет-идет и начинает читать стихи А. Ахматовой, Н. Гумилева, А. Блока и других поэтов Серебряного века. Однажды мы вышли из дома и шли молча, каждый думая о своем. Вдруг Андрей Сергеевич говорит: «А знаешь, чем ты занимаешься?» Я робко ответил: «Конечно, знаю. Я к этому стремился последние десять лет, и, наконец, начало получаться!» А он говорит: «Нет, не знаешь. Это – романтическая океанология! Представь: ты спускаешься под воду, садишься на дно, приходишь туда, где не был никто! Ведь каждое погружение – это роман! И если все это описать, это будет романтическая энциклопедия погружений! Я бы сам этим занялся, да и годы уже не те, и обязанности давят. А ты давай! Ты – романтик» – сказал Монин и замолчал. Монин был большим энтузиастом и поддерживал все новые идеи и начинания как в науке, так и в океанологической технике. А внедрение в практику исследований океана подводных обитаемых аппаратов было его идеей. Это он заронил искру, а когда искра начала разгораться, всячески поддерживал развитие этого направления. Я это чувствовал постоянно, и иногда обращался к Монину за содействием, когда возникали сложные ситуации, и я непременно получал его поддержку. О том, как развивалось новое направление проведения исследований с помощью обитаемых аппаратов, а также какую роль играл Монин в этом важном деле на этапе его становления, я и хочу рассказать.

Когда Монин оставил кресло директора, наше направление уже заняло прочное место в исследованиях океана. Но, как это часто бывает, большое дело вызывает зависть, а также возбуждает у некоторых людей желание «сорвать куш» и заставить «пахать» профессионалов в целях удовлетворения своих низменных потребностей. Но именно романтический взгляд на те великие дела, которым мы посвятили жизнь, поможет нам держать высоко честь и достоинство и нашего дела, и нашей подводной команды. И я благодарен судьбе за то, что в критических ситуациях (не под водой, а на суше) всегда находились люди, которые понимали существо вопроса и приходили на помощь. Итак, романтическая океанология.

Часть I
Эпоха Монина

Я пришел в Институт океанологии 6 октября 1965 года. Андрей Сергеевич Монин – 25 сентября того же года. Вопрос о моем приеме в Институт решал прежний директор – Владимир Григорьевич Корт. Администрация Института и большинство научных подразделений находились в Люблино – в старинном дворце на берегу пруда, а также во вновь построенном здании вблизи дворца. Старинный дворец (графа Дурасова) и примыкающий к нему парк создавали необычную и, я бы сказал, романтическую атмосферу. Я начал свою работу в Отделе морской техники, которым руководил Борис Васильевич Шехватов – хороший инженер и порядочный, добрый человек. Мы располагались на улице Бахрушина, в старом двухэтажном здании, в котором в прежние времена находилась женская тюрьма. В этом здании располагались лаборатории технического сектора и частично геологи, биологи и химики. Здание было старое, мрачное, и каждый выезд в Люблино воспринимался как праздник, т. к. мы попадали совершенно в другую атмосферу. Прекрасный парк, старинный дворец на берегу пруда создавали атмосферу некоторого романтизма. Встречи и беседы с людьми, с которыми я успел подружиться, радовали и побуждали к научным «подвигам». В то время в Институте была прекрасная самодеятельность. Коллектив энтузиастов ставил классные спектакли, сценарии для которых писались сотрудниками Института. Актеры также были из числа молодых и уже маститых ученых. Поскольку я играл на гитаре, то сразу влился в творческий коллектив, в котором подружился с Львом Москалевым, Ильей Краушем и другими талантливыми людьми. Первый спектакль, в котором я принимал участие, «Освещение храма», был посвящен 20-летию со дня основания Института. Там были и папа римский (Лев Москалев), освещавший Дворец, и кардинал (Илья Крауш), и, конечно, группа анархистов, в которой был и я, с гитарой и песнями. Папа римский, Лев Москалев в рясе, говорил первые слова:

 
Шел я верхом, шел я низом
Вас найти не мог никак.
По подвалам, по карнизам
Шастал старый я чудак.
Посетил сперва Владимирский проезд,
Побывал я на Миуссах и окрест,
А потом приехал на Бахрушина,
А в Бахрушине-то все полуразрушено!
А как стало во глазах моих темно,
Привезли меня таксисты в Люблино.
 

В этих строчках упомянуты названия улиц Москвы, на которых располагались различные научные подразделения Института, прежде чем в 1976 году они объединились в одном здании. Второй прекрасный спектакль назывался «Живые души» – почти по Гоголю». В центре сюжета Чичиков (Илья Крауш) – ученый, который решил построить батискаф. И он обходил различные структурные подразделения Института в поисках поддержки и единомышленников. Далее была «Женщина в океанологии» и другие постановки. Эта небольшая театральная жизнь также создавала атмосферу романтизма, дружбы, раскованности и в какой-то степени сплачивала коллектив ученых Института. Некоторые персонажи были прообразами отдельных ученых. Все понимали юмор, не было никаких обид, а только желание продолжать это интересное дело. И конечно же, свободно и с энтузиазмом делалась наука. Институт уже прочно встал на путь проведения научных исследований в Мировом океане. Конечно, главным техническим средством проведения исследований являлся легендарный «Витязь», который совершал по 2–3 экспедиции в год, потрясая мир своим величием и большим объемом получаемых научных данных. Экспедиции на «Витязе» были мечтой каждого ученого. Это было первое крупное исследовательское судно, открывшее путь ученым в открытый океан. Оно позволило проводить исследования на больших акваториях, отбирать пробы и проводить измерения на всех глубинах, вплоть до максимальных. Я все это описываю для того, чтобы читатель понял, какая атмосфера царила в Институте до того, как директором стал А.С. Монин.

Гораздо позже я эту обстановку описал в стихах в «Балладе об Институте», выдержки из которой привожу здесь.

 
Я помню старый Институт,
Все очень мило было тут,
И все ходили на работу, как в кино.
Был старый дом, прекрасный парк,
Напротив пляж, как зоопарк.
Все это находилось в Люблино.
Был домик на Бахрушина,
Где все полуразрушено.
Была там раньше женская тюрьма.
Сидели там ученые,
Идеей окрыленные,
Крутилась там науки кутерьма.
Тогда корабль был один —
Большой научный исполин.
И рейс был, как космический полет.
Науку делали легко,
Хоть и ходили далеко.
Что приносили, знали все наперечет.
Была прекрасная пора,
Какие были вечера!
От смеха даже лопался паркет.
А раз Архангел Гавриил
К нам с поднебесья соскочил
И с той поры его на небе нет.
 

Моей по настоящему крупной приборной разработкой явилась система непрерывного сейсмического профилирования с электроискровым излучателем («спаркер»). В отличие от других аппаратурных комплексов такого типа, эта система предназначалась для работы в глубоком океане. Основой комплекса была мощная энергетическая установка и оригинальная система обработки принимаемых сейсмических сигналов аналоговым способом. Первые испытания этого комплекса состоялись в 1968 году на Черном море в Южном отделении института. Как раз в то время в отделение приехал А.С. Монин. Он пришел на судно «Сергей Вавилов», с которого мы работали, дотошно расспросил об устройстве комплекса, посмотрел записи, остался доволен. И после этого довольно часто упоминал в своих выступлениях эту разработку, как одну из самых успешных в нашем институте. Затем он обязал меня оборудовать этой аппаратурой все крупные суда Института. Таким образом, на НИС «Академик Курчатов», «Дмитрий Менделеев», старый «Витязь» были поставлены мощные сейсмопрофилографы, которые затем в течение нескольких лет успешно работали. В этих своих новых контактах с Андреем Сергеевичем я понял масштабность его мышления, умение расставлять акценты на главном при решении проблемы. Символично, что на приход в Институт Монина пришлось появление новых научных кораблей «Академик Курчатов» (1966) и «Дмитрий Менделеев» (1969). Появление двух новых крупных судов обусловило расширение экспедиционной деятельности. Вместо 2–3 рейсов «Витязя» теперь три судна способны были совершать по 8–9 рейсов в год. Два новых судна были построены в Германии (ГДР, г. Висмар) и были оснащены комплексом хорошего научного и навигационного оборудования. Правда, некоторые аппаратурные комплексы уже морально устарели и требовали замены на более современные. Мне пришлось участвовать в этом процессе, поскольку в 1968 году я был включен в состав приемочной комиссии НИС «Дмитрий Менделеев» и принимал научное оборудование. Во время этой работы я близко познакомился с И.Д. Папаниным, который был председателем комиссии. Необходимо отметить, что вскоре после прихода Монина в Институт перешел из Акустического Института Игорь Евгеньевич Михальцев. Сначала он был заместителем директора по Тихоокеанскому Отделению, а затем переведен в Москву и занял место зам. директора по технике. Он сыграл большую роль в становлении техники исследований океана. По его инициативе было создано ОКБ океанологической техники. Работа отделов и лабораторий технического сектора приобрела направленность на создание самых современных приборов. Были приняты в Институт новые сотрудники с хорошей инженерно-технической базой. В Отделе морской техники, где я работал, помимо сейсмопрофилографа были созданы локатор бокового обзора (Ю.И. Ломоносов), гидрофизический зонд «Аист» (О.Г. Сорохтин, В.И. Прохоров), частотный батитермозонд и термоградиентометр (Э.В. Сувилов) и другие приборы. Причем этот прогресс был сделан в течение двух лет. Такому успешному и быстрому развитию Отдела морской техники в значительной степени способствовало то, что работы велись в тесном контакте с одним из крупнейших геоморфологов Глебом Борисовичем Удинцевым, практически определявшим те задачи, которые необходимо было решать в плане создания приборов. Я ходил в экспедиции, руководимые им, и считаю его одним из своих учителей. Г.Б. Удинцев имел широкие контакты за рубежом, много ездил и привозил свежие идеи, которые и внедрялись нашими инженерами в практику. Во втором рейсе НИС «Академик Курчатов» я познакомился с Ж.И. Кусто. Судно зашло в порт Момбаса, где в это время стоял «Калипсо» с ныряющим блюдцем «Дениза» (рабочая глубина 600 м) на борту. Я слазил внутрь «Денизы», полежал там, посмотрел в иллюминатор и подумал: «Вот оно – будущее исследований океана» Появилась мечта, которой суждено было сбыться позже…

Тот рейс 1967 года был первым в моей научной практике. В Индийском океане мы сделали много заходов на острова, в начале пути у острова Сокотра встретились с «Витязем». Причем в Индийский океан мы вышли через Красное море и Суэцкий канал, а возвращались в Калининград, огибая Африку, т. к. Суэцкий канал был закрыт, там началась война. Весь ход той экспедиции я описал в песне, написанной на мотив утесовской мелодии «С одесского кичмана», поскольку судно выходило из Одессы.

 
С Одесского причала
Отправился «Курчатов»,
Отправился в Индийский океан.
Хотел зайти в Карачи,
Но вышло все иначе:
Что делать? Мы имеем гибкий план.
У острова Сокотра
Собою очень гордый
Он «Витязь» в океане повстречал.
Развесил свои флаги, достал со спиртом фляги,
И встречу эту бурно отмечал.
Потом пошла работа,
Хоть нету эхолота.
На все плевать: учебный полигон,
А после у Дероша,
Когда был день хороший,
Создали вновь бокалов перезвон.
Товарищ, товарищ!
Взрывай свои бомбы,
Взрывай свои бомбы в глубоке.
Одна саданула,
Другая тряханула,
И трещина открылася в боке.
Потом протухло мясо,
Отправились в Момбасу.
Смотрели там на антилопу гну,
Оттуда очумело
Рванули на Сейшелы
Двойным кокосом удивить страну.
И вновь пошла работа,
Но это скучно что-то,
Я лучше расскажу вам за коралл:
О том, как на атолле,
Сжав челюсти от боли,
Я ото дна кораллы отдирал.
Потом, помыв кораллы,
Спускать мы стали тралы,
Устроили последний полигон.
А чтоб науку двигать,
Зашли мы на Родригес,
Оттуда мы зашли на Реюньон.
Товарищ, товарищ!
Суэц перекрыли.
Пришлось нам вокруг Африки идти.
Хоть не попали в Аден,
Грустить о том не надо.
Зато зашли в Гибралтар по пути.
Товарищ, товарищ!
А что ты скажешь шефу,
Когда ты возвратишься в Институт?
Скажу, что для успеха мне надо вновь поехать:
Я полюбил морской суровый труд.
 

В этой песне отражена хронология экспедиции, использованы оттенки одесского юмора. Песня имела большой успех у участников экспедиции.

Я также обязан Удинцеву своей первой крупной командировкой за рубеж. В августе 1968 года я в составе небольшой группы ученых Института вылетел в Японию. Со мной были А.Ф. Береснев и В.М. Ковылин. Поездка в Токио, Киото, Саппоро была очень интересной, но ее украшением было наше участие с Сашей Бересневым в работах с сейсмопрофилографом с пневматическим излучателем. Мы провели десять дней на японском китобое, арендованном учеными, и получили ничем не заменимый опыт проведения работ с этой прекрасной аппаратурой, выпускавшейся малыми сериями фирмой «Ниппон Электрик».

На следующий год Г.Б. Удинцев организовал покупку этого сейсмопрофилографа, и люди его Лаборатории во главе с А.Ф. Бересневым работали с этой аппаратурой в рейсах нашего Института, а несколько позже в экспедициях других организаций. Я с большим теплом вспоминаю те времена, когда я работал с Г.Б. Удинцевым, и мне очень жаль, что он ушел из Института. Институт потерял прекрасного ученого и хорошего, доброго, вдумчивого человека. Однако он вписал важную страницу в историю развития нашего Института.

С приходом А.С. Монина начали происходить заметные сдвиги не только в технике исследований, но и в науке. Он поставил цель путем преобразований создать один из лучших институтов по исследованию океана в мире. В Институт пришли новые крупные ученые – такие как Л.П. Зоненшайн, О.Г. Сорохтин, Г.И. Баренблатт, А.С. Саркисян и другие. В середине 60-х годов в мире уже получила признание теория литосферных плит. Ученые по-новому начали смотреть на строение Земли, разрабатывать методики по изучению океанского дна в свете новой теории. В этом плане приглашение в Институт Л.П. Зоненшайна и О.Г. Сорохтина было очень важно, т. к. они были большими энтузиастами и серьезно занимались разработкой нового строения Земли, основанного на теории литосферных плит. Благодаря созданию сильного коллектива ученых Институт стал одним из лидеров в этом направлении морской геологии в мире. Для проведения детального изучения дна океана не хватало подводных обитаемых аппаратов.

Создание аппаратов «Пайсис»

В конце 60-х годов А.С. Монин посетил Океанографический институт в Монако, директором которого был Жак-Ив Кусто. Он убедил Монина в том, что для дальнейшего развития Институт должен иметь подводные обитаемые аппараты. В то время в мире применение обитаемых аппаратов приобретало масштабное значение. Это было вызвано как первыми результатами научных наблюдений под водой, серией глубоководных погружений батискафов FNRS-2 и 3, «Архимед» и «Триест», так и гибелью подводных лодок, аварии которых было нечем исследовать.

В 1963 г. в США погибла атомная подводная лодка «Трешер» на глубине 3800 метров. Единственным техническим средством, которое могло работать на этой глубине, был громозкий и маломаневренный батискаф «Триест». Через два года гибнет другая атомная лодка – «Скорпион». Конгресс США принимает решение о выделении 800 млн долларов на создание подводных обитаемых аппаратов, рассчитанных на различные глубины. В течение нескольких лет на разных фирмах создается несколько десятков подводных аппаратов. Однако острота момента с гибелью лодок прошла, а созданные аппараты требовали применения. Наиболее правильным было их применение для научных исследований океана. Так в Вудсхольском океанографическом институте появился «Алвин» (1963 г., 2000 м), в ИФРЕМЕРЕ (Франция) – «Сьяна» (3000 м), в Джамстеке (Япония) – «Шинкай 2000 м», в Институте Харбор Бранч – два аппарата «Джонсон СиЛинк» (600 м). Убеждения Кусто и общая ситуация в мире заставили Монина понять, что Институту действительно необходим обитаемый аппарат. Вернувшись из Франции, он поручил своему заместителю по технике И.Е. Михальцеву проработать вопрос о покупке аппарата за рубежом, ибо он понимал, что в данной ситуации – это наиболее рациональный путь. Проведя исследования, И.Е. Михальцев сначала остановил свой выбор на аппарате «Star 2» (глубина 400 м), который владелец хотел продать. Однако кроме владельца существовал военно-морской флот США и эмбарго, не позволявшее в то время поставлять в соцстраны любое оборудование, предназначенное для работ на глубинах более 300 метров. Дело оказалось не таким простым, ибо все понимали, что обитаемые аппараты могут использоваться как для решения научных задач, так и стратегических. Коллега и друг Монина в Канаде Роберт Стюарт порекомендовал Андрею Сергеевичу провести переговоры с молодой канадской фирмой «International Hydrodynamics» (HYCO) в Ванкувере. Михальцев слетал в Ванкувер и в принципе договорился о создании для АН СССР обитаемого аппарата с рабочей глубиной 2000 м. Это был 1970 год, и фирма уже построила 3 аппарата «Пайсис» с рабочими глубинами 400 м, 800 и 1200 м. Аппараты предназначались для проведения операций, главным образом, в коммерческих целях. В случае достижения взаимной договоренности нам предстояло строить в Канаде первый научно-исследовательский аппарат. Для меня настало время подготовки диссертации. Уже был проведен большой объем научных исследований с помощью мощного сейсмопрофилографа «СП-68», опубликовано несколько статей по техническому устройству профилографа и результатам исследований. Я уже приступил к оформлению диссертации и делал иллюстрации в МВТУ им. Н.Э. Баумана, в фотолаборатории. Это был февраль 1971 г. Там меня разыскал по телефону И.Е. Михальцев и сказал, чтобы я срочно ехал в Люблино, где нас обоих ждет Монин. Я приехал в Люблино, Михальцев ждал меня. Мы пошли в кабинет Монина. Монин сидел в кресле развалившись и смотрел в потолок. Перевел взгляд на меня и сразу выпалил: «Толик (так он меня звал), мы хотим тебя послать в Канаду строить подводный аппарат». И вопросительно смотрит на меня. Для меня это было как гром средь ясного неба, ибо я ничего об этом не знал, и Михальцев мне ничего не рассказывал. Я сразу ответил: «Я даже не мог об этом и мечтать!» «Помечтай и собирайся, а остальное тебе расскажет Игорь» (Михальцев). Аудиенция была закончена. Пошли в кабинет Михальцева, и он рассказал мне, что в Москву приезжали президент фирмы HYCO Дон Сорте и вице-президент (он же дизайнер «Пайсисов») Мак Томсон. Были проведены переговоры с объединением «Судоимпорт», в результате которых был подписан контракт на поставку подводного обитаемого аппарата «Пайсис IV» с рабочей глубиной 2000 м. «Детали обсудим позже, а сейчас найди литературу по подводным аппаратам, входи в курс дела. На днях начнем оформление выезда в Канаду. Я поеду с тобой на месяц или на два, а потом ты останешься один» – сказал Игорь Евгеньевич и добавил: – Тебя ждет очень интересная работа. Аппарат будет строить небольшая фирма: всего тридцать человек вместе с административным аппаратом. Это – мозги и руки. Там есть чему поучиться». Эти пророческие слова были очень точным выражением того, что меня ждет: работа на фирме HYCO была для меня высшей школой создания подводных обитаемых аппаратов, положившей начало большого пути.

Разумеется, защита кандидатской диссертации была отложена, началась подготовка к новому направлению в моей работе. Конечно, в Канаду надо было приезжать с возможно большими знаниями об устройстве подводных аппаратов, о научных исследованиях и специальных подводно-технических работах, проводившихся с их помощью. В середине августа был оформлен выезд, получены канадские визы. В 20-х числах августа И.Е. Михальцев и я вылетели в Канаду: сначала визит в посольство в Оттаве, а затем – в Ванкувер через всю Канаду с востока на запад. Мое пребывание в Ванкувере было и полезным, и приятным. Я разбавил международный коллектив сотрудников фирмы русским присутствием и сразу вошел в команду, как равноправный ее член. На фирме работали, главным образом, канадцы и американцы, но были и немцы, и финны, и англичане, и швейцарцы, и итальянцы. Но коллектив был небольшой: численность составляла 35 человек! Действительно мозги и руки. Три с половиной месяца, которые я проработал на фирме HYCO, стали для меня хорошей школой создания подводных обитаемых аппаратов. И.Е. Михальцев пробыл в Ванкувере 2 месяца и улетел в Москву. Между тем уже шла сборка аппарата «Пайсис IV». Доставленные из Англии четыре прочные сферы (обитаемая и три балластных) были прикреплены к связующей раме, крепился плавучий материал – синтактик, мягкие балластные танки из стеклопластика и т. д. Проводились испытания насоса высокого давления, других гидравлических агрегатов.

Как и ожидалось, были проблемы с приобретением научного и навигационного оборудования для оснащения аппарата, хотя большинство аппаратуры было канадского производства. Часть оборудования, такое как система сбора данных, гидроакустическая система навигации с донными маяками, подводная связь, делалось в Ванкувере, измерительные датчики поставлялись фирмой из Торонто, локатор кругового обзора – фирмой «Весмар» из Сиэттла (США). В комплект поставки входил малогабаритный компьютер фирмы «Hewlett Packard», который должен был использоваться для обработки научных и навигационных данных. На стене в сборочном цехе висел график работ. Окончание сборки и заводских испытаний аппарата было назначено на конец апреля 1972 г., далее морские испытания и приемка аппарата в июле месяце. График работ был очень плотным и сроки выдерживались очень точно. Мак Томсон и президент Дон Сорте время от времени летали в Оттаву. Мак обычно возвращался озадаченным, но на мои вопросы отвечал с долей юмора и с улыбкой, говоря по-русски: «Все хорошо!». Но я чувствовал, что что-то не так. И в конце ноября грянул гром! Мак зашел в мой офис и сказал: «Поехали в бар, надо поговорить». После пары коктейлей он мне сказал: «Все, конец. Американцы заставили канадское правительство отозвать экспортную лицензию на поставку «Пайсиса IV» в СССР. В то время все понимали, что глубоководные аппараты – это техника двойного назначения и они могут применяться как для решения научных задач, так и в стратегических целях. Значительно позже, в 1990 г. я погружался в «МИРе» с Пьером Трюдо, бывшим премьер-министром Канады в 70-е годы прошлого века. Он рассказал мне, что в 1971 году адмирал Рековер специально прилетал в Оттаву, чтобы заставить канадское правительство отозвать лицензию на поставку «Пайсиса IV» в СССР. На этом моя работа в Ванкувере закончилась. Я переехал в Оттаву, где решались юридические вопросы завершения контракта с канадской фирмой HYCO. Вернувшись в Москву, я снова занялся работой с сейсмопрофилографом и подготовкой защиты диссертации. Но мы не забывали о строительстве обитаемого аппарата за рубежом. Тем более что фирма HYCO была заинтересована в новом контракте, дружественные отношения с М. Томсоном сохранялись. Продолжалась переписка по факсу, И.Е. Михальцев периодически встречался с Томсоном за рубежом. Однажды, вернувшись из поездки, он мне рассказал, что на HYCO большие перемены. Президент Дон Сорте исчез в неизвестном направлении, похитив на фирме большую сумму денег. К руководству фирмой пришли новые люди, которые ищут новые контакты на поставку «Пайсисов».

Я описываю процесс создания первых подводных обитаемых аппаратов, поскольку Монин был инициатором этого процесса и пристально следил за тем, как идут дела в этом направлении. Он очень расстроился, когда контракт с фирмой HYCO в 1971 году не состоялся, и требовал от Михальцева продолжения начатого дела.

В апреле 1973 г. состоялась защита моей кандидатской диссертации, а в июне я уехал на Балтийское море, где проводил работы с маломощным сейсмопрофилографом, разработанным мною специально для проведения работ на шельфе. Осенью в Москву приехал Мак Томсон с новым президентом фирмы HYCO Диком Олдекером. Он пришел на HYCO с английской нефтедобывающей компании P&O. Это была первая ознакомительная встреча. Новый президент очень хотел подписать контракт, но не был проработан вопрос гарантий поставки, который бы исключал повторения первого опыта. Была встреча с Андреем Сергеевичем, который однозначно сказал, что пока не будет гарантий, контракта не будет.

Несколько месяцев фирмой HYCO велась работа в направлении разрешения ситуации с обеспечением безопасности поставки «Пайсиса» в СССР. С нашей стороны были подключены некоторые силы государственного плана. Так, директор Института США и Канады Г.А. Арбатов встречался с Госсекретарем США Генри Киссенджером и обсуждал с ним вопрос о том, чтобы американцы не вмешивались в ход нашего контракта с фирмой HYCO. Я об этом знаю из личных встреч с Арбатовым. В результате была достигнута договоренность о том, что первый «Пайсис» должен быть построен не на американском континенте, а где-нибудь в Европе. Руководство HYCO прорабатывало проект сборки аппарата в Швейцарии на фирме «Зульцер» в небольшом городке Винтертур, недалеко от Цюриха. Прочные сферы уже изготавливались в Англии, на фирме «Vickers», а все комплектующие части должны быть доставлены в Европу из Канады на судне. Весной 1974 года Дик Олдекер с вице-президентом фирмы Дэвидом МакДональдом вновь приехал в Москву. Три дня ушло на согласование текста контракта с в/о «Судоимпорт», и контракт был подписан. Я вновь начал оформление выезда в Канаду, но на сей раз с женой и двумя маленькими сыновьями.

Напутственное слово Андрея Сергеевича: «Ну, Толик! На этот раз «Пайсис» нужно привезти обязательно».

В Ванкувере нас разместили в квартире-кондоминиуме в километре от фирмы HYCO. Дали автомобиль «Шевроле-Вега» красного цвета. В это время на фирме шла сборка аппарата «Пайсис V», который строился по заказу английской компании P&O. С моим приездом начались работы по изготовлению, а затем испытаниям комплектующих для нашего «Пайсиса VII», который должен был собираться в Швейцарии. Одновременно И.Е. Михальцев пробивал финансирование на второй «Пайсис». В контракте с HYCO была заложена поставка научного и навигационного оборудования в двойном комплекте, а оборудование тянуло 30 % финансирования. Это существенно облегчало задачу получения финансов на второй аппарат. И это удалось гораздо раньше, чем был построен первый аппарат – «Пайсис VII». В мои обязанности, как и при создании «Пайсиса IV», входило наблюдение за изготовлением узлов аппарата, участие в их заводских испытаниях и в сборке отдельных блоков. На мои плечи легла еще одна большая работа: фирме было поставлено условие, что «Пайсис VII» поставляется в СССР в коммерческом варианте, т. е. без научной и навигационной аппаратуры. Это решение было принято под давлением американцев позже, чем был подписан контракт. Поэтому комплект научного и навигационного оборудования должен был поставляться отдельно от аппарата, так же как и все детали и узлы, необходимые для его установки на аппарат. Решение проблемы по подбору вводов в прочные сферы, кабелей, разъемов для оборудования, согласование изготовления кронштейнов и других узлов для установки легло на мои плечи. Но эта задача решалась несколько позже, когда стало ясно, какое оборудование будет поставлено. Ведь существовало эмбарго, и было много проблем с поставкой наиболее современного оборудования, особенно фирмами США. Но пока стоял вопрос о строительстве «Пайсиса VII».

В ноябре 1974 года в Швейцарию были поставлены 4 прочные сферы (обитаемая и три балластные), изготовленные в Англии, на фирме «Vickers». В это же время из Ванкувера на транспортном судне были отправлены в Европу основные комплектующие: связующая рама, насос высокого давления, блоки синтактика, кабельная и гидравлическая оснастки, аккумуляторы, манипуляторы и другие узлы и компоненты. Несколько позже самолетом отправили локатор кругового обзора высокого разрешения «Весмар Марин», подводную связь фирмы «Мезотек», радиосвязь, внутренние панели и другое. Я лишь один раз в марте 1975 г., когда сборка аппарата шла к концу, слетал на неделю в Швейцарию с целью ознакомления с тем, что сделано, и подписи некоторых технических документов, одобренных регистром ABS (American Beaureau of Shipping). А затем, уже в начале мая, я вылетел в Италию, в Геную, где предполагалось проводить морские испытания аппарата. Туда же прилетели члены приемочной комиссии во главе с Андреем Сергеевичем Мониным, а вместе с ними группа предполагаемых пилотов из Отдела В.С. Ястребова с целью прохождения краткого курса обучения устройству «Пайсиса» и работе на нем. Из шести человек, приехавших в Италию, в команде «Пайсисов» осталось лишь двое – В.С. Кузин и А.М. Подражанский; остальные после Италии продолжали заниматься инженерными делами по профилю прежней работы. В приемочную комиссию входили А.С. Монин, И.Е. Михальцев, В.С. Ястребов, В.П. Бровко (все ИО РАН) и я как представитель в/о «Судоимпорт». Все поселились в небольшом курортном поселке Варацци вблизи Генуи в отеле «Аристон». Монин сразу поставил условие, чтобы у приемочной комиссии была машина. Я переговорил с менеджером нашего контракта с HYCO Дагом Тэйлором, и мне дали «Фиат-132» на 5 мест, включая шофера, т. е. меня. Посмотрев аппарат и ознакомившись с положением дел, Монин сказал: «Пусть пилоты вместе с канадцами занимаются подготовкой аппарата к погружению (там оставалось работы на 3–4 дня), а мы (т. е. члены комиссии) поедем в путешествие по Италии. Наша поездка была организована тем же Дагом Тэйлором, который заказал нам гостиницы во Флоренции и Венеции и выдал мне под отчет некоторую сумму денег. Вся поездка составила 4 дня. Мы были во Флоренции и в Венеции. Походили по Музеям, покатались на гондоле, и, конечно же, я получил огромное удовольствие от поездки на машине по прекрасным дорогам. В то время таких дорог у нас практически не было. Я сидел за рулем, рядом И.Е. Михальцев, а сзади – А.С. Монин и В.С. Ястребов. На автостраде обычная скорость 140–150 км/час. Михальцев шутил: «Летишь, как ракета, директора угробишь». Монин отшучивался: «Ты спереди сидишь, ты и будешь первым!»

А вообще с Мониным было очень интересно ходить по городу и, в особенности по музеям. Он очень много знал и об итальянском искусстве, об эпохе Рафаэля, Леонардо и т. д. Поездка доставила всем очень большое удовольствие. Мне особенно понравилась Венеция: это одно из тех мест, которые мне хотелось посетить. И вот оно случилось… По пути иногда останавливались на пикники в живописных местах. В багажнике лежало несколько бутылок вина и некоторая снедь, подаренные нам хозяином гостиницы «Аристон». Монин спрашивал: «А шоферу можно? (вино)». Но там не было ни ГАИ, ни «алкогольных трубок»: свободно и привольно. Лишь изредка встречались знаки ограничения скорости 100 км/час. Михальцев сразу говорил: «Куда летишь? Здесь 100 км». А Монин отвечал ему: «Это нижняя граница! Можно до 200». Наконец, мы вернулись назад, в Варацци. При подъезде Монин начал скучать и говорить, что вот де мы прогуляли несколько дней, а ребята здесь вкалывали. Я ему говорю: «Андрей Сергеевич! Вы здесь для того, чтобы приемочный протокол подписывать». А он мне: «А ты?» «А я свое дело практически сделал: столько уже подписал. Пусть ребята поработают». И вдруг Монин говорит: «А я вот возьму и не подпишу!» Я отвечаю: «Подпишите». «Нет, не подпишу», – уверенно говорит он. Но об этом позже.

На следующий день состоялись глубоководные испытания «Пайсиса VII». В экипаже были два канадских пилота и Виктор Бровко (представитель Заказчика, т. е. ИО РАН). Договорились о погружении на 700 м, т. к. работы производились с небольшой баржи, а глубина 2000 м, на которую был рассчитан «Пайсис VII», находилась на расстоянии 15 миль от берега; 700 м – всего в одной миле. Погружение прошло успешно. Через день должно было состояться подписание приемочного акта. На следующий день прилетели президент HYCO Ричард Олдекер и вице-президент Дэвид МакДональд. И вот день подписания. Собрались все канадцы и все наши в небольшом холле гостиницы «Аристон». Текст приемочного акта готов, ждем Монина. За ним пошел Михальцев. Приходит и говорит: «Он сказал, что подписывать не будет. Что делать?» Я говорю: «Подождите, я схожу». Мне говорили люди из одного ведомства, что есть такая краткая формулировка – «надо», которая работает безотказно в любой ситуации. Поднимаюсь в номер Андрея Сергеевича, стучу в дверь. «Да», – говорит он. Вхожу и смотрю на Монина вопросительно. Он говорит: «Я же сказал: не буду – значит не буду, и не уговаривай». Я говорю: «Андрей Сергеевич! Надо». «Зачем?». Я опять: «Надо». Он думает и спрашивает: «Думаешь, надо?». Я опять: «Надо». После раздумья говорит: «Ну ладно, иди. Сейчас приду». Спускаюсь вниз, все ждут. Я молча сажусь. Гробовая тишина. И вдруг спускается Монин и сразу спрашивает: «А где шампанское?» Общий выдох, и засуетился Дэвид МакДональд в поисках шампанского. Вскоре все появилось. Без слов были подписаны оригиналы приемочного акта. Монину Олдекер подарил редкую ракушку, которую тот выбрал сам в одном из магазинов, а купил Даг Тэйлор. Вечером состоялся банкет. Но на этом процесс приемки «Пайсиса VII» не закончился. Предстояла еще отправка аппарата в Советский Союз на одном из наших грузовых судов, стоящих в порту Савонна.

В Генуе находилась штаб-квартира советско-итальянской судоходной компании, вице-президентом которой был Виктор Левин, к которому мне было рекомендовано обратиться. С его помощью, а также с помощью людей с HYCO, которые помогали бороться с саботажем докеров и работников порта, бастовавших с целью вымогания денег за перевозку аппарата к судну, погрузку на борт и т. д. В результате с этой проблемой мы справились, и «Пайсис VII» уплыл на нашем судне в Новороссийск. А вся наша команда во главе с Мониным улетела в Москву сразу после подписания приемочного акта.

Я вернулся из Италии в Ванкувер, к моей семье. В мое отсутствие им помогали мои друзья Мак Томсон и его жена Мо́рин. Вопрос о поставке второго аппарата «Пайсис XI» уже был решен. Игорю Евгеньевичу Михальцеву удалось добыть дополнительные деньги во Внешторге, и было подписано дополнение к контракту на поставку второго аппарата. «Пайсис VII» был поставлен без научного оборудования, которое было заказано, но еще не было готово. Большинство оборудования было канадского производства. В Америке были заказаны компьютер «Hewlett-Packard-9603», большой графопостроитель у фирмы Calcomp, датчик скорости звука и некоторые другие приборы. Имея в распоряжении всю документацию, я начертил блок-схему всего комплекса оборудования, подлежащего установке на аппараты «Пайсис VII» и «Пайсис XI». Обложился справочниками по кабелям, разъемам и т. д., которые мне предоставил снабженец HYCO Боб Лауден, и начал подбирать нужные элементы. Когда моя работа была закончена, я отдал все сделанное моему старому другу (еще по 1971 году) Майку Макдональду, который на фирме ведал навесным оборудованием, устанавливаемым на аппараты «Пайсис». С некоторыми корректировками мои разработки были приняты, и фирма разместила заказы на все комплектующие. Была проделана большая работа, которую надо было воплощать в жизнь уже в нашей стране после моего возвращения. А тем временем, началось создание аппарата «Пайсис XI». На заводе в Виктории (столице провинции Британская Колумбия, в которой находится Ванкувер) «Victoria Machinery» изготавливались прочные сферы. Остальная оснастка аппарата изготавливалась на фирме по отработанным технологиям. Поставка аппарата «Пайсис XI» была намечена на весну 1976 года. В правилах экспортного регулирования на товары в рамках эмбарго имеется пункт, согласно которому товар поставляется в социалистические страны без проблем, если уже имел прецедент поставки этого товара. Поэтому в связи с тем, что в СССР был уже поставлен «Пайсис VII», второй аппарат мог быть поставлен из Канады и никто не мог этому помешать. Было лишь одно условие: аппарат должен содержать не менее 80 % канадских материалов и комплектующих. Это условие выполнялось фирмой неукоснительно.

Во время пребывания в Ванкувере я регулярно (раз в 1–2 месяца) летал в Оттаву и каждый раз встречался либо с А.Н. Яковлевым, бывшим тогда послом в Канаде, либо с его помощниками. Учитывая опыт 1971–1972 гг., на этот раз ситуация с поставкой «Пайсисов» была под контролем государства. Однажды в Ванкувер прилетел Г.А. Арбатов (директор Института США и Канады), позвонил и заехал ко мне в гости. Обсудили ситуацию. Он спросил, нет ли проблем, которые нужно решать на высоком уровне или с американцами. Сказал, что отсюда летит в США, где встретится с Г. Киссинджером, с которым уже обсуждал вопрос о «Пайсисах», что Киссинджер обещал, что американцы вмешиваться на сей раз не будут. Надо сказать, что знакомство с Г.А. Арбатовым было очень полезным. Оно пригодилось позже, когда решался вопрос о создании аппаратов «Мир-1» и «Мир-2» (6000 м).

Создание «Пайсиса XI» шло своим чередом. Прочные сферы были изготовлены и испытаны на испытательном комплексе в Сан-Антонио (США). Аппарат «Пайсис XI» был практически готов в марте 1976 г. В апреле были произведены первые испытания аппарата около острова Ванкувер, в бухте Джервис (Jervis Inlet). Я впервые погрузился на глубину 700 метров. Такая глубина испытаний была оговорена в контракте. Для испытаний был выбран очень живописный подводный пейзаж. Аппарат погружался на глубину 700 м и потом поднимался по практически вертикальному уступу, густо населенному различными животными: обилие губок, кораллов, морских перьев, звезд, офиур и, конечно, рыб. По-настоящему сказочное морское царство! Приемочная комиссия собиралась постепенно. Сначала прилетел А.М. Подражанский, который провел со мной пару недель на барже во время первых испытаний аппарата в апреле 1976 г. В конце апреля прилетели И.Е. Михальцев, В.С. Ястребов, В.П. Бровко и зам. председателя в/о «Судоимпорт» П.Н. Ганин. Все, кроме Ганина, погрузились на глубину 700 м. Ждали Монина. Я предложил, чтобы по его приезде на баржу сразу его и погрузить. Были возражения: мол, он устанет от длинного перелета и т. д. А схема прилета была следующая: сначала прибытие в Ванкувер (из Москвы это 18 часов), а затем на маленьком одномоторном гидроплане – перелет к месту погружений. Для погружений использовали баржу с установленным на ней 16-тонным краном и двух больших автотрейлеров для жилья, по 10 кабинок на 2 человека каждый и кухней со столовой. Этот опыт организации погружений мы использовали при работах на Байкале и гораздо позже на Женевском озере (уже с ГОА «Мир»).

А пока приехал усталый Монин, которому я сказал: «Андрей Сергеевич! А прекрасно, сразу с самолета и на 700 м в подводный рай!» Все внимательно на него смотрят, а он сразу поднимает большой палец на правой руке и улыбается. Надо знать Монина! Через полчаса Андрей Сергеевич был уже под водой с канадским пилотом Стивом Джонсоном. Через три часа, выйдя из аппарата, Монин не скрывал восторга, улыбаясь и извергая массу эмоций о том, какое удовольствие он получил и что он видел. Потом, посмотрев на меня, сказал: «Ну что? Не зря я вас заставил все это делать!» «Не зря! Прекрасные аппараты мы теперь имеем. Спасибо Андрею Сергеевичу и Игорю Евгеньевичу», – говорю я. «И Анатолию Михайловичу!» – добавляет Монин. – «Ну, что, друзья, пора, пожалуй, отметить это дело!» Андрей Сергеевич любил праздновать, когда что-то сделано. В одном из трейлеров располагалась столовая, в которой был быстро накрыт стол. Произносились тосты, появилась гитара. Андрей Сергеевич любил слушать мои песни и песни других авторов, которые я пел, особенно Высоцкого. Позже, уже в экспедиции, которую возглавлял Андрей Сергеевич, таких посиделок было много – практически после каждого погружения.

Аппарат «Пайсис XI» был испытан и принят. Руководством HYCO был устроен прощальный банкет, говорились хорошие слова. Когда все закончилось, Михальцев спросил меня «Ну, что дальше?» Я ответил: «Работа и 6000 метров». Я имел в виду работу с «Пайсисами» и создание аппарата на 6000 м. «А почему не 11 000?» – спросил Игорь Евгеньевич. «6000 м – это возможность проводить исследования на 98 % площади океана от поверхности до дна. Кроме того, аппарат на 6000 м будет иметь такие габариты и вес, которые позволят работать с борта наших научно-исследовательских судов», – ответил я. Михальцев согласился, тем более что нами уже были проведены переговоры с Маком Томсоном о создании шеститысячника небольших габаритов и веса с новым источником энергии, базирующимся на гидразине. Эта идея понравилась Монину и была им одобрена.

А пока после приемки аппарата надо было еще немного подождать и задержаться в Ванкувере, так как не все еще было готово для отправки аппарата «Пайсис XI» в СССР. Самое главное – не все научное и навигационное оборудование было поставлено на фирму, а без этого нельзя было грузить аппарат на наше судно, которое ждало и должно было доставить груз во Владивосток. Поэтому приемочная комиссия еще две недели пребывала в Ванкувере – этом городе невероятной красоты. Конечно, побывали в Стэнли-парке, сходили в аквариум с великолепным шоу с дельфинами и касатками. Были в гостях у некоторых сотрудников HYCO, в частности, у менеджера контракта Дага Тэйлора. В 2016 году я был приглашен в Ванкувер на специальный сбор HYCO, который проходит время от времени. Я там увидел некоторых сотрудников еще 1971–1972 и 1974–1976 гг. – тех, с которыми я работал на фирме. Даг Тэйлор провез меня по памятным местам Ванкувера, включая тот блок квартир, где я жил с семьей. Потом мы заехали к нему домой. И здесь на стене я увидел фотографии 1976 года во время прекрасного приема, который для нас тогда устроил Даг Тэйлор, на которых были и Монин, и Михальцев, и многие другие. И Даг сказал: «Анатолий! Это были самые прекрасные моменты в моей жизни» Да и многие сотрудники с HYCO вспоминали работы с русскими как самые интересные и самые важные в их жизни…

Мое возвращение в Институт. Первые погружения

Но вернемся снова в 1976 год. Приемочная комиссия уехала в конце мая. Со мной остался А.М. Подражанский, который должен был плыть на судне вместе с аппаратом «Пайсис XI» во Владивосток. Вскоре после погрузки аппарата и большого количества ящиков с оборудованием на судно оно вышло во Владивосток. Моя семья возвращалась домой на пассажирском судне «Михаил Лермонтов», совершавшем круиз из Нью-Йорка в Ленинград. По пути были заходы в Гавр и в Гамбург. В конце июня мы приехали поездом из Ленинграда в Москву. Мне нужно было возвращаться в Институт, ждала большая работа по оснащению аппаратов научной и навигационной аппаратурой. В Ванкувере мы договорились с Мониным, что я буду принят в Отдел техники подводных исследований, возглавляемый В.С. Ястребовым, на должность старшего научного сотрудника. Я пришел к Ястребову, но он сказал, что он меня может взять только на должность младшего научного сотрудника, хотя присутствовал при нашем разговоре с Мониным в Ванкувере и утвердительно кивал в знак согласия. Я поехал в Люблино и пошел к Андрею Сергеевичу. Монин улыбнулся и сказал: «Как договорились». Он позвал ученого секретаря и сказал: «Напиши письмо в Президиум АН о выделении ставки старшего научного сотрудника для Сагалевича, надо приложить список научных трудов». В то время у меня их было около 20. «А ты пиши заявление, я подпишу». Так я стал старшим научным сотрудником Отдела техники подводных исследований. Я сказал Монину: «От Ястребова – зуб!» Монин улыбнулся и махнул рукой. Практически сразу я улетел в Голубую бухту – Южное отделение Института вблизи Геленджика. Весь состав Отдела был уже там. Одна группа занималась телеуправляемыми аппаратами (Манта», «Скат» и др.), вторая, которой руководил Подражанский, – «Пайсисами». Ждали меня, поскольку в моих руках были и схемы, и чертежи на установку оборудования на «Пайсисы». Для установки оборудования была сформирована команда из сотрудников ОКБ ОТ и группы подводных обитаемых аппаратов (ПОА). Электрический монтаж на аппаратах делал высококвалифицированный монтажник из ОКБ Юрий Осипов. Он когда-то работал на монтаже космических аппаратов. Работу по проверке и монтажу электронных блоков осуществляли Юрий Карпович и Евгений Черняев. Механические работы по установке датчиков и приборов выполняли Олег Андросов и Николай Нужный из ОКБ ОТ. Я осуществлял общую координацию работ и настройку аппаратуры после ее установки и практически в течение месяца не вылезал из обитаемых сфер «Пайсиса VII» и «Пайсиса XI». В середине августа оба аппарата были оснащены научной аппаратурой, включавшей набор датчиков фирмы Guidline (Канада) – датчики CTD, два 3-координатных электромагнитных датчика скорости течений, мутности воды. Запись измеренных данных осуществлялась на катушечный видеомагнитофон вместе с записью видеоизображения с видеокамеры (черно-белой, т. к. цветной в то время еще не было). Фотои видеокамеры были поставлены фирмой Hydro Products (США) – это, пожалуй, лучшее, что существовало в то время. Гидроакустическая система навигации с длинной базой (с донными маяками) была разработана канадской фирмой Mezotech, которая поставила и подводную связь. После установки оборудования было совершено два погружения обоих аппаратов на небольшую глубину (100–150 м) вблизи берега. Погружения обеспечивались береговым лебедочным комплексом, который заводил аппарат на колесной тележке из ангара в воду, где водолазы-аквалангисты отцепляли аппарат, и он буксировался в точку погружения небольшим судном. Такая система, конечно, ограничивала возможности и не позволяла осуществлять погружения на большие глубины вдали от берега. Но для экспериментальных работ такая схема была вполне приемлема, тем более для проверки работы оборудования после его установки. Что было отрадно – что все оборудование на небольших глубинах работало нормально. Было совершено и одно научное погружение с Н.А. Айбулатовым. На базе этого погружения была сделана первая публикация статьи в журнале «Океанология» о характере микрорельефа в шельфовой зоне Геленджика. Уже в сентябре, выбрав хорошую погоду, решили сделать погружение на глубину 700 м. Отбуксировали аппарат «Пайсис XI» на расстояние около 5 миль от берега и утром начали погружение. В экипаже Подражанский, Кузин и я. В обитаемой сфере спокойно, как всегда, вся аппаратура функционирует нормально, ведется запись параметров на видеомагнитофон, на мониторе мелькают частички планктона, медузы. Подошли к глубине 180 м – границе сероводородной зоны в Черном море. И здесь я увидел скопление дохлой рыбы, она как будто плавала на этой границе, одновременно на кривой плотности появился резкий скачок в сторону увеличения. А далее изменился цвет воды: из зеленого он стал темным, а глубже – черным. На глубине 340 м в кабине запахло сероводородом. Осмотрели стенки сферы, справа-спереди выше иллюминатора из одного из вводов струилась вода тонкой струйкой. И сделать ничего было нельзя, ибо этот тонкий кабельный ввод затягивался снаружи. Выход один: всплывать. Включаю насос высокого давления, откачивающий водяной балласт из балластных сфер, сообщаю на поверхность о возникновении течи. Идем наверх, на глубине 150 м течь прекращается, поступают внутрь лишь отдельные капли. Мы благополучно всплыли. На следующий день вывернули кабель из ввода, оказалось срезанным уплотнительное кольцо при затяжке. Конструкция этого ввода оказалась не совсем верной, ибо годом позже ситуация повторилась при погружении на гораздо большую глубину. После того случая конструкция этого ввода была изменена. А пока аппарат «Пайсис XI» со всем оборудованием был испытан на глубине 340 м. Необходимы были более глубоководные погружения. Но для выхода в океан необходимо было дооборудование наших океанских судов «Академик Курчатов» и «Дмитрий Менделеев» спуско-подъемными устройствами, над чем работал И.Е. Михальцев. А еще в Ванкувере А.С. Монин высказал идею о проведении первых работ с «Пайсисами» на озере Байкал. И в начале 1977 г. мы начали прорабатывать вопросы организации Байкальской экспедиции: переброски аппаратов самолетом с Кавказа в Иркутск, подбора подходящей баржи на Байкале, разработки методики проведения погружений и т. д. Экспедиция на озеро Байкал началась с перевозки «Пайсисов» в Иркутск. Ближайший аэропорт, с которого мог взлететь «Антей», на котором планировался перелет с «Пайсисами», находился в Моздоке. Поэтому оба аппарата и масса оборудования были перевезены из Геленджика в Моздок. Мы сопровождали автопоезд из трех трейлеров, а потом часть подводной команды полетела на «Антее» в Иркутск, а я вернулся в Москву. В Иркутск я полетел в начале июля. Оттуда на «Комете» добрался до Листвянки. На Байкале я был впервые, и «прогулка» по Ангаре на «Комете», и сам Байкал потрясли меня своими красотами. В Листвянке кипела работа: наши ребята во главе с Подражанским балластировали речную баржу, которая должна была служить платформой обеспечения при погружениях; на берегу стоял 16-тонный автокран, который заехал на баржу после того, как она была готова. Начальником экспедиции А.С. Монин назначил молодого геолога Е.Г. Мирлина, погружениями аппаратов «Пайсис» руководил А.М. Подражанский. Экспедиция на озеро Байкал явилась хорошей школой для пилотов, которые впервые пилотировали аппараты в условиях сложного рельефа, характерного для океанических рифтовых зон. Здесь были и крутые склоны, и вертикальные уступы, и нависающие карнизы, и трещины различной ширины, называемые гьярами. Такой рельеф обусловливал очень внимательное отношение к пилотированию. Ведь в этих условиях необходимо было производить отбор геологических и биологических образцов, измерения с помощью датчиков, видео- и фотосъемку наиболее интересных участков донного рельефа, животных и т. д. Я не буду описывать весь ход экспедиции, а расскажу лишь об одном самом глубоководном погружении, которое имело большое значение для преодоления психологического барьера глубины. Погружение состоялось 12 августа 1977 г. в аппарате «Пайсис XI» на глубину 1410 метров. В экипаже А.М. Сагалевич, А.М. Подражанский и Н.С. Резников (руководитель водолазной группы в Лимнологическом Институте в Листвянке). Закрыли люк, аппарат спустили на воду, отбуксировали в точку погружения. Открываем клапана вентиляции, вода заполняет цистерны главного балласта пластиковые емкости в верхней части аппарата. Затем принимаем воду в прочные балластные сферы и уходим с поверхности. Идем вниз, наблюдая через иллюминаторы за разнообразием планктона в толще воды. Подходим к глубине 1000 м. Сообщаю на поверхность: «Глубина тысяча!» В ответ звучит: «Ура!» И сразу, как по мановению волшебной палочки, из того же самого ввода, что и на Черном море, брызнула струйка воды. Конечно, сразу сообщили на поверхность, затем включили насос высокого давления, откачивающий водяной балласт из балластных сфер. Решили измерить, как быстро поступает вода внутрь. Николай Резников быстро выпил бутылку «Пепси-Колы» и подставил ее под струю. Скорость поступления воды оказалась небольшой. По мере откачки воды аппарат ускорялся. Подражанский с грустью спрашивает меня: «Что будем делать?» Отвечаю: «Устраним неисправность, и завтра пойдем снова в том же составе». Это погружение было очень важным, т. к. через два дня на Байкал прилетал А.С. Монин. Разумеется, первое глубоководное погружение было бы хорошим подарком директору. После погружения вывернули ввод, сменили уплотнительное кольцо, причем механик Толя Сидоров сделал это на сей раз сверх аккуратно, сказав: «Фирма гарантирует». На следующий день операцию повторили, но на сей раз нас ждал успех: дошли до дна без проблем. «Глубина 1410 метров», – сообщаю на поверхность. Присутствовало состояние эйфории: в первый раз на такой глубине! Дно покрыто осадком. Немного походили вокруг, увидели выход коренной породы: из осадка как будто бы торчал ящик, слегка обломанный сверху. Конечно, тогда у нас не было ответа, но, оглядываясь назад, я думаю, что это был выход газогидрата. Позже, уже с «Мирами» в 2009 году мы нашли целое поле подобных выходов, присыпанных осадком, в центре Байкала. И это были газогидраты. Но пока мы учились. Через день после глубоководного погружения в Листвянку прибыли Монин и Ястребов. Я рассказал Андрею Сергеевичу о ходе погружений и, конечно, о глубоководном погружении. Его заключение было следующим: «Хорошо, что, когда потекло, в штаны не наложили!» – и захохотал. Он любил шутки, но у каждой шутки был подтекст. Подтекст этой шутки выплыл после экспедиции в Красное море, которой руководил Монин. Но об этом позже. Настал сентябрь, экспедиция закончилась. Мы совершили 43 погружения, в которых участвовали ученые Сибирского отделения АН СССР: Лимнологического института, Института земной коры и Института геохимии им. А.П. Виноградова. Был получен большой объем научных данных, позже опубликовали сборник статей. Я написал песню об экспедиции, которую мы распевали всей командой. В этой песне, наверное, единственной, фигурирует фамилия Монина как организатора экспедиции.

 
Однажды утром нас Андрей Сергееич Монин
На совещание в кабинет к себе позвал.
И сообщил, что «экспедис» он делать склонен,
И на Байкал маршрут прокладывать приказал.
Сборы медленно идут,
Спать спокойно не дают.
Говорят нас на Байкале ждут.
 

Припев:

 
На Байкале мы «Пайсис» опускали
На самую большую глубину.
Камни доставали, трещины искали,
Чтобы рифтом удивить страну.
 
 
И вот в «Антей» мы аппараты загрузили.
В Сибирь с Кавказа он их быстро перевез.
На дно Байкала мы в Листвянке погрузились
 
 
И оказались в настоящем мире грез.
Здесь большая глубина,
И из мрамора стена,
В губках и планариях она.
 

Припев:

 
С утра пораньше покидаем мы Листвянку,
Садимся в «Пайсис», открываем клапана.
В иллюминаторе мы видим голомянку,
Открывши рот, сопровождает нас она.
Внутрь вдруг вода пошла,
Тонкой струйкой потекла.
Но здесь «Пепси-Кола» нас спасла.
 

Припев:

 
Настала осень, «экспедис» мы завершили.
И погружений совершили сорок три.
Письмо от Брежнева с помпоном получили.
И хором грохнули романс «Звезда, гори».
Получили ордена.
За кормой бежит волна.
В Тихий океан зовет она.
 

Припев.

Дорога в океан

Я вернулся в Москву в конце сентября. К этому времени И.Е. Михальцев договорился с «Судоимпортом» о ремонте НИС «Академик Курчатов» и «Дмитрий Менделеев» в Югославии. Целью этого ремонта была установка на оба эти судна спуско-подъемных устройств для работы с «Пайсисами» в океане. Идем с Михальцевым к директору. Игорь Евгеньевич рассказывает о дооборудовании судов, обсуждаем план действий. На меня ложится осуществление плана по переброске аппаратов с Байкала в Югославию, а затем поездка в Югославию с целью согласования вопросов по дооборудованию судов и наблюдения за ними. Для доставки «Пайсисов» в порт Риека, где планировался ремонт, нужен был промежуточный пункт, где, во-первых, мог приземлиться «Антей» с аппаратами, а во-вторых, куда могли бы зайти суда для приема «Пайсисов» на борт, чтобы вместе с ними идти в Риеку. С помощью Главного Штаба ВМФ был выбран г. Николаев на Черном море, где дислоцировалась воинская часть морской авиации с большим аэродромом. В этой части можно было оставить «Пайсисы» под охраной до прихода наших судов. Я прилетел в Николаев; с руководством в/ч выбрали место, где можно было оставить «Пайсисы». Командир части сказал, что организует постоянный пост по охране аппаратов. Здесь выполнялось любое наше требование, т. к. было личное указание командиру части со стороны Главкома ВМФ С.Г. Горшкова. Вскоре прилетел «Антей» с двумя «Пайсисами» и частью подводной команды. Разместили аппараты на огороженной площадке, и я улетел в Москву для подготовки выезда в Югославию.

Когда я приехал в Риеку, НИС «Академик Курчатов» уже стоял на верфи, через несколько дней пришло НИС «Дмитрий Менделеев». Работы по установке тяжелых кран-балок для выполнения спуска и подъема «Пайсисов», а также по переоборудованию лабораторий для проведения работ с аппаратами заняли полтора месяца. Еще неделю заняли испытания кран-балок на выходе из бухты, в которой располагается порт Риека. Практически все было готово для проведения работ с «Пайсисами» в океане. Из Риеки «Академик Курчатов» ушел в г. Калининград, а «Дмитрий Менделеев» – во Владивосток. Планировалось «Пайсис XI» использовать в Атлантике и, возможно, в Индийском океане, а «Пайсис VII» – в Тихом океане и также в Индийском. К тому времени наша группа, работавшая с ПОА, насчитывала десять человек – явно недостаточно, чтобы работать с двумя аппаратами одновременно. Но в 1978 г. был введен в строй аппарат «Аргус» (600 м) в Южном отделении Института, и мы могли приглашать в экспедицию сотрудников оттуда. Однако в первое время работы велись довольно робко и только одним аппаратом: либо с НИС «Академик Курчатов» с «Пайсисом XI», либо с НИС «Дмитрий Менделеев» с «Пайсис VII». Первая экспедиция двумя аппаратами с двух судов состоялась в 1981 г., но об этом позже.

А пока Андрей Сергеевич пытался пристроить аппараты для работы в уже спланированных рейсах. Первая экспедиция состоялась в 1978 г. на НИС «Дмитрий Менделеев» в Тихий океан. Начальником экспедиции был Ю.П. Непрочнов, капитаном судна А.С. Свитайло – один из лучших наших капитанов, с которым у меня сложились очень теплые отношения. Но в этой экспедиции было все не так просто. Прошла уже половина рейса, а погружений все нет. Делают сейсмику, геологию с трубками и дночерпателями, биологию с тралами. Наши просьбы о погружениях игнорируются отговорками: «Здесь нет подходящих глубин». «Ну, пошли туда, где есть: здесь все рядом». Все бесполезно. Мой друг А.С. Свитайло даже сказал мне: «Ты что, Толя, у меня жена, дети! А если что случится?» Перед рейсом мы сидели как-то с Андреем Сергеевичем, Игорем Евгеньевичем и некоторыми другими в неофициальной обстановке, я играл на гитаре, пел песни и спросил Монина: «А что, если будет саботаж со стороны руководства экспедиции?» Он отвечает: «Найди способ сообщить мне». В рейсе все телеграммы руководству Института подписывал начальник экспедиции. Поэтому мы договорились с Михальцевым о том, какими аллегориями мы будем пользоваться при переписке. Когда терпение лопнуло, я послал телеграмму Михальцеву: «Рыбы много, но не ловится совсем!» Там были и другие фразы. Через два дня приходит телеграмма Непрочнову: «Приказываю срочно начать работы с «Пайсисами». Монин». Началась суета. Меня вызывает Непрочнов, показывает телеграмму, спрашивает: «Кто сообщил Монину, что «Пайсисы» не работают?» Отвечаю: «Я». В ответ – ни слова. Спрашиваю: «Когда начнем?» Он мне отвечает: «В двух сутках хода отсюда находится атолл Хермит, там подходящие глубины. Пойдем туда». Нам было важно сделать первые погружения в океане, а глубины были не столь важны. Захожу к Свитайло: «Анатолий Степанович! Что делать будем?» Он отвечает: «А что, понимаешь, делать? Будем опускать». Лед тронулся, и ключевую роль в этом опять сыграл Монин. На Хермите совершили 5 погружений на глубину до 500 метров. Главным было то, что отработали операции спуска-подъема аппарата, взаимодействие между подводниками и командой судна. Появились и первые научные наблюдатели, погружавшиеся в «Пайсисах» – А. Миронов, А. Городницкий и другие. К сожалению, в этом 4-месячном рейсе был всего один период с погружениями аппаратов, но он был очень важен для планирования дальнейших работ: появилась уверенность, что мы на правильном пути.

Далее, осенью 1978 г. команда из пяти человек подлетала в рейс Р.В. Озмидова на НИС «Дмитрий Менделеев» в Сингапур. В этом рейсе планировалось впервые провести измерения пульсаций гидрофизических параметров на возможно большей глубине. Для этих целей в ОКБ ОТ были разработаны датчики пульсаций в виде цельного блока. Этот блок можно было брать в манипулятор и выставлять в любом направлении в зависимости от направления течений. Этот эксперимент был очень важен для выделения возмущений, создаваемых посторонними источниками (подводными лодками и др.) на фоне стандартных шумов океана и естественных пульсаций водной среды вблизи дна. Мы погружались в «Пайсисе VII» вдвоем с Подражанским в Тиморском море на глубину 1730 м. Это было самое глубокое погружение аппаратов класса «Пайсис» за всю историю. Канадцы всего один раз погрузились на глубину 1500 м с большими осторожностями. Мы благополучно дошли до дна. Течение у дна было незначительное. Мы сели плотно на дно, взяли датчики в манипулятор и расположили их навстречу течению, направление которого было определено визуально по перемещению частиц планктона и взвеси относительно аппарата. Измерения длились около сорока минут, данные были записаны на видеомагнитофон в цифровом виде вместе с записью изображения блока датчиков и перемещающихся в воде частиц. После расшифровки на поверхности гидрофизик Виктор Беляев скажет: «Материал бесценный, никто в мире такого не делал!» В журнале «Океанология» после рейса была опубликована статья, имевшая большой успех. А пока мы убрали датчики в бункер и включили откачку. Насос молчит. Для обеспечения всплытия теперь два пути: идти вверх на вертикально развернутых движителях или сбрасывать аварийный свинцовый груз весом 200 кг. Я предлагаю первый путь. Аппарат был сравнительно легким, водяного балласта не перебрали, поэтому до 1000 метров долетели довольно быстро, время от времени включая насос. А вдруг заработает! Но заработал он как раз на глубине 1000 м. Вздохнули с облегчением и продолжили всплытие. Во внештатных ситуациях, подобных этой, мы проходили настоящую школу погружений. В дальнейшем ситуации, подобные этой, повторялись, и мы, конечно, были готовы к ним. А пока мы благополучно всплыли, и капитан Свитайло устроил прием у себя в каюте, что было очень приятно.

Красное море

А.С. Монин при встрече похвалил нас за покорение очередной глубины и пригласил меня в кабинет для разговора. «Во-первых, – сказал он, – я бы хотел организовать целевую экспедицию с «Пайсисами» типа экспедиции ФАМОУС». Это была франко-американская экспедиция на Срединно-Атлантический хребет в районе Азорских островов, в которой использовались три обитаемых аппарата – «Алвин» (США), «Архимед» и «Сьяна» (Франция). Экспедиция состоялась в 1973 г. и принесла очень интересные результаты. Ее пример давно не давал покоя Андрею Сергеевичу. «Очень интересный район Красное море, да и глубины подходящие, – сказал он. – А во-вторых, пора подумать об организации Лаборатории подводных обитаемых аппаратов». Он сказал, что с таким предложением к нему обратился В.С. Ястребов. Потом многозначительно посмотрел на меня. Вопрос с созданием Лаборатории отложился до лета. И лето, и осень ушли на подготовку экспедиции в Красное море. Монин решил проводить экспедицию тремя судами. НИС «Академик Курчатов» с «Пайсисом XI» на борту было головным; НИС «Профессор Штокман» должен был готовить полигон для погружений аппарата «Пайсис XI», и «Акванавт» осуществлял в основном геофизические исследования во время экспедиции. Экспедицию на «Курчатове» и в целом возглавлял А.С. Монин. На «Штокмане» руководителем работ был Олег Георгиевич Сорохтин. «Акванавтом» командовал Анатолий Шрейдер. «Курчатов» должен был выйти в декабре 1979 г., а в июле вновь возник вопрос об организации Лаборатории. Монин вызвал меня и показал проект приказа, подготовленный Ястребовымм. В списке сотрудников числилось 10 человек, а исполняющим обязанности заведующего Лабораторией назван Подражанский, а это означало, что он будет заведующим после утверждения его Ученым Советом Института. Монин говорит: «Я считаю, что заведующим должен быть ты». Я отвечаю: «Андрей Сергеевич! Это ваше решение». На следующий день, 30 июля Монин вызвал нас обоих: меня и Подражанского. После небольшого вступления Монин сказал, что он считает, что заведующим Лабораторией должен быть Сагалевич. Вопрос был решен. Потом он сказал, что в названии обязательно должна быть наука. «Лаборатория научной эксплуатации подводных обитаемых аппаратов, – сказал он и добавил: – Длинновато, но зато полностью отражает существо дела». 1 августа 1979 г. был подписан приказ о создании моей Лаборатории. А за два дня до подписания приказа я встретил, выходя из Института, Анатолия Сергеевича Сусляева – одного из старейших сотрудников Института, механика от бога. Такого человека остро не хватало в создаваемой Лаборатории. Сусляев мне сказал, что его хотят «уйти» из Отдела гидрооптики Института, в которой он проработал более 30 лет. Я ему сказал, что у меня создается лаборатория, и предложил ему работать в ней. Он засомневался, что такое возможно. Я сразу пошел к Монину. Андрей Сергеевич выслушал мою просьбу и сказал: «Включай в состав, раз он тебе нужен». Конечно, я был благодарен судьбе и директору за такой подарок. Во всей нашей последующей деятельности присутствие «Сергеича» (так мы его звали) имело очень большое значение.

Конечно, В.С. Ястребов не мог простить того, что вопрос о заведующем лабораторией был решен без него. Он решил изменить структуру и подчинить новую лабораторию себе, включив ее в свой отдел. Я сидел в своем кабинете на 5-м этаже, когда позвонила секретарь директора Нина Солнцева: «Толя, Андрей Сергеевич просит зайти». Я быстро спускаюсь, прохожу в кабинет Монина. Он мне сразу протягивает подготовленный Ястребовым приказ об изменении структуры технического сектора. Монин говорит: «Меня смутило то, что здесь нет твоей визы». Я отвечаю: «Я это вижу впервые». «А как ты хочешь: быть в Отделе или подчиняться непосредственно директору?» – спрашивает Монин. Я говорю: «Я люблю независимость». Андрей Сергеевич нажимает кнопку, входит Нина Солнцева. «Ниночка, перепечатай приказ. Лаборатория Толика отдельно от Отдела Ястребова». Так был решен еще один важный вопрос о статусе моей лаборатории. Конечно, Андрей Сергеевич понимал, что под Ястребовым у меня будут связаны руки, а в таком важном деле должна быть свобода действий. Как показала практика, это решение было правильным и сыграло ключевую роль в развитии направления исследований океана с помощью обитаемых аппаратов. Зачастую наши с Ястребовым мнения не совпадали, и я решал главные вопросы напрямую с Мониным.

В начале декабря 1979 г. началась экспедиция в Красное море. Начальником рейса был Монин, его заместителем – Ястребов, я выполнял обязанности начальника отряда ГОА. Придя на полигон, мы увидели там наше судно «Профессор Штокман», которое готовило рабочий полигон для работы с «Пайсисами». О.Г. Сорохтин нарисовал потрясающую объемную карту рельефа. Она во многом обеспечила успех наших исследований. Все погружения планировались на основе этой карты. Сразу по приходе на полигон было устроено совещание с участием ученых со «Штокмана». Здесь впервые я поближе познакомился с Ю.А. Богдановым и Л.П. Зоненшайном, с которыми в дальнейшем мы стали друзьями, они составили основу группы подводных наблюдателей, погружавшихся на «Пайсисах». Но это было позднее, а в Красном море основным подводным наблюдателем-геологом был Монин (так он сам себя называл). Сделав первое погружение со мной, он мне сказал, что будет погружаться только со мной. Ключевыми моментами было, видимо, и то, как мною выполнялись различные операции под водой, включая видеосъемку, пробоотбор и т. д., и выполнение просьбы Монина побыстрее доставить его на поверхность после завершения работ на дне, т. к. ему было довольно тяжело в аппарате физически. Дело в том, что в аппарате было очень жарко и влажно. Связано это было с тем, что температура во всей толще в Красном море равнялась 21˚С с небольшими вариациями, а внутри обитаемой сферы – около 35˚С. При этом влажность около 90 %. Конечно, при его комплекции дышалось тяжеловато. Я развернул движители вертикально, и мы «полетели» вверх вместо обычных 30 м/мин со скоростью 45 м/мин. Когда всплыли на поверхность, я получил комплимент: «Лихо!» После каждого своего погружения Андрей Сергеевич устраивал в своей каюте посиделки с участниками операции: наливал по рюмке коньяка, просил что-нибудь спеть под гитару. И это стало традицией.

Я не буду описывать весь ход экспедиции, а опишу лишь некоторые погружения, представляющие наибольший интерес. Монин выбрал место погружения к подножью боковой стенки рифтовой долины, нижняя часть которой представляет собой вертикальный многоступенчатый уступ с глубины 1830 до 1100 м. Мы тогда погружались с экипажем: пилот, бортинженер и подводный наблюдатель. Для бортинженера это была школа для получения квалификации пилота. Я в большинство погружений брал в экипаж Евгения Черняева, который был грамотным электронщиком и подающим надежды подводником. Взял я его и в это, на тот момент самое глубоководное погружение. Мы довольно быстро дошли до дна, сели на глубине 1830 м. Мы с собой взяли красный флаг с грузом и куском синтактика с тем, чтобы установить на дно Красного моря в самой глубокой точке. Когда сели на дно, я вытащил флаг из бункера за кусок синтактика, а затем эту гирлянду установил на дно. Груз лег на дно, а синтактик вытянул гирлянду вертикально. «И теперь Красное море действительно Красное», – сказал Андрей Сергеевич… При подходе к грунту я откачал большую часть водяного балласта, мягко посадив аппарат на дно. Монин требует, чтобы быстрее шли к стенке к северо-востоку. Я решил облегчить аппарат до нейтральной плавучести, а затем и до небольшой положительной плавучести, чтобы медленно всплывать вдоль стенки с минимальными затратами энергии, производя видеозапись и отбирая образцы… Включаю насос, а он, как и тогда в Тиморском море, молчит. Придется снова всплывать на движителях. Естественно, Монину не говорю ни слова. Разворачиваю движители вертикально и отрываюсь от грунта. Идем вдоль стенки медленно, делая видеозапись. И вдруг отваливается ручка регулировки оборотов правого движителя на блоке управления. Ручка крепится к оси небольшим болтиком. Я говорю Черняеву: «Маленькую отвертку – быстро!» Но он был очень медлительным. Не спеша открывает ящичек, перебирает инструмент… а аппарат в это время уже пошел вниз, набирая скорость. Я беру плоскогубцы зажимаю ими ось и включаю обороты движителя. Мы снова медленно поползли вверх. Я говорю Черняеву: «Держи плоскогубцы зажатыми на оси». И дальше вот так в две руки мы управляли всплытием аппарата: он держал плоскогубцы, а я управлял числом оборотов двигателя и скоростью всплытия, позволяющей делать качественную видеозапись. Монин, ни слова не говоря, смотрел на это с некоторым недоумением. Лишь после погружения он сказал Ястребову: «Ты знаешь, они управляли аппаратом с помощью плоскогубцев». Дойдя до глубины 1100 м, мы наконец вышли на гребень этой протяженной стенки, где можно было посадить аппарат. Здесь заработал насос морской воды, откачивающий балласт. Прошли дальше к северо-востоку, вышли на крутой склон. При движении вверх по склону встречали вертикальные уступы, нависающие карнизы, широкие трещины. Черняев, наконец, привернул ручку управления, и мы вернулись к штатному режиму движения. По пути отобрали около дюжины образцов коренных пород. Когда глубина была 500 м Монин поднял палец вверх. Я понял, что он устал и пора всплывать. Посмотрел на часы: уже 8 часов мы находимся под водой, ушли в 9 утра, а сейчас уже было 5 часов вечера. Время пролетело незаметно! На поверхность «взлетели» за 15 минут. На следующий день, свободный от погружений, Андрей Сергеевич позвал меня к себе и спросил, что вчера случилось с аппаратом? Я ему рассказал все. И услышал: «В следующий раз рассказывай сразу, не скрывай.» Я отвечаю: «Вообще-то не положено, а вдруг наблюдатель испугается!» А он: «Это я-то?» И громко захохотал…