Kitabı oxu: «Полвека с Вьетнамом. Записки дипломата (1961–2011)»
Автор выражает глубокую благодарность ГлавУпДК при МИД России, Ассоциации российских дипломатов и Фонду ветеранов дипломатической службы за оказанное содействие в издании книги
Издание Фонда ветеранов дипломатической службы
© Зайцев А. С., текст, фото, 2020
© Издательство «Человек», издание, оформление, 2020
Здравствуй, Вьетнам
На институтской скамье
Кровные узы вьетнамского брата
Юрий Гагарин высоко и вблизи
Впервые во Вьетнаме
На институтской скамье
В августе 1956 года, находясь под впечатлением известий о героической борьбе вьетнамского народа против колонизаторов и первого официального визита в нашу страну правительственной делегации молодой Демократической Республики Вьетнам во главе с президентом Хо Ши Мином, я поступил на вьетнамское отделение только что открытого Института восточных языков при Московском государственном университете имени М. Ломоносова и увлеченно занялся изучением истории, литературы и языка тогда еще мало знакомой далекой страны.
Помню, как уже на первом курсе, едва освоив с десяток фраз на оказавшемся совсем непростом, но необыкновенно мелодичном языке, я искал случая заговорить на улице и метро с вьетнамскими сверстниками на их родном языке. До сих пор – хоть разбуди ночью – спою без запинки, правда, только начальные куплеты («ланг той сань баунг че…») первой разученной мною вьетнамской песни «Lang toi» («Моя деревня»). Ее выбрал для исполнения нашей группой на институтском празднике сын принца Суфанувонга, будущего первого президента Лаосской народно-демократической республики. Разучивать эту песню я несколько раз приходил к нему в интернат для детей вьетнамских и лаосских руководителей и сирот героев войны (он занимал тогда бывший особняк Берии на Малой Никитской, где сейчас располагается посольство Туниса).
Принадлежность Института восточных языков, позднее переименованного в Институт стран Азии и Африки, к семье Московского государственного университета им. М. Ломоносова открывала для меня широкие возможности для продолжения самообразования, включая посещение лекций известных ученых на других факультетах, прежде всего соседних историческом и филологическом. Доступ в их библиотечные фонды помог знакомству с ранее недоступными мне дореволюционными изданиями произведений русских и зарубежных писателей и поэтов, которые находились тогда фактически под запретом и после революции не переиздавались.
В то время, которое позже историки отнесут к середине «хрущевской оттепели», мы буквально набросились без разбора на дореволюционные издания поэтов Серебряного века, в прошлом очень популярных или скандально известных, чьи имена лишь упоминались, и то не все, оставаясь за пределами школьной программы. Теперь все это стало доступно, и я благодаря богатым фондам библиотеки филфака, восполняя пробелы образования, перечитал взахлеб от не издававшихся у нас сочинений русских классиков до символистов А. Белого и К. Бальмонта, футуриста В. Хлебникова, а также И. Северянина, С. Черного и многих других. Помню, как в институтском литературном кружке мы долго спорили, кто прочтет тех или иных полюбившихся поэтов. Мне несколько раз «доставался» Э. Багрицкий, однотомник стихов которого только что вышел из печати. Запомнилась встреча с Андреем Тарковским в клубе МГУ на ул. Герцена с его сбивчивым рассказом о съемках «Иванова детства», концерт А. Вертинского в Доме кино, премьера «Гамлета» с М. Казаковым в главной роли в театре Маяковского в постановке Н. Охлопкова.
Напоенный воздухом «хрущевской оттепели», мой и однокурсников эмоциональный подъем еще больше укрепился во время общения с нашими сверстниками из разных стран в дни VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов летом 1957 года. Общение с делегацией Вьетнама – для роли официального переводчика я, понятно, еще не годился – стало для меня первым практическим опытом применения приобретенного на первом курсе института еще скудного словарного запаса на языке, который только недавно начал осваивать.
На втором курсе института посещал лекции на факультете психологии, под влиянием своего преподавателя и лекций на истфаке увлекся археологией, во время летних каникул участвовал в организованной Институтом археологии Академии наук экспедиции на Средний Урал и в Западную Сибирь. Как лаборант занимался поиском и копированием на кальку наскальных рисунков народов ханты и манси. Из экспедиции вынес незабываемые впечатления: стойкое неприятие запаха диметилфталата, средства от комаров, с помощью которого за неимением тогда другого, удавалось спасаться хоть на короткое время от мошкары; настоящая баня по-черному по воскресеньям с ее особым ритуалом в деревнях старообрядцев, танец шамана у костра на заброшенном прииске и небывалое нашествие в тот год энцефалитных клещей в пригороде Тюмени, где мы останавливались на ночлег.
Взялся с группой однокурсников за выпуск первой институтской стенгазеты (меня выбрали главным редактором). Вольнодумный привкус ряда студенческих статей и заметок не всем нравился в ректорате, что не раз становилось предметом разбирательств.
В декабре 1957 года, принятый внештатным референтом в Комитет молодежных организаций (КМО), по заданию редакции его «Информационного бюллетеня» взял интервью у матери Героя Советского Союза Саши Чекалина о переписке с вьетнамской молодежью и опубликовал свою первую журналистскую статью.
Тогда же, осознав, что без регулярного живого общения с носителями вьетнамского языка его по-настоящему не осилить (к тому же ежедневно приходилось тратить несколько часов на дорогу: сначала на автобусе до станции плюс больше часа на электричке и затем на метро), не без труда добился места в студенческом общежитии МГУ в Сокольниках на улице Стромынка, где комнату со мной первый год делили вьетнамский студент и аспирант из Китая. От общения с вьетнамцем, которому я постоянно докучал расспросами с блокнотом в руках, вынес умение неплохо различать беглую вьетнамскую речь и, признаюсь, более основательное знакомство с ненормативной лексикой. Впоследствии демонстрировал свои познания только в узком кругу по просьбе вьетнамских собеседников, что приводило их в полный восторг.
Ценным для меня было общение с вьетнамскими студентами различных московских вузов. Избрав темой своей курсовой работы культ предков и другие общинные верования во Вьетнаме, к концу четвертого курса опросил сто пятьдесят вьетнамских студентов различных институтов, записав их рассказы о том, как отправляется культ духа – хранителя деревни в общинных домах их родных деревень. За эту работу был отмечен премией Научного студенческого общества.
Об учебе на третьем курсе напоминает мне сохранившаяся вырезка из центральной вьетнамской молодежной газеты (в ней опубликованы письмо нашей группы, адресованное вьетнамским студентам, изучающим русский язык в вузах ДРВ, и фотография, на которой под диктовку преподавателя я что-то пишу на доске на вьетнамском).
На четвертом курсе мой тогдашний романтический настрой отражает выбор для первого перевода старинной вьетнамской легенды «Ты Тхык», опубликованной в сборнике студенческих работ.
В том же году моей первой заграницей была Чехословакия, где я побывал в составе студенческой делегации МГУ. Эта поездка запомнилась радушным приемом, особенно в Словакии – Прешове и Михалевцах. Не забуду, как жители в одном селе, где побывала наша группа, узнав, что мой отец воевал в этих местах, участвовал в освобождении Праги и награжден чехословацкими орденом и медалью, наперебой зазывали меня в свои гостеприимные дома и долго не отпускали, вспоминая военные годы.
Тему своей дипломной работы – «Молодежное движение во Вьетнаме» избрал на практике в ЦКШ в Вешняках и подготовил на базе собранных там материалов.
И теперь, полвека спустя после окончания вуза с большой благодарностью вспоминаю своих институтских наставников, прежде всего ярких, талантливых и увлеченных преподавателей языка, литературы и истории Вьетнама М.Н. Ткачева и Д.В. Деопика, которые сумели с самого первого курса направить мою неуемную энергию в полезное русло. Поощряя углубленное изучение профильных предметов на факультетах университета, они привили мне устойчивый интерес к научной работе, что очень помогло в дальнейшем.
Кровные узы вьетнамского брата
До сих пор хранит память встречу с матерью Героя Советского Союза Саши Чекалина1 Надеждой Самойловной в ее небольшой квартире на Ново-Песчаной улице. В декабре 1957 года, в ту пору студент 2-го курса вьетнамского отделения Института восточных языков при МГУ, по заданию редакции «Информационного бюллетеня» Комитета молодежных организаций СССР я взял у нее интервью и опубликовал свою первую журналистскую статью.
С большим волнением перечитываю старые записи в блокноте. «Летом 1957 года, – рассказала в беседе Надежда Самойловна, – после моего выступления на слете выпускников школ Московской области ко мне подошел вьетнамский журналист и спросил, не могла ли я рассказать молодежи Вьетнама о моем сыне. В ответ на мое письмо, которое было опубликовано 7 ноября 1957 года в молодежной газете «Тьен Фонг» («Авангард»), я стала получать много писем со всех концов Северного Вьетнама от воинов Народной армии, рабочих, школьников и студентов».
На круглом столике в небольшой гостиной с трудом умещаются большие пачки писем в разноцветных конвертах. Простые, задушевные слова матери героя, обращенные в письме к вьетнамской молодежи, ее сердечные пожелания еще крепче любить свою родину, преодолевать все трудности, выполняя свой долг перед родиной, как Саша, бороться за ее единство, за счастье своего народа взволновали юношей и девушек далекой страны. Внимательно вчитываюсь в старательно выведенные ровным почерком трогающие душу строки. Сколько искренних чувств, сыновней любви выражено в них!
«Дорогая мама, – пишет боец Народной армии Нгуен Хонг Лиен, прошу Вас считать меня своим сыном, потому что у меня нет матери. Я прошу Вас разрешить мне называть Вас мамой – словом, которое я не произносил вот уже пять лет».
«Я, вьетнамский юноша, – пишет ученик Ханойской средней школы Нгуен Мань Тиен, – очень счастлив, что у меня теперь есть в Советском Союзе мать, что я теперь как бы кровный брат советских юношей и девушек. Позвольте мне называть себя Вашим сыном и братом Саши…».
Когда знакомишься с письмами, перед глазами проходят события тех незабываемых лет в жизни вьетнамского народа. Героическими победами, во имя которых народ Вьетнама принес неисчислимые жертвы, отмечен его путь к свободе и независимости своей родины.
«Я помню, как во время войны враги сожгли мою родную деревню и расстреляли восемьдесят жителей. Среди них был мой восемнадцатилетний брат. Мой отец был схвачен и замучен пытками. Погиб и старший брат. Вспоминая об этом, я еще крепче сжимаю винтовку», – пишет молодой боец Ле Биа.
На землю Северного Вьетнама пришел мир, но страна разделена на две части, многие десятки тысяч людей оказались оторванными от своих семей. Народ Вьетнама хорошо знает виновников своих страданий. С каждым днем усиливается борьба за единство страны.
Вот что пишет об этом Надежде Самойловне боец ВНА Май Тинь: «Наша страна разделена и мне приходится жить вдали от матери, которая живет в Южном Вьетнаме. Я знаю, что режим Нго Динь Дьема не дает нам возможности встретиться и даже переписываться. Но я буду прилагать все усилия, чтобы наша Родина была объединена. Я обещаю Вам следовать в этой борьбе примеру Вашего сына Саши».
И в жизни, и в борьбе вьетнамские юноши и девушки стремятся следовать примеру своих советских сверстников, юного героя Советского Союза Александра Чекалина.
«Я, член Союза трудящейся молодежи Вьетнама, обещаю Вам, что буду неуклонно выполнять Ваши советы – буду любить Родину, как Саша, буду учиться у него героизму».
«Мы обещаем Вам, что будем вырабатывать у себя такой характер, какой был у Саши. Это придаст нам новые силы в учебе, а потом и в работе», – пишут студенты из Ханоя.
«В строительстве новой жизни, в борьбе за объединение страны вьетнамский народ всегда встречал дружественную поддержку и помощь со стороны Советского Союза, – пишет студент Нгуен Ван Кхань. – Я учусь в Политехническом институте в Ханое, который был открыт благодаря помощи Вашей страны. Каждый день, слушая лекции советских специалистов или практикуясь на механизмах, присланных из Советского Союза, я с благодарностью вспоминаю советский народ. Нашей дружбе – 10 тысяч лет!»
* * *
Пишу эти строки в канун двух славных дат в жизни наших народов – 75-й годовщины Победы в Великой Отечественной войне и 45-летия со Дня освобождения Южного Вьетнама.
Все больше времени отделяет нас от тех исторических событий. Но героические подвиги Александра Чекалина и его вьетнамских сверстников, отдавших свои жизни за завоевание этих великих побед, навсегда останутся живы в народной памяти, в сердцах каждого из нас.
Юрий Гагарин высоко и вблизи
Сообщение о космическом полете Юрия Гагарина мгновенно облетело коридоры Центральной комсомольской школы при ЦК ВЛКСМ в Вешняках, где после четвертого курса института первую половину отведенного на преддипломную практику времени я стажировался в должности переводчика группы вьетнамских слушателей, вызвав всеобщее ликование у интернационального состава школы. Радостное возбуждение не покидало нас и в последующие дни. 14 апреля 1961 года, доехав на электричке до Казанского вокзала, мы колонной с портретами Юрия Гагарина направились к Красной площади. Выйдя на нее в многолюдном потоке демонстрантов и проходя мимо мавзолея, мы пристально всматривались в сторону его центральной трибуны, стараясь разглядеть стоявшего на ней легендарного космонавта.
Не думал я тогда, что вскоре мне посчастливится снова увидеть нашего кумира, на этот раз вблизи, и где – в Кремле!
Случилось это три месяца спустя на заключительном приеме для участников 2-го Московского международного кинофестиваля, на котором мне за месяц до отъезда во Вьетнам предложили «подработать» переводчиком вьетнамской делегации.
Когда до открытия фестиваля оставалось всего два дня (эта церемония состоялась вечером 9 июля 1961 года во Дворце спорта в Лужниках), оказавшись у Пушкинской площади, рядом с которой круглосуточно бурлила стройка, я как и другие прохожие, с любопытством наблюдал за лихорадочной работой множества стройбатовских солдат, гадал, успеют ли они вовремя привести в порядок территорию вокруг кинотеатра.
Однако к открытию кинофестиваля после последнего ночного аврала строители и организаторы кинофестиваля в очередной раз посрамили скептиков: в конце сквера на развалинах древних церковных строений выросло новое здание кинотеатра «Россия» (ныне «Пушкинский»). В день его открытия случилось непредвиденное. Кто-то из первых посетителей, еще не привыкший к широким дверным проемам из стекла, к тому же из-за спешки не обозначенными для наглядности цветными полосками, пытался пройти в него через стекло, серьезно поранив себя и других обрушившимися на головы осколками.
К началу проходившего в кинотеатре «Россия» конкурсного показа художественных лент, казалось, все было готово. Однако огрехи предфестивальной гонки продолжали напоминать о себе, и как это часто бывает, в самый не подходящий момент. Минут через десять после начала первого вечернего показа конкурсного фильма «Голый остров» Кането Синдо (ему задолго предсказывали Гран-при, и критики не ошиблись) экран внезапно потух. Еще дважды показ ленты возобновлялся и вовсе прекратился. Установилась томительная пауза: организаторы долго решали, продолжить демонстрацию фильма или отложить его повторный показ на другой день. Наконец, объявили, что прерванный «по техническим причинам» фильм будет показан на следующий день, и зрителям было предложено посмотреть следующую по программе конкурсную ленту. Праздничное настроение, и не только у меня одного, сохранившееся после теплых приветственных выступлений перед началом конкурсного показа, постепенно улетучивалось. Но, оставив в стороне эти и другие накладки, неизбежные при проведении столь масштабного мероприятия, к тому же одного из первых в таком формате, хочу передать окружавшую нас, для кого это было еще и работой, и конечно для зрителей, атмосферу большого праздника, волнительную от близкого прикосновения к любимому искусству и его знаменитым творцам, многих из которых довелось увидеть впервые.
Несомненно, подлинным украшением 2-го ММКФ был показанный в последний конкурсный день шедевр Григория Чухрая «Чистое небо», завоевавший Большой приз, и уже упомянутый «Голый остров» Кането Синдо, удостоившийся Гран-при фестиваля. Среди конкурсных кинолент был отмеченный дипломом фильм «Огонь на 2-й линии фронта» вьетнамского режиссера Фам Ван Кхоа.
Не меньшим украшением фестиваля были его гости – звезды мирового кино. Помню, как войдя с группой переводчиков в обеденный перерыв в ресторан второго этажа гостиницы «Москва» (там размещалась большая часть гостей и переводчики, которым выдавали талоны на питание в том же ресторане), мы впервые увидели сидящих рядом за столиком Джину Лоллобриджиду с Элизабет Тэйлор, которая прилетела в Москву к концу фестиваля.
И, конечно же, большим событием 2-го Московского международного кинофестиваля стал заключительный прием для его участников в Кремле. Особое внимание к нему объяснялось участием самого Юрия Гагарина, только три месяца назад совершившего первый в мире полет в космос.
Приглашенные на прием старались протиснуться к главному столу, в центре которого находился ставший уже легендой космонавт, в надежде получить автограф.
Сенсацией приема, о чем потом еще долго писали западные газеты, стало появление в зале Джины Лоллобриджиды и Элизабет Тэйлор в абсолютно одинаковых, к их явному конфузу, белых ажурных платьях. (К приему в Кремле они готовились заранее, заказав свои «эксклюзивные», как потом оказалось не в единственном экземпляре, наряды у известного парижского кутюрье, которому, как писали французские газеты, разгневанная Элизабет Тэйлор позже учинила судебный иск.)
Стоя неподалеку, я наблюдал, как их подвели к космонавту и как более энергичная Джина Лоллобриджида, обводя Юрия Гагарина восхищенным взглядом и энергично жестикулируя, в ожидании автографа что-то сказала ему с завораживающей улыбкой. Стоявшие близко гости отреагировали на это дружным одобрительным смехом. «Что она сказала?» – спросил я, протиснувшись поближе, у знакомого переводчика. «Для Вас, Юра, все звезды доступны!» (Такой мне и моим коллегам-переводчикам запомнилась эта фраза, которую мы еще не раз повторяли, вспоминая кремлевский прием.)
Запомнилась и заключительная церемония вручения наград фестиваля. Когда волнуясь не меньше юной вьетнамской киноактрисы Фам Тхи Нгок Лан (как представительница страны, завоевавшей приз на 1-м ММКФ, она вместе с С.Ф. Бондарчуком поднимала флаг на церемонии открытия кинофестиваля), я переводил ее выступление. В тот вечер мне в первый и последний раз довелось подняться на сцену кинотеатра «Россия». Сразу после закрытия фестиваля он был надолго закрыт на «косметический» ремонт.
Впервые во Вьетнаме
Оставшиеся отведенные на преддипломную практику восемь месяцев, я проработал во Вьетнаме переводчиком группы специалистов Министерства Морского Флота, проектирующих причалы в порту Хайфон.
Не забуду свою первую поездку во Вьетнам, куда отправился в конце августа 1961 года скорым поездом «Москва – Пекин». Весь путь до Ханоя по железной дороге занимал тогда 12 дней, из них пять с половиной (через Читу) до границы с Китаем и дальше более полутора суток до Пекина. Да еще после ночевки там трое с половиной суток по китайской территории до Ханоя, причем с заменой дважды на границе с Китаем и Вьетнамом колесных пар.
На этом долгом пути запомнились трогательные старушки на станции Слюдянка на Байкале, во время краткой остановки предлагавшие пассажирам завернутых в газету копченых омулей. Врезалось в память и то, как после Читы при приближении к китайской границе, когда поезд замедлял ход, вагон-ресторан осаждали следовавшие за нами по бездорожью на «козликах» молодые офицеры, бросавшие через окна официанткам смятые купюры в обмен на бутылки со спиртным и консервы.
На пограничной станции «Забайкальск», которая еще три года назад называлась «Отпор», к нашему железнодорожному составу прицепили долгожданный китайский вагон-ресторан, где мы с попутчиками провели большую часть оставшегося до Пекина пути, расплачиваясь за аппетитную снедь купленными еще в Москве «талонами на питание».
Большое впечатление оставили красочные парад и демонстрация на площади Бадинь в Ханое по случаю вьетнамского национального праздника, куда нас пригласили перед отъездом к месту работы в Хайфон.
Растущая экономика ДРВ срочно нуждалась в расширении пропускной способности главного морского порта страны, и помощь наших опытных специалистов в проектировании новых и реконструкции существующих грузовых причалов была очень востребована. В свободное от работы время готовился к выпускным экзаменам, подчищая текст дипломной работы.
По окончании командировки в апреле 1962 г. я, как и другие специалисты группы, был награжден медалью «Дружба» правительства ДРВ «За оказание помощи вьетнамскому народу в деле восстановления и развития экономики и культуры, в строительстве социализма», которую в торжественной обстановке вручил заместитель министра транспорта.
Назначение в Ханой
На объектах экономического сотрудничества
На линии разлома
«Прошу обеспечить охоту на тигра»
От практики к науке
Памятная встреча с Президентом ДРВ Хо Ши Мином
В Брестской крепости с посланцем народа Южного Вьетнама
Боевые будни шахтеров Хонгая
«КВ» в легендах и наяву
На объектах экономического сотрудничества
После сдачи выпускных экзаменов и окончания института в сентябре 1962 года я снова отправился в Ханой, теперь уже в качестве старшего переводчика Аппарата советника по экономическим вопросам Посольства СССР в ДРВ (Представительства ГКЭС в ДРВ).
К месту назначения я отправился в обновке. Перед отъездом в обмен на два ордера, выданные мне в отделе кадров ГКЭС, в секции готовой одежды на верхнем этаже ГУМ’а я обзавелся первым в моей жизни деловым костюмом и пальто отечественного пошива.
Два года работы в Представительстве ГКЭС открыли для меня широкую возможность изучить экономику Вьетнама, получить конкретное представление об осуществляемом при материально-техническом содействии нашей страны восстановлении, реконструкции и строительстве промышленных и других экономических объектов. Постоянно наблюдая за ходом их строительства, присутствуя при вводе в строй 1-й очереди ТЭС Уонгби (там мне довелось впервые переводить беседу с премьер-министром ДРВ Фам Ван Донгом), суперфосфатного завода в Ламтхао, горно-обогатительного комбината Тиньтук, шахт Лангкам и Вангзань, я смог основательнее познакомиться со страной, побывав в ее отдаленных уголках.
Старшее поколение вьетнамцев помнит, сколь значительными были в то предвоенное десятилетие масштаб технико-экономической помощи СССР Вьетнаму, ее роль в восстановлении и строительстве важнейших отраслей экономики ДРВ. Только за период с 1955 года на конец 1964 года Советский Союз оказал материально-техническое содействие в реконструкции и строительстве 18 энергетических объектов, в том числе 10 электростанций без учета подвижных дизельных электростанций (в 1965 году они выработали 40 % всей электроэнергии в стране), в восстановлении или новом строительстве 10 угольных карьеров и шахт (в 1964 году на их долю приходилось 82,3 % всего объема выработки каменного угля в стране), крупного оловоплавильного комбината Тиньтук в Каобанге (100 % производства металлического олова в стране). В эти годы был построен крупный суперфосфатный завод в Ламтхао (свыше 70 % всего производства минеральных удобрений в ДРВ), оснащен первый в стране крупный механический завод в Ханое, сооружен целый ряд предприятий целлюлозно-бумажной, легкой и пищевой промышленности. К 1964 году удельный вес безвозмездной помощи и кредитов всех социалистических стран в поступлениях государственного бюджета ДРВ достиг 80 %.
На линии разлома
За два года работы в аппарате Советника по экономическим вопросам Посольства СССР в ДРВ мне нередко приходилось совершать поездки в различные районы Северного Вьетнама, в основном туда, где на объектах двустороннего технико-экономического сотрудничества трудились наши специалисты. Но когда в феврале 1964 года известный журналист-международник, спецкор газеты «Правда» в странах Индокитая Иван Щедров предложил отправиться с ним в недельную поездку на юг ДРВ до самой демаркационной линии, временно разделяющей по Женевским соглашениям 1954 года Север и Юг Вьетнама, я конечно же сразу согласился2.
Эта поездка, последняя в предвоенное время, за полгода до первых бомбардировок территории ДРВ, открывала возможность на месте познакомиться с повседневной жизнью в демилитаризованной зоне в условиях острого идеологического и силового противостояния двух разделенных частей Вьетнама. Осмотр по пути древних памятников и знаменательных мест, помог «привязать к местности» многие факты и сведения, почерпнутые раньше из институтских лекций и книг по истории Вьетнама.
Перелистывая сохранившиеся записи в блокноте, я как бы заново переживаю те далекие события полувековой давности.
Выехав из Ханоя рано утром 17 февраля 1964 года, не доезжая километров пятнадцати до г. Тханьхоа, мы не могли не остановиться у Храма госпожи Чиеу (Den Ba Trieu) и у расположенной справа на холме ее могилы, откуда позднее был перенесен прах этой героической женщины, во многом благодаря личной храбрости и «военной хитрости» которой была одержана историческая победа над китайскими захватчиками в III в. н. э. Осмотрев мельком другие достопримечательности Тханьхоа – родины и вотчины императора Бао Дая, направились дальше в г. Винь. По пути нам встретилась пагода Ан Зыонг
Выонг (Chua An Duong Vuong), построенная на месте, где по одной из версий король Ан Зыонг Выонг (257–208 гг. до н. э.), спасаясь от преследования китайских войск, узнав об измене дочери, утопил ее в колодце (по другой – был сам сброшен туда врагами).
В г. Винь, центре провинции Нгеан, родины президента Хо Ши Мина, из бесед с работниками административного и партийного комитетов города узнали о состоянии дел в провинции, осмотрели теплоэлектростанцию, построенную с помощью Советского Союза, сохранившиеся северные и южные ворота крепости, музей Совета Нгетинь, побывали в речном порту Бентхюи в 5-ти километрах от города.
Отправившись на следующее утро в Донгхой, сделали остановку в Хатинь. Расположенная в этой небольшой провинции ровная долина, служившая удобным местом для крупных военных сражений, буквально усыпана могильными холмами, издали похожими на островки посреди безбрежных рисовых полей, тянущихся на многие километры по обеим сторонам дороги. Впечатление такое, будто проезжаешь по костям десятков тысяч захороненных воинов.
До Донгхоя оставалось преодолеть еще 145 км по дороге мандаринов и переправу через реку Зиань шириной 800 метров. По ней в XVI–XVIII веках проходила граница зон влияния между враждующими династиями Чинь и Нгуен.
Наконец, через два часа пути, включая еще одну паромную переправу, мы добрались до конечного пункта нашей поездки – города Виньлинь, находившегося у демилитаризованной зоны (ее установленная Женевскими соглашениями общая ширина – 10 километров, 5 – с каждой стороны), места расположения группы Международной контрольной комиссии по наблюдению за перемирием во Вьетнаме (в нее входили поляки, индусы и канадцы). До реки Бенхай, по которой немного южнее 17-й параллели проходила демаркационная линия, оставалось 7–8 км. С июля 1955 года переход через нее и мост были закрыты.
Из многочисленных свидетельств наших собеседников – политработников, полицейских, местных жителей и представленных нам двух перебежчиков – южан, складывалась картина непрекращающихся нарушений со стороны южновьетнамских властей установленного Женевскими соглашениями 1954 года режима демилитаризованной зоны. В нее за неделю до нашего приезда (по упомянутым соглашениям каждой стороне разрешено было вводить не более 80-100 полицейских, вооруженных только легким стрелковым оружием) проникли два батальона южновьетнамских войск, численностью 1,5 тысячи человек, которые арестовали 34 местных жителя. На южновьетнамской половине демилитаризованной зоны продолжалось строительство под видом школ бетонных сооружений военного назначения, участились обстрелы с южного берега проплывающих по реке рыбацких лодок.
По рассказам собеседников, на обстановке в этом районе сказывался рост активности в последнее время Национально – освободительной армии в соседних южновьетнамских провинциях (ближайший от демилитаризованной зоны освобожденный район находился в 30–40 километрах), особенно после свержения в результате переворота в ноябре 1963 года президента марионеточного правительства Нго Динь Дьема.
Из записанных рассказов, на мой взгляд, достоверно передающих атмосферу, в которой в тот напряженный предвоенный период с обеих сторон демаркационной линии велась активная пропагандистская война, приведу три.
Первая из них – «история о знамени» в изложении (лексика сохранена) начальника отдела пропаганды, редактора районной газеты «Thong Nhat» («Тхонгнят») Нгуен Динь Аня. «До 1955 года по обеим сторонам моста государственные флаги висели на шестах высотой 5–6 метров. В 1955 г. один старик с северного берега увидел высокое дерево и предложил использовать его как древко для знамени, которое повесили на высоте 13–14 метров. На южной стороне не смогли найти такого высокого дерева и использовали как древко металлическую матчу. В 1958 году жители на южном берегу стали говорить, что дерево кривое и недостаточно высокое, чтобы им с южного берега было хорошо видно знамя. И тогда мы установили знамя на высоте 36 метров, с бетонным основанием 42 метра. На этой высоте оно висит до сих пор. В ответ на южном берегу повесили свое знамя на мачте на высоте 38 метров, с фундаментом 45 метров, на два метра выше нашего. Но полотнище нашего знамени все же было больше южновьетнамского. Сейчас население северного берега просит повесить наше знамя повыше и размером полотнища 10 на 15 метров».
Не менее любопытна и рассказанная Нгуен Динь Анем «история пограничного моста». Читаю запись в блокноте: «С самого начала было решено, что ремонт и покраска моста будут проводиться по очереди раз в два года. В 1956 году южная сторона покрасила мост в голубой цвет (в 1955 году он был выкрашен в коричневый цвет). Когда в 1958 году подошла наша очередь и мы покрасили его в красный цвет, южная сторона выступила против, заявив, что половина моста принадлежит им, и сразу перекрасила ее в голубовато-зеленый цвет. В 1959 году мы снова покрасили свою половину моста в красный цвет, а южная сторона – в голубой. В 1960 году обе стороны в канун своих национальных праздников опять покрасили половины моста в те же разные цвета – красный и голубой. В 1963 году после того, как мы решили покрасить мост в один с южной стороной цвет, она к своему празднику 26 октября покрыла свою половину моста очень хорошей американской краской xanh luc (по описанию близко к темнозеленой), и потом похвалялась, что такой краски у нас не найти. Тогда мы поехали в Ханой, но такой краски там не оказалось. К нам приехали из столицы специалисты, которые в течение недели изучали вопрос, можно ли изготовить подобную краску их местного сырья. После неудачи эту задачу поручили мастеру Ки (по словам собеседников, он «перешел на нашу сторону с Юга»).
О том, как дальше разворачивались события описано в статье «Встреча с рабочими, покрасившими мост Хиен Лы-онг», которая была опубликована в районной газете «Тхонг-нят» за 20 декабря 1963 года. Цитирую далее по этой газетной статье: «Разве мы не можем, – думал Ки, – приготовить такую же краску как знаменитая американская. Чтобы изготовить ее из иностранного сырья, придется ждать 4–5 месяцев. Надо ускорить работу, чтобы ознаменовать II съезд НФОЮВ и день рождения президента Хо Ши Мина. Я считаю, что покраска моста одним цветом имеет политическое значение. Мы не можем покрасить его худшей краской, чем они». Ки справился с задачей и сам приготовил краску из местного сырья не хуже американской, предварительно изучив образцы цвета xanh luc». «В ноябре 1963 года, – сообщается далее в газетной статье, – бригада маляров из трех девушек – одна из них по имени Тхем и две – по имени Хыонг, во главе с мастером Ки покрасили северную половину моста в тот же цвет, что и южная сторона. Со времени переворота в Южном Вьетнаме в ноябре 1963 года ничего не изменилось и все остается, как прежде», – заключил свою историю Ань.
Не менее активно и изобретательно, по рассказам собеседников, разворачивалось «состязание» в области пропагандистского радиовещания. Стремление превзойти противную сторону явно проглядывало и в проводимых ими деталях организации и ведения пропагандистского вещания, которое все активнее применялось с обеих сторон демаркационной линии для оказания психологического воздействия на проживающее в демилитаризованной зоне население и находившиеся вблизи нее воинские части.
«Поначалу, – рассказали нам в беседах в городе Виньлине Нгуен Динь Ань и другие политработники, – из-за слабой технической оснащенности мы использовали только громкоговорители и рупоры. В 1954 году у нас имелась только одна маломощная установка в 25 ватт, а в 1955 году мы получили еще одну, мощностью 100 ватт, и репродукторы. В 1956 году была построена радиостанция, но со старым оборудованием, установить которое помог советский специалист. В 1958 году эту радиостанцию и еще полученные две по 600 ватт мы использовали для радиофикации деревни и установили репродукторы вдоль демаркационной линии, направив их в сторону юга. В 1961 году заработала еще одна радиостанция, мощностью 10 киловатт, оснащенная советским оборудованием, которая теперь могла «покрыть» всю территорию демилитаризованной зоны. Вдоль нее на столбах были развешаны громкоговорители китайского производства. К концу 1963 года на каждом столбе было установлено по 40 репродукторов, которые прослушивались на расстоянии до 6–7 километров, в то время как до 1963 года – только до четырех.
Южновьетнамская сторона тоже установила на столбах вдоль демаркационной линии мощные репродукторы размером 1,4 метра каждый, по шесть-десять штук на одном столбе. Несколько матч и столбов были поставлены у самого моста, четыре из них были повернуты на север, остальные – на юг. Три столба с репродукторами, «покрывавшие» расстояние в четыре километра, были установлены на берегу, у низовья реки. Кроме того у южновьетнамской стороны имелись две передвижные звуковещательные станции на автомобилях».
Помимо ретрансляции передач своих радиостанций обеими сторонами активно проводились в разнообразных формах пропагандистские мероприятия для психологического воздействия на население демилитаризованной зоны, разделенное на две части демаркационной линией, проявляя при этом немало изобретательности, чтобы избежать обвинения в нарушении ее режима, установленного парижскими соглашениями.
Так, со стороны ДРВ, по словам собеседников, активно использовалось «выгодное» местоположение рынка, находившегося в 150 метрах от берега реки, для организации в дневное время выступлений артистов цирка, которые были хорошо видны с другого берега. Начиная с 1957-58 годов, для проведения концертов, пользующихся большой популярностью у жителей на южном берегу, использовались и импровизированные сцены, сколоченные поверх причаленных к берегу скрепленных рыбацких лодок. С 1963 года выступления артистов стали проводить прямо на берегу на насыпанном возвышении. 11 и 12 февраля 1964 года впервые жителям на южном берегу разрешалось свободно, а не украдкой, с оглядкой на полицейских, в отличие от прежних лет, смотреть концерт артистов цирка. С 1962 года ретранслировались выступления советских артистов и международные футбольные матчи.
На южном берегу, где в отличие от северного, рынка поблизости не было, концерты танцевальных ансамблей и спектакли национального театра устраивались на площадке у моста рядом с высокой мачтой, на которой висел их флаг.
Из города Виньлинь мы вернулись в город Донгхой, где из рассказов жителей узнали о возросшей за последнее время напряженности в провинции в связи с активизацией подрывной деятельности со стороны южновьетнамских властей. Диверсантов забрасывают с воздуха, по ночам с морских судов, часть их проникает через горы. В прошедшем 1963 году зафиксировано более ста нарушений границ провинции, большинство диверсионных групп удалось захватить.
Теплый прием оказали нам в сельскохозяйственном кооперативе Дайфонг имени вьетнамско-советской дружбы, где мы провели весь следующий день. С интересом читаю старые записи бесед в кооперативе, организованных к нашему приезду по инициативе гостеприимных хозяев, – с членами правления, кулаком, середняком, бедняком, помещиком, бывшим колдуном и участниками местной художественной самодеятельности.
По всему чувствовалось дыхание приближающейся войны. Уже 5 августа был совершен первый налет авиации США на территорию ДРВ, а на следующий год 7 февраля 1965 года начались регулярные массированные бомбардировки населенных пунктов Северного Вьетнама.
Одной из первых от варварских налетов пострадала построенная при техническом содействии Советского Союза теплоэлектростанция в городе Винь, на которой я побывал во время той памятной поездки к 17-й параллели. В ноябре 1965 года мне довелось с делегацией снова побывать в городе Вине на этой ТЭС, уже разрушенной американскими бомбардировками.
«Прошу обеспечить охоту на тигра»
С довоенным периодом моей командировки во Вьетнам связан эпизод, во многом типичный для атмосферы, в которой приходилось работать в то время.
Однажды, это случилось летом 1963 года, меня вызвал мой непосредственный начальник, возглавлявший представительство ГКЭС в ДРВ, в недавнем прошлом заместитель председателя правительства Узбекистана, и по обыкновению тыкая, коротко изрек: «Зайди срочно к торгпреду. Ему нужна твоя помощь!».
Торгпред, ожидавший меня в своем кабинете, показался мне очень озабоченным. «Вот радиограмма с нашего судна, она только что пришла на мое имя», – сказал он, протягивая мне листок бумаги. В ней после краткого обращения содержалась только одна фраза: «Прошу обеспечить охоту на тигра». Подпись принадлежала заместителю главы крупного в то время монополиста – акционерного общества «Совфрахт». Телеграмма была отправлена с зафрахтованного в Сингапуре судна, которое перегонялось в Калининградский порт и находилось на подходе к вьетнамскому порту Хайфон. «Я срочно займусь организацией охоты, а Вас попрошу сопровождать важного гостя и помочь ему как знаток вьетнамского языка и местных реалий», – польстил он мне на прощание.
Прошло несколько дней, судно уже стояло на рейде Хайфона и важный гость переселился в гостиницу, ожидая известий из торгпредства.
Затруднения торгпреда, задействовавшего для организации охоты все свои контакты, были понятны. Да и само намерение «важной персоны» поохотиться на тигра в полунищем Вьетнаме, стоявшем на пороге войны, казалось нам, мягко говоря, неуместным. Да и тигры, насколько я слышал, в этих краях встречались крайне редко. Наверное, подобным образом отнеслась к этой затее и вьетнамская сторона.
К исходу недели пришло тревожное известие из хайфонской гостиницы, где остановился наш охотник. Он учинил там большой переполох, затеяв среди ночи в своем номере стрельбу по крысам из охотничьего ружья. Так и осталось загадкой: то ли ему вздумалось, сгорая от нетерпенья в ожидании известия от торгпреда и находясь под воздействием крепкого вьетнамского напитка, «размяться» перед охотой, то ли он был всерьез напуган крысами. Так или иначе, эта новость из Хайфона помогла ускорить события.
«Все готово, – с видимым облегчением сообщил мне торгпред. Стартуете завтра утром от здания торгпредства, куда доставят из Хайфона нашего гостя». «Вам какое ружье
подойдет, может мой «Зимсон» 12-го калибра?», – деловито поинтересовался он. Скрывая свое смущение (весь мой охотничий опыт ограничивался в школьные годы зимней охотой на зайцев с «мелкашкой», во время которой отец, не доверяя свою трофейную двустволку, использовал меня по большей части в роли загонщика), я предпочел его любимое ружье, пообещал с ним бережно обращаться и вернуть в сохранности. По совету торгпреда взял к ружью патроны с самой крупной, какая у него нашлась, дробью.
Рано утром «во всеоружии» я был уже у здания торгпредства. Из подъехавшего вскоре к входу родного «газика» вышел наш охотник. Полноватый, за пятьдесят, с ружьем на плече и с длинным ножом на поясе, он удивительно напоминал, особенно в профиль, портрет героя романа Альфонса Доде «Тартарен из Тараскона» в иллюстрациях Н.В. Кузьмина академического издания 1935 года. Только на голове нашего охотника вместо фески был пробковый шлем и обут он был в сапоги. В машине было сложено и другое его снаряжение. Среди множества вещей неведомого мне предназначения можно было разглядеть лампы сильного свечения. Приобретенные в Сингапуре, они, как он объяснил мне позже в дороге, предназначались для ночной охоты на тигров.
Итак, не теряя времени, мы отправились в путь (с нами были двое вьетнамцев: водитель и сопровождающий – знаток наречий горных племен). Предстояло проделать долгий путь на север в провинцию Хазянг почти на границу с Китаем, где близ горной деревушки, по сообщению местных жителей, был недавно замечен тигр. Дорога заняла весь день.
Сидя рядом с гостем из Калининграда, мне пришлось выслушать в его пересказе истории знаменитого англичанина – охотника на тигров и львов в Индии (его книга была недавно у нас издана), подвигами которого наш охотник не переставал восхищаться. «Я в точности следовал его советам», – не раз повторял он, демонстрируя мне закупленное в Сингапуре снаряжение.
Уже стемнело, когда мы по разбитым дорогам, миновав несколько мостов и переправ, наконец, добрались до места. Въехав в небольшое поселение из десятка деревянных домов на высоких сваях, после расспросов с любопытством разглядывавших нас жителей, мы остановились у одного из них, где нас уже ожидал хозяин дома – проводник, с которым предстояло отправиться на охоту.
Следуя за ним, мы поднялись по лестнице (в наступившей темноте внизу за загородкой между сваями были едва различимы несколько свиней и кур) и оставив свою обувь у входа, оказались в просторном помещении. В противоположном углу я разглядел большой котел, из которого торчали длинные соломинки. Хозяин усадил нас на циновки вокруг котла, разжег для освещения лучины и кивком головы молча пригласил отведать из него напиток. Он говорил на неизвестном мне языке одной из горных народностей, и наше общение в дальнейшем проходило с двойным переводом через сопровождавшего нас вьетнамца. Видя нашу нерешительность, он о чем-то спросил хозяина дома и сказал мне по-вьетнамски для перевода, мол, такова традиция и нельзя обижать хозяина. Мы с нашим охотником, переглянувшись, робко потянули в себя теплую сладковатую на вкус жидкость.
Под аккомпанемент доносившихся рядом с реки каких-то странных звуков практически в темноте хозяин рассказал нам свой план предстоящей охоты. Хотя не терпелось поскорее заняться делом, беседа затянулась далеко за полночь. По совету хозяина – проводника надо было дождаться полной темноты, а пока предательски вовсю светила луна. Нам предстояло направиться к реке, ближе к которой обычно держатся хищники и куда скорее всего придет ночью тигр. Тот самый хищник, который несколько дней назад неожиданно появился в деревне и задрал свинью у соседей. Подстеречь ночью тигра на задранной скотине наш проводник считает делом бесперспективным. Нам надлежит строго следовать за ним, не отклоняясь от проложенного им прохода и в полном молчании. Он будет палкой в руке показывать нам направление, откуда может внезапно появиться тигр. Туда же надо незамедлительно поворачивать лучи света от закрепленных на наших головах ламп. Важная особенность, пояснил проводник, тигр при попадании на него снопа света зажмуривает один глаз. Поэтому если отсвечивать будет только один, надо, не мешкая, стрелять. Но, предупредил проводник, надо быть очень осторожным, чтобы ненароком не попасть в буйвола. (От здешних автомобилистов я слышал немало историй, чем может для водителя закончиться гибель буйвола от столкновения с ним на дороге.) Однако у буйвола, как и кошки при попадании на них луча света отражаются оба глаза.
Наконец, после инструктажа, дождавшись полной темноты и закрепив на головах лампы, стараясь не производить шум, мы направились к водопою. Первым за проводником шел наш охотник, за ним я и сопровождающий из Ханоя. Тропинка была настолько узкой и заросшей кустарником, что шедшему впереди проводнику приходилось расчищать нам путь подобием мачете. Все же просека оставалась настолько узкой, что появись тигр сбоку, ее ширины не хватило бы, чтобы повернуться с ружьем в его направлении.
Когда мы вышли из деревни, луч от моей лампы неожиданно выхватил из темноты пару глаз. Это оказалась кошка. Хорошо, что не буйвол. Никогда не думал, что кошачьи глаза так ярко отражаются в темноте. Стараясь ступать неслышно в ногу с впереди идущими и следя за направлением палки в руке проводника, я, как и другие, напряженно прислушивался к незнакомым шорохам и звукам, которые по мере приближения к реке становились все громче. Так мы дошли до реки и, повернув, двинулись вдоль нее. Начинался рассвет, а с ним постепенно таяли надежды на успех всего нашего предприятия. Когда совсем рассвело, остановились на привал. «Все, тигр ушел, – наконец объявил нам через переводчика проводник, – надо возвращаться в деревню».
Больше всех огорченным несостоявшейся встречей с тигром выглядел наш охотник. Раззадоренный и возбужденный от ночного похода к водопою, он настойчиво требовал продолжения охоты. Проводник, посовещавшись с сопровождающим, предложил продолжить неподалеку охоту с нагоном из небольшой рощи у подножья горы, где, по его словам, водятся олени, кабаны и другие дикие звери. Он сходит в соседнюю деревню и договорится с местными жителями, чтобы они выгнали эту живность снизу на вершину горы, на которую нам надо подняться и ждать в засаде.
Наш охотник тут же согласился и мы, дождавшись возвращения проводника, двинулись в путь. Уже вовсю жарило солнце. Высота, издали казавшаяся нам небольшим холмом, при ближайшем рассмотрении, когда мы наконец добрались до ее подножья, была подобна неприступной горе. Заметив нерешительность в глазах охотника, сопровождавший нас вьетнамец, переговорив с проводником, сообщил, что до вершины совсем близко. Вверх вела крутая, извилистая тропа и за поворотами расстояние до цели определить было трудно. Но, как мы вскоре убедились, за каждым новым поворотом коварно открывался новый не менее крутой и длинный отрезок пути. После первого поворота пришлось раздеться, оставшись в одних шортах. Но оголенные ноги тут же становились добычей довольно крупных «летающих» пиявок, прикосновение которых обычно замечаешь поздно по ручейку стекающей крови. При приближении жертвы эти пиявки, опираясь на один кончик и как бы пружиня, высоко взлетают вверх. Зная по опыту, что заметив такие пиявки на теле, отдирать их сразу нельзя, иначе открывается ранка. Помогает единственно действенный, много раз проверенный способ. Преодолевая гадливость, я не спеша доставал зажигалку или спички и подносил огонь к пиявке, которая с шипением набухала и, лопаясь, отваливалась, оставляя чуть заметный след.
При тридцатиградусной жаре и стопроцентной относительной влажности подъем в гору стоил немалых усилий. Было полное ощущение, что у меня за спиной не ружье, а нечто тяжеловесное, наподобие гранатомета. Первым сдался наш охотник. После очередного «последнего» поворота, осознав, что до вершины еще далеко, он наотрез отказался подниматься выше, заявив, что возвращается назад. Нам с проводником и сопровождавшим вьетнамцем пришлось, как минимум, еще три раза, преодолев очередной отрезок пути, долго уговаривать охотника идти дальше, уверяя его, что за тем «последним» поворотом нас действительно ждет конец пути.
Когда мы были уже наверху и проводник, разведя нас на небольшое расстояние, показал, откуда надо ожидать появления диких животных, разразился сильный ливень. Оставшись один, я начал вслушиваться в доносившийся снизу со стороны деревни шум, который постепенно нарастал. Это, как я потом убедился, ребятишки из соседней деревушки, отчаянно колотя в банки – склянки громкими криками пытались спугнуть какую-то живность и выгнать ее на нас. Не знаю, как мой сосед по номеру, но я, сжимая торгпредовский «Зимсон», из которого еще ни разу не пришлось выстрелить, ощущал легкий мандраж, гадая, какой зверь на меня выскочит. Воображение, подкрепленное рассказами проводника, рисовало картины внезапного появления, откуда не ждали, невероятных размеров хищника. После часа напряженного ожидания заметил впереди нечто метнувшееся в сторону от меня, тут же рядом раздались выстрелы.
Вскоре появились проводник, держа в руках нечто, издали напоминающее лису, и наш охотник. В присутствии набежавших деревенских ребятишек, загонявших для нас животных, проводник торжественно протянул ему охотничий трофей. Наш герой, видимо, немало раздосадованный финалом долгожданной охоты, отвел руку. После долгого обсуждения пришли к заключению, что перед нами скорее всего енотовидная собака, которую тут же передали деревенским ребятишкам. Те ее с радостью взяли и унесли, хотя только что нас хором предупреждали, «это есть нельзя».
На обратном пути в деревню, где мы оставили автомашину, наш охотник впал в какое-то непонятное состояние, принявшись целиться в любую живность – в основном это были мелкие птицы, – которая нам попадалась. Мне немалых трудов стоило отвлечь его от такого намерения.
Возвратившись в Ханой за полночь, передал на руки торгпреду, встретившему нас с нескрываемым облегчением, важную персону в целости и сохранности, как и его любимый «Зимсон» 12-го калибра, из которого мне так и не пришлось сделать ни одного выстрела.
От практики к науке
Собранный во время командировки материал, дополненный документами архива ГКЭС, помог мне в дальнейшем в научной работе. По возвращении в Москву поступил на должность младшего научного сотрудника в Отдел Кореи, Монголии и Вьетнама Института народов Азии Академии наук СССР (вскоре переименованный в Институт востоковедения). Сдав экзамены, был зачислен в аспирантуру «без отрыва от производства» при том же институте.
В Отделе Кореи, Монголии и Вьетнама занялся исследованием проблем хозяйственного развития ДРВ и ее экономического и научно-технического сотрудничества с Советским Союзом и другими социалистическими странами. По этой теме подготовил и опубликовал, в основном в закрытых изданиях, несколько научных работ и подготовил к защите диссертацию. В ней я попытался обобщить и сопоставить практику предоставления социалистическими странами технико-экономической помощи ДРВ, прежде всего Советским Союзом и Китаем, и на основе сравнительного анализа выявить резервы для повышения эффективности нашего двустороннего сотрудничества с Вьетнамом.
Много лет спустя, работая директором 4-го Департамента Азии и позднее Директором 4-го Департамента стран СНГ МИД России, каждый раз приходя на прием или беседу с послом в посольство Армении, расположенное в Армянском переулке, дом 2 (это уникальный в своем роде случай совпадения названия улицы и страны, где находится иностранное представительство), не без волнения переступал калитку старинного особняка в стиле классицизма, с которым связаны мои воспоминания тридцатилетней давности.
Дойдя до середины двора, привычно огибал высокий обелиск с барельефными портретами на его гранях основателей и попечителей частного Армянского Лазаревского училища, построенного в 1813–1815 годах на средства графа Ивана Лазаревича Лазарева (Лазаряна), придворного ювелира Екатерины II, и его семьи. Это фамильное заведение, получившее статус высшего учебного заведения и преобразованное в 1827 году в Институт восточных языков, со временем превратилось в один из крупных центров развития отечественной ориенталистики. Наряду с восточноведческими дисциплинами там преподавались арабский, персидский, турецкий, грузинский, армянский и азербайджанский языки. Среди выпускников института был К.С. Станиславский. Министр иностранных дел России, князь А.М. Горчаков во время посещения 25 марта 1859 года Лазаревского института отметил, что «некоторые из воспитанников института поступили в МИД и министерство чрезвычайно довольно их знанием восточных языков и доброю их нравственностью». После октября 1917 года, претерпев ряд реорганизаций, он в сентябре 1920 года был преобразован в Институт живых восточных языков и после слияния с восточным отделением Московского университета в одно учебное заведение стал Институтом востоковедения. В начале 50-х годов здание в Армянском переулке было передано Институту народов Азии, куда я в 1964 году по возвращении из командировки во Вьетнам поступил на работу младшим научным сотрудником.
Поднявшись по лестнице на второй этаж перед поворотом направо к кабинету посла, невольно оборачиваюсь в сторону двери, за которой небольшую комнату занимал отдел Кореи, Монголии и Вьетнама, где провел два года. А побывав в первый раз на посольском приеме, устроенном на первом этаже в бывшем актовом зале института (там проходила защита моей диссертации), я не мог отделаться от воспоминаний того памятного волнительного дня.
На защите моей диссертации, которую пришлось отложить до возвращения из командировки во Вьетнам по линии МИД, главным оппонентом был академик РАН С.Л. Тихвинский, тогда член-корреспондент АН СССР, доктор наук, профессор, ценные подсказки которого помогли мне на завершающем этапе работы над диссертацией.
И сейчас с большой теплотой и благодарностью вспоминанию своего научного руководителя доктора исторических наук С.А. Мхитаряна, коллег по отделу Кореи, Монголии и Вьетнама – талантливых и отзывчивых ученых-востоковедов А.Г. Буданова, Ю.В. Ванина, В.С. Расторгуева и многих других.
Памятная встреча с Президентом Хо Ши Мином
В ноябре 1965 года, находясь в Ханое как переводчик делегации ВЦСПС, мне довелось впервые участвовать во встрече с президентом Демократической Республики Вьетнам Хо Ши Мином.
За день до возвращения в Москву, когда мы только что вернулись в Ханой из поездки по стране, нам неожиданно сообщили, что делегацию примет президент ДРВ Хо Ши Мин. Это было редкое везение. В последнее время президент, ему тогда исполнилось 75 лет, по причине болезни редко появлялся на публике. Мы быстро собрались и вскоре были у входа в его официальную резиденцию – президентский дворец.
Президент, одетый в хлопчатобумажный кремового цвета костюм хорошо знакомого по фотографиям и открыткам покроя, встретил нас радушным приветствием. Его добрая улыбка и душевная простота в общении как-то незаметно помогли мне снять скованность в начале беседы и ободряли при переводе.
Президент, поблагодарив за братскую поддержку и помощь делу мирного строительства Северного Вьетнама и в отражении американской агрессии, в борьбе народов Южного Вьетнама за свободу и независимость родины, вспомнил эпизоды своей поездки в нашу страну, оказанный ему повсюду радушный прием. Особенно тепло он отзывался о встречах с нашей молодежью, называя ее собирательно «комсомон», говорил о множестве получаемых им от молодых рабочих, колхозников, студентов и школьников писем. (Как рассказывал мне дипломат, который работал до меня в посольстве, президент внимательно знакомился с этими письмами, не оставляя их без ответа.)
По окончании беседы, когда кто-то из нашей делегации попросил президента сфотографироваться вместе на память, он, к явному замешательству сопровождающих, неожиданно предложил сделать общий снимок на открытом воздухе. После небольшой заминки, вызванной скорее всего опасениями врача и охраны за состояние здоровья президента, а также тревожной обстановкой (после недавних массированных бомбардировок и обстрелов американской авиацией ряда населенных пунктов Северного Вьетнама ожидались новые воздушные налеты на столицу) вслед за поддерживаемым под руки президентом, мы спустились по высокой лестнице во внутренний двор, где и был сделан памятный снимок. Фотографирование не заняло много времени – торопил находившийся поблизости врач. По всему чувствовалось, что этот дружественный по отношению к нашей делегации жест стоил президенту немалых физических усилий.
Больше увидеть президента Хо Ши Мина мне не довелось. Вернувшись на следующий год в Ханой на работу в посольство за проведенные там три года я ни разу не видел президента на крупных протокольных мероприятиях, в том числе на устроенном нашим посольством юбилейном приеме в ноябре 1967 года.
Известие о кончине Хо Ши Мина застало меня уже в Москве по возвращении в конце августа 1969 года из командировки в ДРВ. Через несколько дней после прилета меня вызвали в управление кадров МИД и предупредили, чтобы я был готов, если возникнет необходимость, заменить одного из переводчиков готовящейся вылететь в Ханой для участия в похоронах правительственной делегации. (Коллега был на грани заболевания, но все обошлось, и необходимость в моей поездке отпала.)
Позднее, в 80-х годах, уже будучи заведующим Отделом Юго-Восточной Азии МИД, каждый раз приезжая в Ханой в составе наших правительственных делегаций или на межмидовские консультации, я участвовал в возложении венков и букетов цветов к мавзолею Хо Ши Мина.
29 июня 1985 года в Москве на площади, носящей его имя, мне довелось участвовать в закладке памятника Хо Ши Мину вместе с находившейся в нашей стране с официальным дружественным визитом партийно-правительственной делегацией СРВ во главе с Генеральным секретарем ЦК КПВ Ле Зуаном.
В Брестской крепости с посланцем народа Южного Вьетнама
В 1965 году в период работы в Институте народов Азии мне довелось дважды побывать в ДРВ – на Международной конференции солидарности с народом Вьетнама и с профсоюзной делегацией, а также сопровождать в качестве переводчика Главу Постоянного Представительства Национального фронта освобождения Южного Вьетнама (НФОЮВ) Данг Куанг Миня в его первой поездке по нашей стране.
Принятое в декабре 1964 года решение об открытии в Москве постоянного представительства НФОЮВ при Советском комитете солидарности стран Азии и Африки (21 июня 1969 года после установления дипотношений с Республикой Южный Вьетнам представительство преобразовано в посольство) было расценено тогда у нас в стране и во Вьетнаме как новое подтверждение солидарности с борьбой народа Южного Вьетнама за освобождение своей родины.
В маршрут поездки помимо Ленинграда и Бреста с посещением мемориала Брестская крепость и Беловежской пущи, Данг Куанг Минь предложил обязательно включить «посещение родины товарища Сталина». Поначалу организаторы поездки пытались отговорить его от такого намерения, ссылаясь на то, что «в Гори уцелел только один памятник и смотреть там особенно не на что» (после ХХП съезда КПСС в 1961 году почти все памятники И.В. Сталину были демонтированы), но гость настоял на своем.
Мне хорошо запомнилось, с каким радушием принимали повсюду посланца народа Южного Вьетнама, с каким воодушевлением на встречах и митингах встречали их участники сообщения о новых успехах армии НФОЮВ в освобождении территории Юга страны, выражали уверенность в скорой полной победе его народа. Особенно символичными были встречи с ветеранами Великой Отечественной войны во время посещения Брестской крепости.
По прилете в Тбилиси после встреч и выступления по местному телевидению гостя повезли в Гори. В главном корпусе музея и доме, где родился И.В. Сталин, на месте убранных экспонатов виднелись следы от вывернутых шурупов, правда, еще оставался памятник (демонтирован в июне 2010 года), а также мемориальная доска с барельефом на стене гимназии, где он учился. Впечатление гостя от всего увиденного и выглядевшего довольно удрученным, пытались «развеять» сопровождавшие нас представители городских властей и работники музея, пригласив перед отъездом в ресторан «Интурист». Поочередно произнося во время ужина длинные и витиеватые заздравные тосты, они славили «того, кто…», умудряясь при этом ни разу не назвать его по имени.
В труде и в бою
В ноябре 1965 года, совершая поездку по Северному Вьетнаму, наша делегация посетила шахтерский город Хонгай, где на встрече с передовиками труда я познакомился с Фам Зяо, бригадиром экскаваторщиков на угольном карьере Хату, расположенном на полпути из Хонгая в Камфа.
Фам Зяо из семьи потомственных шахтеров. Женат. Четверо детей. Старшему семь лет, младшему – один месяц. В двенадцать лет, чтобы помочь родным, пошел на шахту, где работали его дед, отец и старший брат. «Это был самый трудный период в моей жизни», – вспоминал он в нашей беседе. Во время войны Сопротивления французским колонизаторам он помогал революции – был связным. После восстановления мира вернулся на родной карьер. Окончил курсы. Сейчас возглавляет лучшую на шахте бригаду экскаваторщиков.
С гордостью рассказывал мне Зяо о достижениях тружеников карьера за годы мирного строительства: «С уходом летом 1954 года французских колонизаторов, мы стали хозяевами предприятия. Особенно трудно пришлось на первых порах. Уходя, колонизаторы демонтировали и увезли с собой почти все оборудование. Справиться с трудностями нам помогли братья из социалистических стран – Советского Союза, Чехословакии. Особенно ценными для нас была помощь специалистами и поставками из Советского Союза замечательных мазов и экскаваторов. За годы мирного строительства намного возросла добыча угля в карьере. Неузнаваемо изменилась жизнь горняков. В шахтерском поселке построены стадион, кинотеатр и клуб. На смену ветхим баракам пришли светлые и просторные дома. Растет профессиональный и культурный уровень рабочих и их семей. Три вечера в неделю шахтеры учатся. Изменился их быт. Если раньше вся мебель горняцкой лачуги состояла из стола и кровати, то теперь у рабочих есть радиоприемники, велосипеды, вентиляторы».
«Американские агрессоры совершают пиратские воздушные налеты на города и деревни нашей страны, – с гневом говорит мне Зяо. – Но, вопреки всему, мы постоянно увеличиваем добычу угля. Так, в октябре прошлого года, несмотря на усиленные атаки заокеанских стервятников, мы выдали на-гора угля в полтора раза больше, чем было намечено планом».
Бригада Зяо не только лучшая на производстве. Боевую подготовку рабочие карьера проходят в отрядах самообороны. У 70-ти рабочих имеется стрелковое оружие. С первых дней воздушных налетов этот шахтерский коллектив активно борется с воздушными разбойниками.
Месяц назад 5 октября бойцами взвода Зяо над карьером был сбит американский самолет. «В тот день по сигналу воздушной тревоги, – рассказал Фам Зяо, – мы бросились к боевой позиции нашего взвода, находящейся неподалеку от карьера. Над нами на низкой высоте прошла на север группа вражеских самолетов. Мы знали по опыту, что, возвращаясь, они обязательно пролетят над карьером. Нас было четверо: Кхоа, Нык, Кы и я. И когда показались самолеты, мы дружно открыли огонь. Один из них загорелся, затем упал у берега. Это был истребитель «Ф-105 Д».
Зяо познакомил меня с членами своего отряда, такими же, как и он, скромными ребятами с винтовками через плечо. Прощаясь, они крепко пожимали мне руку. «Вернетесь на родину, – сказал Зяо, – передайте привет и большое спасибо рабочим вашей страны за их материальную и моральную помощь. А еще передайте вот это». И он протянул мне осколок крыла истребителя, сбитого рабочими его карьера.
«КВ» в легендах и наяву
Когда в апреле 1966 года мне, тогда младшему научному сотруднику и аспиранту академического института, предложили «подработать на съезде», я, конечно, согласился. Для меня, как и других молодых научных сотрудников с приставкой «б/с», что означало «без степени», устные и письменные переводы помогали хоть как-то «перебиваться» между зарплатой. Там на заключительном приеме съезда мне довелось сидеть рядом и общаться с Климентом Ворошиловым.
Аббревиатура «КВ» для меня и людей моего поколения прочно связана с именем Климента Ефремовича Ворошилова и названным его именем тяжелым танком периода Великой Отечественной войны.
Знакомый еще со школьных уроков истории и по полюбившимся фильмам, образ отважного полководца, быть может, немного хрестоматийный, со временем для меня нисколько не потускнел.
До сих пор остались в памяти связанные с его именем различные истории, в которых ему неизменно приписывались геройские поступки. Не берусь судить о достоверности услышанных рассказов, но хорошо помню, что их всегда отличали благожелательное отношение к герою и добрый юмор. Запомнилась популярная тогда в армейской среде байка.
«Рано утром по завершении учений на проводы высокой инспекционной комиссии, которую возглавлял К. Ворошилов, был собран весь офицерский состав воинской части. Как водится, по такому случаю для «разбора учений» в большой палатке был накрыт стол. Глава комиссии, войдя в нее и взглянув на выстроившихся вдоль уставленного бутылками водки и закусками стола офицерами, строго спросил: «Кто пьет водку по утрам, шаг вперед!». После минутного замешательства среди присутствующих вперед шагнул только один молодой лейтенант. «Налейте водки мне и лейтенанту, – приказал маршал. Всю остальную уберите».
Эта нехитрая история вспомнилась много лет спустя, когда волею случая мне довелось сидеть рядом за одним столом и наливать водку самому Клименту Ефремовичу Ворошилову.
Случилось это 8 апреля 1966 года в Кремлевском Дворце съездов на приеме, устроенном для зарубежных делегаций в заключительный день XXIII съезда КПСС. На этот прием я был приглашен как переводчик лаосской делегации.
В большом банкетном зале Дворца съездов, в обычное время служившим буфетом для посещавших спектакли и концерты зрителей, слева у сцены был накрыт большой главный стол, предназначенный для государственного и партийного руководства СССР и глав делегаций коммунистических и рабочих партий «братских социалистических стран». Напротив него в несколько рядов были установлены столы поменьше для «делегаций национально – демократических и левых социалистических партий». К этой категории была причислена и делегация Народно-революционной партии Лаоса, с которой мне довелось работать. За отсутствием в то время знатока лаосского языка я переводил с вьетнамского, которым свободно владели члены делегации.
В центре главного стола расположился Л.И. Брежнев, впервые в новом для себя качестве (несколькими часами раньше на партийном пленуме он был избран Генеральным секретарем ЦК КПСС, сменив прежний титул Первого секретаря). По обеим сторонам от него за стол сели, через одного, другие члены политбюро и главы делегаций коммунистических и рабочих партий, среди которых хорошо разглядел Ле Зуана. За каждым из других столов почетное место было отведено руководителям рангом пониже: кандидатам в члены Политбюро, членам и кандидатам в члены Ревизионной комиссии и в качестве почетных гостей – известным партийным деятелям, находившимся на пенсии.
Для лаосской делегации предназначался стол в третьем ряду от главного. Когда мы рассаживались за столом, я вздрогнул от неожиданности. К нам подошел и сел в центре стола, через одного от меня, сам Климент Ефремович Ворошилов.
В начале приема к сидевшему между нами заместителю заведующего международным отделом ЦК КПСС передали срочное поручение подготовить по просьбе главы одной из делегаций (они разъезжались на следующее утро) какую-то справку. Перед уходом он сказал, чтобы я пересел на пустующее место рядом с именитым гостем съезда и не забывал уделять ему «первоочередное внимание». Я сразу же принялся выполнять наказ, обрадованный негаданно представившейся возможностью оказаться весь прием рядом с этой легендарной личностью.
Пока подавали закуски, заметив перед Климентом Ефремовичем пустую рюмку, предложил налить ему на выбор из одной из стоявших на столе бутылок. На вопрос, какой из напитков он предпочитает, КВ ответил:
«Конечно же, белое вино», показав пальцем на бутылку водки. «Не хотите ли еще?», – старался я угодить знаменитому гостю. Он не возражал и, пока я наливал, на мгновение оглянулся назад, чему я, возбужденный от такого соседства, поначалу не придал значения.
Вскоре официант, разнося борщок, первому поставил чашку передо мной. В этот момент из-за стоящего рядом стола, отведенного для делегации Союза коммунистов Югославии, встали и направились в нашу сторону несколько гостей. (Я еще раньше обратил на них внимание, когда, оживленно жестикулируя, они показывали на сидящего за нашим столом именитого гостя.) «Климент Ефремович, – просительно наклонился к нему тот, кто посмелее, – можно попросить у Вас автограф?». «Вот еще, – обращаясь то ли к подошедшим югославам, то ли к официанту, и глядя при этом в мою сторону, добродушно пробурчал в ответ КВ, – другим уже принесли суп, а мне нет».
Немало обескураженные, югославы молча вернулись за свой стол. Однако их инициатива подсказала мне мысль – когда еще представится такая возможность?! – попросить у Климента Ефремовича автограф для себя. Не обнаружив в карманах пиджака подходящего листа бумаги, взял со стола программу концерта и стал дожидаться подходящего момента.
К концу приема, собравшись с духом и не рассчитывая особенно на успех, протянул программу Клименту Ефремовичу. Он взял ее в руки и, как-то по- отечески взглянув на меня и занеся над ней авторучку, только спросил: «Зовут- то как?». «Анатолий, – еще не веря до конца в удачу, робко протянул». «А по отчеству?», – переспросил он и, получив ответ, ровным, каллиграфическим почерком написал на чистой оборотной стороне программы: «Уважаемый Анатолий Сафронович. Желаю Вам, Вашим родным и близким здоровья, счастья и благополучия. К. Ворошилов».
В середине обеда за спиной легендарного гостя неожиданно выросла высокая фигура спортивного вида плечистого мужчины в черном костюме. Наклонившись, он что-то негромко сказал ему на ухо. «Это не я, это все он наливал», – то ли шутя, то ли всерьез громко произнес Климент Ефремович, глядя в мою сторону. Только тогда мне стало понятно, почему он время от времени с беспокойством оглядывался назад, где у ограждения зала весь вечер стоял, наблюдая за ним, «прикрепленный» офицер охраны.
За пару часов, пока длился прием, Климент Ефремович по различным поводам вспоминал разные эпизоды из своей богатой событиями жизни, по большей части военного периода. Во всех них, как помню, неизменно упоминался И.В. Сталин. Память сохранила один из этих рассказов, начинавшихся, как и все другие, со слов «Как-то Сталин и я…».
Когда обед подошел к десерту и стали разливать шампанское, мой собеседник вспомнил, как однажды во время войны «Сталин и он» во время приема затеяли спор с послами стран-союзников, чье шампанское лучше. Условились, что на следующей встрече каждый из участников пари, среди которых был и французский посол, выставят по ящику шампанского национального производства. «И что Вы думаете, чье шампанское признали лучшим, – вопросительно глядя на меня, заключил он, и, насладившись паузой, сам же ответил: «Конечно же, наше, советское!».
Внезапно Климент Ефремович поднялся из-за стола и направился к главному столу. Привстав, чтобы лучше разглядеть, я наблюдал, как он, подошел сначала к Л.И. Брежневу, который как-то сухо и даже отстранено, как мне показалось, отреагировал, видимо на поздравление с избранием его Генеральным секретарем. Затем обойдя стол, КВ поздоровался с другими членами Политбюро и руководителями зарубежных делегаций, которые, в отличие от первых, очень радушно его приветствовали.
Дальнейшее продвижение Климента Ефремовича по залу прервал подошедший уже знакомый «прикрепленный» и что-то сказал ему на ухо. КВ тут же повернулся и направился к выходу из зала.
С тех пор прошло немало лет. Как дорогую реликвию храню в домашнем архиве автограф К.Е. Ворошилова, легендарный образ которого после той памятной встречи стал для меня ближе и человечней.
Pulsuz fraqment bitdi.
