Kitabı oxu: «Брачный авантюрист наоборот, или Дон Жуан поневоле»

Глава

antique

word

Unknown

en

word

calibre 4.99.5

13.5.2026

1fc9c080-1690-4da8-a8d9-99336b5ca66c

1.0

БРАЧНЫЙ АВАНТЮРИСТ НАОБОРОТ ИЛИ ДОН ЖУАН ПОНЕВОЛЕ

1. Зову счастье, а приходит боль

- Алло, Ирен, захвати свой паспорт и лети к нашей остановке, надо успеть в ЗАГС поменяем гражданское состояние, только у меня причуда, поедем на троллейбусе. Ты знаешь, что я люблю тебя и намерен жить с тобою до последнего дыхания, к чему тянуть неизбежное. Не медли, и не впадай в задумчивость понапрасну. Один месяц будешь невестой, а затем станешь моей законной женою, не благодари, знаю, что это твоя самая заветная мечта.

- Почему на троллейбусе, а не на лимузине?

- Все шныряют на запись в своих авто или нанятых лимузинах, торопятся! Это надоело и очень быстро исполняется, а я предлагаю долгожданное главное событие оттянуть пустяшными задержками: постоять, обнявшись, на остановке, подёргаться в общественном транспорте, где простой люд везут, битком забившим площадки. Толпа мужчин и женщин сдавит нас и прижмёт друг к другу, мол вы этого сами добивались. Потом пешком, поторапливаясь дойдём до ступеней «дворца» и, вспотевшие от спешки и переполняемых эмоций будем заполнять анкеты.

- Поздно спохватился.

- Как поздно, ещё два часа до закрытия!

- В смысле, тебе всё это надо было сказать мне хотя бы год назад. Тогда, это было осуществимо, и я согласилась бы на все твои причуды с дорожными сборами до ЗАГСа, вплоть до трансфера на ослике, если бы ты его смог раздобыть, скорее из цирка завлёк бы калачами.

- Ладно, не смейся надо мною! Дело ведь предлагаю!

- Ну я же тебе говорила, у меня появился другой мужчина, тебе всё известно, говорено переговорено! Зачем ты снова начинаешь бесполезные разговоры со своими новыми подходцами? Забудь меня и убери из своего телефона мой номер, между нами, всё прошло и ничего не вернёшь.

- Нет! Не может быть! Я не верю в это, ты обманываешь! Ты злишься на меня и хочешь сделать больно! Прекрати свои глупые шутки, они затянулись и это жестоко, наконец! Ведь я тебя люблю! Ну посмейся, если желаешь, ты мне достаточно досадила! Если у нас был конфликт, то он не страшен, может он и необходим, но когда мы примиримся, как будет хорошо всем! Посчитай наши раздоры развлечением, дарующим нам опыт! У нас с тобою было всё очень хорошо, вот мы и потеряли бдительность, что-то разрушили, разобиделись как дети! Хватит, хватай паспорт и опрометью ко мне, ну, если хочешь я за тобою заеду!

- Нет! Не обольщай себя и не обнадёживайся, я теперь с другим человеком и не вернусь никогда. Успокойся и постарайся понять и чем раньше это произойдёт, тем лучше для тебя. Не мучай себя и не истери. Лучше погляди вокруг, сколько одиноких женщин тщатся встретить свою судьбу, может они тебя ищут и ходят за тобою по пятам, а ты заморочился на мне и бьёшься в закрытую дверь, а другие вокруг распахнуты. Но тебе нужно ломиться там, где заперто, наверное, чтобы добиться своего вопреки всему, из упрямства, чтобы отстоять свой упёртый характер.

- Прекрати, уйми свои издёвки, мне нужна только ты, никто по моим пятам не ходит, я хожу за тобою как тень или как ребёнок за родной мамашей.

- Скорее, как собака-ищейка. Я даже, порою, за собою слышу прерывистое дыхание и быстрый топот ног.

- Ну скажи мне, что всё не так, что ты натешилась, нарезвилась, выпустила пар! Иначе я испущу последний дух, вот прямо сейчас же, и ты будешь свидетелем и первой виновницей!

- Алекс, не драматизируй, не на подмостках. Оглянись вокруг и вдумайся сколько дам желают романтических взаимоотношений, а ты им свой конфетно - букетный период, да растянешь его, как только ты это умеешь делать, лет, эдак, на пять — шесть. Они даже не представляют какое это счастье и удовольствие балансировать между полезной девчушкой, горничной и хронической невестой. Иди в люди и искушай стосковавшихся до романтических грёз сдобных тётушек.

- Совсем всё не так, ты была осознанной женой для меня, только без пачкотни в паспорте и я тебя воспринял как своего родного человека, надеялся, что и ты так же! Теперь, после твоих слов, я предполагаю, кто мог нашептать тебе в уши эту нелепицу. Тебе в уши словно влили яд, подобно отцу Гамлета. Ты не умерла, но заболела глупостью от своего близкого человека, от которого не ждёшь подвоха, но ею руководили обида, месть и свой интерес, а ты не разобралась. А, может быть, яблоня от яблока недалеко укоренилась?

- Искать виноватого теперь бессмысленно, наше прошлое осталось позади. Всё изменилось и мои мысли направлены совсем в другую сторону, не в твою, к другому человеку.

- Неужели может всё так быстро произойти? Ты доведёшь меня до приступа почечных колик, до приступа подагры своим «другим мужчиной»! Пошли его немедленно к дьяволу! Мы совсем недавно были рады нашим встречам, я это видел и в тебе. Ты не можешь так быстро охладеть ко мне, наверняка я для тебя ещё многое значу, но у тебя появилась сумасшедшая идея лучшего, ещё более яркого. Тебя охватило пламя безумия! Может быть у тебя обострение менингита? Шизофрении? Пресловутый поиск идеала! Как у прожорливой макаки — перемена места выпаса, богатого сочной листвой! А, быть может, у тебя критический психологический период, который ты не смогла преодолеть в себе достойно! Так я подожду, но не долго! Опомнись сейчас же! Когда придет осознание ошибки ты можешь пожалеть, и опоздать, потому что я не смогу тебя принять как прежде.

- Всё может быть, но я хочу идти в перёд. Наверное, меня что-то тянет. У тебя было много женщин до меня, ты многое испытал, не знаю нужно ли это в жизни одного человека столько всего пережить, но мне то же хочется поэзии при жизни. Считай, что всё происходит по твоему примеру! Я хочу ещё чувствовать, испытывать, переживать, радоваться и быть счастливой.

- Если ты считаешь, что я многое приятное испытал с переменой женщин, то хочу тебе сообщить из своего опыта, ты допускаешь ошибку. Ты считаешь, что твои нынешние приключения сулят восторженные события впереди, но ты вместе с ними неминуемо познаешь разочарования, сожаления, не исключено страдания. А за обман и чьи-то слёзы придётся заплатить или тебе самой или тем людям с кем ты близко связана. Так всегда бывает, это мне поведала авторитетная женщина, которая знала, что говорила и, думаю она права. Нужно быть в жизни очень осторожным, не наносить обиду верящим в тебя, любящим тебя, потому что за нами летит бумеранг и запускает его наблюдатель, который за нами очень внимательно присматривает.

- Ну и разговорец телефонный у нас с тобою получился! Ты, чтобы добиться своего, готов навлечь на меня все кары небесные. Помнишь у Владимира Короленко «Человек создан для счастья, как птица для полёта»? Вот и мне необходима свобода, полёт, новая жизнь и я хочу ей радоваться каждый день.

- Вероятно, всё это и звучит оптимистично и жизнеутверждающе в литературной прозе, но на практике он — этот человек часто не обретает его, если садится не в свои сани и входит в противоречие со своей природой! Может быть, тот же В. Короленко, в качестве альтернативы, намекнул бы барышням, как делать не следует. Но это был бы не поэтичный посыл и отрезвляющую фразу скромно опустил в истории литературы.

- Как тебе не стыдно клеветать на писателя, чьи произведения ты, похоже, не читал?

- Читал его рассказ «Парадокс». И он мог бы остеречь читателей, в той или иной форме, если бы ему попалась такая же ветреница как ты. Но господь его, похоже, уберёг от разочарований, и он смотрел на окружающее через розовые светофильтры благостных вымыслов.

- К твоему сведению он высказал мысль, что «разнообразие человеческой личности раскрывается только навстречу разнообразию среды, без этого она застаивается и тускнеет»! Так что ты закоснел в своих переживаниях и от тебя уходит действительность, а перед глазами миражи, из которых ты выхватываешь подходящие по смыслу свои злые ассоциации.

- И что же, как долго и часто ты будешь менять разнообразные сюжеты среды, чтобы не потускнеть и не протухнуть? У тебя, кстати, до меня был женатый мужчина, с которым ты ощущала разнообразие, с которым разгоняла застой где бы то ни было! Хотел бы я на тебя посмотреть на моём-то месте и послушать твои хвалебные оды на тему вероломства благоверного. Предчувствую оптимистичные, медоточивые образы, и благонравные эпитеты в его, воображаемого, сторону как бы не так!

- Мне кажется этой беседе не будет конца. Эта полемика бессмысленна, мы ни к чему не придём, только будем перебирать недоказанные смыслы в поведении людей, обличённых даром литературного таланта, да вспоминать, что было и, чего не было. Вечер наступает, а мне необходимо подготовиться к завтрашней лекции с новыми студентами. Как ни тяжело, но ты меня должен простить.

- Понимаю, кроме специальных знаний, которыми ты натренировала свой ораторский язык, тебе охота преподать не зрелой молодёжи свои представления о добре, порядочности, привить им моральные начала, преподать этику, воспитать в них нравственность. Тебе не кажется, что ты не искренне рисуешься и кривляешься, изображая из себя святошу, желая преклонения перед тобою наивных, неокрепших, неискушённых? А в быту, за пределами кафедры и профессорского чванства, маску сбрасываешь, обнажаешься и ведёшь противоположный образ жизни, исповедуя другие правила в своих поступках.

- Похоже еще мгновение и я превращусь, в твоём воображении, в оборотня. Довольно, я была с тобою терпелива, чтобы успокоить тебя, но вижу начинается злоупотребление. Не надо ухищряться в изобличении моего морального облика. Если тобою руководят не объективность, а переживания, то это дело не благодарное. И советую тебе займись наконец делом, отдайся ему полностью, тогда легче будет примириться с неизбежным.

- Не так это просто, милая, отказаться от тебя. В отсутствие солнца всё погрязает во тьме, жизнь останавливается, я же не глубоководная рыба вроде длиннорогого саблезуба на дне океана, мне нужен свет, тепло. А свет и тепло это ты!

- Кошмар и фантазии в твоей голове, но обнадёживает то, что в тебе неистребимо чувство юмора, оно спасёт тебя, только сделай над собою усилие. Всё, конец связи!

- До встречи, любимая!

- . . . . . прощай!

Всё светлое уходит в прошлое, моментально уносится, безвозвратно, а тяжесть разлуки не отпускает, сжимает сердце, теснит дыхание, снова и снова воскрешает сожаление, пока окончательно не превратится в тлен и пепел. Но после гибели всех надежд неминуемо следует возрождение, таков закон человеческой психики. Однако, прежде придется сгореть целиком дотла. Самосожжение приятное занятие, всего одна минута и отделался, а мне придётся ходить ярким факелом с закипающей кровью два – три года и то, если повезёт и, когда-то там, наступит забвение. Спасибо вероломная жёнушка, приходи погреться на огонёк.

После своей неудачной телефонной авантюры бродил из комнаты в комнату, сшибая мебель на пути, раздумывая, что будет дальше со мною. Остаться без неё, равноценно медленной гибели голодной смертью, каждодневному страданию от неутолимой жажды. Тяжесть предстоящего блёклого будущего лишала сил. Я упал в глубокое кресло и впал в глубочайшую задумчивость до оглушенности. Алиса тщилась вернуть меня из отстранённости не в тему бодрой музыкой. Удалил раздражающий оптимизм и включил скрипку Ф. Шуберта «Девушка и смерть», пусть траур и горе проникнет в каждый уголок и достигнет резонанса в моей голове. Может, я отключусь и попаду в другое пространство, где боль ещё невыносимее, где Дьявол перемалывает кости, стягивает кожу, чтобы отвлечь от душевной раны. Может быть, он покажет мне, что есть боль ещё сильнее, а я очнусь и выздоровею. Ни души поблизости, если не учитывать кошку, трущуюся по ногам, она положила лапу мне на колено, а другую тянет к моим рукам: еду ей дал, может быть, она силится меня воодушевить, мол не печалься, выкинь из головы свою блажь, тётку мы тебе найдём новую, ещё лучше. Маленький комок шерсти, в тебе живёт забота и сострадание. Дырявь обивку и делай что угодно с обоями, я всё обновлю. Отчаянное безлюдье вокруг. Маленькое трёхцветное животное, мой пушистый триколор, мне не требуется тётка, мне Она необходима! А её нет рядом, моей любимой женщины, которая мне так нужна для счастья. То есть она существует, но на данный момент только в моём воспоминании и воображении, увы не в моих ощущениях. Помню, как она ушла, волоча за собою сумки и пакеты с барахлом, оставив дверь нараспашку. А та истерично поскрипывала, во власти ветра, словно в союзе с Ней меня осуждает. В отупляющей новизне я сразу ещё не понял, что произошло, но постепенно ко мне пришло осознание случившейся катастрофы. В дом ворвалась оглушающая пустота, тревожная необитаемость, отчаяние, словно сверху на меня надвигается пресс, стремящийся расплющить в лепёшку все то, что внизу на его пути. Это меня охватывает и душит страх невыносимой потери, а перед глазами представляется перспектива нескончаемых дней с её отсутствием. Это невозможно и не может быть правдой! Наступила тягостная пустота вокруг и в моём отяжелевшем теле, и, если, к примеру, придет сосед, раздосадованный дверной дурной симфонией, и постучит по мне, молчаливому и отрешённому, послышится пустой звон. Оказывается, я её любил! Оказывается, я был счастлив! Был? Голова безвольно упала на жесткий подголовник точно отделившись от туловища и совсем утонула в пучине навязчивых раздумий. Снова началось мучительное самокопание. Увязну в нем, как в зыбучем песке, задыхаясь от удушливой тоски, или найду способ вернуть свой драгоценный алмаз?

Нашему, вечно падкому до зрелищ, собрату, видишь ли, необходима дева, деловито дефилирующая по паркету, всякий раз стремящаяся демонстрировать свои изящные изгибы, едва задрапированные тканью, подобно римской гетере, уверенной в своих способностях покорить весь мир одним движением бедра. Всякий раз проверяет своё воздействие на окружающих: все ли взгляды схвачены её неотразимой персоной и, если встречает тупое равнодушие, впадает в уныние и злобливую ворчливость, но если шесть — семь глаз будут сверлить и обшаривать её линии, то до вечера будет сиять и мурлыкать себе под нос что-нибудь оптимистическое. Для усиления впечатления, услаждает наши обонятельные рецепторы своими парфюмерными предпочтениями, превращая свой телесный остов в оазис ароматов, и предмет вожделения. Нарочито, звучит нежный, певучий голосок, затмевающий трели соловья или дрозда рябинника, ну или щебет канарейки, но это уж совсем фоновый режим. Да мало ли чего всего того остального, что поднимает эмоциональный настрой и скрашивает жизненные мытарства, как ощущение рядом родного, нежного, обаятельного существа, которое взмахнёт ручками и в доме воцаряется уют и порядок, пошевелит пальчиками и по всему жилищу распространяются восхитительные флюиды от яств, до поры запрятанных в холодильнике, шагнёт ножкой и вот уже всё стоит на столе дымится и благоухает. А вон там ассортимент туфелек и маленьких домашних тапочек, занимающих почти все полки, вытесняя мужские грубые пожитки в дальние закоулки прихожей; умопомрачительные платья, элегантные блейзеры, модные костюмчики, и другие трендовые вещички, украшающие и освежающие любой случай выхода за дверь в люди. Но что это? Забыт скафандр космонавта, припорошённый лунной пылью и проигнорирован противочумный костюм, ах, да, они же громоздки, топорщатся как у матрёшки бока и не подчёркивают нежную, дивную грацию; трусики, почти невесомы и мало отличаются от ниточек с болтающимися рядом чашечками, призванными беспечно прикрывать самый мизер, оставленные чуть дольше для просушки чем необходимо, вероятно, выполняя роль вымпела, олицетворяющего своё уверенное присутствие (пусть будет, лишь бы эти изящные флажки не превратились в реющие широкополосные знамёна). А, постельное бельё, переглаженное, сложенное геометрически правильной стопочкой, благоухающее миллионом цветочных ароматов дышит семейным благополучием и грёзами о ночных приключениях.

Это ли главное? Вовсе нет! Все эти чувственно-бытовые переживания — не более чем прихоть пресыщенного семейным благополучием мужа, чьё воображение не уходит дальше сложившихся стереотипов. Всё пролетело и не обещает вернуться. Упомянутая стопка теперь истлеет не тронутая: локоть мне подушка, пододеяльником - былые воспоминания, мтрацем станут облака из грёз прошлого, нежные, воздушные, сладостные.

Мятежный бунт стихийных сюжетов, после череды штормов, разносит наш корабль в щепы. Бывших супругов, некогда томящихся от любви и счастливых мгновений единения, выносит мутной волной на чужие необитаемые острова. Возможно её занесло на коралловый архипелаг с роскошными пальмами, где созревают баунти и дождём слетают прямо в её маленькие ладошки. А меня выбрасывает на холодную льдину, где созреть может только мой простатит и кастаньетами цокает невесёлое зубоскальство. Там царит мёртвая тишина незнакомого, не нужного покоя, сменяющегося воплями голодных чаек-мыслей отчаяния «как же так случилось?»

А начиналось так прекрасно — не оставалось ни тени сомнения: вот оно счастье, вот она моя судьба, вот он самый дорогой и близкий мне человек. Прими его в душу, сердце, и будь благословен в веках. В груди звучит радостный гимн, словно песня, извлекаемая бодрой трубой, переливается и выбирает высокие ноты. Она умолкает лишь на короткие часы ночного сна, прерываемого наши любовные бдения, а утром вновь оживает, с новой силой напоминая тебе о моей благости и избранности — ведь ты всегда рядом. Это тёплое, милое, чуткое, надёжное существо твоё, и в нём ты сам повторяешься, как эхо в горах свежим солнечным утром. Мы отыскались, воссоединились и нас теперь не разорвать, ни распилить вовек: чтобы ни случилось мы - соединимся вновь!

Почему всё это наваждение с такой поспешностью уходит? Оно перебирается в другой дом, где его лучше встретят? Или, эти чувства, как вода в наших ладонях — испаряется и утекает сквозь пальцы? Но как сдержать неумолимую физику процесса?

Кто смеет так коварно иронизировать над мягким, светлым, безоружным в своей чистоте наваждением? Кто посеял в этой нежной, светлой душе семена прозаической расчётливости, отравившей возвышенные чувства, что некогда связывали нас. Сладостный фимиам мечтаний о будущем улетучился, преобразившись в удушливое настоящее.

Хотелось бы встретиться и обменяться мнениями с тем, кто нас так тонко и изобретательно надувает, что мы не видим перед собою очевидного, а прозреваем, только лишь, вооружившись линзами опыта прожитых дней? Какой ехидный творец заложил в нас слепоту первых встреч и даёт нам зрение тогда, когда все слова сказаны, гражданское состояние поменяно, быт налажен, а может, уже и дети появились, и только потом мы видим, что что-то пошло не так, а впереди видятся сплошные неприятности?

Что же, оказавшись нечаянно на острове одиночества, лишённом экзотической растительности, словно на дрейфующей, не подогреваемой льдине, окружённый унылой монотонностью дней, сиротливой изоляцией, начинаешь принимать эту данность, и обживаться потихоньку в поисках зацепок для осмысленного существования. Но на первых порах, да и в дальнейшем, преследуют миражи прошлого, такого близкого, продуманного, надежного, что не верится в то, что всё миновало безвозвратно. Кажется, пошутили и довольно! От смеха скулы сводит, хватит! Потом лицо невольно вытягивается, как у потерянного Пьеро, а в груди зарождается глухой вой, готовый вырваться наружу от жгучей несправедливости, слезные мешочки наполнены горькой жидкостью, но держишься изо всех сил, хотя носовые пазухи все же повлажнели и не хватает носового платочка что бы унять просочившуюся влагу. Мысли вскипают, путаются и переходят в кричащий речитатив.

- Ах так? ты пренебрёг мной -

Верно, ради той другой,

Что была когда-то с тобой ...

Но я не стану тосковать бесконечно,

Не буду рыдать и стенать вечно.

Найду себе другого —

Моложе, умнее, богаче, -

И построю иную жизнь,

Наполненную светом и удачей.

Пусть всё будет так как будет, -

А новое счастье словно весенний рассвет

Вскоре придет и тихо меня разбудит.

- Будто кто-то там, наверху,

За нас всё решит и рассудит . . .

Вижу: тебя сегодня манит ветер

Свободного раздолья -

Зовёт вновь насытиться любви,

Натешиться восторга.

Увы, женские мысли схожи:

Отдать себя подороже.

Меняешь одного на другого,

Оправдания бросаешь поспешно, убого.

Лёгок век мечтаний, но не все сбываются желанья.

С опозданием приходит осознание,

Простое — куда честнее и приятнее.

Прежде чем ты всё сумеешь понять,

Всю землю окутает непроглядный мрак.

Я выстою, переживу этот пустяк,

А на твоём месте вырастет новый ветвистый злак.

Долгое время я изводил себя одними и теми же терзаниями. Перед глазами стоял её образ, запечатлённый в лучшие наши времена, а на ум приходили диалоги с нею, переходившие в навязчивый, безумный стих, будто его услышат, и он сможет что-то изменить.

Я всё глубже закапывался в наше светлое прошлое, словно меня затягивает в тину бездна болотная. Незаметно ко мне подкрались беспросветная хандра и депрессия, они остужали душу, вытягивали жизнь, оставляя пустую оболочку. К переживаниям добавилась болезнь, и я временно оказался прикован к постели. И, поскольку был в своём моральном состоянии совсем один, я подошёл к самому краю, за которым брезжил зловещий свет безумия и не возврат к самому себе. Я кричал от бессилия в подушку, что бы перепуганные соседи не вызвали участкового, колотил кулаками куда придётся, не ощущая боли и получал от бешенства некоторое облегчение. Бомбардировал её СМС-ками, приводя в ужас, и неудовольствие, возникшей со мною проблемой. Она, беззаботная, была уверенна в моей паранойе и эту весть, словно дурную молву, распространяла среди своих и моих родственников, тем самым пытаясь успокоить себя и свою совесть. Она с лёгкостью забыла нашу пятилетнюю жизнь — словно страницу перевернула, как пройденный этап. Скорее всего, этому уже предшествовала подготовленная посадка. Она, воплощая свою многозадачность, всегда просчитывала запасные варианты. Рядом, как-то быстро, словно ожидая отмашки, появился весёлый парень: он блистал перед нею своей неординарной значимостью, манил большими возможностями и баснословным материальным достатком. Бенефисели две недели без условного конфетно-букетного периода. А зачем он нужен, если всё складывается так успешно, и жениться, вроде как, предлагают, но потом. Вот беда, только, отправляют в длительную командировку. Но затем всё будет, и жизнь станет прекрасна.

Головка вскружилась от таких внезапно свалившихся возможностей. Счастье алело как солнце в зените в середине лета, оно, казалось, неизбежным и всеохватывающим. Барышня здорово изменилась. Хотя, парень канул в длительную командировку, но у неё долго оставалась уверенность в оставленных чётких обещаниях. Её вид и поведение поменялись: самоуверенность изменила её черты, непогрешимая вера в безбедную жизнь, которая вот, вот наступит окрыляла, и позволяла на всех смотреть с легкой надменностью и даже великодушно снисходить до гуманитарной помощи так низко упавшему бывшему мужу. Всё это только утверждало её в своём величии и приобретённой значимости. Надо только немного подождать, дождаться и обещанное благополучное счастье нахлынет как мощный поток лазурной волны и унесёт в волшебную страну, где нет места для забот, но есть готовые просторные замки и всевозможные наслаждения.

Я всё это видел, и понимал призрачность надежд, которые охватили всё её существо, в одночасье, изменив личность, и выбросив из памяти всё то, чем раньше жила и некогда благоденствовала, радовалась, строила планы. Всё стерлось из памяти, как только разместились в сознании лучшие варианты существования. Светлые мечты подкреплялись редкими звонками парня, не оставлявшего без присмотра тётку, которая на всё согласна. А вдруг пригодится ещё раз заехать и повеселиться. В каждой из них доверчивых, есть своя изюминка и такая всеядность создаёт наполненность жизни мужика, гуляющего по жизни. То, что он ломает и калечит чьи-то судьбы, - не в счет, это все розовые слюни, переживут и, возможно, будет польза, станут менее глупыми, каковыми они являются, даже если обременены научной степенью.

Мне всё это было предельно ясно, как наблюдающему издалека. Но, если не лукавить, сам ход таких мыслей, обличающих легкомыслие противника, был мне на руку. В этом случае его поползновения можно развенчать - и ликвидировать его как соперника словно приблудную тень. Очень нелегко было добиться с нею встреч, но мы периодически сходились, благодаря моей настойчивости, и прогуливались ограниченное ею время. И тогда я не жалел аргументов чтобы показать в истинном свете на чем держатся их отношения. Но каждый раз, пытливо всматриваясь в выражение её глаз, я видел холод и нетерпение всего облика, пережидающего мою неуместную и, по её мнению, ошибочную риторику. Меня это не останавливало, и я вытягивал из неё подробности их бесед и его обещаний. Кое-что мне выдавали с гордым, уверенным видом, не допускающим сомнения в правдивости его заверений. Однако мне виделась вся нелепость и несостоятельность вранья «настоящего полковника», сулившего жениться после короткого знакомства, увезти в Китайскую командировку и устроить там на дипломатическую работу. Наглое, бесстыдное враньё! Для меня это было очевидно хотя бы потому, что в консульство случайных людей не принимают. Но мои аргументы её не настораживали и не позволяли усомниться в честности «рыцаря».

В своём пустом доме я продолжал с нею молчаливый диалог. Мои мысли непрерывно вертелись в воспалённой голове, её образ присутствовал рядом, и следовал за мною, не покидая ни на минуту. Я убедительно обосновывал нелепость нашего разрыва, и необходимость воссоединения вновь нашей маленькой семьи, не случайность нашего знакомства, сродство и притяжение душ, нужность друг другу. Так я изводил себя день за днём, складывающиеся в долгие недели, месяцы одиночества и непонимания, без надежды быть услышанным. Изредка мы встречались для пробежек в лесу. Я старался брать себя в руки и не повторять одно и то же, хотя каждый раз голова вспухала от готовых вырваться наружу переизбытка чувств и приготовленных объяснений. Пытался улыбаться, будто ничего не происходит у меня внутри, разговаривать на отвлечённые темы или поддерживать её бесконечные мысли вслух о внуках, дочери или осложнениях на работе в университете. Это был основной круг её интересов, и мне оставалось быть участливым в каждой его мелочи и не мелочи – где-то поддержать, где-то посочувствовать. Её мир становился моим миром в моменты счастливых для меня встреч. Иного я не мыслил и желал только полного с нею слияния, и благоговел, находясь с нею рядом. В эти моменты моя жизнь была настоящей, ведь она наполнена её присутствием, голосом, произносящим любое слово, с радостью ловил каждую эмоцию. Но, чаще всего, видел потухший взгляд, отстраненность её сущности от меня, как будто меня рядом не существовало. Казалось, ей надо было выговориться, надышаться лесным воздухом, потренировать мышцы, растянуться, делая различные упражнения. А я был необязательным приложением, следующим, по соседству рядом с нею, не многим отличающимся от приблудной собаки, или слуги, который всё стерпит, и когда станет не нужным, послушно отойдет в сторону до того момента как снова понадобится для чего-нибудь необязательного, но попутно полезного для неё.

Это положение было чуждо и унизительно для меня, но я ловил каждый момент, чтобы оказаться подле неё, не имея права высказать того, что так желал, тем более обнять и ощутить в прикосновении тепло её родного тела, притягивающего меня сумасшедшим магнетизмом. После таких свиданий, приходя домой в свою квартиру-одиночку, я ходил как сомнамбула из угла в угол, опустошённый и оглушённый отпущенной мне незавидной ролью друга-евнуха. Я понимал, что нужен лишь для того, чтобы заполнить паузу до приезда «нового увлечения», и мне милостиво дозволяли поболтаться рядом как навязчивому элементу, по старой памяти. Я понимал тщетность своих надежд, но надеялся, надеялся, надеялся . . . Хотя каждая встреча приносила только разочарование, поскольку мне не перепадало ни крупицы тепла, искреннего внимания, и понимания того в каком ужасе я живу. Ощущал её отстраненность и отдалённость полёта её мыслей, крутящихся на ушедшей далеко от меня орбите.

Побродив машинальным шагом по своей квартире, я садился на скамеечку в прихожей и, словно слепец буравил подле себя остекленелыми глазами противоположную стену, отсутствуя везде. В эти моменты сознание уходило в прошлое, извлекая видения былой жизни такой естественной и, на поверку, оказавшейся недооценённой нами. Сюжеты прошлого проносились и кричали, как же я не распознал то, что имел, и неизбежно потерял, не заметил данного мне счастья, не приносил дров для поддержания огня, а предпочитал только сидеть сиднем и греться рядом с ним, пускал всё на самотёк. Сам виноват, виноват, виноват. . .

Меня перестала интересовать окружающая жизнь - она казалась мне чуждой, непонятной, словно пришедшей из какого-то потустороннего мира. Появилось чувство тошноты - на любое её проявление. Что бы я ни видел вокруг, копошащихся людей с их бессмысленным интересом, пустыми действиями, никчемными разговорами... Вид за окном - солнечный или пасмурный - существовал как бездарный рисунок на холсте. Или включённый телевизор, извергающий пошлые заигранные сюжеты — сотни раз перемолотые варианты похожих событий. Он становился переносимым лишь без звука — как немая застывшая картина, подобно моему мозгу, в ступоре, застывшем на одном событии. Хотелось, чтобы все отмерло, исчезло, пропало без следа и прощания... Но в душе, вопреки всему, грезилось: вот-вот услышу её шаги за порогом, голос раскрывающейся двери - и увижу Её, входящую в мой дом, как было когда-то давно. Но вокруг - лишь бесчувственная, враждебная тишина, глухая и беспощадная. Природа вокруг, с её мнимым многообразием, казалась блёклой, незаметной - будто зелени вовсе не существовало. Деревья, травы, небо — все сливалось в единую тусклую палитру, лишённую красок и жизни. Полу ослепшие глаза видели лишь то, что вблизи, - лишь бы не столкнуться с кем-либо ненароком. Появился страх перед выходом на улицу и поездкой на своей машине. Надвигалось ощущение: будто я нахожусь не в своём теле и в чужом, незнакомом мире. Из него хотелось вырваться, только куда и каким способом? Размозжить череп, ставший мне не родным, пустить в него пулю - вырваться из ненужной мне оболочки? Свалиться с седьмого этажа? Это казалось хорошим выходом из мучения, не покидавшего меня ни на одно мгновение. Сделав над собою тягостное усилие, я уходил к друзьям - в надежде уловить и вернуть, хоть какой-то, смысл происходящего. Но и их не понимал: чем они живут, зачем звучат их голоса, почему улыбаются и смеются над какой-то мелочью. Меня по-прежнему тошнило рядом с ними. Я стискивал зубы, пытаясь подавить подступившую тошноту, но она была не в теле, а в самой душе. Они смотрели на меня с иронией, считая моё поведение глупым фиглярством. Я уходил прочь от них и забивался в свою трёхкомнатную, опустевшую клетку, находя успокоение только в коротком сне, дарившим непродолжительное спасение от терзаний. Чтобы забыться на время, всякий раз искал новое место, чтобы навязчивые мысли провалились и не тревожили меня, пусть не продолжительное время. Чаще всего, лучшим местом оказывалась прихожая - на перекрестке всех комнат, где некогда жили близкие мне люди. Здесь в этом гулком коридоре воспоминаний я забывался как алкоголик, едва доползший до родного порога. Краткий сон приносил мне обрывки картин настоящей жизни — яркие, трепетные, почти осязаемые. Но прервавшись, он безжалостно выбрасывал меня обратно - в чуждый мир, холодный, равнодушный, где необходимо было в каждое новое мгновение придумывать, как жить, и на чём основывать её смысл. По вечерам, когда улица погружалась во тьму, меня охватывал непонятный страх, доходящий до леденящего ужаса. Я не понимал, что происходит в эти моменты со мною и чего боялся не отдавал себе отчёта. Охваченный тревогой и страхом, я прижимался мокрой спиной к стене, не мог пошевелиться от животного панического трепета. По стенке пробирался к телефону и торопливо кому-нибудь звонил. Человеческий голос приносил мне успокоение и паническое смятение постепенно отпускало.