Kitabı oxu: «Потолок гравитационного колодца»

Пролог

Девятнадцать лет после Конфликта.

— Элен, ты готова с нами поделиться? — спросил Старший Теро.

Она неловко пожала плечами. Когда эта ежегодная традиция только появилась, Элен думала, что со временем она станет рутиной, но каждый год взгляды детей возвращали её в прошлое.

— Это не обязательно. Мы можем пропустить эту часть, — продолжил Старший.

Дети даже не шелохнулись. Каждый год ей попадались как знакомые лица, так и новые. Кто-то ради этого события даже приезжал с других уровней. Как тут отказаться?

— Я готова, — сухо сказала она.

Старший наполнил стакан из графина, отступил и приглушил освещение. Всё началось с привычного вопроса одного из детей. Элен уже не видела лица ребёнка — она была там, девятнадцать лет назад.

— Что ты делала утром в День Удара? — услышала она словно в полусне.

Девятнадцать лет назад Элен проснулась от барабанного стука в дверь.

— Да иду я!

На пороге стоял Дарон. В лётном комбинезоне, раскрасневшийся и непривычно напряжённый.

— Что случилось?

— Не знаю, — ответил он после короткой паузы. — Но мне это не нравится. Собирайся. Если я ошибся, вечером будешь дома и сможешь смеяться надо мной сколько угодно. Я обещал твоему отцу: если хоть раз решу, что тебе угрожает опасность, сначала вытащу тебя, потом буду объясняться. Сейчас именно такой случай. Нам нужно быть в воздухе.

Элен устало потёрла лицо.

— Дарон, сейчас утро. Я спала два часа.

— Собирайся.

Она хотела послать его ко всем чертям, но что-то в его голосе заставило передумать. Через десять минут они уже мчались через город. Дарон вёл внедорожник быстрее разрешённого и одновременно ругался с кем-то по вокс-связи.

«Кажется, кто-то очень спешит», — хмуро подумала Элен, глядя на проносившиеся за окном деревья.

— Да, хочу покатать племянницу. Да, сегодня. Да, на моём флаере.

Под визг шин у контрольно-пропускного пункта он наконец отключился от связи, видимо получив добро. Через несколько минут Элен уже сидела в кресле флаера. На заднем сиденье внедорожника она кое-как переоделась в лётный комбинезон, пару раз приложившись головой о крышу на ухабах.

Сон постепенно уходил. Только теперь она оглядела кокпит и заметила множество странных изменений. В боковых консолях появились незнакомые приборы, часть из них выглядела самодельными. В кабине установили дополнительные рёбра жёсткости — словно Дарон собирался гонять флаер на пределе допустимых нагрузок.

Флаер разогнался до минимальной полётной скорости, мягко убрал шасси и начал набирать высоту. Ещё в ангаре Элен мельком заметила непривычные боковые спонсоны, не предусмотренные конструкцией этой модели, но только теперь вспомнила о них.

Дарон кивнул ей, предлагая включить вокс-связь в лётном комбинезоне.

— Всё случится в ближайшие двадцать минут. Если ничего не произойдёт, мы вернёмся в город, я извинюсь и оплачу обед. Идёт?

Сердце неприятно кольнуло.

— Дарон, что в спонсонах?

— Твердотопливные бустеры для разгона.

Элен почувствовала, как по спине пробежал холодок. На гражданские флаеры бустеры не ставили. Никогда. В этот момент ожила вокс-связь.

— Дарон, база. Разрешение на взлёт отозвано. В конфигурации флаера обнаружены незарегистрированные изменения. Повторяю: подтверждение полёта отозвано!

Оператор выждал немного и не выдержал:

— Ты дурак, Дарон? Сажай машину, Кирилл в ярости.

Дарон со вздохом ответил:

— Ничего, старик выдержит. Я посажу машину через полчаса, если ничего не произойдёт. Но если я прав, твоя жизнь скоро очень сильно изменится. Желаю удачи в ней!

Элен почувствовала слабость в животе. Действия Дарона уже тянули на уголовное преступление. На одном из самодельных экранов шёл обратный отсчёт. Значит, у Дарона было не просто предчувствие — он ждал чего-то в точно рассчитанное время. На таймере оставалось меньше двух минут. Дарон заметил её взгляд и пояснил:

— Радиолюбители уже несколько часов ловят странные служебные пакеты на орбитальных частотах. Я тоже перехватил один. Источник вроде бы какой-то корабль-утилизатор. В пакетах есть сегодняшняя дата и точное время.

— И ты поверил неизвестно кому?

— Нет. Но в пакетах есть планетарная модель. Отмечены зоны с повышенной вероятностью сохранения человеческой жизни. В основном рекомендуется находиться либо под поверхностью, либо на высоте от шести до двенадцати километров. Поэтому мы всего лишь сидим во флаере с двумя твердотопливными ускорителями.

Элен зачарованно смотрела на убегающее время. Когда на таймере осталось двадцать шесть секунд, где-то вдали вспыхнуло небо. Из облаков к земле стремилось что-то похожее на болид, оставляя за собой плотный белый след. Кажется, следом шли ещё несколько. Элен не успела толком ничего рассмотреть. Её с такой силой вжало в сиденье, что лётный комбинезон сжался, не допуская оттока крови, а зрение потемнело. Она услышала дикий хохот Дарона под завывание твердотопливных бустеров. Флаер резко пошёл вверх. Корпус скрипел и вибрировал, и Элен молилась лишь о том, чтобы он выдержал перегрузку.

Активировался прибор на боковой консоли. Зазвучал мужской голос:

— Гамма-всплеск: три целых семь. Направление — сто двадцать.

— Гамма-всплеск: четыре целых одна. Направление — девяносто.

Из другого прибора донёсся ещё один голос:

— Землетрясение. Магнитуда — три целых четыре. Станция «Альянс». Источник неизвестен.

Дарон повернулся к ней. Он уже не хохотал и выглядел года на четыре старше, чем утром.

— Начался Конфликт, Элен. Мне очень, очень жаль. Мы летим к Бункеру.

Ребёнок, сидевший слева, наконец не выдержал:

— Ты видела небо? Оно что, правда существует?

Элен слабо улыбнулась. Этот вопрос ей уже задавали.

— Да, дорогой, оно существует, — как можно мягче сказала она.

Она не видела неба уже девятнадцать лет, но верила, что оно обязательно должно было остаться. Старший поднялся и включил основной свет. Элен поднесла стакан к губам. Руки почти не дрожали.

Глава 1. Полет

Сначала был удар, потом завыла сирена. Красный аварийный свет залил кабину шаттла, а Эдвард никак не мог понять, почему кровь продолжает течь из носа в воротник скафандра. Очень хотелось закрыть глаза и потерять сознание, перестать думать, но было нельзя. Почему нельзя, он уже не помнил, поэтому просто заставил себя повернуть голову.

Справа в кресле неподвижно сидела Кси. Слева — Эн. Оба живы, но без сознания. Память возвращалась рывками. Отстыковка. Снижение. Торможение в атмосфере. Удар. Что-то пробило обшивку, затем шаттл разгерметизировался, и он отключился. Эд активировал аварийный интерфейс под сиденьем и подключил его к рукаву скафандра. Визор мгновенно заполнили сообщения об отказах:

Главный вычислительный комплекс не отвечает.

Повреждены двигатели коррекции.

Нарушены линии связи.

Отказ за отказом.

Эдвард открыл схему корабля и почувствовал, как внутри всё холодеет.

Большинство резервных систем находились именно там, куда пришёлся удар. Шаттл умирал.

— Чёрт...

Откуда взялась эта мысль, Эд и сам не понял.

— Ты же обещал выполнить желание...

Ответ пришёл почти сразу, тихий и почти неразличимый.

— Ваше желание исполнено.

Эд не успел понять, действительно ли что-то услышал. Внезапно включилась программа коррекции курса, хотя он не отдавал команд. Система заблокировала управление и выкинула его из сеанса работы. Он успел поймать недоуменный взгляд очнувшейся Кси, когда маневровые двигатели ударили одновременно, перегрузка вдавила его в кресло и мир исчез. А через несколько секунд экипаж катапультировало прямо в снежную бурю.

Несколько часов спустя Эдвард сидел возле останков разбитого шаттла, держал в руках аварийный передатчик и слушал шум эфира. Снег неторопливо заметал трещины, разбежавшиеся по льду горного озера от удара шаттла. Несмотря на шок после катапультирования, они успели найти шаттл и забрать необходимое, прежде чем его окончательно затянуло под лёд.

Шум эфира напоминал прибой. Накатывающие звуки волн статики, которым не мешают ни крики чаек, ни дуновение ветра. Пустота, сплошная пустота. Мёртвые строчки ползли по экрану, показывая, как передаётся аварийный сигнал по различным частотам, но это было бессмысленно. Никто не ответит, и никто не придёт на помощь.

Эдвард устало закрыл глаза. Он вымотался до предела. Когда снова открыл их, ничего не изменилось: снег, метель и чёрная стена леса. Снежная пустошь напоминала экран передатчика — такое же бесцветное море шума. Даже если метель утихнет, смотреть всё равно будет не на что: только лес, однородно чёрный на фоне снега и пасмурного неба.

Эд отключил передатчик и несколько секунд смотрел на него, борясь с желанием швырнуть бесполезный прибор в снег. Потом всё-таки убрал обратно. Неподалёку из палатки выбралась Кси. Следом появился Эн. Никто ничего не сказал, слова давно закончились, так что они молча разобрали палатку и снова двинулись вперёд.

Эд привык всё просчитывать. Вода — не проблема: снег вокруг. Еды при минимальном расходе — на две недели. Батарей скафандров — на неделю, полторы максимум. Дальше расчёт обрывался. Они не могли позволить себе остановиться. Нужно было выйти из гор, пока оставалась еда и работали скафандры: без них пришлось бы мёрзнуть и дышать разреженным горным воздухом. Встроенные карты не давали потеряться и показывали единственную разумную цель — Бореалис. Горный фуникулёр мог спустить их ниже, туда, где было теплее и водились животные. Возможно, оставались и люди.

Осталось только дойти. И молиться, чтобы фуникулёр работал.

Три чёрные фигурки вскоре растворились в бушевавшей метели.

Глава 2. Подземелья

Девятнадцать лет после Конфликта.

В четыре тридцать утра Ган проснулся и несколько секунд смотрел в темноту. Потом поднял руку к лицу и взглянул на часы. Ровно четыре года назад всё началось в ту же минуту.

Пятнадцать лет после Конфликта.

— Вставай, зараза, вставай!

Ган пришёл в себя оттого, что его яростно трясли за плечо, и первым делом рефлекторно посмотрел на часы. Четыре тридцать утра. Полтора часа до законного подъёма. Пока он откидывал одеяло и пытался понять, что Ирэ — интендант систем водного обеспечения — делает в его отсеке, тот уже успел обойти комнату и зашвырнуть в Гана несколькими попавшими под руку вещами. Одеваясь, Ган лихорадочно пытался сообразить, не забыл ли о каком-нибудь дежурстве. Неужели сам интендант разыскал его отсек, чтобы отправить на особенно мучительное наказание?

Вдруг накатило облегчение. Он вспомнил.

— Канна, — выговорил Ган дрожащим голосом. — Канна сегодня ночная дежурная!

— Да что твоя Канна может! У нас пятая гидропомпа встала! — гаркнул Ирэ и выбежал в коридор, тут же начав орать на кого-то ещё.

Только теперь до Гана дошло, что звучит аварийная сирена номер три: два протяжных гудка и один долгий. Проблема в системе очистки воды. Пятая гидропомпа. Ган проснулся окончательно. Если её не запустить хотя бы на минимальной мощности, сначала урежут нормы воды, а потом коллекторная волна может затопить весь уровень. Такое уже случалось пару лет назад. Тогда его, сонного, вытащили вместе с остальными из жилого отсека, и люди буквально вплавь спасались на верхних уровнях. Как чёртовы крысы. Не все успели выбраться.

Позже Паноптикум назвал произошедшее «семьдесят восьмой аварией в Убежище, связанной с летальным исходом». Выжившим, если они продолжали жить на этом уровне, выделили отдельные отсеки, поэтому Ган остался. Следующие два месяца весь уровень двенадцатичасовыми сменами ликвидировал последствия аварии.

Разозлённый и окончательно проснувшийся, Ган выбежал из каюты, застёгивая на ходу куртку. В коридоре Ирэ собирал парней из ближайших отсеков в ремонтную бригаду.

Но где техники? Где инструменты? Они что, голыми руками работать будут?

Ирэ обернулся, хищно посмотрел на Гана и сунул ему карточку уровня доступа инженера очистных систем. На ней тускло, но гордо светилась в темноте эмблема водоснабжения. Это значило, что он теперь за главного. Взяв карточку, Ган почувствовал, как сама собой выпрямилась спина, выровнялось дыхание, а зрение словно стало шире. Теперь он, пусть ненадолго, принадлежал к тем, кто заправлял всем этим уровнем.

— Бери этих болванов и бегите к гидропомпе. Кин проинструктирует!

Ирэ исчез в темноте, очевидно отправившись за техниками и оборудованием. Ган никогда не любил, когда на него орали и им командовали. Но сейчас посмотрел на сонные, тупые, скучающие рыла вокруг и неожиданно для себя заорал точно так же, как когда-то орали на него наставники. Через минуту бригада была построена в три колонны и отправлена на покорение гидропомпы.

Девятнадцать лет после Конфликта.

Ган всё ещё лежал в темноте и смотрел на часы. Из того дня лучше всего запомнилась Канна — перепуганная, дрожащая, по колено в воде и в одиночку пытающаяся установить резервную помпу. Говорят, горе сближает людей. Что ж, страх смерти справляется с этим не хуже. Тогда они впервые по-настоящему познакомились. Ган до сих пор с теплом вспоминал, как Канна едва не бросилась ему на шею, когда ремонтная бригада ворвалась в очистной зал. Пришлось подключить всё резервное оборудование. Часть его перебирали прямо под струями холодной воды: дневная смена давно не меняла сальники, манжеты и другие расходники.

Несколько часов ушло только на то, чтобы добиться приемлемого давления. Потом наконец появился орущий Ирэ с техниками. В тот день Ган впервые обрадовался его крикам. К обеду они перебрали резервную помпу, сменили фильтры, протянули часть кабелей и добрались до клапанов. К вечеру Ирэ подсчитал, что за один день они выполнили двухнедельную норму профилактики. Всё это время уровень оставался изолирован из-за угрозы новой аварии. Из того дня яснее всего сохранилось одно ощущение: где-то совсем рядом была бездонная пропасть.

Но авария стала для Гана социальным трамплином. До неё он был никому не известным уборщиком. После получил направление в сектор гидропоники, а затем перешёл в регенерационную вентиляцию — смежный отдел, связанный и с водоочисткой, и с ботаниками. Многие шутили, что в Бункере существовал не только социальный лифт, но и социальный траволатор: можно было очень долго идти вперёд и всё равно остаться на том же месте.

Ган ещё немного полежал, понял, что больше не уснёт, оделся и вышел из отсека. После перевода он сохранил право на помещение в секторе водоочистки. Оно находилось далеко от большинства соглядатаев Паноптикума и позволяло распоряжаться личным временем чуть свободнее, чем обычно дозволялось жителям Бункера. Было у старого отсека и ещё одно преимущество: отсюда легко попасть на Дно.

Ган прицепил к одежде пропуск водоочистного сектора. С такой картой патрули проверяли документы менее охотно. На собственном секторе всегда можно придумать десяток причин, почему выбрал именно этот маршрут. Он проскользнул мимо ночных очередей у раздатчиков, обошёл патруль через закрытый коридор, залитый ультрафиолетом кварцевых ламп, и миновал зал гидропомпы. Пропуск и защитные очки здесь пришлись как нельзя кстати. Наконец он добрался до подъёмника.

Это немного странно звучало, но у Бункера действительно было дно. И нет, из-под него не стучали. По крайней мере пока.

Жить там соглашались немногие. Вентиляция барахлила, освещение периодически гасло, а любые неприятности верхних ярусов рано или поздно стекали вниз: потопы, крысы, тараканы, болезни. Крысы и тараканы исправно разносили заразу. Зато Паноптикум почти не появлялся, а чёрный рынок чувствовал себя превосходно.

Подъёмник достиг Дна, и Ган выбрался в знакомый затхло-кислый воздух. Задерживаться рядом с подъёмником не стоило. Здесь постоянно толкались представители мелкого криминала, поэтому Ган сразу направился к бару «Длинный носок». Держал его старик с тем же прозвищем. Прозвище он получил ещё во время службы в армии. После Эвакуации, пользуясь связями, он выбил себе лицензию на ресторан и открыл заведение в максимально неудобном для Паноптикума месте. Поговаривали, что и само Дно во многом выросло вокруг его бара.

В «Длинном носке» можно было достать почти что угодно: оружие, наркотики, запрещённую электронику. Здесь встречались с незарегистрированными друзьями, обсуждали то, что не предназначалось для ушей Паноптикума, подключались к сети в обход правил и даже поднимали рейтинг в СОРОКЕ, были бы деньги. Три дня назад отмечали девятнадцатилетие Конфликта. Остальные сектора провели эту дату в траурном молчании, а в «Длинном носке» веселились как могли. Теперь большая часть завсегдатаев мучилась с похмелья.

Ган арендовал комнату с нелегальным терминалом. Бармен покрутил между пальцами серый кредит, бросил его в ящик и пробормотал что-то про молодых людей без гильз в карманах. Ган подумал, что тот должен радоваться: он мог расплатиться мешком гильз или, ещё хуже, официальным кредитом, который пришлось бы проводить через систему. Остаток ночи ушёл на компьютерные игры. Когда время на часах доползло до девяти утра, Ган отключил терминал, отсыпал бармену немного гильз в качестве чаевых и направился обратно к подъёмнику.

Канна, его зарегистрированный друг, помогла ему получить дополнительную социальную нагрузку — несколько утренних часов помощи учащимся. За это Ган получал прибавку к рейтингу и доступ к легальному терминалу общественной сети. Вторым зарегистрированным другом был Теро. Ради него Ган даже отказался от права владеть электронным гаджетом четвёртого класса. Ограничение удалось обойти вполне законно: он купил на Дне механические часы, которые цифровым гаджетом не считались.

Всё это регулировала СОРО — Система Обязательной Регистрации Отношений. Кто-то когда-то добавил к названию слова «Контролируемой Администрацией», и с тех пор жители называли систему СОРОКОЙ. На Крэя рейтинга уже не хватало, поэтому с ним приходилось тайком встречаться в «Длинном носке».

В то утро социальная отработка проходила в начальной школе. Ган раздал детям листки с заданиями и устроился за терминалом. Вскоре его отвлёк недовольный голос:

— Что такое атмосфера, Ган? — спросил Крисс, наткнувшись на незнакомое слово.

— Атмосфера окружает планету, защищает её от вредного излучения и создаёт условия для жизни. У нас в Бункере тоже есть своя атмосфера: температура, влажность, давление, состав воздуха. Только она ограничена стенами.

Ган невольно усмехнулся.

— А там, наверху, никаких стен нет. Гравитация удерживает воздух у поверхности планеты.

Он расстегнул часы и показал Криссу циферблат.

— Представь, что циферблат — планета, а стекло — слой воздуха вокруг неё. Он кажется тонким, но закрывает всю поверхность.

— Но нас же защищают горы! — возразил Крисс.

— Защищали бы, — поправился Ган, — если бы на поверхности можно было жить.

Они вернулись каждый к своему занятию. Наставники любили повторять, что жители Бункера — последняя надежда человечества и однажды вернут себе поверхность. Ган в такие минуты обычно смотрел на мигающие лампы, протекающие трубы и камеры под потолком и думал, что до господства над планетой неплохо бы сначала починить вентиляцию.

Электронную переписку Паноптикум читал целиком, поэтому на каждом секторе давно появился собственный язык намёков и иносказаний. Никто не писал от своего имени и не называл настоящего адресата. Ган знал с полсотни чужих паролей — примерно как любой другой житель Бункера. Зайдя в то утро на электронную доску сообщений, он заметил странное письмо. Если бы не отправитель, Ган, скорее всего, прошёл бы мимо. В поле «Отправитель» стояло короткое число:

403159

Стандартная форма вообще не позволяла вводить вместо имени одни цифры. Впрочем, мало ли кто мог покопаться в исходниках почтовой программы. Но число было знакомым: ровно столько очков Ган набрал ночью в компьютерной игре. Об этом знало совсем немного людей. Первым на ум пришёл Крэй, с которым Ган не мог общаться напрямую.

Текст сообщения гласил:

«Когда Бог впервые вышел из моря, он был наг и не защищён. Он не знал купола неба и звёзд и с приходом заката вернулся обратно».

«Как пафосно», — подумал Ган.

Похоже на Крэя. Особенно, учитывая, что его имя можно перевести как «Бог». Он не успел даже моргнуть, как терминал внезапно перезагрузился. Когда оболочка операционной системы появилась снова, письма уже не было. Оно растаяло как мираж.

«Небось, даже логи подчистил», — подумал Ган, завидуя тому, как ловко Крэй управлялся с техникой.

Терминал работал как ни в чём не бывало. Письма не существовало. Если Ган правильно понял намёк, вечером его ждали на Дне.

Глава 3. Дневник

Запись I

Если кто-нибудь когда-нибудь найдёт этот дневник, значит, мы не выбрались. Меня зовут Кси. Я была субкомандиром шаттла «Орион» — первой миссии, достигшей Орбиты после начала Конфликта. Со мной идут Эн и Эдвард. Пять дней назад наш шаттл потерпел крушение в горах. Теперь мы пытаемся добраться до Бореалиса — старой канатной дороги, отмеченной на картах. Даже эти простые строчки дались мне с трудом. Тяжело на сердце. Мысли тревожно мелькают передо мной, вторя разыгравшейся вьюге, через которую мы идём.

Голод и холод похожи друг на друга тем, что подчиняют себе все мысли. Вместе они представляют собой совсем уж страшную смесь, и это я узнала на собственном опыте. Холод стал осью моего существования, а жизнь теперь измеряется тем, насколько я успела согреться. Я думаю об этом постоянно. Он, как верный спутник, идёт рядом и понемногу высасывает силы. С этим можно было бы бороться хорошей порцией пищи, кружкой горячего чая, согревающим дружеским разговором. Но холоду вторит голод. О чае можно только мечтать, а мы слишком обессилели и отчаялись, чтобы разговаривать. С каждым днём справляться всё сложнее. Я просыпаюсь с мыслями о том, что мне холодно, жутко хочется есть и вокруг всё тот же унылый пейзаж из снежных пиков. Так продолжается уже пятый день.

Чтобы отвлечься и не сойти с ума, я решила написать этот дневник.

Иногда передо мной проносятся лица тех, кто жил со мной в Обители. Они что-то говорят, раздражённо о чём-то спрашивают, но я не понимаю слов. Когда я сплю, то снова и снова катапультируюсь из шаттла, а потом просыпаюсь с криком. Я уже не могу с полной уверенностью отличить, где сон, а где реальность. Я словно бледная тень себя прежней. Я чувствую голод не только из-за того, что мы сократили потребление пайков до минимума. Мне не хватает общения, новых событий, изменений, информации, связных и чётких мыслей. Я мечтаю снова управлять шаттлом в космосе, хотя знаю, что его останки уже давно догорели и теперь погребены под толстым слоем снега.

Мне нужно идти, но я вернусь к тебе, дневник.

Запись II

Мы родились со знанием того, что однажды полетим в космос. Нас учили астрономии, инженерии, истории, дипломатии. Готовили не к войне, а к восстановлению мира.

Мы выросли на небольшой научной базе с крохотной обсерваторией, затерянной высоко в горах, — в одном из немногих спокойных мест на планете после Конфликта. Мы выросли среди гор и звёзд. Обитель была слишком маленькой даже для нас: старую научную базу, рассчитанную человек на пятнадцать, постепенно набили полусотней жителей.

Когда мне было девять лет, нас отвезли посмотреть на руины одного из старых мегаполисов. Тогда я впервые увидела последствия Конфликта. Не историю и не учебник с видеолекциями, а настоящую смерть цивилизации. После той поездки я перестала мечтать о приключениях и стала думать о том, как сделать так, чтобы подобное никогда не повторилось. Нам всем нужен доступ на Орбиту. И лучше, если первой его получит просвещённая Обитель, а не кто-то из военных, запертых в убежищах.

В тот день мы с Эдом поссорились из-за игрушки, которую он у меня отнял. Он улетел с первым рейсом. Флаер был небольшой и мог взять на борт только несколько детей. Когда они вернулись, я мельком увидела их группу, прежде чем погрузилась наша. Все выглядели сильно расстроенными, а Эд словно посерел. Мы даже не успели встретиться взглядами, как флаер снова взлетел.

Когда я увидела огромную пустошь, простиравшуюся до самого горизонта, я всё поняла. Все проблемы, обиды и мечты, занимавшие меня до этого, вдруг потеряли смысл. Я поняла, как это хорошо — жить в нашей Обители, видеть улыбки взрослых и ребят, жевать безвкусную кашу по утрам, ругаться с учителями, делать скучное домашнее задание.

Когда мы вернулись, мне уже немного полегчало. Я сама спустилась по трапу и почти не плакала. Эд, мрачный и раскрасневшийся, ждал меня на взлётно-посадочной площадке. Он протянул мне отнятую игрушку, обнял и поцеловал в лоб. Нам тогда было по девять лет, кажется. Думаю, нам всем снилось, как наш старенький шаттл однажды стоит на стартовой площадке, как топливо льётся в баки, а наши аккаунты в социальной сети Центра замирают под статусом: «находятся на Орбите».

Как каждый из нас сидит в кресле и ждёт того мгновения, когда сердце вдруг начинает колотиться от стартового ускорения, вдавливающего тебя в пилотное кресло. Как дюзы выплёскивают яркое, радостное пламя и корабль уходит в небо. Все мы жили одной мечтой, хотя каждый видел в ней что-то своё. Кто-то мечтал о чёрном бархате космоса с остро мерцающими звёздочками. Кто-то — о сказочных богатствах технологий и информации, запечатанных на Орбите. А чей-то задумчивый взгляд уходил ещё дальше — в глубокий космос.

Мы, как дети первобытных племён, всматривались в небо и видели отражения самих себя в звёздах и ночной синеве. Я помню, как впервые посмотрела в телескоп и увидела созвездие, которого никогда не могла разглядеть на небе собственными глазами ни до, ни после. С каким-то почти детским ужасом я тогда осознала: вот он — бескрайний космос. И даже то грандиозное небо, которое я видела каждую ночь, было всего лишь маленькой частью этого мира.

Глава 4. Адаптированные факты

Девятнадцать лет после Конфликта.

Крэй плохо помнил сам переезд, зато хорошо запомнил день аварии. В тот день он стащил с отцовской работы инженерную карту доступа. План был прекрасен в своей детской простоте: скопировать сигнал и получить доступ к настоящей Информационной Магистрали вместо скучных учебных симуляций. Лишь много лет спустя Крэй понял, что карта обменивалась с замками шифрованными данными и первая же попытка воспользоваться копией закончилась бы тревогой. Но воспользоваться картой он так и не успел.

Пятнадцать лет после Конфликта.

В дверь их отсека уверенно и дробно постучали. Одновременно зазвонил коммуникатор отца. Сердце Крэя забилось чаще. Он был уверен: несмотря на все предосторожности, камеры заметили кражу карты и теперь за ним пришли. Со второй трелью коммуникатора, перекрывая стук, глухо застонала аварийная сирена. Два коротких и один протяжный. Крэй медленно выдохнул. Похоже, всё это вообще не имело к нему отношения. Предмет «Хорошая Жизнь» он терпеть не мог и регулярно прогуливал. Именно там обычно изучали что-нибудь невыносимо скучное — вроде десяти наиболее распространённых типов аварийных сигналов.

Крэй стоял в дверном проёме, когда мимо него, прижав коммуникатор к уху, прошёл отец и провернул кремальеру. Дверь распахнулась, и в отсек вошли трое. Одного Крэй, кажется, видел раньше — коменданта сектора. Мама испуганно вышла в гостиную, на ходу накидывая китель Службы Информационной Безопасности. Интендант выполнил воинское приветствие.

— Добрый вечер, господин Арид, госпожа Верана. К сожалению, в секторе произошло чрезвычайное происшествие. В течение часа сектор будет изолирован и загерметизирован. Для предотвращения эскалации аварии давление воздуха будет повышено. Всех жителей класса Д и выше приказано эвакуировать и расселить по другим секторам. Будет задействована Транспортная Магистраль. У вас двадцать минут на сборы, после чего прошу проследовать к месту посадки вместе с конвоем.

Он кивнул на двух хмурых мужчин в форме инженерной службы. Только вот инженерная служба обычно не носила противозабастовочные бронежилеты и каски и не вооружалась шокерами и иглометами. Отец уже складывал в чемодан рабочие записи и прототипы устройств. Он пробормотал что-то в капсулу вокс-связи на лацкане рубашки, и на главном дисплее гостиной появился таймер обратного отсчёта. Двадцать минут.

Мама подошла к хмурым «инженерам», сделала едва заметное движение — много позже Крэй понял, что она сунула несколько купюр за пластину бронежилета, — и что-то тихо сказала. Один из мужчин отошёл к двери, чтобы следить за коридором. Второй схватил ближайший чемодан и начал помогать собирать вещи. Крэй рванул в свою комнату, схватил большую сумку и магнитную отвёртку и принялся разбирать домашний терминал. Корпус можно будет купить потом. Сейчас главное — максимально уменьшить вес. Это был не просто терминал, а целая рабочая станция для изучения датчиков, карт безопасности, коммуникаторов и множества другой аппаратуры. Детище Крэя — не совсем легальное, а если говорить прямо, совершенно противозаконное. Он собирал его огромным трудом, пользуясь безалаберностью системных администраторов водоочистного сектора и положением родителей в службе безопасности. На новом месте повторить такое вряд ли получится. Через несколько минут мама заглянула к нему, обняла, поцеловала и сказала, что на сборы осталось ещё шесть минут. В коридоре уже собиралась толпа желающих эвакуироваться, и родители решили добраться до пункта отправки раньше, пока ещё можно было занять места.

Как только она вышла, Крэй вскрыл обшивку стены и принялся нагло сдирать датчики телеметрии, электронные хабы и всё, что имело хоть какое-то отношение к электронике. Здесь, неподалёку от Дна и его чёрного рынка, нужные образцы доставались сравнительно легко. Но о верхних секторах Крэй слышал совсем другое: строгий контроль оборота электроники, учёт деталей, проверки. Надо было делать запас. Несанкционированный демонтаж оборудования Бункера считался преступлением, но Крэй рассчитывал, что после аварии комиссия спишет пропажу на кого-нибудь из местных, забравшихся в уже пустой отсек. С тяжёлой сумкой он пробрался на кухню и попытался незаметно снять климатические датчики. И наткнулся на стальной взгляд отца. Крэй неуютно повёл плечами. Как он вообще мог подумать, что папа чего-то не заметит? Мама вместе с охранниками уже выносила чемоданы в коридор.

Арид хмуро посмотрел на сына. Потом шагнул обратно в отсек, отключил общее питание, подошёл к управляющей консоли, снял защитную панель, сорвал связку пломб и вытащил вычислительный куб. Он протянул его сыну. Крэй взялся за куб, но отец не отпустил.

— Послушай меня внимательно, Крэй. Здесь было безопасно. Там, куда мы отправимся, Паноптикум будет следить за каждым нашим шагом. Это, — он кивнул на вычислительный куб, — последняя шалость, которую мы можем себе позволить. Теперь придётся действовать очень, очень осторожно. Ты меня понял?

Крэй кивнул. Только тогда Арид разжал пальцы. Мама стояла у проёма и нетерпеливо махала им, призывая идти. Услышать, что именно она говорила, было уже невозможно: коридор наполнялся людьми, кто-то шумел, спорил, с любопытством заглядывал внутрь. Последним, что Крэй запомнил об их старом доме, был отец, выходящий в гулкий коридор и прикрывающий дверь так, чтобы её можно было легко открыть.

Девятнадцать лет после Конфликта.

Украденное при эвакуации оборудование определило дальнейшую жизнь Крэя почти так же сильно, как сам переезд. Когда пришло время выбирать специализацию, он пошёл в симуляцию и эмуляцию аппаратуры Бункера. Пока остальные учащиеся работали с учебными моделями, Крэй мог неделями мучить настоящие старые датчики, вывезенные с водоочистки. Отец предлагал подумать о Службе Информационной Безопасности и до тошноты подробно объяснял плюсы и минусы известных ему департаментов.

Он любил повторять:

— Самое лёгкое и очевидное решение — не всегда самое лучшее. Наша жизнь — не функция оптимизации всех процессов, а скорее эвристическое следование сложным и не до конца операционализируемым ценностям. Наиболее эффективная оптимизация жизни — это смерть, но нет смысла ускорять неизбежное. Постепенно Крэй понял, что переселение семьи было не столько признанием отцовских заслуг, сколько желанием сильнее контролировать жизнь ценного подчинённого. В итоге он выбрал Информационную Магистраль. Там удалось получить доступ к тому, что действительно его интересовало: к нервной системе Бункера. Кроме того, Крэй мог чаще видеться с Теро. Тот служил в обычной, не цифровой Службе Безопасности, и их департаменты регулярно пересекались. Крэй всё лучше понимал, как устроена компьютерная сеть Бункера изнутри, как работает СОРОКА и каким образом Паноптикум следит за своими жителями.

В какой-то момент ему удалось усовершенствовать среду тестирования датчиков предыдущих поколений. Администрация как раз решила экономить на ремонте и вместо вышедших из строя современных устройств устанавливать старые датчики, когда-то предназначенные для автоматизированной горной добычи. Это принесло Крэю прибавку к социальному рейтингу и позволило помочь знакомой с водоочистки устроиться в гидропонике. Та знакомая — Канна — позднее помогла Гану. Но главное — Крэй оказался ещё на шаг ближе к своей давней мечте. Больше всего он хотел узнать о поверхности что-нибудь самостоятельно. Выйти туда было невозможно. Значит, оставалось добраться хотя бы до находившихся наверху датчиков. У работников Информационной Магистрали существовал собственный нелегальный праздник — «Марафон смертей». Он длился тридцать два часа — два в пятой степени — и состоял из трёх частей. Сначала шесть часов настоящей штурмовой подготовки. Затем ещё шесть — тот же штурм, но уже на учебных терминалах. Остаток марафона проводили в техническом отсеке с едой, алкоголем, стимуляторами и древним рогаликом с текстовым выводом. Главным противником к концу становилась уже не игра, а сон. Победитель получал две недели оплачиваемого отпуска и доступ к складу информационного оборудования. Крэй выигрывал несколько раз. Так у него появились оплачиваемые отпуска, доступ к складам и вполне законные поводы шататься по техническим секторам, постепенно узнавая Бункер с той стороны, которую Паноптикум предпочитал не показывать.

Он лежал и напряжённо думал.

Кто ты, когда практически не общаешься с девчонками?

Кто ты, когда хранишь под матрасом револьвер и просыпаешься в поту — а потом обнаруживаешь себя босиком на холодном полу, с оружием, направленным на дверь?

Кто ты, когда получаешь удовольствие от взлома сервисных компьютеров и знаешь, что достаточно ничтожного подозрения — и ты вне игры, неделями торчишь в карцере?

Кто ты, когда у тебя всего два лучших друга, ни один из них не знает душащей тебя тайны, а ты понятия не имеешь, как им о ней рассказать?

Всё это — ты. Не одна роль, не одна должность, не один поступок. Крэй ещё некоторое время лежал неподвижно.

Потом сел и потянулся за коммуникатором.

Глава 5. Драгоценности

Запись III

У меня осталось всего две драгоценности: сон и рассказ. Если такие эфемерные вещи вообще можно назвать драгоценностями. Сон приходит редко. Иногда раз в несколько лет, иногда дважды за неделю. Но каждый раз он одинаковый.

Синее бескрайнее море. Я лечу на военном патрульном флаере. Справа и слева от курса цепью разошлись дроны и начали сканировать поверхность воды. Только что по флоту объявили боевую готовность, и первым делом всех разведчиков отправили контролировать ближайшую акваторию. На сердце неспокойно, но я за штурвалом боевой машины и знаю, что нужно делать. Безбрежную синеву океана ничего не нарушает, пока автоматика не сообщает об аномалии окраски воды. Дроны не отвечают ничего вразумительного, и я закладываю резкий вираж вправо. Двигатель выходит на форсированный режим, меня вдавливает в кресло.

Приятно. Почти как полёт в космос.

Я набираю высоту, чтобы лучше видеть море. Одного взгляда хватает, чтобы всё понять: подлодка, идущая недалеко от берега, выбросила аварийный буй и выпустила масляное пятно, пытаясь привлечь внимание. Я всегда испытывала невольное уважение к подводникам. Они словно живут на космическом корабле: большую часть службы проводят в замкнутом пространстве среди переборок, оборудования и приборов контрольного центра. И я не знаю, что страшнее — быть там, внизу, под давящей толщей воды, или наверху, за атмосферой, где небо ослепительно чёрное и только планета сверкает цветами жизни. Но я бы выбрала второе.

Качающийся на волнах буй и расползающееся масляное пятно вызывают во мне сначала страх, а затем почти иррациональный ужас. Я едва не выпускаю штурвал из рук и на мгновение закрываю глаза, пытаясь сосредоточиться. В голове набатом звучит одна мысль: это только начало. Через несколько мгновений приходит подтверждение. Прямо у меня на глазах гаснет вся электроника. Двигатели, судя по стихающему шуму, переходят на пониженный режим, и флаер начинает терять высоту. Чтобы не глотать воду в океане вместе с моими дронами, я срываю предохранительную скобу и дёргаю рычаг аварийного сброса. Короткое стаккато пиропатронов — и когда-то дорогостоящее, а теперь совершенно бесполезное оборудование летит в море. Вместо привычных дисплеев передо мной остаётся только кусок бронестекла — обзорное окно — и примитивный штурвал ручного управления.

«Примитивный — не значит плохой».

Я тяну штурвал на себя. Двигатели заходятся рёвом, останавливая падение. Ещё несколько секунд — и флаер разворачивается к берегу. Я перехожу на сверхзвук, хотя это прямо запрещено всеми инструкциями. Не знаю, остался ли позади след ядерного удара или это всего лишь последствия электромагнитного оружия.

Всё это не важно. У меня в голове только одна мысль: семья.

Я не знаю, действительно ли это воспоминание матери или мой мозг за много лет собрал его из обрывков чужих рассказов. Но каждый раз во сне я чувствую её страх так отчётливо, будто всё это произошло со мной самой.

Второе сокровище — рассказ.

Даже не запись, не фотография и не архивный файл. Просто рассказ, передававшийся от человека к человеку. Дед рассказал его кому-то из взрослых Центра. Тот — следующему. Потом ещё кому-то. В конце концов рассказ достался мне. А я ведь даже не знаю, по чьей линии это был дедушка. За эти годы история наверняка изменилась. Какие-то детали забылись, какие-то стали красивее, какие-то исчезли совсем. Но однажды я поняла, что это не важно. Даже если от первоначальной истории не осталось ни одного слова, она всё равно принадлежит моим родителям. А значит, и мне.

События происходили незадолго до Конфликта. Тогда мои родители ещё летали на Орбиту. Один из них только вернулся с вахты, другому вскоре предстояло отправиться наверх. В тот день они взяли меня с собой в небольшой придорожный бар где-то высоко в горах. Почему именно туда — не знаю. Наверное, потому, что людям, живущим среди космических станций и орбитальных трасс, иногда особенно хочется простых человеческих вещей: деревянных столов, запаха готовящейся еды, негромкой музыки. Разговоров, в которых никто не обсуждает стыковки, двигатели и радиацию. Просто жизни.

Бар был маленьким: несколько грубо сколоченных столов, стойка, пара старых ламп. За окнами темнели горы. Дед говорил, что мои родители сразу выделялись среди остальных посетителей. Их орбитальные костюмы едва заметно мерцали в полумраке, будто две звёзды случайно спустились на землю. Я была совсем маленькой, мне было три года. Иногда мне кажется, что я даже помню тот вечер: тёплую деревянную скамью, большую кружку в руках отца, свет ламп. Но, возможно, это уже воспоминание о рассказе, а не о самом событии. Дед всегда улыбался, когда доходил до этого места.

Встроенное в костюмы радио негромко работало. Передавали расписания полётов, сообщения диспетчеров, шутки ведущих с орбитальных станций. Кто-то улетал к местной луне, кто-то возвращался домой, кто-то отправлялся ещё дальше — в глубокий космос. Потом отец усмехнулся и сказал:

— Орбита засасывает сильнее любого гравитационного колодца.

После чего выключил радио. И очень вовремя. На маленькую сцену вышли музыканты. Они начали настраивать инструменты, потом заиграла музыка. Медленная и тягучая. Такая, под которую хочется не разговаривать, а просто быть рядом. Отец поднялся первым и протянул маме руку. Она рассмеялась и согласилась. Они вышли в центр зала и начали танцевать. Дед говорил, что в тот момент весь бар словно замер. Люди перестали разговаривать, музыканты чуть замедлили темп. Даже я, обычно неспособная усидеть спокойно и минуты, притихла и смотрела на них. Два человека медленно кружились под музыку. Их костюмы мерцали в полумраке, за окнами стояла ночь, а над горами сияли звёзды.

Дед говорил, что ничего красивее в жизни не видел. И что именно тогда впервые по-настоящему поверил в будущее. Не в технологии. Не в космические корабли. Не в правительство. В людей. В то, что жизнь всегда сильнее смерти.

И когда мне особенно страшно, я вспоминаю этот рассказ. Потому что всё остальное можно потерять: корабли, города и даже целый мир. Но пока где-то существуют люди, способные вот так смотреть друг на друга, жизнь ещё не проиграла.

Глава 6. Депеша

Ган, Теро и Крэй сидели в тесном тёмном отсеке с ржавыми стенами, заваленном грязью и мусором. Несмотря на задраенную дверь, через решётки неработающей вентиляции тянуло влажным сквозняком с просторов Дна. Ган никогда не бывал в подобных местах. По сравнению с этим отсеком даже «Длинный носок» выглядел респектабельным заведением.

Какими-то одному ему известными способами Крэй раздобыл этот отсек специально для встречи. Он сам встретил их у подъёмника, быстро зашагал в сторону бара, а на полпути совершенно неожиданно нырнул в технический отсек. Следующие полчаса они то карабкались по ржавым лестницам, то ползли через обрушившиеся вентиляционные шахты, то выбирались на открытые площадки, где гуляющий по Дну ветер едва не сбивал с ног.

Теро был угрюм и насторожен. Если об этой прогулке узнает командование, его карьера в военизированной охране закончится очень быстро. Даже Гану с его и без того низким социальным рейтингом подобное путешествие могло обойтись внутриведомственным расследованием. Успокаивала только паранойя Крэя. Если он решил провести встречу в полной тайне, значит, выследить их будет очень и очень сложно. Скорее всего, для камер Бункера они просто исчезли на полпути к бару и через несколько часов появятся там же. А если кто-нибудь всё-таки заинтересуется, где они были, найдётся алиби на каждого: фотографии, свидетели, активации карточек в журналах событий.

Но даже по тому, как Крэй стремительно нёсся к своему неведомому пристанищу, было видно: он совсем не в духе.

— Если у Дна есть дно, то вот и оно, — пробурчал Ган, оглядываясь.

В отсеке не было ничего электронного. Само по себе это многое говорило о серьёзности паранойи Крэя. Среди мусора обнаружились стол и несколько складных стульев. На стол водрузили переносные светильники — Теро сразу заметил соскобленные инвентарные номера и решил, что их, скорее всего, украли со склада охраны, — а рядом лежало несколько толстенных папок.

Увидев упаковки армейского рациона, Ган занервничал. Крэй был предусмотрителен во всём, что касалось техники, и примерно настолько же беспечен во всём остальном. Если даже он догадался захватить еду, насколько долгой должна быть эта встреча? Теро подтянул к себе ближайший паёк, вскрыл его и, не глядя, достал саморазогревающийся чай.

— Крэй, мы тут надолго? И насколько всё серьёзно?

Только теперь, в свете лампы, они смогли нормально рассмотреть его лицо. Выглядел Крэй, мягко говоря, не очень. Ни здоровый сон, ни еженедельные целебные размышления о пути Творца — по крайней мере, именно так их рекламировали церковные листовки — явно не входили в распорядок его жизни.

Он тяжело опустился на стул и навалился локтями на стол.

— Нам предстоит долгий разговор о моём исследовании. Боюсь, быстро не получится.

Ган с сомнением посмотрел на него.

— Да ладно, Крэй. Уж кто-кто, а мы тебе доверяем. Просто скажи, что нашёл.

Крэй невесело улыбнулся.

— Я обнаружил, что Администрация не просто адаптирует факты о поверхности. Паноптикум нас обманывает. На поверхности можно жить. Более того, там есть люди. И, судя по сообщениям, которые я получил, они даже продолжают летать в космос. Ган быстро взглянул на говорившего, а Теро пробормотал:

— Крэй, твоё обвинение — преступление степени А.

Он замолчал. Продолжать не требовалось.

— Вот именно поэтому мы здесь. Одних моих слов недостаточно. Я пойму, если кто-то из вас не захочет в этом участвовать. Можно уйти прямо сейчас. Я дам карту, и никто в Бункере не узнает, где вы были.

Теро это явно задело. В их отношениях спор был старый: Крэй всегда стремился действовать, Теро — сначала убедиться, что не нарушает правила.

— Намекаешь на то, что я работаю в охране? Думаешь, я продался за жизнь в Экономике и армейский паёк?

Крэй сложил перед собой руки домиком. По выражению его лица Теро понял, что тот что-то решил. Крэй медленно полез под плащ. На свет появился хромированный револьвер. Он выглядел музейным экспонатом. Хорошо обслуженным, смазанным и смертельно опасным музейным экспонатом.

— Думаешь, я тебе не доверяю? — легко спросил Крэй. — Возьми. Адаптируй факт моей жизни по своему усмотрению, если всё это тебя не убедит.

Свободной рукой он указал на папки. Теро перегнулся через стол, забрал револьвер, откинул барабан и высыпал патроны на ладонь. Несколько секунд рассматривал их, потом поднял глаза.

— Боевые. Крэй, дружище, ты вообще в порядке?

— Мне нужно, чтобы вы оба меня выслушали. Отсюда мы уйдём с решением. Я больше не могу вариться во всём этом один.

Крэй открыл первую папку, раздал Гану и Теро по стопке листов и начал объяснять. В сети Бункера любой желающий мог посмотреть официальные показатели с поверхности: радиационный фон — очень высокий; химическое загрязнение — предельно допустимые концентрации токсичных газов превышены; освещённость — стабильно низкая из-за ядерной зимы и плотных облаков; температура — низкая по той же причине. Показания годами почти не менялись. Они давно превратились в такую же часть повседневности, как гул вентиляции, и никто ими особенно не интересовался. Крэя же как раз это и заинтересовало. Ему было мало сухой выжимки Администрации. Он хотел увидеть данные сам — непосредственно с датчиков. В реальных показаниях Крэй рассчитывал найти то, чего не было в официальных сводках: шум, аномалии, различия между станциями.

Настоящие датчики не дают идеально ровных показаний. У них есть собственная погрешность, на результаты влияют температура, старение оборудования, случайные помехи. Из такого шума можно извлекать информацию: считать распределения, искать аномалии, сравнивать показания разных станций. Для Крэя даже такой мысленный выход за пределы тесного Бункера был способом почувствовать себя живым.

После нескольких месяцев подготовки ему удалось попасть в ремонтную бригаду и нелегально подключиться к древней цифровой линии. Кабель уходил сначала в бетон, потом в горные породы и в конце концов соединялся с метеостанцией на поверхности. Данные он прогонял через цепочку терминалов, чтобы запутать следы, а затем сохранял на нелегальном компьютере на Дне.

После подключения Крэй почти месяц не появлялся на Дне. Всё это время терминал понемногу скачивал архив метеостанции. Пакеты пересылались через случайные интервалы и на низкой скорости — достаточно медленно, чтобы не привлечь внимание работников Информационной Магистрали.

Когда, по расчётам Крэя, архив должен был загрузиться полностью, он оформил больничный и исчез на Дне почти на неделю. Вкус победы оказался очень горьким.

Крэй развернул огромный лист, склеенный из шестнадцати страниц офисной бумаги. На нём теснились графики за последние девятнадцать лет, формулы и пояснения.

— Не спрашивайте как, но я подключился к шести древним цифровым линиям, заложенным ещё при строительстве Бункера. Если никого не убивать, это максимум, что я могу.

Судя по выражению лица Крэя, про убийство он не шутил. Он ткнул указкой в один из графиков.

— Посмотрите сюда. Спустя примерно полтора года после начала Конфликта на всех шести линиях резко падает разброс показаний радиации.

Он провёл указкой дальше.

— Настоящие датчики никогда не показывают одно и то же. У них шум, погрешности, влияние температуры, старение. А здесь разброс падает резко. Не постепенно. В один момент.

Крэй посмотрел на друзей.

— Так ведёт себя не природа. Так ведёт себя симулятор.

Ган перестал листать бумаги.

— То есть?..

— Первые полтора года отсюда шли настоящие данные. Потом реальные датчики отключили и заменили симуляцией.

Крэй перевёл указку на другой участок графика.

— А теперь самое интересное. Перед самым переключением показания реальных датчиков начали снижаться. Радиационный фон падал. Их отключили именно в тот момент, когда поверхность начала становиться безопаснее.

В отсеке стало совсем тихо.

— И вишенка на торте. Я сопоставил время отключения станций с климатической моделью. Четыре из шести датчиков стоят возле одной горной реки. И отключались они один за другим — по направлению течения.

Он обвёл четыре отметки.

— Похоже, после Конфликта в горах осело много радиоактивной пыли. Примерно через полтора года её начало смывать. Как только очередная станция начинала показывать заметное падение радиации, её заменяли симулятором.

Повисло молчание. Ган выругался, не выдержал и принялся ходить по отсеку.

— Вот тебе и адаптированный факт, — прорычал Теро.

Ган, не находя себе места, ухватился за балку, подтянулся и перемахнул на другую сторону стола.

— Но когда ты это обнаружил?

Крэй отвёл взгляд.

— Примерно полгода назад.

Теро задумчиво посмотрел на него.

— То-то ты последние месяцы ходил как покойник.

Потом выпрямился.

— Ты ещё говорил про людей. И про корабли.

Крэй кивнул. Из кармана он достал маленькую коробочку с прорезью динамика и положил её на стол.

— А теперь более интересное.

Ган и Теро переглянулись.

— Ещё интереснее?!

Из коробочки донёсся металлический голос:

— Мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй. Говорит борт «Орион». Мы терпим крушение. Повторяю: мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй. Говорит борт «Орион». Мы терпим крушение. Это автоматическая трансляция. В сообщение вложены координаты.

Крэй выключил устройство. Несколько секунд никто не говорил.

— Надо покурить, — наконец глухо произнёс Теро.

— Кури на здоровье. Я ещё травы немного купил на Дне. Для алиби, если кто-нибудь всё-таки выяснит, что мы здесь были.

Крэй высыпал содержимое маленького пакетика в плошку и поставил её на горелку возле вентиляционной шахты, чтобы дым вытягивало наружу. Ган было протянул руку.

— Отставить, — гаркнул Крэй. — Мне сейчас нужны ваши мозги чистыми.

Гану пришлось ограничиться табаком. Теро медленно докурил сигарету, бросил окурок в пустую упаковку от пайка и долго смотрел на Крэя. Потом тихо спросил:

— Ты можешь достать билеты наверх?

Глава 7. Орбита

Запись IV

Всё началось с собрания.

Такие собрания в Обители проводились редко, поэтому в главный зал люди входили непривычно тихо. Кто-то шутил, кто-то переговаривался вполголоса, но общее настроение было тревожным. Я вообще умудрилась опоздать и осталась стоять у дальней стены. На сцене метался Али. Обычно спокойный и обстоятельный, сейчас он напоминал хищника, запертого в клетке. С микрофоном в руке он ходил взад-вперёд перед огромным экраном, где мелькали графики и орбитальные схемы.

— За последние девять лет расконсервированные спутники корпорации «ТехМос» утилизировали около девяноста процентов объектов, классифицированных как космический мусор.

Он замолчал.

— И я не понимаю почему. Ни одна из наших моделей не предполагала, что «ТехМос» способен за такое время очистить Орбиту. Я также не понимаю, почему его системы вообще начали выходить из режима консервации. Экипажа на борту не осталось, а штатные программы не предусматривают самостоятельной расконсервации. Тем не менее спутниковая группировка активна, Орбита почти чиста, а сам транспорт отвечает на часть служебных запросов. По залу словно прошла волна холода. Я никогда раньше не слышала от Али этих слов. Если Али чего-то не понимал, кто тогда понимал? Через неделю началась подготовка к полёту.

Топливо для шаттла приближалось к концу срока хранения. Орбита была чистой. Спутниковая группировка функционировала лучше, чем ожидалось. И там, наверху, оставался лакомый кусок: огромный автоматический транспорт компании «ТехМос». Если бы мы смогли получить к нему доступ, то получили бы доступ и к большей части спутников. Это был шанс вернуть человечество в космос. Когда объявили состав экипажа, я почти не дышала.

— Кси.

Я стиснула руки так сильно, что ногти впились в ладони. Мы летим. Мы действительно летим. Последующие месяцы прошли в тренировках, экзаменах и бесконечных проверках. Нас гоняли по симуляторам, заставляли часами работать под водой в тренировочном бассейне и отрабатывать аварийные процедуры до автоматизма. Мне казалось, что я живу между двумя состояниями: устала и очень устала. Но каждый раз, когда хотелось всё бросить, я вспоминала одну простую мысль. Скоро космос. Настоящий.

Как ни странно, сам взлёт не оставил яркого следа в памяти. Было страшно. Меня тошнило почти всё время, а в невесомости казалось, что внутренности решили жить собственной жизнью. Зато я никогда не забуду момент встречи с кораблём «ТехМос». Сначала он был просто звездой среди звёзд. Потом — яркой точкой, а затем заслонил собой половину неба.

Когда включились прожекторы шаттла, я наконец увидела аварийный шлюз: маленькое светлое пятно на корпусе гиганта. Мы летели к кораблю, который никто не посещал почти два десятилетия. Полностью расконсервировать его по штатной процедуре было невозможно: для этого требовалось сервисное судно «ТехМоса», которого давно не существовало. Зато в архивах гражданской обороны нашли аварийный ключ доступа. Сначала я решила, что речь идёт о криптографическом ключе. Но нет, упоминался обычный металлический ключ. Словно кто-то одновременно проектировал космический корабль и банковский сейф. Ещё прекраснее оказалось то, что он запускал: аварийный пневматический компьютер. Никакой цифровой электроники — только клапаны, давление и запас сжатого воздуха. После брифинга я окончательно решила, что космос издевается над нашими представлениями о будущем.

Карн и Тэрм должны были выйти из «Ориона», в скафандрах добраться до аварийного шлюза «ТехМоса» и проникнуть внутрь. Там им предстояло вручную запустить реактор. После этого должны были ожить стыковочные системы, и только тогда к кораблю смог бы подойти шаттл. Сама стыковка похожа на аркадную игру: нужно совместить один крестик на экране с другим и одновременно погасить относительную скорость почти до нуля. Обычно большую часть работы делает автоматика. Но корабль почти двадцать лет никто не обслуживал, часть маяков молчала, часть вещала в нестандартных диапазонах частот, поэтому человек должен был контролировать манёвр до самого конца.

В комм-линке раздался уверенный голос Карна:

— «Орион», внимание! Готовность номер один! Экипажу провести проверку всех систем скафандров! Выход к аварийному шлюзу согласно расписанию через шесть минут!

Я моргнула, вызывая меню на визоре, и запустила стандартные тесты. Согласно плану полёта, я как субкомандир оставалась на борту с большей частью экипажа, а Карн с Тэрмом вершили главное таинство — открывали аварийный шлюз. Впрочем, как выразился Карн, «чтобы нам не было скучно», он закрепил на левом плече камеру, и мы могли наблюдать за процессом вскрытия шлюза. Я смотрела на монитор краем глаза. Всё равно мало что понимала в происходящем и вряд ли могла им помочь. Они вдвоём выкрутили шесть здоровенных болтов, окрашенных в оранжевый цвет, и открыли скрытую консоль. На ней не было ничего, кроме крупных металлических клавиш и прорези для ключа.

Я почувствовала некоторое разочарование и отвернулась от монитора, наблюдая, как из-за корпуса «ТехМоса» появляется солнечный диск. Изображение с камеры резко дёрнулось. Карн и Тэрм вручную открывали створки шлюза. Пневмокомпьютер, видимо, убрал только стопоры. Монитор потемнел и тут же вспыхнул снова: в шлюзовом отсеке не было аварийного освещения, и Карн включил прожектор. Тэрм наконец добрался до чего-то, уже больше похожего на компьютер: клавиатуры и дисплея, выводившего только текст. Но ему этого хватало и он с явным удовольствием вбивал команды и следил за бегущими по экрану строками. Наконец Тэрм повернулся к Карну и показал большой палец. Картинка с камеры погасла.

— А теперь, детки, займёмся делом, — весело сказал Карн.

Связь оборвалась, и я нахмурилась. Согласно плану полёта, камера должна была работать непрерывно до завершения подготовки шлюза. Именно для этого её и устанавливали.

— Странно, — пробормотала я.

Через несколько секунд пришёл вызов из Центра.

— Борт «Орион», это Центр. Согласно регламенту, видеоканал должен оставаться активным. Возникли технические трудности?

Я уже собиралась ответить, когда заметила взгляд Мо. Он смотрел не на экран, а на меня. Спокойно и выжидающе, словно хотел понять, что я скажу. Именно его взгляд мне не понравился больше всего. Не отключённая камера. Не нарушение регламента. Взгляд человека, который словно заранее знал, что происходит.

— Центр, это «Орион-Два». Предположительно помехи от внешней обшивки корабля. Решением оперативного совета экипажа камера временно отключена.

Я солгала раньше, чем успела решить, зачем. И не слишком убедительно. Но теперь устраивать разбирательство посреди операции было уже поздно. Связь завершилась, и я повернулась к остальным. Эн возился с навигацией и ничего не замечал. Эд поймал мой взгляд, ничего не сказал и лишь едва заметно кивнул. Он тоже что-то заметил. Что именно — я пока не знала. Но понимала: если два человека одновременно чувствуют неладное, обычно проблема существует.

С этого момента я начала внимательно наблюдать за группой Карна. И чем внимательнее смотрела, тем меньше мне нравилось увиденное. Ничего серьёзного. Никаких грубых нарушений. Просто мелочи. Карн и Тэрм слишком часто переговаривались по закрытому каналу. Мо постоянно оказывался рядом с ними. Разговоры обрывались, стоило подойти кому-нибудь постороннему. Но неприятнее всего было другое: все трое выглядели совершенно спокойными. Словно знали что-то, чего не знали остальные. Возможно, я просто накручивала себя. Но за годы жизни в Обители я усвоила одну вещь: когда ощущение опасности появляется без причины, обычно причина находится чуть позже.

Наконец наш стыковочный узел подошёл к аналогичному узлу на корабле, и захваты с громким скрежетом, разнёсшимся по всему шаттлу, зафиксировали нас. Вот мы и в гостях. Я отщёлкнула крепления. Подготовка в бассейне таких эффектов не давала. Сознательно делая минимум движений, я всё равно успела несколько раз врезаться во внутреннюю обшивку и отлететь от неё. Я почувствовала, как предполётное напряжение постепенно покидает меня. И хотя неизвестность всё ещё пугала, я гордилась тем, что сделала это.

Оказалась на Орбите. Не тренажёр, не бассейн и не симулятор. Настоящий корабль на Орбите. В тот момент мне казалось, что самое трудное уже позади. Сейчас я понимаю, насколько ошибалась. Потому что именно тогда началась игра, правил которой я не знала. И первым предупреждением стал оружейный кейс. Тогда я решила, что это случайность. Позже оказалось, что случайностей на этом корабле почти не было.

Глава 8. Аугмент-лотерея

Ган вернулся под утро. Посиделки с Теро и Крэем на Дне затянулись, и теперь он рассчитывал только добраться до секции регенерации воздуха, отметиться в системе и заснуть в одном из крошечных технических помещений. Но планам не суждено было сбыться. Едва он убрал карточку от считывателя, в помещение вбежал Зен — начальник секции регенерации — и молча указал на Гана кому-то в коридоре. Оттуда плавно вышел здоровенный мужчина в костюме со значком Службы Безопасности на груди. Он протянул Гану идентификационную карточку, представился и что-то сказал, но Ган почти ничего не услышал. В голову ворвался ужас. Ган даже удивился, что всё ещё стоит на внезапно ослабевших ногах. Они всё узнали. Пришли за ним. Администрация в курсе.

Безумный внутренний голос завывал на манер сирены номер два. Лишь заметив, что оба мужчины вопросительно на него смотрят, Ган сглотнул и заставил себя собраться. Нужно было изображать ничего не подозревающего сотрудника секции регенерации столько, сколько получится. Я просто сотрудник секции регенерации. Я Ган. Идентификационный номер пятьсот восемьдесят ноль четыре сорок восемь. Я ни в чём не виноват. Мозг натужно пытался вывести машину из пике.

— Здравствуйте! Извините, я никогда раньше не сталкивался со Службой Безопасности. В секции регенерации какие-то проблемы?

Ган услышал собственный голос словно со стороны и протянул липкую дрожащую ладонь. Здоровяк сжал её так, что кости запястья чудом выдержали.

— Извините, господин Ган. Понимаю, что моё появление могло вас напугать. К вам нет никаких претензий. Напротив, Администрация хочет сделать персональное предложение, которое позволит значительно повысить ваш социальный рейтинг. Нам подготовят помещение для беседы вон там.

Он указал на кабинет начальника секции.

— Оставьте персональные вещи и проследуйте туда, пожалуйста.

Сотрудник безопасности развернулся и начал уходить ещё до того, как успел договорить «пожалуйста». Канна как раз проходила мимо с корпусом ионизатора воздуха. Она неловко ткнула Гана патрубком в бок и так сурово посмотрела ему в глаза, что даже в его нынешнем состоянии намёк оказался понятен. Они сделали несколько шагов к вентиляционной решётке.

— Крэй просил передать, чтобы ты не тупил и соглашался на всё, что предложат, — прошептала Канна ему на ухо и беспокойно коснулась руки. — Больше я ничего не знаю.

Ган тоскливо посмотрел ей вслед. Похоже, он действительно во что-то влип, но пока совершенно не понимал во что. Из кабинета Зена здоровяк уже нетерпеливо махал рукой. На мгновение Гану показалось, что он смотрит на себя со стороны: вот сотрудник секции регенерации, слегка испуганный визитом Службы Безопасности, идёт выслушивать щедрое предложение Администрации. Ничего необычного. Внезапно ему страшно захотелось наружу. На свежий и, как совсем недавно выяснилось, вовсе не радиоактивный воздух.

В пыльном крошечном кабинете грубо расчистили стол и водрузили на него портативный терминал. Безопасник, ругаясь на местную безалаберность, выдрал из стены глючащий сетевой концентратор и подключился напрямую. Терминалы Службы Безопасности всегда казались Гану чем-то из будущего: камеры, дактилоскопические датчики, экспресс-анализаторы ДНК — и Творец знает, что ещё.

— Садитесь.

Наконец мозг Гана вспомнил, что человека напротив зовут Лиаф. Камеры терминала замерцали, реагируя на появившееся в поле зрения лицо. Лиаф встал по другую сторону стола и расплылся в профессионально доброжелательной улыбке.

— Итак, господин Ган, рад поздравить вас с выигрышем в аугмент-лотерее.

Ган открыл рот, но Лиаф тут же поднял руку, не позволяя испортить хорошо отрепетированное выступление.

— Понимаю, вы хотите сказать, что не участвовали в лотерее. Но это не совсем так. Каждый дееспособный гражданин, соответствующий требованиям, принимает участие автоматически. Периодичность розыгрышей различается. В данном случае кандидат отбирался около пяти лет. Вас выбрали на основании большого количества факторов, и для вас это прекрасная возможность повысить социальные показатели. Кто знает...

Лиаф весело подмигнул.

— Возможно, даже переселиться в сектор энергетики.

Сектор энергетики был одним из самых переполненных в Бункере. Почти всё энергодобывающее оборудование ради безопасности ещё на этапе строительства вынесли за пределы основных жилых объёмов, глубже в скальную породу. Теперь свободного места там почти не осталось. Жизнь в секторе означала тесноту, духоту и бесконечные переходы по техническим магистралям. Ган не смог изобразить восторг, отчего Лиаф заметно погрустнел.

— Ваш друг Теро очень вас рекомендовал. Предоставил прекрасную характеристику.

Ну понятно. Крэй что-то разнюхал, подключил Теро, но объяснить план Гану они уже не успели. Он кисло улыбнулся и, внезапно разозлившись на необходимость участвовать в этом спектакле, заявил:

— А я вообще планирую переселиться в Экономику. Только там смогут по достоинству оценить такого прилежного сотрудника, как я!

Лиаф едва не захлопал в ладоши. Последние сомнения исчезли с его чугунного лица.

— Я знал, господин Ган, что в вас есть что-то этакое!

Терминал запищал. Экран загорелся, появилось приглашение войти в систему. Лиаф поднял большой палец и жестом показал Гану приложить ладонь к панели. Ган послушно положил руку на подсвеченное изображение кисти. Панель вспыхнула, считывая папиллярные линии.

— Активировав биометрический ключ, вы автоматически соглашаетесь с лицензионным, медицинским и военным соглашениями. С данного момента социальная страховка не действует в случае стихийных бедствий, непредсказуемых последствий аугментаций и хирургического вмешательства, — несколько запоздало сообщил терминал.

Ган почувствовал, что погружается в неизвестность всё глубже.

— Поздравляем, господин Ивак! Вы успешно прошли тест быстрых движений глаз. Теперь необходимо провести экспресс-анализ крови. Воспользуйтесь одноразовым юнитом.

Лиаф благодушно махнул рукой, словно прощая системе маленькую ошибку, и, прежде чем Ган успел что-либо спросить, перегнулся через стол и больно ткнул его в палец небольшим катетером. Когда ёмкость заполнилась, безопасник вставил юнит в терминал. Несколько мучительно долгих минут спустя система снова ожила.

— Экспресс-анализ пройден успешно. Теперь вы, господин Ивак, ещё на один шаг ближе к получению статуса сверхдееспособного гражданина!

Из динамиков полилась тихая скороговорка — таким тоном обычно сообщали пустую и ненужную информацию, которую по закону всё-таки следовало произнести вслух:

— Напоминаем, что получение статуса сверхдееспособного гражданина ограничивает право на ношение оружия, заключение брака, составление завещания, работу в средствах массовой информации и государственных учреждениях, получение дохода сверх прожиточного минимума, а также ряд иных прав в соответствии с постановлением четыреста тринадцать «О внесении поправок в ряд документов». Желаете ознакомиться с полным текстом?

Лиаф мгновенно перегнулся через стол и нажал «Пропустить». Ган заскрипел зубами. Работа, комната, привычная жизнь — всё то немногое, что принадлежало ему ещё утром, словно начинало исчезать одно за другим. Терминал зажужжал и вытолкнул из щели встроенного принтера ещё горячую идентификационную карточку, на которой был запечатлён испуганный Ган. В остальных полях — чужой номер, чужая регистрация и чужое имя: «Ивак». Лиаф протянул руку и в очередной раз попытался раздробить Гану несколько трубчатых костей.

— Поздравляю, господин Ивак. Вы никогда не забудете этот день! Вы вытянули счастливый билет. У вас есть час на сборы. Хотя, с учётом оформления, думаю, осталось минут сорок.

Ган решительно высвободил руку, забрал ещё тёплую карточку и вышел из кабинета. Пора было взрослеть и учиться вести себя как господин Ивак. В коридоре ему попался Зен. Начальник секции выглядел растерянным и при появлении Гана только развёл руками, словно заранее отказывался отвечать за происходящее. Ган остановился.

Ещё несколько минут назад его трясло от страха перед Службой Безопасности. Потом у него без спроса взяли биометрию, кровь и согласие на непонятную процедуру. Система назвала его чужим именем, перечислила права, которых он лишался, и поздравила со счастливым билетом. Страх никуда не исчез, но сменил направление.

— Зен.

Начальник секции тоже остановился. Ган подошёл ближе. Зен инстинктивно отступил на полшага.

— Я сейчас уйду отсюда. Куда — мне пока даже толком не объяснили. Возможно, вернусь. Возможно, нет.

— Ган, я...

— Не надо.

Ган говорил тихо, и собственное спокойствие пугало его сильнее крика.

— Здесь останутся люди, за которых я отвечал. Если Администрация решила, что я теперь господин Ивак, сверхдееспособный гражданин или ещё какая-нибудь разновидность счастливчика, прекрасно. Но я хочу знать, что с ними ничего не случится.

Зен нахмурился.

— Я не понимаю, к чему ты...

Ган шагнул ещё ближе.

— Особенно с Канной.

Теперь Зен понял, и его лицо напряглось.

— Ты мне угрожаешь?

Ган некоторое время смотрел ему в глаза. Ещё вчера он, скорее всего, отступил бы, перевёл всё в шутку или начал объяснять, что имел в виду совсем другое. Но сегодня он просто промолчал.

— Я прошу тебя очень внимательно запомнить наш разговор.

Зен открыл рот, но потом заметил новую карточку в руке Гана. Взгляд задержался на ней чуть дольше, чем следовало.

— Я понял, — наконец сказал он. — С Канной всё будет в порядке.

Ган кивнул и ушёл в переплетение технических помещений, где нашёл Канну в третьей секции. Она проверяла ионизаторы и сначала сделала вид, что слишком занята, чтобы его замечать. Ган нерешительно остановился рядом. Канна обернулась и тут же обняла его. Он почувствовал её слёзы и неожиданно для самого себя понял, что хочет, чтобы Администрация когда-нибудь за них заплатила. Ган отстранился и серьёзно посмотрел на неё.

— Канна, я ввязался в очень рискованную игру. Если всё получится, я вернусь и найду тебя. Мне нужно, чтобы ближайшие два месяца ты пожила в моём отсеке. Крэй проведёт передачу через СОРОКУ. Если у меня не получится...

Ган сам не знал, как закончить, но Канна решила проблему за него и резко ударила в солнечное сплетение. Он согнулся.

— Идиот, — прошептала она. — Ты обязан вернуться. На кой хрен я вообще перетащила тебя в сектор регенерации? Чтобы ты сдох непонятно где?

Ган попытался вдохнуть и одновременно ответить, но Канна не дала ему сделать ни того, ни другого. Она поцеловала его, и поцелуй оказался неожиданно мягким. На несколько секунд исчезли Администрация, аугмент-лотерея, Крэй, поверхность, чужая карточка в кармане и даже господин Ивак. Но первым о времени вспомнил именно господин Ивак. Пожалуй, самым тяжёлым в тот день оказалось просто выйти из этого отсека.

Глава 9. Корабль

Запись V

Я влетела в каюту Карна и заперла за собой переборку. Он висел над спальным мешком с какой-то старой технической книгой и даже не вздрогнул.

— Наконец-то, — сказал он. — Я уже начал думать, что ты не придёшь.

— А я начала думать, что ты считаешь меня идиоткой.

Улыбка на его лице стала только шире, и меня это взбесило. Я ухватилась за поручень, выдернула из кобуры игольник и нажала на спуск. Обшивке мягкая игла ничем не угрожала, зато книга вырвалась из рук Карна и оказалась пришпилена к стене. Он медленно посмотрел сначала на неё, потом на меня.

— Ладно, — признал он. — Это было убедительно.

— Хватит играть, Карн.

Улыбка исчезла.

— Тэрм сутками сидит за терминалами. Мо ведёт себя так, будто уже простился со всеми нами. Ты облазил половину корабля. Что вы ищете?

Он молчал.

— Говори.

— Или?

— Или я прекращу делать вид, что ничего не замечаю.

Последние слова прозвучали жёстче, чем я собиралась. На самом деле мне не хотелось никого арестовывать и не хотелось выбирать сторону, но эта мутная ситуация меня достала. Карн посмотрел на игольник, потом мне в глаза и впервые за всё время выглядел не самоуверенным, а усталым.

— Знаешь, что меня всегда поражало в тебе?

Я закатила глаза.

— Не начинай.

— Нет, правда. Все считают тебя правильной. Послушной. Любимицей учителей.

Он усмехнулся.

— А я всегда видел другое. Ты одна из немногих в Обители, кто способен нарушить приказ, если решит, что приказ неправильный.

Я ничего не ответила, потому что он попал в точку. Карн некоторое время молчал, а потом тихо сказал:

— Мы нашли транспортный отсек.

Теперь настала моя очередь молчать.

— Большой отсек. Слишком большой, чтобы его не учли при строительстве корабля. Его нет в документации. Его нет в журнале. Его как будто не существует.

— И?

— Внутри стоит внутрисистемный лайнер.

Сердце неприятно дёрнулось.

— Исправный?

— Похоже на то. На нём можно добраться до Врат.

В каюте стало очень тихо.

— Карн...

— Нет, дослушай.

Он оттолкнулся от стены и завис напротив меня.

— Мы выросли на руинах мира, Кси. Нас учили восстанавливать планету. Терпеть. Ждать. Быть осторожными.

Он махнул рукой куда-то за обшивку корабля.

— А что, если за пределами системы есть люди?

— Что, если нет?

— Тогда мы вернёмся.

— А если не сможем?

— Тогда хотя бы попробуем.

На секунду мне захотелось согласиться. Просто согласиться и забыть обо всём: об Обители, приказах, бесконечных обсуждениях безопасности. Потому что в его словах была жизнь — настоящая, опасная и безрассудная. Но такая живая.

— Ты уже всё решил? — тихо спросила я.

Карн отвёл взгляд, и этого оказалось достаточно. Он действительно уже всё решил без меня и остальных. Так же, как учителя в Центре принимали решения за нас. Я медленно убрала игольник в кобуру.

— Я не стану вас сдавать.

Он облегчённо выдохнул.

— Но если кто-нибудь из ваших захочет отказаться, выбор останется за ним.

Карн кивнул.

— Конечно.

— И если я увижу, что ты давишь на людей...

— Не увидишь.

На этот раз он ответил сразу, слишком быстро для лжи. Некоторое время мы просто смотрели друг на друга. Кажется, впервые я действительно понимала, почему Карн всё это затеял. Я уже собралась уходить, когда по кораблю прокатился вой сирены. Мы оба вздрогнули. Сигнал тревоги: «Член экипажа в опасности». Карн среагировал раньше меня, и через мгновение мы уже летели к выходу из каюты. Сигнал шёл из технического отсека. Когда мы влетели внутрь, Тэрм уже висел над консолью.

— Я ничего не делал! — выпалил он раньше, чем кто-либо успел открыть рот.

В этот момент тяжёлые переборки рухнули вниз, отсекая половину выходов из отсека. Следом в меня врезались Эд и Эн, спешившие из другой части корабля. Судя по колоде карт, они опять во что-то играли. Оставшиеся переборки закрылись, и по кораблю прокатился металлический гул. Освещение погасло, на смену ему пришёл тусклый оранжевый аварийный свет. На несколько секунд наступила абсолютная тишина.

Я только теперь заметила две вещи: что рефлекторно достала игольник и что никто из нас не взял с собой шлемы от скафандров. От этой мысли внутри стало холодно. Теперь мы полностью зависели от системы жизнеобеспечения корабля. Корабля, болтавшегося на Орбите почти двадцать лет без сервисного обслуживания и только что решившего нас запереть. Карн неожиданно положил руку мне на плечо.

— Спокойно.

Я посмотрела на него. Он был совершенно спокоен, будто только этого и ждал.

— Разберись со своими ребятами. Я — со своими.

И тихо добавил:

— И убери пушку.

Я нехотя подчинилась.

— Эн. Эд. Проверка скафандров.

Ноль реакции.

— Эн! Эд!

Оба вздрогнули, и только теперь я поняла, что Карн специально дал мне команду, чтобы занять делом. Чтобы я не думала. И это даже почти сработало, потому что я уже представляла, как перестаёт работать подача воздуха, как медленно падает давление или накапливается углекислота. Ещё вспомнила, что санузел на этом корабле находится за несколькими переборками от нас. Потом снова представила, как мы задыхаемся в этом металлическом гробу. Страх начинал влиять на меня сильнее любой разгерметизации.

Поэтому я развернулась и отвесила Карну такую пощёчину, что нас обоих отбросило в разные стороны, после чего повисла тишина. Карн потёр покрасневшую щёку.

— За что?

— Во-первых, ты командир. А это значит, что ты должен был отправить меня разбираться с сиреной, а сам напялить на себя шлем и ждать моего доклада.

— Исчерпывающее объяснение.

— А во-вторых, я испугалась.

Несколько секунд никто не двигался. Потом расхохотался Эд, следом Эн, даже Мо прыснул. Вскоре рассмеялся весь отсек, и напряжение немного отпустило.

— Отлично, — сказал Карн, потирая щёку. — Теперь вернёмся к работе.

Он быстро распределил задачи, и через минуту все уже обследовали переборки и искали аварийные механизмы вскрытия. Именно тогда ожили динамики. Сначала раздался шум помех, потом наступила тишина, а затем бесстрастный синтезированный голос произнёс: