Kitabı oxu: «Воин эпохи Смерша»

Памяти генерал-майора А.А Шурепова посвящается

Предисловие

Что такое большой человек?

Тот, который не проваливается

в трещины, образуемые эпохой.

А. Подводный

Любая война – это несчастье. Она не продолжение политики другими средствами – силой оружия, как принято считать, а поражение политики. Поэтому всякий стоящий у государственной власти обязан избегать войны, точно так же как капитан корабля избегает кораблекрушения.

«Хороших» войн не бывает, но воевать с непрошеным гостем, агрессором, – это значит воевать с самой Войной. Такое состояние бывает только при справедливых баталиях, ибо неизбежно-агрессивные войны – всегда справедливые.

Никколо Макиавелли по этому поводу писал, что та война справедлива, которая необходима, и то оружие благочестиво, на которое только и возлагается надежда. Надежда у советских людей возлагалась на единство народа в деле отпора узаконенному гитлеровцами разбою.

В первые месяцы германского вероломства перевес был на стороне нацистской Германии. Гитлер и командование вермахта упивались победами на нашей земле. Но это были временные удачи оккупантов. В баталиях есть полководцы, которые умеют выигрывать лишь сражения, но не войны. Советские солдаты во главе со своими полководцами выиграли тяжелейшую войну, исповедуя призыв поэта Н.А. Некрасова:

 
Не будет гражданин достойный
К Отчизне холоден душой!
 

Они не были холодны душой к Отчизне!

В войне участвовали все народы великой Красной империи с их основными составляющими: Армией, Флотом, Разведкой, Контрразведкой, Тылом, Промышленностью и Полем. Именно они определили судьбу Отечества, защитив его и разгромив полчища тевтонцев-завоевателей Третьего рейха.

Война влияла на судьбы наших сограждан, оплетая цепью удивительно счастливых и удивительно несчастливых, а порой и трагичных совпадений.

Повлияла она и на жизнь наших героев, прошедших через горнило войны, испытаний и страстей. Но не сломала! Поскольку они в прямом и переносном смысле были большими людьми, потому и не могли провалиться в трещины своей эпохи. Они боролись за жизнь Родины, родных, свою собственную!

Счастье появляется тогда, когда ты любишь; безразличие – когда тебя любят, а ты бревно бревном; терзания и мучения приходят, когда от тебя уходит тот или та, кого ты обоготворила или обоготворил. Кто не может найти счастья в пути, не найдет его и в конце дороги.

В этой документально-художественной повести автор рассказал о своем старшем коллеге, военном контрразведчике, участнике Великой Отечественной войны генерал-майоре Смерша и КГБ СССР Александре Алексеевиче Шурепове, пройдясь по жизненным вехам его нелегкой, порой трагической судьбы с 13 февраля 1913 по 31 мая 1985 года.

Художественно-документальная форма повествования избрана автором для простора описания в основном служебных обстоятельств жизни героя. Такие люди отдавали свои силы на жизненных большаках Отечеству, «своего живота не жалея» во благо защиты не чиновников от власти, а народа, составлявшего понятие страны, попавшей в доселе невиданное по масштабам и зверству страшное военное лихолетье, возникшее по вине германского фашизма.

Это повествование – еще и гимн любящей паре красивых телом и душой людей, спортсменов всесоюзного уровня, пронесших свою любовь друг к другу сквозь тернии кровавых событий войны, через тревоги, унижения и подозрения, победы над тайным противником – и сохранивших свое семейное счастье.

Впервые о драматической судьбе военного контрразведчика генерал-майора Александра Алексеевича Шурепова и его супруги Александры Федоровны автору этой книги рассказал участник Великой Отечественной войны, военный летчик, ставший армейским чекистом, а на пенсии – прекрасным живописцем и поэтом, Геннадий Петрович Лысаков.

Потом с автором поделился воспоминаниями о контрразведчике генерал-майор Виктор Прокофьевич Дунаевский, написавший небольшой очерк о нелегкой личной и семейной судьбе супругов Шуреповых в военные и послевоенные годы.

Много интересного рассказали о киевском периоде службы Шурепова в должности начальника Особого отдела КГБ Киевского военного округа бывший комендант отдела полковник в отставке Василий Владимирович Мартынов и его сослуживец генерал-майор в отставке Ефим Гордеевич Чикулаев – сын Героя Советского Союза, прославленного пулеметчика Гордея Чикулаева, получившего это высокое звание за освобождение Киева в 1944 году.

И наконец, огромный пласт свидетельств предоставила старшая дочь Шуреповых – Галина Александровна. А сын генерала – Сергей Александрович поведал об одном неизвестном событии.

Оказывается, автор романа «Момент истины (В августе сорок четвертого…)» Владимир Богомолов в ходе работы над рукописью в начале семидесятых несколько дней «творчески работал» с Александром Шуреповым. Не тогда ли один из опытных разыскников Смерша показал дорогу писателю в атмосферу «августа сорок четвертого»? Именно в этих местах громил немецкую агентуру подполковник Шурепов, поэтому нельзя исключать того, что персонажи романа – Алехин, Таманцев и Блинов взяты писателем из рассказов А.А. Шурепова.

Автор выражает всем этим людям искреннюю признательность и сердечную благодарность за участие в сборе данных о судьбе и жизни генерала А.А. Шурепова и его семьи.

Книга основана на реальных событиях, которые сопровождали настоящих героев этого повествования.

Глава первая
Малая родина

Александр Шурепов родился 13 февраля 1913 года, за полтора года до Первой мировой войны, в селе Кстово, расположенном в 29 километрах от областного центра – Нижнего Новгорода, на правом берегу Волги. В 1957 году Кстово получило статус города, сейчас это промышленный центр почти с семью десятками тысяч населения.

Кстово известно с XIV века как деревня Кстовская. Ряд версий связывает ее название с крестом: «кстится», «кетовый» – то есть «креститься», «крестовый». Существовало мнение, что названа так деревня из-за того, что расположена на перекрестке дорог. Местные жители в древние времена были не только свидетелями вереницы невольников-бурла-ков, тянущих баржи по Волге, но и сами нанимались к хозяевам на эту «прибыльную, с живой копеечкой» работу. Нет, это были совсем не те босяки, каких изобразил в 1873 году великий русский художник Илья Репин на полотне «Бурлаки на Волге». Рассказчиками-земляками они рисовались крепкими, загорелыми, высокими, как правило, юношами и взрослыми мужчинами. Именно такими великанами унес из детства в своей памяти их земляк Саша Шурепов – такого же богатырского телосложения.

Еще полагали, что на этом месте крестили мордовских язычников.

Жители Поволжья считались людьми с истинно русским характером: «сильными духом и силой сильными». Не об этом ли свидетельствовало то, что деятелем русского национально-освободительного движения в Смутное время, одним из руководителей Второго ополчения, соратником князя Дмитрия Пожарского и одним из наиболее популярных национальных героев русского народа являлся Кузьма Захарьевич Минин по прозвищу Сухорук – нижегородский посадский человек.

Это хорошо помнил из истории России и Саша Шурепов, тоже ставший со временем своего рода российским богатырем двухметрового роста, рекордсменом союзного значения в легкой атлетике.

Как не вспомнить слова Михаила Ломоносова из «Оды на день восшествия на всероссийский престол ее Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны 1747 года», что «может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов Российская земля рождать».

В поиске характеристики корней Шуреповых на Нижегородчине автор познакомился с «Описанием Кстовской, Ново-Ликеевской, Шолокшанской, Чернухинской и Слободской волостей Нижегородского уезда». Оно, это описание, было подготовлено стараниями священника А. Борисовского в середине XIX века.

Он в нем писал:

«Село Кстово… возникло, по всей вероятности, в 40-х годах XVII столетия. Кстово и Кстовская волость, отстоящая от Нижнего Новгорода в 21 версте, лежит на гористой местности и по течению Волги.

В окружности много родниковых ключей, к которым ходят за водой местные граждане. В Кстово имеется лесная пристань. А еще есть две небольшие речушки – Кудьма и Озерка. Они приносили жителям пользу мельничными запрудами. Разные породы рыб в этих реках имеются. Кругом сенокосные земли. Кудьма разливается в половодье, затопляя поля. В селе имеется 30 колодезей.

В селе Кстово жителей: мужского населения – 180, женского – 184. Домов или дворов – 70, кузниц – 13, ветряных мельниц – 4, точилок – 4, кирпичный завод – 1.

Есть каменная церковь.

Дорога Казань – Нижний Новгород проходит через село.

Крестьянские избы состоят из различных резных украшений. Влияние климата на здоровье жителей благотворно.

Средствами медицинскими простой народ пользуется редко. Лечатся травами и настойками. Жители по занятиям – земледельцы и промышленники. Нравственное состояние жителей довольно хорошее. Более можно видеть в народе примеров честности и правды, чем лжи.

Работают сельские училища с 1864 года.

Во дни великих праздников достаточный крестьянин считает своей обязанностью накормить у себя в доме какого-нибудь странника, прохожего, нищего. Народ почитает родителей и старших. Религию народ почитает и любит. Преступления в народе редки.

Степень развития огородничества и садоводства не имеет особого значения и не славится как промысел, но то и другое существует почти для домашнего только продовольствия. Развито пчеловодство…»

Разве лихие люди могли рождаться в таких краях?

Здесь появлялись на свет настоящие силачи духа и плоти!

Детство Саши проходило, как у всех, – учеба на волне наркомовского постановления борьбы с безграмотностью и помощь по хозяйству родителям. А какое детство, тем более с такими реками, какие соседствовали с селом, обходилось у подростков без рыбалки?!

Однажды сосед Никодим Ершов, проезжая на телеге мимо двора Шуреповых, завидев хозяина, окликнул его.

– Алексей, ну и сын у тебя – настоящий великан. Растет не по дням, а по часам. Тут давеча ехал за дровами мимо болота по грунтовке и не заметил, как воз сошел с колеи и завяз в глине. Как ни просил я коня, как ни стегал его кнутом, ничто не помогало. Как раз, на счастье, узрел твоего мальца. Ба-а-а, а он уже выше меня стал!..

– Чужие дети незаметно растут, – перебил его Алексей Шурепов.

– Позволь продолжу… Тугой такой стал. Увесь в мускулах. Прямо богатырь, да и только. Даже смешно стало от радости, что его встретил.

– Знаешь, Никодим, сила никогда не бывает смешной…

– Твоя правда… Так вот, он подбегает ко мне и кажет: «Дядя Никодим, не печальтесь – вдвоем вытянем». Подошел сзади и переставил мою повозку на большачок. Я ему баю: «Как – вместе, ты сам свершил доброе дело». А он в ответ: «Вместе, вместе», – и пошагал своей дорогой. Добрым и сильным человеком он у тебя вырастет.

– Дай Бог ему таким вырасти – в мире, без войны, – ответил Алексей Шурепов и погладил свои пышные усы. Не думал он, что вслед за Первой мировой войной придет Вторая, а потом Великая Отечественная и в ней будет геройски воевать его сын.

* * *

Запомнилось Саше Шурепову страшное время голода в Поволжье 1921–1922 годов, разразившегося из-за сильнейшей засухи. Но была и другая причина, о которой восьмилетний мальчик не мог знать. Ее, эту другую причину, размотали из социального клубка политики того времени.

В условиях Гражданской войны Ленин боялся воевать на два фронта: внешний – с белогвардейщиной и Антантой и внутренний – с верующими массами. Но после окончания внутренней войны вождь решил нанести удар по церкви на фоне нестабильности огромного крестьянско-православного сегмента России, называя его противником. Он считал эту ситуацию потенциальным вторым фронтом, способным вспыхнуть из-за недовольства жизнью, связанного с разрухой, нищетой и в конце концов голодом.

Вот что писал вождь в инструкции от 19 марта 1922 года:

«Я думаю, что здесь наш противник делает громадную ошибку, пытаясь втянуть нас в решительную борьбу тогда, когда она для него особенно безнадежна и особенно невыгодна. Наоборот, для нас именно данный момент представляет из себя не только исключительно благоприятный, но и вообще единственный момент, когда мы можем в 99 из 100 шансов на полный успех разбить неприятеля наголову и обеспечить за собой необходимые для нас позиции на много десятилетий.

Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи, трупов, мы можем, и потому должны, провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления.

Именно теперь и только теперь громадное большинство крестьянской массы будет либо за нас, либо, во всяком случае, будет не в состоянии поддержать сколько-нибудь решительно ту горстку черносотенного духовенства и реакционного городского мещанства, которые могут и хотят испытать политику насильственного сопротивления советскому декрету…

Поэтому я прихожу к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий…»

Надо, правда, признать, что Ленин не говорил о физическом истреблении священников, в отличие от Хрущева, который мечтал показать по телевизору последнего попа, он проводил политику запугивания церкви, на местах переросшую, чего греха таить, в массовое истребление священников.

Неурожаем были охвачены центральные губернии – Саратовская, Самарская и Царицынская, и частично он задел отдельные уезды Нижегородской губернии. В других губерниях – Курской, Воронежской и Тамбовской – хлеб был. Оставалось Кремлю включить механизм перераспределения, и с голодом было бы покончено. Больше того, зерно имелось в государственных закромах, так как его продолжали продавать за границу.

Начальником операции «Помоги голодающим» (Помгол) был назначен Калинин. Ленин без обиняков высказался: «товарищ Калинин и ни в коем случае не товарищ Троцкий». Таким образом, от этой операции Ленин отвел всех лиц еврейской национальности, чтобы в случае неудачи не получить очередных погромов.

Но в связи с этими событиями есть смысл послушать августовское послание 1921 года патриарха Тихона. Вот что он писал:

«К тебе, православная Русь, первое слово мое. Во имя и ради Христа, зовет тебя устами Святая Церковь на подвиг братской, самоотверженной любви. Спеши на помощь бедствующим с руками, исполненными даров милосердия, с сердцем, полным любви и желания спасти гибнущего брата.

Пастыри стада Христова!

Молитвой у Престола Божия, у родных Святынь, исторгайте прощение Неба согрешившей земле…

Паства родная моя!

В годину великого посещения Божия благословляю тебя: воплоти и воскреси в нынешнем подвиге своем святые, незабвенные деяния благочестивых предков твоих, в годину тягчайших бед собиравших своею беззаветною верою и самоотверженной любовью во имя Христово духовную русскую мощь и ею оживотворявших умиравшую русскую землю и жизнь.

Неси и ныне спасение ей – и отойдет смерть от жертвы своей…»

А дальше в этом послании он обращается не к правительствам других стран, а к общественности:

«К тебе, человек, к вам, народы вселенной, простираю я голос свой: помогите! Помогите стране, всегда помогавшей другим! Помогите стране, кормившей многих и ныне умирающей с голода. Не до слуха вашего только, но до глубины сердца вашего пусть донесет голос мой болезненный стон обреченных на голодную смерть миллионов людей и возложит его на вашу совесть, на совесть всего человечества.

На помощь немедля!

На щедрую, широкую, нераздельную помощь!

К Тебе, Господи, воссылает истерзанная земля наша вопль свой: «Пощади и прости». К Тебе, Всеблагий, простирает согрешивший народ руки свои и мольбу: «Прости и помилуй».

Во имя Христово исходим на делание свое: Господи, благослови».

Обращение патриарха прозвучало колокольным, набатным звоном, сразу же нашедшим отклик у многих европейских народов. Пожертвования пошли массово. А вот из хлебно благополучных областей не поступило ни одной зернинки в области, пораженные голодом.

Больше того, ленинская гвардия придумала пропагандистский лозунг, что именно духовенство «костлявой рукой голода» борется с трудящимися миллионами. Но на самом деле гибли сотни тысяч мирян по приказу властей…

В этой горестной суматохе и смуте от недорода из-за засухи подросток Саша Шурепов впервые услышал из уст отца о хозяйственности и деловитости немцев Поволжья. Он делился впечатлениями в семье.

– Немец хитер умом своим, – говаривал отец. – Глядите, он выживает. А почему? Я давеча ездил в один из хуторов и воочию познал, что такое жизненная хватка у него – русского германца.

– А что он такое сделал, что в округе голодают и мрут, а он выживает? – спросил Александр.

– От голода такого можно было избавиться так, как сделали немцы. Зашли во двор к одному хозяину. Гляжу, а во дворе у него яма, он назвал его арыком. Слеплена из глины и подсушена на солнце так, что стала как горшок. Яма эта полная воды, и воду эту держит. Вот он и поливает грядки в своем огородце. Все у него созрело и будет пущено в дело. К зиме приготовился немец, а мы все охаем да крестимся. Молитвами просим дождеца, а на больше у нас нет никакой придуманности, – распространялся батька. – Вот и гибнем массово. На рынке у нас полно пришлых горожан из других губерний, за бесценок распродающих свое имущество. Видел своими глазами, как за пригоршню семечек можно было купить норковую шубу…

Этот рассказ родителя надолго остался в памяти у Александра. Потом, когда повзрослел, ему доводилось общаться с поволжскими немцами и интересоваться, как им удалось избежать голодной смерти. Все подтвердилось…

Он увидел и их обустроенные дома, дворы и огороды. Видел он и эти крохотные искусственные водоемы, всегда заполненные колодезной или дождевой водой. С желобов крыш таких домиков аккуратно разветвлялись водоводы, отправляющие небесную жидкость строго по назначению – в арыки. Голод заставил людей думать и готовиться ко всяким неожиданностям на будущее. Засухи в Поволжье не так уж и редки.

Но следует назвать и третью причину голода. В это время все еще продолжалась Гражданская война, и армию надо было кормить. По заданию Совнаркома в провинциях стали формироваться продотряды для проведения продразверстки. Цель у них была одна – отбирать у и без того нищих крестьян так называемые излишки хлеба. Но скоро продотряды стали безжалостно отнимать и другие продукты (картофель, масло, молоко и т. п.).

Огромные крестьянские массы остались не только без посевного материала, но и без текущего пропитания, потому что продовольственные отряды подчистую выметали закрома. Крестьян попросту элементарно грабили, проявляя при этом грубые репрессивные методы. Люди умирали не только семьями, но и целыми селениями. Немногим удавалось преодолеть кордоны из заградотрядов и перебраться в другие регионы России.

О жестокости в действиях продотрядов сигнализировали вышестоящему начальству даже чекисты. Так, в докладной записке Особого отдела Саратовской губернского ЧК от 5 января 1920 года, отправленной в Москву, говорилось:

«При разверстке наблюдается множество недоразумений. Продотряды безжалостно выметают все до зерна, и даже бывают такие случаи, когда в заложники берут людей, уже выполнивших продразверстку. На основании таких невнимательных отношений к разверстке недовольство крестьянских масс растет. Нередко оказывалось, что сдано было все, даже семена для следующих посевов».

В результате этого головотяпства весенний сев был сорван. А осенью крестьянам пришлось вновь сдавать зерно по продразверстке. Обнищание, причем поголовное, покатилось колесом отчаяния и гибели по Поволжью. Александр видел своими глазами этих несчастных и нищих крестьян, как тени, бродивших голодными по пригороду Нижнего Новгорода…

Эти годы запечатлелись в цепкой памяти ребенка на всю жизнь. Говорят, он одинаково переживал за чувство холода и голода, потому что они, как считал Александр Алексеевич Шурепов, – вечные спутники хаоса и неразберихи в государстве.

* * *

Саша встал раненько утром. С другом Григорием, жившим по соседству, договорились порыбачить. Они встретились на перекрестке сельских улочек, что соединялись в проселочную дорогу, круто спускающуюся к речке Кудьме, которая пересекала и делила село, ставшее со временем пригородом Нижнего Новгорода, ровно пополам. Два закадычных друга договорились порыбачить. Снасти привычные – удочки. Удилища из лещины. Бамбуковые тогда были редкостью, не говоря уже о пластиковых. С бамбуковыми удочками красовались на рыбалке только люди побогаче и поопытнее.

Солнце еще пряталось где-то в восточной части горизонта, озаряя снизу часть неба лилово-малиновым светом. Холодные росы обжигали босые ноги ребят. Но скоро ступни адаптировались к зябким каплям, прилипшим к стреловидным кончикам поднявшейся за ночь травы. Особенно холодными казались кучерявые заросли спорыша, в которых росы было намного больше, чем на других зеленях.

Александр, долговязый паренек, самый высокий в классе, неожиданно спросил своего друга:

– Гриша, а червей живых прихватил? Надеюсь, не таких дохлых, как в прошлый раз?

– Нет, Саша, свеженьких подкопал…

– Я тоже… Кстати, взял на всякий случай каши и теста, – ответил Александр.

– Думаю, клев сегодня должен быть отменный – погода шепчет!

– Дай бог!

Спустившись к реке и облюбовав место для рыбалки, они тихонько примяли сухие стебли осоки. Получились удобные, чем-то напоминающие большие гнезда места для спокойной ловли.

У Саши было две удочки, Григорий всегда ходил к реке с тремя. Прикормив кашей рыбу в прибрежной глади водоема, ребята забросили удочки.

Пока Александр расставлял коробочки с наживкой, друг внезапно тихо проговорил:

– Сань, у тебя клюет…

Александр взглянул на то место, где мгновение назад покачивался поплавок одной из удочек, но его не оказалось на воде. Потом он вынырнул, постоял восклицательным знаком некоторое время, и вдруг белый стержень очищенного гусиного пера стал снова погружаться. Когда сигнализатор повело в сторону, Саша сделал легкую подсечку и выдернул из воды первый трофей – подлещика величиной с ладонь.

Сняв первый улов с крючка, он положил осторожно рыбину на траву, а сам спустился к реке, зачерпнул небольшим ведерком воды и бросил туда свою трепыхающуюся первую добычу. Нацепив нового червя на крючок и трижды плюнув на приманку, он вновь закинул удочку.

Саша за полчаса поймал еще пять рыбок. А вот у Гриши сначала не пошла рыбалка – никак не клевало.

– У меня ни фига не получается! Дай твоего червяка.

– Бери, – улыбнулся Александр.

К удивлению обоих, Гриша стал тягать одну за другой рыбешки, а у Саши затормозился клев.

«Сглазил недобрым оком меня Гришка. Вот и делай хорошее другому, а оно, выходит, может обернуться плохим, – подумал Саша. – Нет, все же это случайность, а может, мои черви лучше. Но тогда почему у меня перестало клевать? Чудеса, да и только!»

Увлеченные рыбной ловлей, ребята не заметили, как дневное светило, выкатившись золотым колобком из-за лозняка, стало быстро подниматься. Теперь оно не только ярко блестело, но и припекало. Разморенные агрессивно наступающим зноем рыбари стали все чаще и чаще ополаскивать лицо водой.

К одиннадцати от жары было уже невмоготу сидеть на берегу. К тому же одолевали слепни, не только раздражающе ползая по телу, но и больно жаля.

– Давай, Гриш, смотаем удочки и сами смотаемся, – предложил Александр.

– Я за – голова от жары гудит, как колокол, – согласился Григорий.

И вот уже юные рыбаки, хвастая друг перед другом своими трофеями, разомлевшие, лениво поплелись по домам, чтобы показать родителям, что они тоже уже могут быть причислены к рангу семейных добытчиков.

* * *

Ребята часто выходили к Волге, которую по сравнению с Кудьмой называли Кстовским морем. Река тут была широка, величава и шумна. Они любили наблюдать, как по Волге сплавляли кругляк. У Кстовской пристани бревна вылавливали длинными баграми рабочие, грузили на телеги и отправляли для распиловки на брус и доски. Причем пилили пильщики вручную на высоких козлах, которые казались сельской ребятне просто огромными живыми существами, крепко стоящими на широко расставленных ногах и подставившими свои узкие спины для работы с древесиной.

Бревно укладывали поперек двух таких «станков». Один пильщик забирался наверх козел по грубо сбитой из тонких хлыстов лесенке, другой находился внизу. Потом периодически менялись ролями из-за «вредного низового производства». Опилки сыпались под рубашку или прилипали к голому вспотевшему телу и неприятно кололи. Это был каторжный труд. Особенно в летнее время.

Видели Саша и его друзья и другой речной промысел – ловлю рыбы сетями, в основном громадными неводами. Во время путины ребятня высыпала на берег поглазеть на сомов. Всем хотелось увидеть именно этих пойманных «крокодилов», байками о которых родители пугали малышей. Говорили, мол, в глубоких омутах Волги живут такие сомы, что нападают не только на детей, но могут проглотить взрослого человека и даже корову. Приводили «конкретные» примеры.

Когда попадалась такая «колода» с длинными усами и хищной пастью, дети радовались, считая, что поймали того самого людоеда, которым стращали родители. Часто ребята выходили на высокий берег, чтобы визуально встречать и провожать проходящие медленно большие белоснежные пароходы и мрачноватые баржи. «Пассажирки», так величались суда с отдыхавшими, хлюпали и брызгались огромными ходовыми колесами по обеим сторонам бортов или большим барабаном на корме вместо современных винтов.

Любил Александр провожать журавлей, которые улетали в теплые края с приближением российских холодов. Обычно он говорил: «Журавли летят в чужую весну, чтобы вернуться в свою».

Дети всегда помогали родителям по хозяйству то ли в огороде, то ли непосредственно по дому. Такая работа по селам не прекращается до сих пор. Заготавливали дрова – сухостой. Не только зима открывала дверцы горящих печей и плит, но и лето требовало огонька – на плитах готовилась пища ежедневно и круглогодично. Поэтому топливо было нужно всегда. Оно являлось всепогодно-стратегическим материалом.

Рослому и набирающему не по дням, а по часам физическую силу волжскому богатырю не составляло труда принести из леса вязку хвороста или даже обломок соснового или березового ствола. Потом дрова резали и кололи, аккуратно складывали штабелем для сушки.

* * *

Тридцатые годы!

Годы массового труда и годы крови, которую пролили в народе некоторые партийные пигмеи и их ставленник – коротышка умом и ростом Николай Ежов. Неслучайно его имя получил и сам кровавый процесс ужасных репрессий конца тридцатых – «ежовщина».

Закончилась учеба – преодолен переход в очередной старший класс. Для отдыха на летних каникулах председатель сельсовета предложил ученикам «труд во имя Отчизны!».

На сельском выгоне строй юношей и девушек. Среди них стоит высокий парень в лаптях и в латаном отцовском пиджаке. Это Саша Шурепов. Он слышит напутствие:

– Мы посылаем вас на стройку автозавода, строить фундамент социализма. Этот гигант социалистической индустрии наряду с другими стройками вознесет страну до невиданных высот. Но запомните, будете лениться, не оправдаете нашего доверия – мы вас тут же отзовем со стройки…

Шурепов не подвел.

После окончания школы он продолжал трудиться на стройке века. И вот главный инженер вызвал Александра в кабинет и в присутствии прораба произнес такие неожиданные слова:

– Александр, мы тебя, как лучшего, решили направить в институт. Не подведешь?

– Нет! Постараюсь оправдать доверие! – твердо заявил молодой строитель.

Не подвел.

В ту пору твердо гремело как пароль слово-девиз «НАДО!»

Комсомольск-на-Амуре – «Надо!»

Магнитогорск – «Надо!»

Днепрогэс – «Надо!»

На самолет – «Надо!»

В подводники – «Надо!»

Юноши и девушки отвечали: «ЕСТЬ!»

Так начинала строиться мощная Красная держава, которую потомки, как ее адепты, так и недруги, назовут Красной империей.

Физкультура и спорт были тоже неотъемлемым атрибутом того поколения советской молодежи. Каждое утро у строителей и студентов начиналось с физзарядки. Шурепов, имея прекрасные физические данные, тоже пробовал себя в разных видах спорта. Занимался гиревыми тренировками, показывая чудеса жонглирования пудовыми и двухпудовыми гирями. Постоянными его спутниками были гантели. Увлекся «тяжелыми» видами легкой атлетики и сразу стал преуспевающим в толкании ядра, метании копья и диска, прыжках в высоту и прочем.

Он не был «совком», каким нередко нарекают наше старшее поколение нынешние либералы, никак не совладавшие с построением крепкой промышленной России. Наш герой становился настоящим советским юношей без вредных привычек: не курил и не злоупотреблял спиртным. Этот жизненный принцип Александр Шурепов пронес по всей жизни, не отступив от него ни на грамм.

Глава вторая
Александр и Александра

Александр Алексеевич Шурепов был спортсменом всесоюзного значения. Саша – огромного роста поволжский россиянин из-под Нижнего Новгорода, ставшего надолго городом Горьким.

Александра Федоровна Пареева – хрупкая быстроногая бегунья, недавно выигравшая первенство на чемпионате страны, сибирячка, уроженка Славгорода Алтайского края.

Впервые они встретились в 1936 году на спортивных сборах в Пятигорске, где проходили позже и соревнования по легкой атлетике. Встретились взглядами – и показалось им, что они уже где-то виделись, и давно знают друг друга, и, словно после продолжительной разлуки, искали этой долгожданной встречи.

По окончании сборов в городе прошли и соревнования всесоюзного масштаба.

Местный стадион гудел от восторгов болельщиков.

«К сектору толкания ядра вызывается Шурепов», – объявил диктор.

С низенькой переносной скамейки, стоящей на зеленом газоне стадиона, поднялся атлетически скроенный природой и спортивными занятиями почти двухметрового роста русоволосый юноша.

Подойдя к сектору, он взял тяжелый металлический шар в руки, отер его и подержал в двух ладонях, словно согревая холодный спортивный снаряд, остуженный сквозняками и землей под тенью деревянного грибка. Умом, силой мышц и техники атлета тяжелое стальное ядро должно было в нарушение законов гравитации пролететь энное количество метров и приземлиться, уже согласуясь с ними, как можно дальше от сектора толкания.

Был по-настоящему знойный летний день. Солнце нещадно палило. Ловко перебросив семикилограммовое ядро несколько раз из одной ладони в другую, спортсмен вошел в сектор. Прохладный металл приятно остудил горячий подбородок и предплечье, когда Александр приготовился к толчку.

Взрывная сила и координация сработали у Александра как пружина, – ядро, описав дугу, с первой попытки улетело за рекордную отметку.

Собравшиеся болельщики легкой атлетики – «царицы спорта» – рукоплескали рекордсмену…

А днем раньше на старт беговой дорожки дистанции 400 метров встала и пробежала с рекордным результатом спортсменка – посланец пединститута из Ростова-на-Дону Александра Пареева. Потом друзья этот бег называли так: «Пареева не бежала, а парила над гаревой дорожкой». Она стала чемпионкой страны в этом тяжелейшем виде легкой атлетики.

В момент толкания ядра Шуреповым в стороне, у края ямы для прыжков в длину, стояла Александра, только что осуществившая вторую попытку. Пока замеряли ее «работу после толчка ногами», она увидела результат рекордного полета ядра красивого русоволосого парня, который ей сразу же приглянулся на сборах. Он ей понравился. Она захлопала в ладоши в знак победы юноши.

Надо отметить, что Александр разработал свой метод толкания ядра – «хлест туловищем». Суть его заключалась в том, что атлет начинает движение, стоя спиной к будущему направлению толчка, отклоняется далеко вперед, вынося ядро за пределы круга. После этого он мощным движением поворачивается на сто восемьдесят градусов и, одновременно расправляясь, посылает ядро вперед и вверх. Так когда-то в детстве эту «пружинистость» ощущал автор, бросая стальной линейкой хлебные мякиши вязкого, недопеченного пеклеванного хлеба или куском такой же проволоки подгнившие картофелины в огороде. Они летели по траектории за счет «щелчка».

Это была новинка в методике толкания снаряда. Нужно отметить, что в литературе почему-то родоначальником подобного метода толкания ядра считается американский спортсмен Перри О’Брайен, якобы разработавший его в 1950-е годы.

Александра на этих соревнованиях завоевала первое место по прыжкам в длину, выполнив норматив первого спортивного разряда. Чуть-чуть не хватило до уровня мастера спорта. Потом она наберет нужные сантиметры для нормы мастера спорта.

Затем Александр метал диск – и снова с победным результатом…

* * *

После соревнований спортсмены возвращались в гостиницу. Так получилось, что Александр и Александра шли рядом, обменялись теплыми взглядами. Познакомились быстро, а поэтому и разговорились легко. А на следующий день спортивных состязаний они уже знали тот минимум сведений друг о друге, которые во все времена увлеченности являются основой для дальнейшего сближения. Он – студент из Горького, она – из Ростова-на-Дону, хотя сибирячка.

Любовь вспыхнула как спичка, любовь, которую величают эгоизмом вдвоем или взаимным святотатством. И действительно, им понравилось быть вдвоем в этой сладкой тирании, когда любящие терпят ее муки добровольно.

На второй день Александр метал копье и гранату. Александре нужно было, разбежавшись, как можно дальше прыгнуть. И опять успех – они стали чемпионами.

Победам Александра и Александры теперь помогала взаимная увлеченность. Договорились встретиться вечером и побродить по городу. Они ждали этой встречи…

Он принес на свидание и подарил ей букетик полевых цветов, считая, что именно эти цветы – настоящий дар природы, выращенный без постороннего вмешательства человека, созданный небом и землей.

На следующий день они посетили древние ванны, вырубленные в травертинах Горячей горы у источников с минеральной водой. Любовались памятником М.Ю. Лермонтову, чье творчество, как выяснилось из дальнейшего разговора, оба свято почитали. Просто он был их любимым поэтом.

Побывали влюбленные и в музее поэта, где Лермонтов провел два последних месяца своей жизни и написал такие стихотворения, как «Морская царевна», «Листок», «Выхожу один я на дорогу» и другие произведения. Именно сюда было доставлено тело убитого на дуэли поэтического гения. И отсюда он отправился в последний земной путь…

Когда возвращались в гостиницу, Александр стал декламировать:

 
Настанет год, России черный год,
Когда царей корона упадет;
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь;
Когда детей, когда невинных жен
Низвергнутый не защитит закон;
Когда чума от смрадных, мертвых тел
Начнет бродить среди печальных сел,
Чтобы платком из хижин вызывать,
И станет глад сей бедный край терзать;
И зарево окрасит волны рек:
В тот день явится мощный человек,
И ты его узнаешь – и поймешь,
Зачем в его руке булатный нож;
И горе для тебя! – твой плач, твой стон
Ему тогда покажется смешон;
И будет все ужасно, мрачно в нем,
Как плащ его с возвышенным челом.
 

– Саша, я думала, ты прочтешь совсем другое стихотворение. Более мягкое, более лирическое, – улыбнулась спутница, понимая, что для юноши, наверное, сродни мужественные строки.

– Это мое любимое. В нем много смелости, предсказаний, пророчества. Все, что Лермонтов писал о России, четко и правильно и, самое главное, – сбывалось. России не везло на царей. Много было серости в личностях этих лиц, получавших власть по наследству. Взять последнего царя, проигравшего все войны за время своего правления, – разве это не ничтожество? Конечно, нельзя было его с семьей и придворными так варварски убивать. Если наказывать – то по суду. А так – элементарный скотский убой. А что касается другой тематики, то есть и помягче, и полиричнее:

 
Из-под таинственной, холодной полумаски
Звучал мне голос твой отрадный, как мечта.
Светили мне твои пленительные глазки
И улыбалися лукавые уста…
 

– Да, это действительно мягче… А я хочу тебе прочесть стихотворение, скорее мадригал, посвященный некой Смирновой:

 
Без вас хочу сказать вам много.
При вас я слушать вас хочу;
Но молча вы глядите строго,
И я в смущении молчу.
Что ж делать?.. Речью неискусной
Занять ваш ум мне не дано…
Все это было бы смешно,
Когда бы не было так грустно…
 

Ответ последовал от юноши:

– Саша, нам, как мне кажется, никогда не будет вдвоем грустно.

Девушка, несколько смутившись и покраснев, робко промолвила:

– Никогда…

Они поклялись никогда не расставаться.

После завершения сборов и соревнований решили переписываться. Он уехал в город Горький, она – в Ростов-на-Дону.

* * *

В Советском Союзе почта работала четко и быстро. Граждане общались посредством писем часто и помногу. Писали повествования длинные и короткие, поздравляли друг друга открытками и телеграммами, обменивались посылками. Люди знали о повседневной жизни родственников, друзей и знакомых в реальном времени, выражаясь современным языком, находились, таким образом, в системе «онлайн». То было интересное время для молодежи, воспитанной через пионерию и комсомол.

Наверное, человек имеет склонность общаться с себе подобными в силу разных причин. Но главным мотивом общения является то, что в таком состоянии он больше чувствует себя человеком, способным уловить чувства другого и подарить свои ощущения духовной близости соответствующим ответом.

На третий день после возращения «по домам» Александра Пареева получила ожидаемое письмо от Александра Шурепова. Она быстрым движением вскрыла конверт и с нетерпением стала читать. Исполненные перьевой ручкой фиолетовые строки на бумажном листе в клеточку, вырванном из ученической тетрадки, девушка буквально глотала глазами под учащенное биение сердца. Он, в частности, писал:

«Здравствуй, Сашенька!

Прошли сутки, как мы расстались. А кажется, пробежала целая вечность. Как мне приятны наши дни и вечера, когда мы были вместе. Спорт нас, двух тезок, в Пятигорске свел вместе. Буду рад, если в дальнейшем Судьба нас поведет одной тропинкой. Мне очень скучно без тебя, милая. Скоро у меня выпускные экзамены и я стану дипломированным созидателем – железнодорожным строителем. Уверен, сумею построить для нас двоих прелестный теремок, в котором интересно будет жить.

Надо готовиться к всесоюзным соревнованиям, которые пройдут в сентябре этого года. Напиши мне – очень жду ответ.

С любовью и уважением, Александр».

Всякий раз, когда она перечитывала короткое содержание письма, – краснела и волновалась. Сердце начинало учащенно биться, как после той первой личной встречи, – таково было влияние этих фиолетовых строчек. На этом дорогом ей листочке в клеточку Александра ощущала что-то большее, чем увлеченность или дружба. Она наслаждалась ровными рядами нежных и многообещающих слов, вплетенных в предложения, написанных беглым, стремительным почерком, владельца которого графологи охарактеризовали бы как сильную и цельную личность.

Ровно через трое суток он получил довольно смелый и откровенный ответ. Так в его понимании пишут не легкокрылые дурочки, а честные, серьезные, влюбленные девушки, всем своим естеством готовые к семейной жизни. То было особое, созидательное и суровое предвоенное время, когда молодежь взрослела быстро.

Александра и сама удивлялась своей откровенности, когда перечитывала свое письмо, перед тем как запечатать его в конверт. Оно было написано на одном дыхании:

«Добрый день, Александр!

Твое письмо получила. Оно мне тоже навеяло грусть из-за нашего расставания. Я реально почувствовала действие понятия «разлука». Очень хочется увидеться. Если любовь достаточно сильна, ожидание становится счастьем. Твои рассуждения о совместном большаке я разделяю. Мне с тобой было приятно, потому что верю в твою Александровскую порядочность.

Ведь Александр в переводе с греческого языка означает «защитник», «оберегающий муж», «человек». А человек, как известно, у нас в Союзе звучит гордо! Имя твое всегда впечатляет своим величием. Я читала, что у Александра сильно развито чувство долга перед своей семьей. Он ценит своих родственников, друзей и знакомых.

Жену он выбирает такую, чтобы она всегда была рядом с ним и поддерживала его цели в жизни. Согласна я со многими твоими определениями в перспективе. Прости за откровенности.

Александра».

Позже, при встрече, Александра скажет Александру, что первое письмо от него она несколько раз перечитывала до тех пор, пока не поняла, что не только буквы, но даже запятые и точки приросли к ее сердцу. Их было уже не оторвать, не выгнать оттуда. Она не хотела того, чтобы буйной юности вихрь прошумел и исчез.

Время ожидания встречи тянулось неприятно долго. Теперь она острее стала ощущать чувство одиночества, хотя ее и окружали прежние коллеги, друзья и знакомые. Она когда-то прочла и запомнила выражение: «Одиночество – мать беспокойства» – и полностью согласилась с такой трактовкой.

Она, как педагог, философски рассуждала еще и так:

«Одиночество для ума – то же, что голодная диета для тела: порой оно необходимо, но не должно быть слишком продолжительным. Время может быть лекарем, но не при одиночестве. Продолжительное одиночество может превратить человека в гербарий. Все произойдет, если только человек будет ждать и надеяться».

Она надеялась…

* * *

Замечено: все, что ожидаешь, переносится легче, – человек всегда ожидает чего-то изменяющего его жизнь к лучшему.

Он завершал учебу в Горьковском инженерно-строительном институте на факультете железнодорожного профиля, она – в пединституте города Ростова-на-Дону. Александру предложили работу в одном из строительных трестов города с выделением комнаты в общежитии. Теперь он готовился строить вокзалы, перроны, железнодорожные мосты, виадуки, прокладывать стальные магистрали по Великому Союзу.

По приглашению Александра Саша приехала в Горький… и осталась для того, чтобы создать свое семейное гнездо, потому что они любили друг друга и не могли существовать отдельно. Скоро молодые сыграли скромную свадьбу.

Однажды, это было в 1938 году, придя домой, Александр с порога поделился НОВОСТЬЮ:

– Саша, у меня скоро будут изменения на работе.

– Какие?

– Сегодня в наш стройтрест явился товарищ из органов и неожиданно предложил мне пройти курсы…

– ???

– Для оперативной службы в НКВД. Говорил этот товарищ достаточно убедительно, нет, скорее так напористо, что я не смог и не смел отказаться.

– Что могу сказать – служба почетная и ответственная. Многие гордятся ею и стремятся попасть работать в органы госбезопасности, но дело в том, что туда не всех берут. А с другой стороны, эти спе-ци-а-ли-сты, – она растянула умышленно это слово, – из-за службы редко бывают дома. Своими впечатлениями со мной поделилась жена одного оперативника. Мы работаем с ней в одной школе. Со слов моей коллеги, ее дети редко когда видят в рабочие дни отца: дети еще спят, когда он уходит на службу, и уже видят сны, когда возвращается с работы домой.

Это было время, когда органы очищались от ежовщины и новый нарком внутренних дел СССР Лаврентий Павлович Берия набирал свою команду, делая ставку на повышение уровня образованности оперативного состава. Время бросало вызов – цэпэшовского¹ образования недостаточно для сотрудников органов госбезопасности.

Именно в 1938 году были призваны на службу в органы госбезопасности многие учителя, инженеры и военные (после окончания соответствующих вузов и даже с последних курсов), ставшие в последующем крупными специалистами в области разведки и контрразведки: П.И. Ивашутин, Л.Г Иванов, И.И. Проскуров, А.А. Шурепов, А.Н. Михеев, А.П. Святогоров, П.М. Фитин и многие другие.

Сотрудник госбезопасности А.А. Шурепов достойно прошел свой служебный путь от младшего лейтенанта до генерал-майора в подразделениях военной контрразведки.

Итак, на службу в органы госбезопасности Александра Алексеевича Шурепова призвали в 1938 году. Поначалу с профилем «следственная работа», но потом определили его в военную контрразведку. В период военного лихолетья военный контрразведчик Александр Шурепов сражался на Западном, Северо-Западном, Волховском и 2-м Прибалтийском фронтах.

В 1945 году на Дальнем Востоке – участник войны с Японией.

С конца сороковых и начала пятидесятых – начальник военной контрразведки соединения и на других должностях в Белорусском военном округе (ВО).

Заместитель начальника Особого отдела КГБ при СМ СССР по Ленинградскому ВО (1955 – 1956).

Начальник Особого отдела КГБ при СМ СССР по Ленинградскому ВО (август 1956 – октябрь 1961)

Начальник Управления особых отделов КГБ при СМ СССР по Дальневосточному ВО (1961 – 1966).

Начальник Особого отдела КГБ при СМ СССР по Киевскому ВО (1966 – 1973).

После выхода в отставку работал председателем Федерации легкой атлетики Украинской ССР.

* * *

Однако вернемся к истокам – вместо транспортного строителя Шурепов становится сотрудником Главного управления госбезопасности – ГУГБ НКВД СССР, которое в период наркома Николая Ежова курировал его первый заместитель Лаврентий Берия.

Александра Алексеевича Шурепова – образованного, физически развитого, общительного молодого человека не могли обойти стороной кадровые подразделения органов госбезопасности. Его заметили…

Краткосрочные курсы он быстро прошел при областном управлении НКВД, а потом вдруг резкий поворот – от надежды остаться в каком-либо районном отделе на территории Горьковской области или в самом областном центре ничего не осталось. Видно, тревожное предвоенное время строило свои повороты на дороге чекистской судьбы молодого специалиста.

Его вызвали в Москву.

Здесь тоже пришлось пройти период «переподготовки», получил военное обмундирование.

Александра Алексеевича Шурепова определили на службу в органы военной контрразведки, присвоив ему звание младшего лейтенанта. О службе в особых отделах НКВД он имел до этого весьма смутное представление. Хотя курсы и преподали основы контрразведывательного обеспечения войск РККА, постигать азы чекистского ремесла пришлось в войсках.

После немецкого вторжения в Польшу Сталин вспомнил о положении Литвы не случайно. Дело в том, что на англо-франко-советских военных переговорах обсуждался проект о направлении Западу советской военной помощи через «Виленский коридор».

Нашей разведке стало известно, что литовский посол в Берлине неожиданно для СССР стал вести переговоры о переходе Литвы под германский протекторат.

Сталин решил упредить процесс и сообщил Берлину, что у него другие планы и что он не потерпит «обмана в политике доверия». На этот раз Сталин переиграл Гитлера, махнувшего рукой на старания литовского посла. Начиналась большая война, для которой были нужны советские нефть, зерно, руда, а не «тухлая литовская селедка», которую немцы отвергали.

Как известно, середина и конец тридцатых годов – это время гражданской войны в Испании. Многие военнослужащие, а также гражданские юноши и девушки изъявили желание отправиться в Испанию драться на стороне республиканцев.

Подумывал туда выехать и Шурепов, но обстановка сложилась по-другому. Руководство НКВД нарисовало ему иную служебную судьбу…

* * *

10 октября 1939 года был заключен советско-литовский договор о взаимопомощи. По соглашению, занятый в сентябре 1939 года Красной армией Вильнюсский край был передан Литве, а на ее территории были размещены советские войска численностью более двадцати тысяч человек.

И вот на руках у Александра Шурепова командировочное предписание. Он направляется на следственную работу в органы военной контрразведки. Но на месте пришлось стать объектовиком – оперативным работником, обслуживающим «объект» или воинскую часть.

Перрон, вагон. Он с женой и дочерью Галиной, родившейся в 1939 году, в купе пассажирского поезда, уходящего на северо-запад Советского Союза по маршруту Москва – Рига…

Молодого военного контрразведчика направили в распоряжение руководства Особого отдела по Прибалтийскому особому военному округу, штаб которого располагался в Риге.

По прибытии в латвийскую столицу молодого специалиста принял заместитель начальника Особого отдела НКВД по Прибалтийскому особому военному округу полковник Алексей Никитич Асмолов. Он внимательно выслушал подчиненного, высоко оценил его уровень образования – как-никак закончил институт! В то время такие оперативники были редкостью, – четыре, семь классов за плечами в основном, в лучшем случае средняя школа. Полковник вкратце рассказал о сложностях оперативной обстановки в Прибалтийских республиках, националистических проявлениях и бандитизме.

– Мы вам поручаем один из непростых гарнизонов в Литве, стоящий на границе с бывшей Восточной Пруссией, – предложил место службы новоиспеченному контрразведчику полковник А.Н. Асмолов. Он сам только что (в 1939 году) закончил Военную академию им. М.В. Фрунзе и получил направление на руководящую работу в органы НКВД.

Вот так Александр Шурепов вместе с семьей прибыл в глухой приграничный гарнизон небольшого литовского городка Вилкавишкис (до 1917 года город назывался Вилковишки. – Авт.), расположенного на юго-западе Литвы, в двух десятках километров от уездного центра Мариямполе. Город утопал в зелени деревьев, кустарников и клумб и был опутан паутиной незнакомых улиц, улочек и переулков.

Кирпичные дома командного состава (раньше его называли офицерским) располагались сразу же за гарнизонной оградой. Шурепову и ряду других командиров выделили отдельные домики-дачи, стоящие рядом с казармами для личного состава.

Домашний скарб пришлось приобретать на месте – от столов и стульев до кроватей и гардероба. Благо крайне необходимую посуду привезли с собой…

Александр сразу же обратил на себя внимание командиров и политработников гарнизона. Возле своего домика он выстроил настоящую мини-спортплощадку: поставил перекладину, положил рядом с ней разной тяжести обрезки арматуры и изготовил примитивную шведскую лестницу для подкачки пресса.

Они вместе с женой рабочий день начинали с физзарядки: разминка, пробежка занятия со спортивными снарядами.

Как-то старший политрук гарнизона Клоков Иван Иванович заметил:

– Впервые вижу чекиста, так заботящегося о поддержании физической формы, и такую здоровую семейную пару. Браво таким людям. Вы – достойный пример нашим командирам, у которых порой ремни держатся только благодаря помощи портупеи.

Скоро на «частной спортплощадке» появилась штанга и двухпудовые гири, с которыми Шурепов упражнялся настолько легко, что со стороны казалось, что они деревянные.

Командование среагировало правильно. Скоро весь гарнизон начинал служебный день с таким размахом зарядки, воплощенной идеей армейского чекиста, что личный состав части заметно преобразился подтянутостью и дисциплиной.

– Вы хотите, чтобы отведенное для жизни время согнуло вас в знак вопроса? Думаю, ответ вполне ожидаемый – нет! Так занимайтесь физкультурой, – говорил он часто подчиненным.

Александр понимал, что такие физические нагрузки нужны ему не только для роста мышечной массы, но и для закалки организма, – грозное будущее требовало быть в форме. Да и длительная привычка обитания в большом спорте просила такого выхода.

Время действительно было тревожное. Война уже дышала не в спины, а в лица личного состава, служащего в западных гарнизонах РККА.

А что касалось внутриполитического и экономического развития СССР, оно оставалось сложным, запутанным и противоречивым. Это объяснялось усилением культа личности Сталина, всевластием и вседозволенностью партийного руководства, дальнейшим укреплением бюрократизации и централизации управления.

Развитие СССР определялось заданиями третьего пятилетнего плана (1938 – 1942), утвержденного XVIII съездом ВКП(б) в марте 1939 года с амбициозным лозунгом: «Догнать и перегнать по уровню производства продукции на душу населения развитые капиталистические страны».

Как-то, обсуждая обстановку в стране, Александра Федоровна заметила:

– Саша, конечно, эта установка чисто идеологическая. Далеко нам до взятия такого рубежа.

– Будем стараться взять его, – ответил супруг. – Смотри, какая армия квалифицированных рабочих готовится через ФЗО и ремесленные училища. И армию подчищают. За просчеты в войне с Финляндией отправили в отставку Ворошилова и назначили наркомом обороны маршала Тимошенко.

И действительно, накануне войны среди населения развернулась массовая работа по повышению обороноспособности: велась допризывная подготовка учащихся старших классов, активизировалась деятельность Общества содействия обороне, авиационному и химическому строительству (ОСОАВИАХИМ), работали кружки противовоздушной обороны, открывались курсы обучения медицинских сестер и санитаров.

Партийное руководство и лично Сталин уделяли особое внимание патриотическому воспитанию граждан Советского Союза.

Все делалось в правильном направлении, только, к великому сожалению, с запозданием на несколько лет.

* * *

Два первых постреволюционных десятилетия в Советском Союзе – наверное, единственный пример в истории мирового искусства, когда восхищение трудом, спортом и армией приняло искренний, повальный, массовый характер.

Поэт Василий Александровский в стихотворении «Рабочий», именно этого периода, пишет:

 
Мускулы тяжести просят, —
Я от труда не устал,
Руки не раз еще бросят
Молот на красный металл!
 

Ему вторит Николай Тихонов «Из песен свободы»:

 
Ты, кровью святой обагренный,
Наш молот борьбы и труда!
Народы, несите короны,
Мы их разобьем навсегда…
 

Труд советских людей – строителей предвоенных пятилеток, когда закладывался фундамент коллективизации и индустриализации страны, воспевался и в песнях поэтами, и живописцами на картинах. Броские полотна, написанные К. Богаевским – «Нефтепромыслы», Н. Денисовским – «Выпуск чугуна», К. Николаевым – «Прокладка железнодорожного пути в Магнитогорске» и другими мастерами кисти, призывали к честному, самоотверженному труду.

Сложная жизнь машин и механизмов – вращение шестеренок, стук молотов и колес, стрекот игл, гул моторов, стройки и цеха, лязг и грохот, зарево и дымы мартеновских печей, напряжение мускулов и монотонность движений – все подходило для увековечивания в поэзии, прозе, живописи, фотографии и кино.

Мало кто сегодня знает, что в Стране серпа и молота трудились гастарбайтеры из США. Они помогали в СССР строить социализм. Пик эмиграции из Америки пришелся на 1931 год. Тогда советское торговое представительство в Нью-Йорке «Амторг» опубликовало рекламу, в которой сообщалось, что Советский Союз нуждается в тысячах специалистов и приглашает их работать во славу Страны Советов.

В феврале 1930 года между «Амторгом» и фирмой американского архитектора Альберта Кана был подписан договор, согласно которому фирма Кана становилась главным консультантом советского правительства по промышленному строительству. Она получила пакет заказов на строительство промышленных предприятий стоимостью два миллиарда долларов (около 250 миллиардов долларов в ценах нашего времени).

Эта фирма обеспечила строительство более 500 промышленных объектов Советского Союза. Тяжелая индустрия выполнила план первой пятилетки досрочно – за четыре года и три месяца на 108 %. В своем докладе на XVII Съезде ВКП(б) в январе 1934 года Сталин по поводу досрочного перевыполнения планов первой пятилетки заявил: «Это значит, что страна наша стала прочно и окончательно – индустриальной страной».

А сегодняшние либералы в бешеной критике прошлого отвергают то, что явилось фундаментом нашей Великой Победы в войне с гитлеровским нацизмом.

К чему они привели Россию в девяностые годы, сегодня знает каждый россиянин, – к развалу и разлому всего того, что было наработано нашими предками.

Надо отметить, что в конце двадцатых и начале тридцатых годов в Америке был пик Великой депрессии. А в СССР, наоборот, кипели стройки. Везде нужны были работящие, умеющие что-то делать руки. Однако не только рабочие места прельщали представителей Нового Света. Янки были поражены нашими достижениями в социальной сфере: бесплатным образованием, бесплатным жильем, особенно такой же бесплатной медициной, что было чудно им, гражданам холодного и бездушного капитала.

На зов Советской России откликнулись тысячи американских гастарбайтеров, объединившихся в колонии. Они были в Москве и Горьком, Нижнем Тагиле и Магнитогорске, в Карелии и на Украине.

Александр Шурепов видел, как американские умельцы активно трудились на его малой родине – автозаводе в Нижнем Новгороде. Руками американцев вкупе с советскими рабочими были построены два гигантских тракторных завода – Харьковский и Челябинский, а также Магнитка, Днепрогэс, Уралмаш и другие предприятия.

Американцы работали честно и самоотверженно, показывая русским, как надо работать на нормальных станках, закупленных за рубежом. Они постепенно адаптировались к быту и традициям Советской страны. Однако мечта о новом доме оказалась миражом. Конец тридцатых годов – период Большого террора – развеял радужные мысли о спокойной жизни. Ежовские репрессии перетерли судьбы многих американцев в холодную золу. Одни попадали под мясорубку казней, других отправляли в лагеря Сибири и Дальнего Востока – на «трудовое перевоспитание».

Итак, мечте американцев о «светлом будущем» в СССР не суждено было сбыться. А ведь жизнь как для американских гастарбайтеров, так и для строителей Страны Советов могла сложиться иначе. Их колоссальные успехи могли испугать Гитлера выстраивать план «Барбаросса». Но история не терпит сослагательного наклонения…

Это было интересное время даже в области физкультуры и спорта. Культ нового, натренированного тела утверждал своими картинами живописец А. Дейнека – «Мальчики, выбегающие из воды», «Кросс», «Утренняя зарядка», «Бегунья» и другие. В них он показывал, а скорее, культивировал силу и дух здорового, атлетического тела людей, занимающихся спортом.

Это был период, когда воины Красной армии являлись любимцами страны. Плакаты провозглашали: «Наш боец народом любим, он всем брат и сын!»

Об армии рабочих и крестьян слагали песни и были. В СМИ подчеркивалось – ее бойцов и командиров любят девушки и фотографы, боятся хулиганы и деклассированные элементы. Художники рисуют защитников Отчизны красивыми, величественными, сильными.

Александр привез с собой цветную вырезку из журнала «Огонек», репродукцию картины М. Грекова «Трубачи Первой конной армии», и приколол кнопкой на стену возле кровати. Ему нравилась эта картина баталиста…

* * *

Как уже отмечалось выше, скоро следственный профиль работы младшему лейтенанту (вскоре ставшему лейтенантом) ГБ Александру Шурепову руководство отдела заменило на объектовый. Нужны были «шахтеры» оперативного ремесла.

И как любой объектовик, он начал службу с изучения оперативной обстановки в окружении гарнизона, стоявшего в городе Вилкавишкис. Городок расположен на юго-западе Литвы, в месте слияния рек Щеймена и Вилкауйя. На западе проходила граница с Восточной Пруссией и Польшей, позорно, по вине в первую очередь собственных недальновидных политиков прекратившей свое существование и поделенной после 1939 года между Третьим рейхом и Советским Союзом.

Польское командование, при всех его самых мрачных предчувствиях, не могло сразу поверить, что немецкие танки так быстро и легко войдут в оперативный тыл и продвинутся к главным позициям, разгромив которые вермахт положит Польшу на лопатки.

Здесь сложилась особая оперативная обстановка – активизировались националистические элементы с профашистской ориентацией. Одни сторонники независимости Литвы организовывали глубоко законспирированное подполье, другие – более радикальные элементы – сбивались в банды и с оружием уходили в леса, устраивая засады на советских военнослужащих и стреляя им в спины.

Именно поэтому нередко полотно семейного счастья разрывалось тревожными, срочными и порой длительными командировками. Семью приходилось видеть накоротке. Ритм службы был таков, что, уходя на работу, он видел детей (в сороковом году родилась дочь Наташа) еще спящими, а приходя со службы – уже в объятиях бога сна Гипноса. Он вспоминал не раз слова, сказанные супругой Сашенькой после ее беседы с женой оперативника накануне его сватанья в органы.

Гарнизон жил тревожным ожиданием войны, которая готовилась тайно на генштабовской кухне вермахта под руководством Гитлера и его строптивых поначалу генералов при составлении плана агрессии против Советского Союза – «Барбаросса».

Уже вовсю шастали в приграничных полосах советской территории под видом рыбаков, грибников и собирателей ягод лазутчики, агенты, разведчики по заданию абвера и других спецслужб гитлеровской Германии, прощупывая редуты РККА.

В газетах и журналах, получаемых личным составом и семьями гарнизонников, привлекали карикатуры художников Кукрыниксов на боссов Третьего рейха и действия гитлеровцев на территории Европы. Центральные газеты «Правда» и «Известия» публиковали серьезные материалы о нацистских поползновениях.

Печатались и материалы из оккупированной гитлеровской Германией «гоноровой» Польши, которая готовилась чуть ли не вместе с немцами принимать парад победоносных германо-польских войск на Красной площади. Главнокомандующий польскими вооруженными силами – маршал Эдвард Рыдз-Смиглы перед войной рассыпался подобными благоглупостями, в частности, перед немецким военным атташе полковником Богиславом фон Штудницем на параде «Дня независимости» в Варшаве 11 ноября 1938 года…

* * *

Многие командиры и комиссары-политработники разделяли мнение ветеранов: Германия после Польши готовится воевать дальше на Востоке, а это значит – против своего главного противника в лице СССР. Но для Александра тупое ожидание войны было неприемлемо. Он активничал на службе, не забывая физически готовить себя к предстоящим битвам на зримых и незримых фронтах будущих баталий.

Как уже говорилось выше, сразу же по приезде на новую работу, а вернее – службу, сначала в качестве следователя, а потом оперативного уполномоченного Особого отдела НКВД, он активно поддерживал себя физическими упражнениями.

Утреннюю зарядку начинал с пробежек, а заканчивал гимнастическими снарядами. Не забывал он гантели, гири и мячи.

Однажды Шуреповы с дочерьми собрались отдохнуть на поляне рядом с сосновым лесом. Был теплый весенний день, через открытую форточку врывалось соловьиное сумасшествие. Казалось, все трели этих серых звонкоголосых пичужек слились в одну сплошную – серебряную.

– А вот и наш труженик, – усмехнулся Александр, когда все четко услышали вблизи серенького певца. Этот безумный соловей раскатисто и гулко, с дерева, стоящего у окна, дарил свою мелодию Шуреповым.

Жена Александра увидела, как в вещмешок супруг аккуратно укладывал детские игрушки, мяч, бутылки с водой и… пистолет.

– Зачем? – осторожно спросила она.

– На всякий случай – я вас должен защитить как мужчина: как муж и отец. Ты же мне об этом писала в первом письме. Я же АЛЕКСАНДР! – улыбнулся глава семейства.

– Неужели все так серьезно?

– Да, Саша, неожиданности могут быть в любое время и в любом месте. Мы живем в предгрозовое время и в окружении населения, которое ненавидит все советское, все русское, все православное. Как это ни прискорбно сознавать, но такова реальность бытия.

– Нас учили, что все люди – братья, что даже там, где нет людей, нужно оставаться человеком, – вздохнула Александра.

– Не пойму, о чем ты, Саша?

– Это я так.

– И я – так. Дело в том, что стволу я разрешу разговаривать только с врагами, которые попытаются посягнуть на наши жизни. Тех, кто отнимает жизнь у невинных людей, я называю нелюдями. С ними можно разговаривать только языком огня в непредвиденной обстановке. Для таких типов жизнь – мимолетный след горячего дыхания на холодном стекле.

– Неужели они перейдут эту меру? – с удивлением спросила супруга.

– Помнишь, у поэта – тот будет вечно посрамлен, кто перешел однажды меру… Осторожность никогда не бывает излишней, а вот излишество всегда вредит. Поэтому коварство надо предвидеть – и посрамить этих мерзавцев. Понятно?

– Втолковал, втолковал, – закивала супруга, нисколько не обижаясь на мужа…

Потом он искренне ей улыбнулся, и она эту улыбку, словно брошку, приколола на кофточку возле сердца перед выходом на природу…

Глава третья
Вставай, страна огромная!.

С началом Второй мировой войны, развязанной фашистской Германией 1 сентября 1939 года, советские люди жили ожиданием войны Отечественной. А в советской Литве осмелели местные коллаборационисты. Почти все население этой Прибалтийской республики понимало, что после Польши черед СССР.

Страшное слово «война» прилипало своей ежедневностью к устам обывателей. О ней говорили часто и многие. Этот страх был у большинства простых граждан. Меньшинство – националистическая часть литовцев, – надо справедливо заметить, ждало прихода немцев. Не оккупантов, а освободителей от большевиков. Хотя сегодня говорят о большинстве. Интеллигенция из числа местных жителей смело заявляла любому собеседнику, что они ждут немецких друзей. Агентурные сообщения пестрели подобной информацией.

Собранный тревожный чемодан Александр еще в мае сорок первого перенес из квартиры в свой рабочий кабинет.

– Саша, вы готовитесь воевать – это понятно, а что делать будут наши бабы с детьми и внуками, когда посыплются бомбы? – спросила жена как-то вечером в середине июня.

– Шура, все семьи будут заранее эвакуированы командованием в Вильнюс. Штаб предусмотрел для этих целей выделение автотранспорта и подразделений охраны, – кратко ответил Александр.

– А дальше?

– А дальше – покажут события. Нельзя заранее ничего предугадать, тем более в это лихо закрученное время. Думаю, Родина заранее позаботится о семьях ее защитников, которые будут сдерживать новые оборонительные рубежи, если начнется рубка.

– А вот Соня, наша соседка, говорит, что Сталин на нашей территории войны не допустит. Обещает бить врага на его территории.

– По всей видимости, у Сони есть ухо в Кремле, – сначала улыбнулся, а потом нахмурился Александр. – А в него, в это ее огромное ухо, по каким-то тайным оперативным каналам влетела эта победоносная информация. Значит ли это, что надо верить всему тому, что рассказывает Сонечка? Наверное, нет. Это все из серии костров, в которых жалко тлеет сор мелких повседневных дел. Страшен вселенский пожар…

– Солидарна с тобой, – спокойно заметила супруга, понимая, что всей правды по данному щепетильному вопросу у мужа она не выудит…

– Ладно, Саша, гаси свет, темнота дешевле света, и приятней, и милей, – попросил уставший за день Александр.

– Домою посуду и погашу…

* * *

Разведка противника стала активнее работать среди лиц, ослепленных националистической злобой и опьяненных антисоветским угаром. То и дело появлялись в ближнем и дальнем окружении гарнизона эмиссары из-за границы, инструктирующие свою агентуру.

Из некоторых отрывочных данных нашей внешней и армейской разведки Александр Шурепов был осведомлен: Гитлер подтягивает к границам Советского Союза войска – танки, артиллерию, строит рокады и полевые аэродромы.

Однако Александра Федоровна, словно, упрекая власть, со всей своей женской пылкостью все чаще и чаще задавала мужу нелепо-прицельные для возможного точного ответа вопросы, хотя в них сосредоточивалась глубокая логика и знание всего-навсего газетного материала.

– Сашок, почему в нарушение обоюдной договоренности немцы практически идут на провокации, а мы тупо молчим. Гарнизон не укрепляем, запрещаем говорить о том, что может обернуться трагедией?

Суть ее мыслей он понимал – разве это не то, чего мы все втайне хотим, но сказать боимся. А она не боялась спросить, считая мужа вполне подготовленным человеком для ответа на ее острый вопрос. И он, и она чувствовали – страшное новое стремительно приближается, буквально прет на всех парах.

Александр на такие острые вопросы отвечал односложно:

– Нужно проявлять выдержку для того, чтобы успеть перевооружить армию. Вот что для нас сегодня главное.

– Но ведь, милый, в событиях много очевидного. Да, глупость – дар божий, но злоупотреблять им не следует, – стала заводиться супруга. – Как бы все эти забавы не закончились большой кровью.

– Подожди, не горячись. Ты ведь знаешь, что два года назад мы предложили Франции и Англии тройственный союз. Ну и что? Они не пошли на его заключение, теперь на своих шкурах узнают, что такое современная война. Предлагали помощь Польше – получили отказ. Хотели пройти через панскую территорию, для того чтобы помочь чехам, – ляхи снова отказались пропустить наше воинство. Англичане спят и видят, как бы нас быстрее столкнуть с Гитлером, а потом, у обескровленных, получить дивиденды. Поэтому, как говорил великий патриот России поэт Некрасов, при бедах Родины наступает время пробуждения. Оно сегодня настало:

 
Пора вставать! Ты знаешь сам,
Какое время наступило;
В ком чувство долга не остыло,
Кто сердцем неподкупно прям,
В ком дарованье, сило, меткость,
Тому теперь не должно спать…
 

– Да, сейчас это время наступило. Согласна, эти англосаксы исторически нас ненавидят, а потому пытаются заставить

Советский Союз воевать с Германией, – философски заметила Александра.

– Все правильно выстраиваешь, мой ты домашний философ, – улыбнулся супруг и прижался головой к ее горячей щеке.

Однажды Александра, хорошо знавшая историю взаимоотношений Германии и России, спросила мужа:

– Дорогой, почему Гитлер, которому немецкая пропаганда приписывает чуть ли не божественные способности, может по-крупному ошибиться с нападением на нас? Неужели он не понимает, во что ввязывается? Неужто он не читал напутствий Бисмарка об опасности воевать с Россией, у которой есть самое страшное оружие, какого нет ни в одной из других стран, – территория?!

– Такие люди убеждены, что они во всем правы. Потребность в самовозвеличивании, вообще в самоумилении, присуща всем недалеким, амбициозным и непризнанным людишкам, пробравшимся случайно к государственным тронам, – ответил умно, как ему показалось, Александр.

Супруга закивала в знак согласия.

Пройдет время, и немецкий историк, журналист и писатель Иоахим Фест (1926 – 2006) в своей книге «Гитлер» напишет:

«Маскировать свою личность, равно как и прославлять ее, было одним из главных стараний его жизни. Едва ли есть в истории другое явление, которое бы столь же насильственно и столь же последовательно, прямо-таки педантично, подвергалось стилизации и скрывало свою личную суть.

То же, что отвечало его собственному представлению о себе, походило скорее на монумент, нежели но человеческий портрет. На протяжении всей своей жизни он старался прятаться за этим монументом. Позу он обрел, когда уверовал в свое призвание, и уже в тридцать пять лет создал вокруг себя концентрированный, застывший вакуум одиночество великого вождя.

А полутьма, в которой возникают легенды, и аура особой избранности лежат в предыстории его жизни.

Но тут же – и источники всех страхов, загадок и удивительной характеристики этой жизни.

Будучи фюрером рвущейся к власти НСДАП, он считал оскорбительным интерес к обстоятельствам его личной жизни и, став рейхсканцлером, запретил любые публикации на эту тему…

Своим фантазиям он предается с чуть ли не маниакальным интересом. До поздней ночи сидит он над прожектами, в которых его деловая некомпетентность соперничает с не терпящим возражений самомнением и нетерпимостью…»

Потом И. Фест добавил слова самого Гитлера:

«Я стремился туда, в великий рейх, страну моих снов и моей страстной мечты!»

Как все похоже на современность и на советском, и на постсоветском пространстве!!! Мечтать не вредно, вредно поступать некомпетентно, не выверенно, опасно для мечтающего лидера нации и самого государства с ожидавшим добрых перемен народом.

* * *

Мысли о войне, забота о детях, стремительно развивающиеся реальные события в Европе и у советских границ способствовали появлению синдрома тревожного ожидания у многих женщин гарнизона. Военные знали, что будут делать, когда агрессор вступит на нашу землю, а вот у их жен, особенно с малолетними детьми, возникали сомнения – удастся ли вовремя эвакуироваться. Они ведь тоже знакомились с газетами, где кроме вполне понятного фанфаронства, бахвальства, хвастовства властей улавливали между строк мысли, дышащие тревогой и опасением за страну перед неминуемым сильным и умным врагом, по-звериному приготовившимся к прыжку.

Нет, они не считали, что время – это выдумка смертных, они видели в спрессованных скорее не неделях, а сутках и часах свою надежду заблаговременно выбраться, выскочить из вероятного огненного мешка.

Весна сорок первого года наступала яростно и бурно. Каждый день распускались какие-то полевые цветы, не говоря уже о стремительно позеленевшей и быстро растущей мураве. Солнце все чаще не столько светило, сколько согревало и землю, и остывшие души людей, ожидавших неминуемого холода горячей войны.

В начале мая Александра Федоровна откровенно и конкретно спросила мужа:

– Саша, а может, мне на днях с детьми уехать в Вильнюс? Немцы совсем близко, а то, что они нападут, нет никаких сомнений. Мне за девочек – наших крохотулек страшно.

– Милая моя, ты говоришь о самостоятельном и срочном отъезде, но ведь никто пока из гарнизона не уезжает. Как после этого я буду смотреть товарищам в глаза? Чекист отправил семью, а члены семей командиров и других военных остаются на месте. Думается, отправить все семьи из гарнизона командование успеет!

– Все, я поняла! – понимающе закивала жена военного контрразведчика.

Больше она никогда не задавала подобного вопроса…

Александр получил приказание начальника Особого отдела соединения 20 июня с группой сотрудников территориальных органов НКВД убыть в район северо-западной окраины города Мариямполе. От агентуры прошла информация, что пастухи заметили возле коровника группу людей численностью шесть человек в форме советских военнослужащих, расспрашивающих дорогу на Каунас.

Подозрение вызвало то, что они словно прятались. Кроме того, военные расспрашивали, где стоят русские солдаты и сколько их. Оружие было прикрыто лоскутами плотной зеленоватой плащовки.

Когда чекистская опергруппа на двух автомашинах выехала на место и встретилась с бдительными стражами коровьего стада, незнакомцев и след простыл. С учетом проявленного ими интереса к Каунасу решили догонять неизвестных воинов, вышедших из леса, прорабатывая места, где они могли останавливаться для привалов.

В одной из больших деревень, а скорее поселке городского типа, пришлось «ударить по тормозам». На небольшом местном рынке чекисты заметили группу солдат. Высланный разведчик доложил, что красноармейцы покупают продукты и уговаривают возницу на телеге подвезти их до соседней деревни.

Стало ясно – это могли быть абверовцы, гитлеровские лазутчики. На месте было принято решение провести их задержание не на рынке, а при движении на повозке. В массовом скоплении людей во время вероятной стрельбы могли погибнуть мирные граждане.

Выставили за ними плотное наружное наблюдение. Когда стало ясно, что они договорились с одним из извозчиков, решили обезоружить их в дороге. И вот длинная четырехколесная повозка типа арбы, притрушенная сеном, с шестью молодцами свернула с центральной улицы на грунтовый большак. Прошло минут двадцать – и за ней устремились две автомашины с оперативниками.

Догнали быстро. Один грузовик, обогнав арбу, остановился примерно в ста – ста пятидесяти метрах от ковылявших двух лошаденок. Водитель вышел из кабины и стал подкачивать «спущенную» шину. Когда телега максимально приблизилась к автомашине, второй автомобиль с контрразведчиками остановился сзади повозки.

И вот тут пассажиры повозки поняли – попались. Они стали крутить головами и нашаривать руками, вороша сено. Ясно – диверсанты потянулись к оружию. Но когда полуденную тишину разорвали предупредительные выстрелы контрразведчиков, непрошеные гости подняли руки.

Один, правда, успел выстрелить себе в рот. Остальных разоружили и повязали. Их доставили в райотдел УНКВД, где с ними стали работать оперативники и следователи.

Шурепову достался для допроса длинноногий мужик, тонкий, как жердина, с лошадиной головой. Как выяснилось, родом он был из города Яворова, что в Галиции – на Львовщине. Бандит признался – все они из полка спецназа «Бранденбург-800». Он – член ОУН, сторонник Степана Бандеры. Вел себя нагло.

– Когда и с какой целью вас забросили на советскую территорию? – спросил чекист.

– Вчера переброшены через Пруссию для оказания помощи вермахту в покорении большевиков, – общо ответил задержанный галициец.

– Немецкая армия собирается напасть на СССР?

– Да, и это случится скоро…

– Когда?

– Это военная тайна! – гордо заметил «брандербуржец», конечно же, ничего не зная конкретного о замыслах и планах вермахта.

В ходе дальнейшего допроса он признался, что его группа заброшена для ведения разведки и совершения диверсионно-террористических актов в тылу Красной армии и оказания оперативной помощи местным повстанцам…

Потом с группой диверсантов работали наши военные разведчики, после чего их переправили в управление НКВД.

Это было время, когда события слились в один туго замешенный ком, который втянул в себя молодого оперативника Александра Алексеевича Шурепова и покатился в сторону военных баталий. Особисту больше не удалось навестить родной гарнизон и дом с оставленной семьей в Вилкавишкисе.

* * *

Накануне отъезда он, словно почувствовав, что-то тревожное, расцеловал девочек, прижался к жене и страстно коснулся губами ее губ. Потом Александра вспоминала, что именно в огне того многозначного поцелуя ей показалось, что мир куда-то стал уплывать, а потом и вовсе исчез.

Итак, в ночь на 22 июня 1941 года Александр Шурепов из-за сложившихся непредвиденных обстоятельств не смог попасть домой, а Александра в ожидании мужа, не раздеваясь, прилегла на диван и, уставшая от треволнений, тут же уснула. В кроватках мирно посапывали дочери – двухлетняя Галя и Наташа, которой было всего восемь месяцев.

Потом она часто в ожидании супруга плавила лбом стекло окошка – вглядывалась в окно и ночью, и днем.

Хрупкую предрассветную тишину разбил, разбудив ее и детей, внезапный разрыв снаряда, упавшего рядом с домом, почти у самого крыльца. Стены кирпичного дома зашатались, но устояли. Второй угодил в кучу песка, разметав игрушки, оставленные накануне детьми.

«Война… вот оно – ее лицо. Значит, фашисты обманули, обвели вокруг пальца наше руководство? – пробежала, как показалось ей вначале, крамольная мысль. – Неужели Саша попал в окружение? Где он? Он же гарантировал наш отъезд. Что сейчас с ним?»

Полностью мобилизованная и вооруженная до зубов гитлеровская армада в считаные часы смела оборонительные позиции дезорганизованных полков. Что там полков – целых бригад, дивизий и корпусов РККА. Даже фронты не выдерживали натиска агрессора. Западный фронт под командованием Героя Советского Союза генерала армии Д.Г. Павлова рассыпался как карточный домик. Хотя отдельные части и подразделения, особенно пограничники, демонстрировали русский дух мужественного сопротивления.

На шестые сутки после начала войны танки генерала Гейнца Гудериана грохотали гусеницами по улицам и центральной площади столицы Белоруссии – Минска.

Как уже говорилось выше, Александр еще накануне войны был послан с оперативной группой в приграничный район для борьбы с разведывательно-диверсионными абверовскими подразделениями головорезов полка специального назначения «Бранденбург-800».

Частично батальоны германского полка формировались из числа украинских, белорусских, прибалтийских националистов и белоэмигрантов, поэтому хорошо знали местность и владели русским и местным языками. Их использовали в первую очередь.

Немного истории.

В начале Второй мировой войны, а конкретно – 15 октября 1939 года, по указанию адмирала Канариса его подчиненными была разработана концепция и структура разведывательно-диверсионных подразделений. При «А6вер-2» создается рота специального назначения с местом дислокации в городе Бранденбурге. Зашифрована она была под безобидное название: «Строительная учебная рота для специальных применений – 800» (СУРСП-800). Вскоре рота была преобразована в батальон, который 12 октября 1940 года стал основой для формирования полка «Бранденбург-800».

Через год абверовцы создают еще одно спецподразделе-ние по национальному принципу – батальон «Бергман» («Горец» – в переводе на русский. -Авт.). Он был укомплектован в основном выходцами с Северного Кавказа. Цели и задачи его – организация повстанческого движения в этом регионе и проведение разведки, диверсий и терактов.

Вот как описывал направленность подразделения первый командир СУРСП-800 оберлейтенантТ. фон Хиппель:

«…Вы не будете регулярными солдатами. Мне солдаты не нужны. Солдат у фюрера хватает. Вы станете особой частью абвера, его руками, его пальцами. Мне наплевать, если ваш внешний вид будет не безупречным, но горе тому, кто не сумеет, как положено, носить чужую форму, какую угодно».

Они были переодеты в подогнанную красноармейскую форму, ничем не отличающуюся от обмундирования советских воинов, и действовали с уже имеющимся опытом, пройдя «обкатку» в составе «боевок» в предвоенное время на территориях западных областей Украины, Белоруссии и республик Прибалтики, а также во время оккупации европейских стран.

Пользуясь неразберихой и растерянностью первых дней войны, мобильные отряды диверсантов действовали дерзко и решительно, часто впереди наступающих частей вермахта: взрывали и разрушали транспортные коммуникации, безжалостно уничтожали советско-партийный актив и командный состав Красной армии, сеяли панику в армейских рядах, выводили из строя основные каналы и узлы связи советских войск.

Объективности ради сегодня нам надо прямо признать, что «шапкозакидательство» сыграло коварную роль для наших воинов, находящихся на передовой. На тот период вермахт и его офицеры в организационном и профессиональном плане оказались на голову выше Красной армии.

Исходя из главного замысла Гитлера на быстрое наступление – блицкриг – для разгрома и покорения СССР, руководители центрального аппарата абвера поставили подчиненным три стержневые задачи:

1. По ведению оперативно-технической разведки.

2. По проведению диверсионно-террористических актов.

3. По подготовке и активизации повстанческого движения.

Александр Шурепов, не заканчивая никаких вузов госбезопасности, понимал подвижным аналитическим умом и добрым здравым смыслом, что «бранденбургские» бандиты ставят своей целью парализовать главный нерв любой армии – систему связи и боевого управления войсками, посеять панику среди массово отступающих частей и выявить систему оборонительных позиций РККА.

Военный контрразведчик видел это на конкретных примерах: убитые связисты, километры вырезанного телефонного кабеля, подрывы складских помещений и арсеналов, снятие часовых и прочее…

Именно в первые дни войны в ходе боестолкновений с наседавшим противником при отступлении военный контрразведчик Шурепов получил ранение и был отправлен в лазарет. Подлечив раны, через несколько дней он снова оказался на боевом посту в полку…

* * *

Катастрофа на Западном фронте, созданном на базе Западного особого военного округа, стала одной из самых трагических страниц в первые дни войны. Уже 28 июня были захвачены Минск и Бобруйск, западнее белорусской столицы попали в окружение 3-я и 10-я армии, а остатки 4-й армии отошли за Березину.

Создалась угроза быстрого выхода подвижных соединений врага к Днепру и прорыва к Смоленску, а дальше страшнее страшного для Кремля – Москва!

Руководители Западного фронта – командующий генерал армии Д.Г. Павлов, начальник штаба генерал-майор В.Е. Климовских, начальник связи генерал-майор А.Т. Григорьев, командующий 4-й армией генерал-майор А.А. Коробков и ряд других военачальников – в первые же дни июля рокового сорок первого были отстранены от своих должностей.

По приказанию Сталина для «разбора полетов» на Западный фронт срочно был отправлен начальник Главного политического управления в ранге заместителя наркома обороны генерал-полковник Л.З. Мехлис. Это о нем Сталин в 1949 году на предложение министра здравоохранения СССР Е.И. Смирнова поставить Мехлиса во главе одной из правительственных комиссий в системе Министерства госконтроля расхохотался до слез и, схватившись за живот, вымолвит:

«Да разве Мехлиса можно назначать на созидательные дела? Вот что-нибудь разрушить, разгромить, уничтожить – для этого он подходит».

Так вот такого разрушителя Сталин и послал в Белоруссию в штаб Западного фронта, руководство которого он разрушил. Накопал и накапал на военачальников то, что хотел сам Хозяин Кремля.

Всех их быстро предадут суду военной коллегии Верховного суда СССР и расстреляют. Чуть позднее – в сентябре 1941 года та же участь постигнет и командующего артиллерией фронта генерал-лейтенанта Н.А. Клыча.

Это была попытка Сталина переложить на военачальников всю вину за поражения в начале войны и тем самым сохранить в неприкосновенности собственную репутацию.

С другой стороны, как писал в своей книге «Семь вождей» бывший советский политработник, генерал-полковник в отставке Д.А. Волкогонов, оказавшийся на поверку в начале 1990-х явным и первым антисоветчиком, «хотим ли мы этого или не хотим, но в трагические месяцы начала войны беспощадная страшная воля Сталина смогла заставить многих людей «упереться», призвать все свое личное мужество на помощь, одолеть свое малодушие под страхом смертной кары».

Аналогичные жестокие сталинско-мехлисовские чистки были и на других фронтах. Видя такие действия властей, начальник военной контрразведки комиссар госбезопасности 3-го ранга Анатолий Николаевич Михеев попросился на фронт. Он не захотел участвовать по существу в новой форме репрессий и написал рапорт с желанием отправиться на передовую и лично пребывать в одном боевом строю с воинами знакомого ему Юго-Западного фронта.

19 июля 1941 года его просьба была удовлетворена с назначением начальником Особого отдела НКВД Юго-Западного фронта. 23 сентября он погибнет при отступлении штаба фронта в районе населенного пункта Сенчи, а конкретнее – в роще Шумейково неподалеку от хутора Дрюковщина Лохвицкого района Полтавской области на Украине. Он отстреливался до последнего патрона, пока фашистское броневое чудовище из состава 2-й танковой группы Гейнца Гудериана не подмяло его под себя тяжелыми траками гусениц.

Автор несколько раз бывал на этом месте и по свидетельствам местных жителей, принимавших участие в захоронении останков героя и семерых его сослуживцев, дравшихся врукопашную с наседавшей гитлеровской пехотой, знал, что у командира в пистолете не было даже патрона для себя. Этим командиром был Анатолий Николаевич Михеев.

С приходом к власти в 1953 году Н.С. Хрущева после уничтожения «банды Берии» А.Н. Михеев был посмертно лишен воинского звания комиссара госбезопасности 3-го ранга и всех правительственных наград. И это было сделано без суда, по прихоти нового хозяина Кремля, с которого началось разрушение великой державы.

Но память о светлой личности Анатолия Николаевича Михеева жива. Законодатель РФ отменил позорное решение волюнтариста Хрущева.

Земляки-поморы не забыли о нем. На здании УФСБ Архангельской области установлена мемориальная доска в честь А.Н. Михеева, а в урочище Шумейково воздвигнут мемориальный комплекс в память о гибели командования штаба Юго-Западного фронта…

Но памятной доски с фамилией Михеева там автор не увидел. Ее нет, потому что с убитого комиссара были сняты коллегами и местными гражданами все знаки различия и боевые награды для передачи их в органы власти. Это было сделано для того, чтобы фашисты не смогли распознать настоящей личности погибшего командира.

После кровавого боя местные жители погибших советских воинов захоронили в общей могиле.

А еще нет эпитафии Михееву по политическим мотивам. В период правления на Украине махрового русофоба, третьего президента Незалежной пана Ющенко, сделавшего героями оуновцев Бандеру и Шухевича, Михееву не простили его борьбы с бандеровщиной.

Совет ветеранов Департамента военной контрразведки ФСБ РФ и ряд других общественных организаций подняли вопрос о присвоении комиссару 3-го ранга А.Н. Михееву посмертно звания Героя Российской Федерации, как правопреемницы Советского Союза.

* * *

Боясь опоздать вовремя эвакуироваться, Александра побежала к штабу, но там никого из командиров не было, лишь несколько женщин с детьми, испуганно озиравшихся по сторонам в ожидании чего-то и кого-то невиданного и страшного.

Некоторые из них плакали и прижимали к себе грудных детей, словно огораживая их от пришедшего беспокойства и надвигающейся беды. Они еще не знали, какой будет эта самая беда. Не получив никакого вразумительного ответа в пустом, покинутом военными штабе, Шурепова предложила женщинам возвращаться по домам, ждать мужей и эвакуации.

«Не могли же отцы-командиры нас бросить, – рассуждала Александра Федоровна. – Они остановят армаду гитлеровцев и обязательно всех вывезут в Вильнюс, а там видно будет, как говорил мой Саша».

Грохот разрывающихся снарядов стих. Наступила звенящая, как оказалось – предательская тишина. Вскоре из-за лесистого пригорка к той поляне, где любили отдыхать Шуреповы и другие семьи военнослужащих, стали приближаться гитлеровцы.

Медленно, покачиваясь на свежих, еще не утрамбованных ухабах и рытвинах, появившихся после обстрелов гарнизона, ползли танки с черно-белыми крестами на башнях. За бронированными чудовищами катились бронетранспортеры, самоходные артиллерийские установки, а колесные тягачи и лошади тащили за собой орудия разных калибров с зарядными ящиками серо-зеленого цвета.

Потом неожиданно послышалась автоматная стрельба и стрекот мотоциклов с колясками, на которых стояли закрепленные на турелях с длинными стволами пулеметы.

Нескончаемым потоком немецкое воинство катилось мимо дома Александры. От выстрелов, грохота и лязга гусеничной техники плакали Галя и Наташа. В выбитое осколком снаряда окно она впервые увидела так близко гитлеровских вояк.

«Нет, не люди, а звери идут по нашей земле, – рассуждала Александра, задавая себе вопросы. – Эти тевтонцы не пощадят славян. Что делать? Как быть с детьми? Где Саша? Что с ним?»

На третий день вечером к дому Шуреповых подъехал грузовик. Выскочившие из него немцы и двое полицейских ворвались в квартиру. Один из местных стражей «нового порядка», жирный и краснолицый, не то от болезненного давления, не то с хорошего перепоя, немужским, с высоким дискантом голосом, заверещал:

– Где твой муж? Где его документы?.. Собирайся быстро!

Она посмотрела на него с отвращением и подумала: «Ничего не может быть противнее толстого и истеричного мужчины».

Начался обыск…

Перетряхнули все, что лежало в шкафу. Ящики письменного стола выдвигали и выбрасывали содержимое на пол. Обшаривали карманы одежды, стащили постельное белье и перевернули матрасы. Обследовали пол на предмет возможного обнаружения тайника.

Естественно, ничего компрометирующего не обнаружив, они затолкали женщину с детьми в машину и увезли в город. В здании бывшей местной милиции хозяйничали представители уже другой власти. Когда полицейские отобрали у матери малюток-дочерей, Александра рухнула, потеряв сознание. Она не смогла пережить такого психологического удара.

Теперь ее жизнь, после того как она пришла в себя, перешла в другое измерение с больными вопросами: «Где дети? Куда их увезли? В каких условиях содержат?»

Александра догадывалась, что арестована, по всей вероятности, как жена военнослужащего, а может, что еще опаснее для ее судьбы, как супруга военного контрразведчика. Через месяц допросов с пристрастием и постоянных просьб возвратить ей детей, дочурки неожиданно оказались на руках у матери. Ее с детьми даже отвезли на их квартиру. Но оказалось – выпустили для приманки. Это был известный прием – а вдруг муж наведается за семьей в родной очаг. Оказавшись на свободе, она стала решать проблему выживания вместе с другими женами командиров.

Александра ждала от неприятеля жестких оккупационных мер, но то, что она увидела в его действиях сразу после прихода нацистов, потрясло ее до основания.

«Как в живом, наделенном умом животном под названием «человек» могли прижиться такие жестокость и высочайшая степень ненависти к другим народам, виновность которых только в том, что они родились на другой территории и разговаривают на других языках, – рассуждала Александра. – В чем они провинились? Взять хотя бы военнопленных, – в том, что до пленения с оружием в руках защищали свою землю от непрошеных гостей, пришедших не на посиделки, а огнем и мечом взломавших двери мирной жизни и сейчас грязно-серым пятном растекающихся по просторам моей Родины».

Когда она увидела в местном пункте сбора, а затем концлагере наших военнопленных, припорошенных лёссовой пылью, некормленых, оборванных, с воспаленными красными глазами от недосыпания, – ей стало жутко.

Серые, униженные, покорные, они то медленно плелись по дорогам, то после издевательских команд конвоиров переходили на бег. Во время привалов наши женщины умудрялись передавать им бинты, лекарства, хлеб… и улыбки.

Александра Федоровна перебивалась случайной поденной работой. Но даже в это страшное время, когда местные полицейские установили за ней слежку и в любое время могли арестовать, пытать или даже убить, она продолжала бороться.

В Вилкавишкисе находился лагерь для военнопленных.

Среди местных жителей, семей советских военнослужащих Александра организовала тайный сбор хлеба, сухарей и других продуктов для узников лагеря, устанавливала контакты с пленными, помогала им бежать в окрестные леса.

Через военнопленных она впервые получила печальную весть – муж якобы погиб, сражаясь в партизанском отряде. Но она не сломалась, а продолжала операции милосердия.

И все же ее выследили и арестовали.

Это случилось ночью. В дом снова нагрянули немцы и полицейские. Учинили обыск, детей отобрали, а женщину увезли в местную тюрьму, расположенную в Мариямполе. Дни и ночи ее допрашивали, морили голодом, били – пытались сломить в ней человека, превратив в послушное животное для того, чтобы она навела на след мужа и его сослуживцев.

«Да, – подумала Александра, – полицаи умеют думать только кулаками!»

Потом на одном из допросов гестаповец заявил Александре Федоровне: «Не ждите мужа, он погиб». Это было уже второе сообщение о гибели супруга.

* * *

Но чем больше ее истязали, тем выше поднималась планка борьбы за достойное выживание. Спать приходилось на бетонном полу тюремной камеры, и, как спортсменка, она понимала: чтобы не простудиться, надо постоянно разогревать мышцы, делая зарядку. Она не хотела исправлять беду бедой, не желала зарываться глубоко в горе, а в своем несчастье ей хотелось найти то, что могло бы удержать на плаву в этих диких условиях.

Сидевшие с нею в переполненной камере полячки, литовки, француженки и даже неблагонадежные для рейха немки смеялись над ней, считая сумасшедшей. И надзиратели тоже крутили пальцем у виска.

– Зачем эти спектакли? – спросила ее одна из полячек, истрепанная, как половица.

– Затем, чтобы доказать вам всем, что только так можно выжить!

– Для чего, когда все погибло? Погибнем и мы все…

– Нет, надо жить и выжить, чтобы не только увидеть победу, а она неизбежна, но бороться за нее, – совсем не витиевато, а однозначно ответила Александра.

В феврале 1942 года в тюремные застенки просочилась новость – немцам дали перцу под Москвой, и они покатились на Запад. Эта теплая и радостная весть подняла настроение многим.

Но ее ждало здесь еще одно подлое испытание, учиненное администрацией тюрьмы. Как-то утром ее затолкали в небольшую холодную камеру-одиночку. Она обомлела – в углу камеры стояли две ее маленькие исхудавшие дочурки, смотревшие на нее огромными глазами. Ей даже показалось, что глаза их непропорционально увеличены по сравнению с лицами, оставшимися прежними.

Увидев мать, девочки заплакали, а она птицей бросилась к ним, прижала озябшие тельца к груди и зарыдала от безысходности.

С детьми в холодной камере она провела несколько суток. Порвав ночную рубашку на пеленки, Александра спасала своих крошек от переохлаждения. Приходилось выкручиваться – промоченные девочками тряпичные лоскутки она сушила на голове или на груди. Потом дочурок разлучили с матерью…

Эта жизненная стойкость Александры подействовала на ее мучителей из гестапо и полиции. Дело в том, что они находили удовольствие тогда, когда уничтожали в человеке человечность. Жену военного контрразведчика сломить не удалось, и костоломы утратили к ней интерес.

Через несколько дней Александру затолкали в крытый грузовик и повезли на работы в Германию…

Но перед отправкой матери тюремный ксендз привел проститься Галю и Наташу, которые жили у него в особняке. На всю жизнь в ушах Александры Федоровны остался истошный крик, смешанный с плачем, старшенькой двухлетней Гали:

«Не убивайте мою маму!»

После этой экзекуции сильная духом и телом Александра на мгновение опять потеряла сознание…

Очнулась – дети в камере отсутствовали.

Александра, конечно же, не могла знать подробностей отношения нацистских руководителей к славянству, еврейству и другим национальностям, живущим на территории России, особенно к их потомству – детям. Когда один из командиров карательного отряда СС «айнзатцгруппен» при пленении большой группы советских военнослужащих и местных граждан в 1941 году на Псковщине спросил у Гиммлера, прибывшего в полевой лагерь с инспекцией:

– А как быть с детьми?

– Это микробы, их надо нейтрализовать, – ответил рейхсфюрер СС.

В этом коротком ответе тевтонца и была его нацистская заточенность против всего того, что называлось русскостью…

Глава четвертая
Первые операции Шурепова

Версия о том, будто бы нападение Германии на Советский Союз 22 июня 1941 года было внезапным и совершенно неожиданным для советского руководства, на сегодняшний день вызывает саркастическую улыбку даже у школьников.

У Сталина и Генштаба имелось достаточно разведывательных донесений, однозначно указывающих и свидетельствующих о подготовке Гитлера к нападению на СССР, вплоть до указаний точной даты и времени.

И даже тогда, когда ему поступило донесение от наркома госбезопасности Меркулова, реакция вождя оказалась следующей:

«Товарищу Меркулову.

Можете послать ваш «источник» из штаба герм, авиации к е…матери. Это не «источник», а дезинформация.

И. Ст.»

С вершин сегодняшнего времени нам легко рассуждать о прошлом. Да, история возложила на себя задачу судить о прошлом, давать уроки настоящему на благо грядущих веков. Но, к сожалению, получается, что история учит человека тому, что человек ничему не учится из истории. То же самое касается власти и вождей.

Официальный историограф Пруссии Леопольд фон Ранке (1795 – 1886) задолго до горячих войн, социалистических и «цветных» революций, вплетенных в события XX и XXI веков, предостерегал руководителей стран:

«То, что губит людей и государства, это не слепота, не незнание. Не так уж долго остаются они в неведении относительно того, куда приведет их начальный путь. Но есть в них поддерживаемый самой природой, усиливаемый привычкой позыв, которому они не сопротивляются, который тащит их вперед, пока есть еще у них остаток сил.

Божественен тот, кто сам усмиряет себя. Большинство же видит свою гибель, но погружается в нее».

Эти слова должны знать все политики, стремящиеся к абсолютной власти.

Но вернемся к Сталину.

Что заставило «отца народов» быть настолько недоверчивым и упрямым в отстаивании своей идеи о неготовности Германии к войне из-за неимения у вермахта зимнего обмундирования и зимней смазки для вооружения? А может, ощущение себя лидером нации, вождем, гением? Но это уже другая история, другая философия и другая книга.

Проследим за событиями тех дней, в которые была органично вплетена судьба нашего героя. Пока подразделения и части Красной армии отступали вглубь страны, Александру Шурепову нечего и думать было о посещении гарнизона.

Военный городок, в котором он служил, в котором осталась его квартира с женой и двумя дочерьми в роковом для страны июне сорок первого года, – все теперь отошло на второй план. Некогда было мысленно парить в облаках – все пространство души и ума занимала война. Хотя, конечно, мысли о семье не покидали. «Как они там выкручиваются без денег, с чужой, враждебной властью, а может, они погибли при обстрелах?» – часто задавал в пламени страданий сам себе только этот, постоянно повторяющийся вопрос военный контрразведчик.

Из-за паники и неразберихи войска Северо-Западного фронта, созданного на базе Прибалтийского особого военного округа на основании приказа НКО СССР от 22 июня 1941 года, несмотря на очаги поистине героического сопротивления, отступали, а кое-где даже бежали, неся большие потери.

Старший лейтенант госбезопасности Александр Шурепов отступал вместе с войсками, что не помешало ему еще раз встретиться со своим высоким начальником – полковником Алексеем Никитичем Асмоловым на коротком совещании в войсках в начале июля сорок первого.

Подходя к полевому штабу, он мимолетно взглянул на полевые, мудро молчащие в безветрии на сплошном солнцепеке цветы. Они напоминали ему пятигорские соцветья, подаренные Александре в 1936 году. И вдруг при воспоминаниях «забилось его сердце, рыбкой хлопоча». Поляна благоухала, словно в знак протеста против войны.

«Какой аромат, запах любого цветка – его язык», – подумал Александр.

Скоро его приземлила встреча в штабе руководства.

Асмолов зачитал директиву СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941 года, указывающую на необходимость создания «…партизанских отрядов и диверсионных групп для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской борьбы всюду и везде, для взрывов мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов и т. д. В захваченных районах создавать невыносимые условии для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия…»

Александр Шурепов, находясь в Пскове, прослушал по радио речь И.В. Сталина и тоже услышал его призыв:

«В занятых врагом районах нужно создавать невыносимые условия для врага…»

Вскоре Управление Северо-Западного фронта передислоцировалось из Пскова в Новгород.

И все же, несмотря на повальное отступление наших войск, эти невыносимые условия для противника на Псковщине и Новгородчине народными мстителями создавались быстро и работали прицельно.

Железная и шоссейная дороги Псков – Старая Русса находились полностью под контролем партизан. Там часто совершались крушения эшелонов с живой силой и боевой техникой врага и устраивались засады на дорогах.

Генштаб РККА требовал докладов по обстановке. Командиры разных степеней, боясь за свою безопасность из-за гнева верхов, гнали «липу» потерь.

Так, начальник штаба фронта генерал-лейтенант Н.Ф. Ватутин отправил в Москву цифру потерь за период с 22 июня по 1 августа 1941 года – 57 207. Фактически она была в шесть с половиной раз меньше реального положения вещей: 377 469 человек.

Примером подтасовки фактов могли служить потери по 128-й стрелковой дивизии (с.д.) – в докладной стояла цифра 527 человек. Реальная – 15 600.

За первые восемнадцать дней войска фронта отступили вглубь страны на 450 километров.

«Счетоводом» потерь по поручению Ватутина был назначен некий полковник Виктор Андреевич Каширский, олицетворявший традиции чиновничьего вранья и введения в заблуждение вышестоящего командования. Недаром говорится, что ложь бывает четырех видов: ложь, наглая ложь, статистика и цитирование. Здесь мы видим все четыре вида этой укоренившейся в России беды.

И все-таки воины Северо-Западного фронта сражались героически. Об этом говорят не только архивные, труднодоступные в то время документы, но и открытые воспоминания переживших ад первых дней и недель войны – их армейские мемуары. Символом этой борьбы стала Старая Русса, за которую бойцы и командиры полков и дивизий фронта бились восемьсот восемьдесят дней и ночей.

Именно в этом пекле военного лихолетья приходилось жить, воевать с тайным и открытым врагом, закалять характер, служа Родине, военному контрразведчику Александру Алексеевичу Шурепову.

Кроме участия в операциях, он жил мыслями и думами о любимой жене Сашеньке и детях – двух крохотулях, оставленных в логове жестокого пришельца.

А они, эти приставучие, липкие, как расплавленная смола, мысли, приходили, накатываясь волнами, снова и снова.

«Как они, где обретаются, – опять покатилось колесо размышлений в голове мужа Александры и отца дочурок – Гали и Наташи. – Местные националисты явно донесли немцам о моей семье. Чекисты и комиссары для них – непримиримые первые враги, которых надо изводить под корень… Беднягам репрессий не избежать».

Он часто искал сослуживцев по довоенной Литве, по гарнизону в местечке Вилкавишкис, но так и не смог встретить свидетелей 22 июня 1941 года.

Это случилось только зимой полтора года спустя…

Однажды он, выполняя оперативное задание на грузовой машине – полуторке ГАЗ-АА с простреленными бортами и помятыми крыльями, перемещался по заснеженной грунтовой дороге из одного участка фронта на другой. Это было утром. Восходящее солнце окрасило пунцовым цветом кромку горизонта.

«Нехорошая примета, солнце словно всходите кровью», – неожиданно подумал Александр.

По обочинам большака валялась искореженная броня: танки с оторванными башнями, орудия с развороченными стволами, перевернутые и сожженные бронетранспортеры, закопченные остовы грузовиков и легковушек. Вокруг этой техники лежали в неестественных позах припорошенные снежным саваном и застывшие тела неприятельских солдат.

«Вас послали на верную смерть в Россию, – стал размышлять военный контрразведчик Александр Шурепов, поглядывая из тесной для его роста кабины полуторки на печальную картину тлена металла и плоти. – Видно, так немцы торопились, отступая под ударами наших воинов, что даже не успели не только нарезать березок для могильных крестов, но и похоронить своих соплеменников».

Скоро машина въехала в какую-то «обугленную», как он назвал, деревню с разрушенной церквушкой и сожженными избами. У снесенной, очевидно, снарядом верхней части звонницы валялись два расколотых колокола, искореженный крест и окоченевший труп немецкого солдата.

«Видно, наблюдатель или корректировщик», – подумал Шурепов.

В одном из дворов лежала туша обглоданной лошади, белеющая ребрами и частью позвоночника. Чувствовалось, что над убитым осколком в голову животным активно поработали и люди, и звери, – явно видны были места, где прикасались к почерневшему мясу ножи и топоры человека, а где рвали жесткую мякоть застывшей на морозах конины клыки оголодавших собак и лесных хищников – волков, жирующих от «даров войны». Их разведется тут со временем великое множество.

На холодных пепелищах стояли лишь остовы печей со стойкими дымоходами. В двух местах они «работали» – топились печи, и сизый дым причудливыми спиралями буравил хмурое и низкое небо, изредка прожигаемое острыми солнечными лучами.

«Неужели народ остался? Где и как он выживает? Просто интересно, – размышлял про себя Александр. – Надо расспросить смельчаков».

Проезжая мимо одной из «жилых изб», он заметил копошащееся серое существо рядом с русской печью со встроенной плитой. Александр приказал водителю остановиться. Выпрыгнув из машины, он подошел к неизвестному человеку, который оказался сухощавой старушкой, сумевшей запеленать себя, как в кокон, разными тряпками, платками, веревочками и тесемочками.

– Здравствуйте, бабушка! – с неловкостью проговорил Александр, понимая, как она может здравствовать в таких условиях.

– Добрый день, мил человек, – проскрипела старушенция с виду лет под восемьдесят.

– Как вас зовут? Что вы тут делаете?

– Елизавета Владимировна… А что делаю – варю на своей не разрушенной плите конину.

– А где живете?

– В яме…

Она, не ожидая получить встречный вопрос, ткнула палкой в сторону, видно, бывшего огорода и вырубленного сада.

– Там мы с моим родненьким… с больным человечком обитаем.

В дальнейшем она назвала себя аборигеном этих мест. Рассказала, что работала до войны учительницей начальных классов, что ей всего шесть десятков годков с гаком. А муж столярничал при лесопилке. Ему за семьдесят. Уходя из деревни, немцы его сильно поколотили за то, что не поделился с ними колотыми дровами.

– А кто деревню сжег?

– Они, варвары, при отступлении. Специальные команды ходили с факелами по дворам и поджигали избы.

Александр обернулся в сторону машины и громко крикнул:

– Ваня, принеси мой вещмешок.

Водитель выполнил приказ контрразведчика мгновенно.

Военный развязал узел, достал банку тушенки, несколько комочков колотого сахара, четыре на удивление не сломавшихся в вещмешке коричневых сухарных квадратика и даже отломил от буханки кусок ржаного хлеба.

– Возьмите, пожалуйста…

Женщина заплакала и протянула дрожащие, измазанные сажей и копотью, бледные сухонькие руки, принявшие в ладони бесценный подарок.

Попрощавшись, Александр покинул горькое место разрушенной русской северно-западной деревеньки.

«Сколько таких ран оставили изверги?! В войнах не бывает выигравших – есть только проигравшие граждане. Особенно среди мирного населения – разве не так? – словно спрашивал самого себя Александр. И тут же ответил: – Много, очень много ран она уже оставила и еще оставит. Война ведь только разгорается…»

Полуторка неслась по заснеженной России…

Еще одно открытие явилось Шурепову в эту поездку. В стороне от дороги он увидел группу красноармейцев, которые кормили свои «лошадиные силы» эрзац-валенками. Рядом с заботливыми вестовыми и коноводами лежала гора этого удивительного фуража. Оказалось, что русские морозы заставили тыловые подразделения вермахта плести для своей замерзающей армии огромные снегоступы-валенки. Делали их в основном из соломы.

«Ну и находчивый наш человек!» – подумал Александр и еще долго смотрел в сторону, где лошади с аппетитом жевали соломенные валенки…

* * *

Ничего не зная о судьбе жены и детей, Александр Шурепов продолжал воевать в составе войск Северо-Западного фронта, образованного сразу же после начала войны -22 июня 1941 на базе частей и соединений Прибалтийского особого военного округа.

В июне – августе 1941 года войска Северо-Западного фронта, взаимодействуя с войсками Северного, Ленинградского фронтов и с Краснознаменным Балтийским флотом, защищали Прибалтийские советские социалистические республики.

Предполагалось, что немцы начнут наступление на советскую территорию частью сил, но этого не произошло. Как говорится, легко было на бумаге, но забыли про овраги, а по ним ходить. При благоприятном развитии событий для войск, находящихся в Прибалтике, план действий РККА был несколько амбициозен.

В нем говорилось:

«Основной задачей наших войск является нанесение поражения германским силам, сосредоточившимся в Восточной Пруссии и в районе Варшавы: вспомогательным ударом нанести поражение группировке противника в районе Ивангород, Люблин, Грубешов, Томашув-Любельский, Сандомир, для чего развернуть: Северо-Западный фронт – основная задача – по сосредоточении атаковать противника с конечной целью совместно с Западным фронтом нанести поражение его группировке в Восточной Пруссии и овладеть последней.

В составе фронта иметь 8-ю и 11-ю армии…»

И опять пришла на память пословица про гладкую бумагу и забывших про овраги…

Овраги при отступлении начались сразу. По ним шли, ползли, перебегали уставшие отступающие наши воины, принимая нередко косые взгляды оставленных на поругание врагу сограждан, а иногда и прямые обвинения: «Куды же вы, соколики? Неужели так быстро навоевались? На кого нас оставляете?»

Советские войска понесли тяжелые потери из-за превосходства противника в воздухе. Командующий фронтом генерал-полковник Ф.И. Кузнецов через четверо суток докладывал наркому обороны СССР о диких безобразиях в войсках. Старший оперуполномоченный капитан Александр Алексеевич Шурепов по заданию руководства Особого отдела НКВД соединения собирал эти сведения по оперативной обстановке в войсках.

Из полученных им данных, которые легли в основу докладной командующему фронтом, она была такова:

• 12-й механизированный корпус и 5-я танковая дивизия 8-й армии в тылу противника без горючего;

 командир 3-го механизированного корпуса донес открытым текстом 25 июня 1941 года: «Помогите, окружен»;

 штаб и Военный совет 11-й армии пленен или погиб. Немцы захватили шифродокументы и другие секретные материалы;

 соединения потеряли часть оружия… много отставших и убежавших;

 отмечается рост дезертиров и членовредителей;

 прошу срочно отпустить фронту 200 тысяч комплектов обмундирования и снаряжения для обеспечения отмобилизованных и для новых четырех стрелковых дивизий;

• Двинск заняли танки противника…

Война в 1941 году для Советской России началась неудачно. Поражения накладывались друг на друга до тех пор, пока пружина отступления РККА не сжалась до предела и не уперлась почти что в стены Кремля. Контрнаступление Красной армии, начавшееся 5 декабря 1941 года, повергло в прах планы немецкой группы армий «Центр» в рамках их операции «Тайфун».

После этого у советского солдата появилась уверенность, что немца можно бить, и бить сильно…