Kitabı oxu: «История Соединенных Штатов Америки»

Name: История Соединенных Штатов Америки
Author: Andre Morua
ISBN: 978-5-389-22137-6

Andre Morua

Şrift:

André Maurois HISTOIRE DES ÉTATS-UNIS

Anne-Mary Charrier, Marseille, France

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство КоЛибри®

* * *

Предисловие

Эта «История Соединенных Штатов Америки» аналогична «Истории Англии», опубликованной мною в 1937 году. В обеих книгах я стремился набросать для французского читателя общую картину развития цивилизации и политической системы. Подобные сочинения кажутся мне полезными, и не потому, что они дают дополнительный материал для эрудитов, а потому, что в форме связного и относительно простого рассказа упорядочивают многочисленные документы, которые никогда не были переведены на французский язык. В Америке было и есть немало замечательных историков. Многих из них я читал и теперь попытался извлечь из их трудов главное, чтобы как можно яснее представить факты.

Из всех национальных историй историю Соединенных Штатов, их истоков, писать сложнее всего. До рассмотрения того, как формировалось собственно государство, нация, следует поведать об основании и эволюции нескольких различных колоний. Эта первая часть рассказа потребует от читателя много терпения и внимания. Поэтому многие историки Америки начинали свое повествование с кануна Войны за независимость. Я решил не облегчать себе задачу подобным образом.

Горячо благодарю Кристиана Гаусса, декана Принстонского университета; он согласился прочитать гранки этой книги, и его советы имели для меня большую ценность.

А. М.

Книга первая
Европа открывает Америку

I. Земля и люди

1. Около пяти веков назад народы Европы, Африки и Азии не знали даже о существовании земель, которые мы сегодня называем Америкой. От европейских и азиатских центров цивилизации их отделяли океаны, столь обширные, что мореплаватели не имели ни намерений, ни смелости, ни средств преодолеть их. Единственные относительно близкие к Старому Свету точки располагались на Севере, в труднодоступных регионах с холодным климатом. На огромных территориях было разбросано население, которое сегодня уместилось бы в нескольких небоскребах на Манхэттене. Отсюда главное следствие: стоило путешественникам открыть эти пустынные ЗЕМЛИ, как они тотчас превратились в некий экспериментальный полигон. Европейцам впервые выпала такая удача: несколько недель плавания – и они освободились от раздиравших их многовековых усобиц. Впервые преследовавшие их проблемы землевладения и вражда отступали на задний план. Впервые с доисторических времен злейшим врагом человека становился не сам человек, а природа. Благодаря этой встрече неизведанного континента и развитой цивилизации история общества стала развиваться в новом направлении.

2. Последствия этой встречи были бы не столь замечательны, если бы климат Америки оказался менее благотворен для европейцев. Тогда американские поселения так и остались бы колониями, населенными немногочисленными плантаторами. На деле же европейцы легко адаптировались к климату Северной Америки. Смена времен года здесь была более резкой, а погода – более изменчивой, чем в Европе, но многие колонисты чувствовали себя лучше, чем на родине, хотя некоторые и утверждали, что это всего лишь короткая эйфория. Тяготы путешествия и дикость новых мест поначалу отсеивали слабых духом и телом, а потому новый народ естественным образом оказался выносливым. Да и риска нехватки пропитания почти не было. В Америке не было еще европейских злаков, но индейцы разводили великолепные местные культуры. В лесах было полно плодов, дичи, в море – рыбы. И если первые плантаторы чуть не умерли с голода, то причиной тому были невежество и жадность, из-за которых они прежде всего бросились добывать золото и серебро, а не заготавливать маис или треску. Доставленные из Европы скот и домашняя птица начали размножаться с удивительной быстротой в климате, оказавшемся для них столь же благотворным, как и для белого человека. Лесистые берега Атлантики обеспечивали колонистов неисчерпаемыми запасами материалов для строительства домов и кораблей. Позже потомки первых поселенцев обнаружат, что эта чудесная земля скрывает в своих недрах залежи металлов, угля, нефти и почти всего того, что нужно человеку. Неисследованный континент стоил того, чтобы его исследовали.

3. И наконец, континент не был непроходимым. Америка была обращена к Европе, так же как и Европа – к Америке. Восточное побережье Нового Света с изрезанной линией берега, множеством естественных гаваней, с глубокими устьями рек радушно встречало моряков. Холмы, преградившие путь белым пришельцам, не были непреодолимыми и не препятствовали их продвижению вглубь континента. Если бы берег, лежащий напротив Европы, представлял собой, как Калифорния, узкую полосу, отделенную от равнин высокими горами, этот край развивался бы медленнее. Но на восточное побережье выходили прекрасные судоходные реки, являвшие собой естественные транспортные артерии. В частности, Миссисипи и ее притоки, которые объединяли всю эту необъятную территорию. Благодаря всем этим водным путям сообщения прибрежные регионы смогли обмениваться продукцией с внутренними, как только те были исследованы. Еще одна система рек и озер, заканчивавшаяся долиной реки Святого Лаврентия, простиралась на север, на территорию сегодняшней Канады. Природное совершенство этой сети заключалось в том, что расстояние между двумя водными системами – реки Святого Лаврентия и Миссисипи – было весьма невелико. Истоки рек одной системы располагались так близко от истоков другой, что из бассейна реки Огайо до района Великих озер можно было дойти пешком, неся лодку на плечах. Хозяин этих водных путей становился хозяином всей Америки, при условии, что он сумеет защитить свои владения.

Карта Северной Америки. Ок. 1690

4. Хотя континент заселили преимущественно европейцы, они приобрели там новые черты. Характерной особенностью обжитой Америки была подвижная граница, просуществовавшая на протяжении почти трех столетий и постепенно смещавшаяся к западу. Суровые условия жизни на этом крайнем рубеже цивилизации, освоение лесов, борьба с индейцами, необъятные просторы, необходимость взаимовыручки создали новый тип человека – пионера-первопроходца, отважного, независимого, грубого, не признающего иного неравенства, кроме неравенства в физической силе и трудолюбии. В этих условиях люди, прибывшие из очень разных мест, становились похожими друг на друга. Все они проявляли дух свободного сотрудничества, которого почти не существовало в Европе. На границе, где все были равны перед лицом опасности, зависть отступала на задний план. Первопроходцы были недосягаемы для правительства, а потому привыкли к самоуправлению. Сосед был для них не соперником, а союзником. Отсюда и веселая доброжелательность, которая удивляла, да и до сих пор удивляет европейцев, привыкших к дрязгам между соседями. Отсюда и непринужденное отношение к свободе – явление совершенно нового порядка. В странах Старого Света свободы отвоевывались гражданами у поставленных над ними властей; на американских же рубежах власти сами должны были завоевать право на управление индивидуумами.

II. Индейцы

1. Когда первые европейцы прибыли в Америку, они встретили там племена, достигшие различных уровней цивилизации, но принадлежавшие, казалось, одной и той же расе. Первооткрыватели назвали этих туземцев индейцами, поскольку географы того времени считали, что на западном побережье Атлантического океана находится Индия. Правда, исконные жители Америки типом походили вовсе не на индийцев, а скорее на монголов: та же изжелта-смуглая кожа, те же выступающие скулы, те же прямые черные волосы. Откуда они взялись? Может эта раса быть родом с Американского континента? Маловероятно, поскольку, в отличие от Европы или Азии, там не было найдено очень древних человеческих останков. Что можно утверждать с уверенностью, так это что в ледниковый период люди в Америке уже были. Чтобы считать, что они принадлежали к местной расе, надо было бы допустить, что:а) скелеты всех переходных форм доисторического человека, аналогичных кроманьонцам или неандертальцам, были утрачены или еще не найдены, а это было бы удивительно, учитывая исследования, проводившиеся в пещерах и подземельях, где могли бы жить эти древние американцы; б) в результате независимой, но параллельной эволюции в Америке, точно так же как в Азии, чудесным образом возник человек монголоидного типа, что было бы не только невероятным, но и абсурдным. Гораздо проще думать, что индейцы выглядят как азиаты потому, что они пришли из Азии.

Г. Мюльцель. Типы индейцев Америки. 1904

2. Как? Когда? Согласно наиболее широко распространенной теории, они пришли на Аляску из Сибири, переправившись через Берингов пролив. Пролив этот имеет в ширину не более восьмидесяти километров, посередине его расположены Диомидовы острова, представляющие собой естественное убежище, а море несколько месяцев в году остается скованным льдом. Таким образом, подобный переход вполне правдоподобен. Почему же эти племена отправились из Азии в Америку? Может быть, из-за изменения климата, может быть, в поисках новых пастбищ, может быть, случайно. Как бы то ни было, эта миграция произошла до окончания неолита, на самых ранних стадиях цивилизации. Ибо на момент конкисты индейцы еще не знали колеса, в то время как самым отсталым племенам Азии оно уже давно было известно. Орды переселенцев принесли с собой в Америку ткачество, крашение в некоторые цвета, стрельбу из лука, искусство добывания огня, обработки камня, гарпун, домашних собак; возможно, индейцы уже умели курить либо опиум, либо другую субстанцию, которую впоследствии, к приходу испанцев, заменили местными растениями – табаком, а южнее – кокой. В целом сходства и различия между культурами Старого и Нового Света свидетельствуют как об общности их происхождения, так и о полном разрыве, произошедшем на очень ранней, еще доисторической стадии.

3. Возможно, американские индейцы, хотя и имели общее азиатское происхождение, относились все же к разным этническим группам. Некоторые антропологи считают, что малочисленной группе полинезийцев или меланезийцев удалось достигнуть берегов Южной Америки. Этим можно было бы объяснить некоторые любопытные аналогии, существующие между искусством инков и ацтеков и древнеегипетским искусством. Можно добавить, что крайнее разнообразие языков американских индейцев и невозможность свести их к каким-либо общим корням соответствуют гипотезе о нескольких, не связанных между собой миграциях. Другие ученые, в свою очередь, утверждают, что самые дальние экспедиции маори не могли достичь берегов Америки и что отмеченные сходства объясняются либо совпадением, либо идентичностью естественных условий. Как бы то ни было, из какой бы части Азии ни пришли индейцы, можно твердо сказать, что связи эти были прерваны очень рано и что американская цивилизация на протяжении нескольких тысячелетий развивалась автономно. Она включала в себя не знавшее плуга земледелие на основе местных культур: маиса, фасоли, картофеля, маниоки, какао, табака, хлопка. В Центральной и Южной Америке индейцы строили каменные храмы и дворцы; в других регионах они жили в шалашах из древесной коры, в палатках из шкур бизонов, в деревянных жилищах или в земляных хижинах.

4. Почему так: в Мексике и Перу – блестящие цивилизации, в то время как племена Севера оставались на очень низком уровне развития? Тот же вопрос можно задать и в отношении Африки или Азии. Почему Египет стал могущественной империей с потрясающим искусством в то самое время, когда неподалеку прозябали полудикие племена? Потому что режим Нила благоприятствовал развитию сельского хозяйства, отсюда и концентрация населения в этом регионе. То же можно сказать и про Америку. Прогресс любой городской цивилизации находится в прямой зависимости от типа потребляемой пищи. Народы, живущие охотой и пастушеством, нуждаются в огромных территориях и не могут создавать устойчивых сообществ. Их жизнь слишком тяжела, чтобы производить излишки продуктов, необходимые для развития искусства и создания предметов роскоши. Да и само первобытное земледелие с трудом может подняться выше уровня выживания, для этого нужны довольно редкие условия естественного плодородия: ежегодные разливы большой реки или обильные летние дожди. Мексиканская цивилизация была цивилизацией летних дождей. На горных мексиканских плато прекрасно рос маис. Отсюда – искусство, религия и зачатки научных знаний.

5. До конкисты в Мексике, в разных ее регионах, развивались две цивилизации: на юге, на полуострове Юкатан и на прилегающих территориях, – культура майя, на севере, вокруг нынешнего Мехико, – культура ацтеков. Народы майя составляли хорошо организованное сообщество. Ими управляла знать, вооруженная луками и копьями, носившая украшения из нефрита, бирюзы и перьев. Это было древнее, глубоко религиозное племя. Они поклонялись богу Восходящего Солнца, изобретателю письменности, богу Искусств и Мира, Прекрасному Пернатому Змею, который у их соседей-ацтеков превратился в Кецалькоатля – змея-птицу. Боги майя требовали человеческих жертв, отсюда постоянная потребность в пленных. Эти жертвы майя и ацтеки поставляли в устрашающих количествах. Когда Кортес прибыл ко двору Монтесумы, императора ацтеков, индейцы с восторгом поведали ему, что их повелитель приносит в жертву богам по меньшей мере двадцать тысяч человек в год. Майя изобрели алфавит, они умели считать, сформировали идею нуля, вели точное летоисчисление и для каждого двадцатилетия (катуна) устанавливали памятные стелы. У них была величественная архитектура, они воздвигали огромные пирамиды, на усеченных вершинах которых возвышались храмы, к ним вели гигантские лестницы. Своей суровостью и мощью скульптуры майя напоминают одновременно египетскую архаику и современное искусство.

Фредерик Кезервуд. Чичен-Ица. Храм майя (Лас-Монхас). Литография. 1844

6. Другой великий народ Мексики был более воинственным, чем майя. Ацтеки (а до них тольтеки) покорили многочисленные племена, ставшие их вассалами и платившие им дань. Ацтекская знать, свободная от податей, составляла двор правителя или императора. Власть императора передавалась по наследству его брату или ближайшему родственнику по материнской линии. Последний из ацтекских монархов Монтесума был свергнут с престола испанцами в 1520 году. Подданные считали его могущественнейшим человеком в мире и с восторгом говорили о его столице – Теночтитлане, или Мехико, – построенной на острове посреди озера, с величественным дворцом, гигантской площадью и двадцатью храмами из красного камня. Покрытые голубой штукатуркой, увитые розами здания сверкали на солнце. По благоуханному озеру плавали пятнадцать тысяч лодок. На фоне сьерры вырисовывались пирамиды храмов, по вечерам они озарялись огнями, и запах жертвоприношений поднимался вверх, к ноздрям ужасного Уицилопочтли, алчного до жертв бога войны. Ибо ацтеки любили розы, поэзию и кровь. Почему же это могущественное государство рухнуло под первым натиском европейцев? Потому что любая империя, состоящая, подобно государству ацтеков, из покоренных, враждебных друг другу народов, всегда уязвима; потому что оружие у испанцев было лучше; потому что ацтеки в сражении брали пленных, а испанцы убивали; потому что ацтеки верили легенде, согласно которой прекрасный бог Кецалькоатль, Пернатый Змей, должен был однажды вернуться на землю на большой белой птице, и, увидев белые паруса каравелл, решили, что это наконец-то произошло.

Боги ацтеков Тескатлипока и Кецалькоатль. «Кодекс Борджиа», предположительно – доколумбов период

Воины ацтеков (орлы и ягуары). Миниатюра «Флорентийского кодекса» Бернардино Саагуна. XVI век

Ацтеки. Храмовое здание в Папантле. Фотогравюра. XIX век

7. На территории нынешнего Перу процветала еще одна цивилизация – империя Верховного Инки, или Сына Солнца. Это была диктаторская, коммунистическая монархия. Из дворца, построенного на высоте в тринадцать тысяч футов неподалеку от озера Титикака, Сын Солнца правил миллионами подданных. Власть его обеспечивали дороги военного назначения, гарнизоны, наместники. Земли и стада принадлежали государству. Ремесленник мог владеть только инструментом. Крестьянин оставлял себе треть урожая, вторую треть он отдавал государству, а третью – Инке. Сельскохозяйственная продукция и продукты ремесленного производства перераспределялись чиновниками. Система была суровая, но соблюдалась четко, потому что Инка – просвещенный деспот – заботился о своем народе. Перуанцы, как и мексиканцы, знали календарь. И сегодня еще туристы могут видеть астрономическую обсерваторию – башню, с которой жрецы наблюдали за движением светил. Храмы представляли собой гигантские каменные многогранники, поражавшие своей мощью. Молитвы так походили на христианские, что позже испанские священники стали считать, будто в этих местах побывали католические святые: «О Пача Камак! Ты, кто существовал от века и кто будет существовать до конца! Ты, кто защищает нас от зла и оберегает нашу жизнь, где пребываешь ты – на небе или на земле? Услышь взывающего к тебе, даруй ему жизнь вечную и прими его жертву…» Подданные Инки создавали произведения искусства, исповедовали религию и вели весьма упорядоченную гражданскую жизнь.

8. Североамериканские индейцы, в отличие от ацтеков и инков, империй не завоевывали и не создавали. Многие из них оставались кочевниками. Обитатели центральных равнин жили почти исключительно за счет гигантских стад бизонов, миллионами населявших прерию. Индейцы питались мясом бизонов; из их шкур они шили себе мокасины, одежду, делали лодки, из сухожилий – тетивы для луков, из костей – ложки. Высушив и измельчив мясо, они получали консервы – пеммикан, который позволял им выжить в голодные времена. В силу своей глупости бизоны не представляли особой опасности, но и не поддавались одомашниванию. В качестве тягловых животных индейцы использовали собак. В некоторых местах, в частности на юго-западе (Аризона, Нью-Мексико), племена еще в доисторические времена стали вести оседлый образ жизни и строили города – пуэбло, – напоминавшие сахарские ксары. Пуэбло представляло собой гигантское ступенчатое строение, состоявшее из построенных одна на другой каменных лачуг, которые проветривались через крышу. Индейцы, жившие в пуэбло, возделывали маис, с успехом занимались орошением земель и одомашнили индюков; в каждой деревне имелось стадо этих птиц. До эпохи пуэбло в этих краях существовала другая цивилизация – плетельщиков корзин, при которой искусство плетения достигло высокого уровня развития. При помощи красителей, добывавшихся их корней красного дерева и других древесных пород, корзинщики окрашивали полоски ивовой или шелковичной коры в черный, красный или желтый цвет и плели из них миски, сандалии, сумки, блюда, украшенные геометрическим орнаментом исключительной красоты. Почти все индейцы знали табак; одни курили его, другие жевали или нюхали. В некоторых племенах для курения использовались каменные или глиняные трубки, в других измельченный табак набивали в каменные цилиндрики – прообраз сегодняшних сигарет.

Так называемая пластина (солнце) Эченике (Sol de Echenique). Перу. Ок. V века

Инки. Ритуальный золотой нож с изображением бога Туми. Перу. Культура чиму

Плетеная миска. Культура плетельщиков корзин. V–VIII века

9. Общественная жизнь североамериканских индейцев была проста. Племена управлялись либо вождем – сахемом, либо советом старейшин. Иногда, как у ирокезов, несколько «народов» образовывали конфедерацию, управлявшуюся Великим советом из пятидесяти сахемов и двумя постоянными вождями. У индейцев-дакота семь племен поклялись никогда не воевать друг с другом, да и само слово «дакота» означает «те, кто нам друзья». Среди индейцев центральных равнин во многих племенах были образованы сообщества «лис» и «солдат» – нечто вроде современного Ротари-клуба. У индейцев Рио-Гранде племена до сих пор делятся на «красных» и «белых», на которых возлагаются разные общественные и религиозные обязанности. Шаманы (или знахари) исполняли две главные функции: лечить больных и призывать дождь. Индейцы любили церемонии, пляски, долгие беседы. Они обладали достоинством, мужеством, стойко вели себя перед лицом смерти. Они были щедры, среди племен Северо-Запада бытовал обычай под названием «потлач» – традиционная церемония, все участники которой получали ценные подарки. По отношению к пленным врагам жестокость была в порядке вещей. Их пытали, сжигали, иногда съедали. Обычай скальпировать врага – срезать у него с головы кожу с волосами – в доколумбовы времена не имел широкого распространения. Индейцы прерий с бóльшим удовольствием отрезали голову целиком. Однако замена одного обычая на другой поощрялась европейскими колониальными властями, которые даже выплачивали «премии за скальп». Скальпы были легче, чем отрезанные головы, их проще было транспортировать, ими удобнее было украшать одежду или вигвамы. Для этой операции, которая не обязательно заканчивалась смертью, на коже черепа делался круговой надрез, после чего производился сильный рывок за волосы жертвы.

Джордж Кэтлин. Вождь племени мандан и его семья. 1854

10. Влияние индейской цивилизации на североамериканскую быстро ослабло. Однако европейские поселенцы научились у индейцев возделыванию местных растений и новому типу жизни – лесному. Они переняли блюда индейской кухни, некоторые элементы одежды, а также слова, их обозначавшие. Хомини, суккоташ, тапиока, пеммикан вошли в кулинарный словарь Америки; мокасины, тобоган, томагавк, вигвам, сахем, каноэ – индейские слова, заимствованные американцами. Многие из привычных образов являются переводом индейских выражений: «тропа войны», «бледнолицые», «Большой Белый Отец», «Отец Вод» (Миссисипи), «счастливые охотничьи угодья» (рай), «трубка мира». Сейчас они употребляются с иронией, в шутку, но были времена, когда они звучали очень поэтично. С другой стороны, первопроходцы, пришедшие на континент, руководствовались взаимоотношениями с индейцами. Сеть европейской цивилизации наложилась на сеть цивилизации индейской. Тропы, протоптанные в первобытном лесу стадами бизонов, стали индейскими охотничьими тропами; а когда по ним прошли первые коммерсанты, тропы превратились в дороги, которые позже были продублированы железнодорожными путями. На месте индейской деревни появилась фактория, а на ее месте – форт, который потом станет городом. Так было с Олбани, Питтсбургом, Детройтом, Чикаго, Сент-Луисом и Канзас-Сити. Множество названий американских городов, рек, штатов (Саратога, Саскуэханна, Аризона) были придуманы индейцами, и красота их странного звучания до сих пор сохранила свою экзотическую притягательность. И наконец, индейцы способствовали сплочению первопроходцев. На протяжении долгого времени индейцы оставались их полумифическим, но однако реальным врагом, чье опасное присутствие уберегло белых американцев от взаимной ненависти, которую питали друг к другу белые европейцы.

Джордж Кэтлин. Большой Лось. Знаменитый воин племени омаха. 1832

Керамический сосуд. Индейцы пуэбло. XIX век

III. Испанцы в Америке

1. «Европейцы не открывали Америки; они на нее наткнулись». Она преградила им путь на Восток. С тех самых пор, как на Западе появилась цивилизация, он испытывал тягу к Востоку и потребность в нем. Римляне страстно желали восточных драгоценностей, благовоний, красителей для тканей. Средневековью нужны были золото, ткани (атлас, газ), целебные снадобья и главным образом – пряности. Нам трудно представить себе, какое значение имели гвоздика, корица, перец во времена наполовину протухшего мяса. Монарх преподносил мешок перца в дар другому монарху. Венецианцы покупали его по несколько партий в год у султана Египта, который сам импортировал его из Малабара. Другие пряности привозили с Молуккских островов, на вулканической почве которых прожаривались эти жгучие продукты. Драгоценные камни доставлялись из Индии и с Цейлона, снадобья и благовония – с Суматры и Борнео, шелка – из Китая. По всей Азии сновали караваны, направлявшиеся то в Малакку, где арабские купцы закупали товары для Александрии, то к Персидскому заливу, то в Самарканд и Бухару через монгольские степи и империю Великих Моголов. Европейцы вели войны за богатства Востока, но его география оставалась для них тайной. Они только знали от путешественников и миссионеров, что где-то далеко-далеко находится Катай (Китай), Сипанго (Япония) с розовыми жемчугами и Индия – страна сказочных богатств, усеянная золотом, бриллиантами, рубинами и сапфирами.

2. Вплоть до XV века вся торговля с Востоком находилась в руках итальянцев из Пизы, Венеции и Генуи, испанцев из Барселоны и Валенсии и провансальцев из Марселя. Затем начались Крестовые походы, выдвижение турок, потеря итальянскими городами морского могущества. Воды Средиземного моря становились ненадежными. Распространенная арабами мысль Птолемея о том, что Земля круглая, естественным образом привела к идее добраться до Индии и Китая через запад, морскими путями, свободными от неверных. Навигационные приборы становились все совершеннее, а западные пути не были абсолютно неведомыми. Еще римляне побывали на Канарах. Португальцы заняли Азорские острова и мечтали попасть в Индию, обогнув Африку. На севере, дальше туманного острова Туле, скандинавские мореходы, о которых повествуют саги, достигли Исландии, а также земли, названной ими Гренландией – Зеленой землей (хотя никакой зелени на ней не было), в надежде, что такое приятное название привлечет поселенцев. Дальше этого знания географов не распространялись, оставались одни догадки. Говорили, что кто-то из мореплавателей открыл Антильские острова, за которыми и должны были находиться Катай, Сипанго и Индия. Во всем этом таилась дивная загадка и обещание чудесного вознаграждения тому, кто ее разгадает. Что еще нужно, чтобы завлечь храбрецов, романтиков, жадных до славы искателей приключений?

3. В XV веке такие отчаянные головы водились по всей Европе, но в то время, как Франция и Англия еще барахтались во внутренних усобицах, Испания с Португалией уже обрели стабильность и укрепили монархию. Португальский инфант Генрих всячески поддерживал своих мореплавателей, снабжая их лучшими картами и приборами, и создавал на западном и восточном побережье Африки португальские колонии, которым предстояло стать промежуточными портами на пути в Индию. Что касается Испании, то бракосочетание Фердинанда и Изабеллы в 1469 году привело к объединению Кастилии и Арагона и заложило основы Испании современной. Испанский феодализм поглотила централизованная монархия; длительная борьба против мавров укрепила позиции католической церкви. Каркас государства выглядел прочным. Моряки Каталонии обрели союзников в лице прекрасных кастильских пехотинцев. Где же им было применить свои силы? В Европе заканчивалась Реконкиста Королевства Гранада, которая вот-вот должна была урегулировать мавританский вопрос. Почему бы не обратить взоры на Запад и не продолжить христианизацию планеты там? Испанцы отправлялись в странствия не только за пряностями, но и за новообращенными душами.

4. Генуэзец Христофор Колумб, сын ткача, сам начинавший как ткач, обучался космографии и любил море. Он стал мореплавателем. Для этого у него были воля, рвение, немало тщеславия и богатое воображение. Обосновавшись после нескольких морских экспедиций в Португалии, он предложил королю предпринять путешествие в Индию через запад. Но португальский король был полностью поглощен своим африканским проектом. Колумбу пришлось обратиться к королям Испании. Фердинанд и Изабелла долго держали его в подвешенном состоянии, отсылая от одной инстанции к другой. Колумб требовал себе звание адмирала, должность вице-короля всех вновь открытых земель и десятую часть найденных там богатств. Чиновники педантично торговались с ним по поводу этого гипотетического состояния. В конце концов он одержал верх, и в порту Палос началось оснащение трех предоставленных ему каравелл. Это были три легких судна «Санта-Мария», «Пинта» и «Нинья» водоизмещением, соответственно, в сто, пятьдесят и сорок тонн. Третьего августа 1492 года «адмирал» покинул Испанию вместе со своим экипажем численностью в восемьдесят восемь человек, среди которых – символичная деталь – были итальянцы, испанцы, один англичанин и один еврей. Относительно легкое путешествие продлилось пять недель. К концу этого срока экипаж начал проявлять нетерпение и, обеспокоенный тем, что суда все дальше уходят от земли, требовать лечь на обратный курс. Колумб подбадривал моряков, расписывал им будущие выгоды, скрывая при этом, сколько пройдено миль, и в результате ему удалось их успокоить. Одиннадцатого октября люди с «Пинты» заметили на море тростники и траву. Адмирал объявил, что первый, кто увидит землю, получит обещанный королем и королевой приз в десять тысяч мараведи и шелковый костюм в придачу. Двенадцатого октября появился берег, который Колумб назвал Сан-Сальвадор. Трава на нем была мягкой, «как в Андалусии в апреле». Экипаж хором запел «Слава в вышних Господу». Колумб считал, что он в Индии; на самом деле он открыл один из Багамских островов.

5. Удивительное зрелище привлекло туземцев, которые стали приближаться к кораблям, кто вплавь, кто на лодках, выдолбленных из целого ствола. Они были голыми, безоружными и не проявляли никакого недоверия или враждебности. Колумба удивило, что кожа у них была не белая и не черная. Когда они поднялись на борт, он показал им мечи. Они схватили их прямо за лезвие и порезались. В обмен на провизию Колумб дал им стеклянных бус и колокольчиков. «Я убежден, – писал он, – что они с легкостью обратятся в христианство». Однако он не остался, чтобы самому обратить их. Продолжив свой путь, он открыл Кубу и Гаити (Эспаньолу), приняв их по очереди за Сипанго. Повсюду он искал ответов на три вопроса: «Есть ли тут золото? Есть ли тут пряности? Какова в этой стране вера?» По последнему пункту он быстро успокоился. Похоже, еретики не успели завладеть душами этих дикарей. Что касается драгоценных металлов, каждое племя предлагало отвести его к сокровищам соседей. Колумб привез из путешествия попугаев, индейцев с луками и копьями и золотые украшения. Он рассказал королю, что добрался до Сипанго и видел сирен. Его приняли как триумфатора, возвели в ранг «адмирала моря-океана», назначили вице-королем Индии. Это была вершина его карьеры. После этого он совершил еще три плавания, в ходе которых открыл Пуэрто-Рико, Ямайку и, наконец, Южную Америку. Каждый раз, приставая к берегам нового острова, он думал, что нашел континент; когда же в конце концов он высадился на континенте, неподалеку от устья Ориноко, то счел, что достиг земного рая. Пока он исследовал свои владения, привезенные им переселенцы взбунтовались против него и его братьев. В Испанию адмирал вернулся в трюме, с кандалами на ногах. Эти кандалы он впоследствии повесил у себя в кабинете как символ людской неблагодарности. Вызволившие его из рук врагов Фердинанд и Изабелла пренебрегали им, а потом и вовсе позабыли о его существовании, и в 1506 году он умер в Вальядолиде в полной нищете. «Плачьте обо мне, – писал он, – все, кому дороги милосердие, истина и справедливость».

6. Первооткрыватель не получил даже законной награды в виде права дать свое имя открытым им землям. Сразу после него туда устремились моряки, военные, искатели приключений. Все они искали золото, жемчуг и пути в Индию. В 1493 году папа Александр VI, «узнав, что наш возлюбленный сын Христофорус Колонус (sic), отправившись на поиски неизведанных земель, обнаружил народы, которые веруют в Бога и могут быть приведены к католической вере, решил для укрепления и распространения этой веры», а также дабы исключить любую опасность столкновения между двумя католическими державами заранее поделить новые миры между Испанией и Португалией. Он провел на глобусе линию от Северного полярного круга до Южного, проходившую в трехстах семидесяти милях к западу от Кабо-Верде, и отдал Португалии все земли, которые будут открыты к востоку от этой линии, а Испании – все земли, расположенные к западу. «Мы же, волей Господа Всемогущего, данной нам в лице святого Петра, отдаем вам эти земли с их владениями, городами, замками, башнями, площадями и селениями». Из этой буллы папы Александра Борджиа становится ясно, почему сегодня в Бразилии говорят по-португальски, а в Аргентине – по-испански. Между тем каравеллы и галеоны пересекали Атлантику. Это было тяжелое плавание: от пяти до восьми недель в зависимости от времени года. Два месяца на неудобном, грязном судне, два месяца питаться вонючей едой, пить теплую мутную воду, бороться с насекомыми и крысами – как это долго… Но надежды путешественников были безграничны. «Наемники и капитаны отправлялись в путь, опьяненные неодолимой героической мечтой». В их сердцах мешались католическая вера, кастильская гордость, непомерное честолюбие. Когда долгожданная земля появлялась наконец на горизонте, они падали на колени и пели хвалу Господу. В одной из экспедиций в 1499 году принял участие флорентиец Америго Веспуччи, написавший по возвращении письмо под названием «Mondus Novus», ставшее известным во всей Европе. Оно было воспроизведено в книге «Cosmographiae Introductio», автор которой, профессор из Сен-Дье Мартин Вальдземюллер, первым предложил назвать Америкой континент, открытый Америго: «А поскольку четвертая часть света была открыта Америкусом, ее можно было бы назвать Америгой, или Землей Америкуса, или Америкой, поскольку и Европа, и Азия носят женские имена». Это название прижилось, хотя в Испании Америку еще долго называли Индией.

Высадка Колумба на острове Эспаньола в 1492 году. Гравюра из «Общей истории деяний кастильцев» Антонио де Эррера-и-Тордесильяса. Мадрид, 1601

Портрет Америго Веспуччи. Гравюра из книги «Новый и неизвестный мир, или Описание Америки» Арнольдуса Монтануса. Амстердам, 1671

Портрет Колумба. Гравюра из книги «Новый и неизвестный мир, или Описание Америки» Арнольдуса Монтануса. Амстердам, 1671

7. Вслед за первооткрывателями на новый континент отправились завоеватели – конкистадоры, на долю которых выпали необычайные приключения. Какой-нибудь испанский офицер с горсткой солдат неожиданно наталкивался на целую империю, подобную Халдее или Египту, и чудом захватывал ее. Все способствовало победе: и наивность туземцев, веривших, что к ним прибыли боги, и лошади испанцев, которые казались индейцам страшными чудовищами, и доверчивость кациков – вождей, отдававших своих дочерей конкистадорам в жены. Первым поселенцам повстречались довольно дикие племена, но Бальбоа, который занял Дарьенский (Панамский) перешеек и первым в 1513 году увидел с вершины горы Тихий океан, услышал от индейцев рассказы о сказочно богатой стране, о дворцах, ломящихся от золота, и об Инке, Сыне Солнца, в усыпанных драгоценными камнями одеждах. В 1519 году Кортес в Мексике открыл империю ацтеков, которой правил в ту пору Монтесума, «тот, кто является владыкой». У Кортеса вначале было пятьсот пятьдесят человек и шестнадцать лошадей. Выиграв на побережье первую битву с индейцами, он получил в качестве дани шлем, наполненный золотым песком, ткани из хлопка небесно-голубого цвета с золотым кантом и двадцать прекрасных девушек. Одна из них, Марина, стала его помощницей, переводчицей и любовницей. Вскоре Кортесу довелось увидеть столицу Монтесумы на берегу горного озера, пирамиды храмов, озаренные жертвенными огнями, серебряные дворцы и уборы из сверкающих перьев, украшенные бриллиантами и жемчугами. Ослепленный этим великолепием, он решил завладеть империей ацтеков. Предприятие это казалось чистым безумием. Он знал, что в случае неудачи его сердце будет вырвано жрецом из груди и преподнесено в дар богу войны. Но у Монтесумы появление Кортеса породило множество вопросов. Кто он, этот чужестранец? Бог? А паруса каравелл – что это? Уж не белые ли крылья священной птицы? Полный сомнений, Монтесума принял Кортеса и его спутников с высшими почестями, украсил их гирляндами роз и поселил у себя во дворце. Там Кортес и его люди схватили несчастного государя, великого жреца, павшего жертвой собственной веры, сделали его своим пленником, заковали в цепи и заставили исполнять свою волю. Тем временем ацтеки, убив первого испанца, коснувшись его плоти и увидев его кровь, перестали верить в божественное происхождение Кортеса и в неуязвимость его спутников. В июне 1520 года дворец был взят штурмом, Монтесума убит, а испанцы обращены в бегство. Но неукротимый Кортес с девятью сотнями испанцев и индейцами других племен, врагами ацтеков, осадил Мехико (Теночтитлан) и, несмотря на отчаянное сопротивление ацтеков, захватил его. Он подарил своему королю империю и неисчислимые сокровища, богаче сокровищ Аладдина.

Портрет Эрнана Кортеса. Из серии «Портреты и жизнеописания знаменитых капитанов» итальянского гравера Алипрандо Каприоли. Конец XVI века

8. Солдат Бальбоа Франсиско Писарро не мог забыть рассказов индейцев об инках. Однако без армии атаковать великую коммунистическую горную империю было невозможно. Писарро решил отправиться к Карлу V и описать в красках колоссальную добычу, которая сама шла в руки. Король дал ему всего лишь сто восемьдесят человек и тридцать лошадей. Позже к нему присоединился Эрнандо де Сото, пришедший из Никарагуа с сотней солдат и полусотней лошадей. Этого было бы слишком мало для победы, но на помощь им пришла разыгравшаяся во дворце драма. Царствующий Инка Атауальпа был сыном наложницы своего отца, а законного Инку Уаскара сводный брат держал в заточении. Это давало испанцам определенное пространство для маневра. Кроме того, Атауальпа, точно так же как до него Монтесума, не был уверен, что испанец – не бог. Что касается Писарро, то его преследовала навязчивая идея, в подражание Кортесу захватить Инку. Что ему удалось при самой первой встрече: Сын Солнца был так бесстрашен, что явился в окружении жрецов, а не воинов. Оказавшись в плену, Атауальпа предложил Писарро выкупить свою свободу, наполнив золотом зал, где его держали в заточении, с высотой потолка около девяти футов. Писарро сделал вид, что согласен. Разосланные по храмам и дворцам Перу гонцы везли оттуда сосуды, чаши, сундуки с золотом и серебром. Сверкающее море прибывало у ног ослепленных испанцев. Зал наполнился золотом. Вот они – сказочные сокровища. Атауальпа сдержал слово. Что с ним было теперь делать? Писарро счел, что он слишком опасен, и его удавили, а Перу стало испанским владением.

Эмануэль Лойце. Штурм Теокалли конкистадорами Кортеса. 1848

Теодор де Бри. Карта Америки. 1596

9. Эрнандо де Сото пришел в Северную Америку одним из первых. Назначенный «аделантадо» (губернатором) Флориды, он надеялся найти там второе Перу. Увы! За три года он исходил всю Флориду, поднялся до Миссури и не обнаружил ничего, кроме болот, лесов и нищих индейцев, охотников и пастухов, удивлявшихся пустой, суетной алчности белых пришельцев. Всех он расспрашивал о золоте, и все отвечали ему: «Дальше!» Он шел, шел дальше, вдоль Миссисипи, и умер, наконец, на берегу этой великой реки, которой суждено было стать однажды носительницей богатств гораздо больших, чем те, о которых так страстно мечтал Эрнандо де Сото. Стремясь скрыть от индейцев смерть своего предводителя, спутники Эрнандо бросили его тело ночью в пучину «Отца Вод». После чего они построили флотилию, спустились вниз по Миссисипи и таким образом вернулись на уже обжитые земли. Тем временем другой испанец, Коронадо, отправился на поиски «семи городов с воротами, украшенными бирюзой», о которых рассказывали ему индейцы, большие мастера на сказки. Семи городов он не нашел, зато обнаружил Калифорнию, которую не искал, и тихоокеанское побережье. Гораздо позже, когда возникла угроза прихода на это побережье русских, его заняли испанские войска. Формальное право на захват Калифорнии дала именно та экспедиция Коронадо. В XVII и XVIII веках испанцы прочно утвердились в регионах, населенных индейцами, жившими в пуэбло, и назвали его Новой Мексикой, потому что их строения напоминали – весьма отдаленно – памятники ацтеков.

Теодор де Бри. Испанские конкистадоры обращают в рабство индейцев. Из книги Бартоломе де лас Касаса «Кратчайшая реляция о разрушении Индий». 1522

10. Свои гигантские американские владения Испания расценивала не как колонии, а как провинции. Два королевства – Новая Испания и Перу – имели каждое своего вице-короля. Управление осуществлялось из Испании, хотя индейцам была предоставлена некоторая самостоятельность. Задача по их ассимиляции была возложена на церковь. Иезуиты, доминиканцы и францисканцы основали на границах колонии свои миссии – полуфермы-полумонастыри. В этих изящных строениях в испанском стиле местное население, привлекаемое подарками, обучалось основам истинной веры, а также искусству строительства, возделыванию земли по-европейски, разведению домашнего скота, изготовлению разных полезных вещей. Индейцы рады были освобождению от своих жутких богов и человеческих жертвоприношений и охотно принимали новую веру, но, и становясь христианами, продолжали бояться Уицилопочтли, культ которого в виде странных практик сохранился до наших дней. Когда миссия успешно справлялась с возложенной на нее задачей, она превращалась в сельскохозяйственное поселение, становилась индейским пуэбло, а монахи отправлялись дальше. Таким образом, граница постепенно перемещалась на запад, при этом абсолютно мирным путем; индейцы забывали родной язык, а инквизиции становилось все труднее находить среди них еретиков.

11. Конечно, индейцы часто эксплуатировались испанскими землевладельцами, которые накладывали на них множество ограничений. Им не разрешалось иметь огнестрельное оружие, ездить верхом, но поскольку испанцев было все же немного, поскольку в Южной Америке они столкнулись с высокоразвитыми цивилизациями, поскольку многие из них взяли в жены индианок, а также поскольку они верили в свою христианскую миссию, то с местным населением обращались довольно мягко. Самое удивительное в испанской и португальской империях – это то, что столь великая цивилизация была создана столь малым числом людей. В конце XVI века во всей Америке насчитывалось не более шестидесяти тысяч испанских семей, и только в десятой части этих семей жены были испанками. Четыре тысячи из этих семей составляли землевладельческую аристократию. Это они создали страну и управляли примерно пятью миллионами индейцев. Меньше чем за столетие они внедрили в Америке такие культуры, как пшеница, рожь, ячмень, все европейские фруктовые культуры, домашнее животноводство. Уже в 1550 году скота было так много, что люди не знали, что с ним делать. Лошади и свиньи возвращались в дикое состояние. Испанцы завезли в Калифорнию апельсиновые, абрикосовые деревья, смоковницу, оливу, что было ценнее, чем все золото и жемчуг, которые они оттуда вывозили.

12. Для самой Испании последствия этого завоевания оказались пагубными: получая из Америки несметные богатства, испанские монархи перестали нуждаться в поддержке собственного народа, что позволило им установить опасный абсолютизм. Между аристократией и простым народом не существовало никакой прослойки в виде среднего класса. Однако благодаря конкистадорам испанская цивилизация распространилась на новые страны, что и сегодня способствует ее престижу. Даже в Северной Америке сохранилось множество испанских реалий. В Калифорнии, в Нью-Мексико, в Аризоне, во Флориде, в Техасе до сих пор встречаются миссии, пресидио (форты), ранчо, построенные в испанско-мавританском стиле, с внутренними галереями, звонницами, выбеленными известью стенами и красными черепичными крышами. С определенным образом жизни и местами, когда-то принадлежавшими Испании, связан целый лексикон. «Лассо», «кораль», «сьерра», «пуэбло», «сомбреро» стали американскими словами. Да и сегодня у богатого калифорнийца имеется свое ранчо, а бедный калифорниец ест тортилью. Сан-Франциско окружен множеством католических монастырей. А в некоторых из лучших американских романов нашего времени («Смерть приходит за архиепископом» Уиллы Кэсер, «Мост короля Людовика Святого» Торнтона Уайлдера) описывается старое испано-американское общество. Неизъяснимое обаяние, очарование старой культуры, инстинктивное благородство манер, характерные для штатов, некогда бывших испанскими владениями, напоминают о временах кабальерос и миссионеров.

IV. Англичане в Америке

1. В то время, когда папа Александр VI столь щедро поделил неведомые земли между Испанией и Португалией, про Англию никто даже не вспомнил. В этом упущении не было ничего удивительного. Что такое была Англия в ту пору? Маленькое королевство, не имевшее никакой власти на море, раздираемое политическими и религиозными распрями. Однако уже во времена Христофора Колумба ее король, Генрих VII, строил флот, вооружался и покровительствовал отважным купцам. Генрих VII дал денег на экспедицию Джона Кэбота, который, следуя примеру испанцев, хотел поискать на Западе пути к пряностям. Вместо перца и Индии Кэбот нашел ньюфаундлендскую треску и побережье Лабрадора, но наследники Генриха VII остались верны его мореходной программе. Осознавая мало-помалу свою силу, английские купцы в конце концов устали соблюдать договор, которого не подписывали и который не допускал их к богатейшим регионам мира. Королеве Елизавете, конечно, приходилось поддерживать дружбу со своим родственником – испанским королем, но зачем ей было мешать отважным мореходам вести маленькие частные войны и лишать их верной добычи?

2. Один из таких мореходов, Фрэнсис Дрейк, преспокойно совершил набег на испанские порты, высадился на Дарьенском перешейке, напал на караван из мулов, перевозивших перуанское золото, и доставил в Англию целое сокровище. В другой раз он захватил головную галеру, груженную золотом, и выплатил своим акционерам, среди которых была и королева, сказочные дивиденды. Испанцы жаловались, но англичане, крайне враждебно настроенные против папистов, были не из тех, кто идет на уступки. Оливер Кромвель скажет позже: «Испанец стал нашим врагом не волей случая, а волей Провидения». Английский хроникер Ричард Хаклит изучил способы досадить испанцам строительством фортов между Флоридой и островом Кейп-Бретон; одну главу в своем труде он назвал так: «Как заставить короля Филиппа спуститься с пьедестала и уравнять его с государями сопредельных стран». Одному из фаворитов королевы Елизаветы, сэру Уолтеру Рэли, и его единоутробному брату сэру Хемфри Гилберту пришла в голову мысль основать в Северной Америке колонию. Гилберт получил хартию, согласно которой ему поручалось искать «языческие, варварские страны, не ставшие еще владениями других государей». В 1585 году Рэли снарядил экспедицию, высадившуюся на небольшой остров неподалеку от побережья нынешней Северной Каролины. Свою колонию он назвал в честь королевы-девы Виргинией и после двух-трех рейсов оставил на острове Роанок небольшую группу англичан – девяносто мужчин и семнадцать женщин. Когда через два года на Роанок прибыл очередной корабль с провизией, на острове не осталось и следа колонии. Так никто никогда и не узнал, что стало с теми несчастными. Однако уже в 1602 году Рэли уверял, что настанет такой день, когда в Виргинии поселятся англичане.

3. После разгрома Армады миф о непобедимости испанцев рухнул. Причин уважать их монополию на Новый Свет не осталось. Однако захват их владений был бы слишком серьезным предприятием; проще было занять те места, куда они еще не добрались. Виргиния снова вошла в моду. В 1600 году вышли в свет «Путешествия» Хаклита. В 1605-м в Лондоне сыграли комедию «Эй, к востоку!», где Северная Америка описывалась как новое Эльдорадо. При таком благоприятном климате лондонским купцам не составляло никакого труда создавать компании с целью колонизации новых земель. Галеры испанского короля, груженные чистым золотом, служили хорошей приманкой. Уже в 1606 году были образованы две компании, Лондонская и Плимутская. Однако выжила только первая из них. Ею должен был управлять Виргинский совет, работавший в Лондоне под надзором самого короля, у которого было право учинять свои правила. Таким образом, оставаясь частным предприятием, компания положила начало целой империи. На Рождество 1606 года три принадлежавших ей судна, «Годспид», «Сьюзан Констант» и «Дискавери», покинули лондонский порт со ста сорока тремя колонистами на борту. Компания вручила эмигрантам запечатанную коробку, которую они должны были открыть только в Виргинии. В коробке заключались имена семерых из них – тех, кому предстояло сформировать Совет колонии и избрать президента. О свободном управлении не было и речи. Хартия принадлежала компании, а не колонистам. Впрочем, у эмигрантов было весьма смутное представление о том, что их ждет. Они думали, что Виргиния такая же узкая, как Центральная Америка, и рассчитывали пройти ее насквозь, чтобы достичь истинной цели своего путешествия и попасть сначала в Катай, а потом и в Индию. Они мечтали повстречать какого-нибудь Монтесуму или Верховного Инку, найти сказочное королевство. Когда же 2 апреля они вошли наконец в Чесапикский залив, то увидели берег, поросший кедрами и кипарисами, девственные леса и синих птиц с алыми крыльями. Таинственная коробка была вскрыта, и совет учрежден. Он постановил подняться вверх по течению реки, которой дали имя Джеймс в честь короля Якова, и создать первое поселение в тридцати милях от побережья, во избежание неожиданностей со стороны испанцев.

Встреча первых поселенцев с индейцами. Литография. XIX век

4. Президентом, избранным советом Джеймстауна, стал Эдвард Вингфилд, однако самым выдающимся членом маленькой колонии был молодой человек хорошего рода, с шестнадцати лет отправившийся на поиски приключений, – капитан Джон Смит. Красивое лицо, обожженное солнцем, черная бородка клинышком – Джон Смит был типичным представителем елизаветинской знати. Некоторые из колонистов ненавидели его, завидовали, но шла ли речь об усмирении туземцев или о получении от них провизии, все всегда обращались к нему. Индейцы сначала встретили флотилию тучей стрел, но потом приручились и стали обменивать маис на бусы и топоры. Нрав у них был изменчивый. Иногда они являлись в Джеймстаун как друзья, принимали подарки, сами делали подношения, а дочь вождя, тринадцатилетняя индианочка Покахонтас, абсолютно голая, крутила на потеху англичанам сальто-мортале; но иногда они размахивали томагавками, и в таких случаях приходилось палить из корабельных орудий, чтобы от них отделаться. Однако у флотилии были и другие задачи. Капитан Ньюпорт вскоре взял обратный курс на Англию, и колонисты остались одни.

5. Джеймстаун был жалкой деревней, состоявшей из хижин, расположенных на краю болота; комары и стоячая вода способствовали распространению малярии. В первую зиму половина колонистов умерли. Сам Джон Смит, по его собственным рассказам, чуть не был убит индейским «королем» Поухатаном. Смита уже привязали к столбу пыток, но тут малышка Покахонтас бросилась к нему и закрыла его своим телом. Этот полный драматизма эпизод заметно повысил престиж Смита; недоброжелатели говорили, что он его выдумал. В самом деле, он был одинаково способен и пережить такое, и сочинить. В колонии все умирали от голода и дрались за съестное. Индейцы устали поставлять маис. И опять в этот тяжелый первый год колонию спас Джон Смит, сформулировав жесткое, но необходимое требование. «Кто не работает, – сказал он, – тот есть больше не будет». Ньюпорт с провизией вернулся очень вовремя, а то беды было бы не миновать. Он привез также нарекания от Лондонской компании. Где золото? Где драгоценные камни? Где проход к Китаю? Какие выгодные грузы намеревалась Виргиния отправлять в метрополию? Несчастные колонисты не знали, что и ответить. Правда, леса было хоть отбавляй, а Англия нуждалась в древесине. Они стали рубить и отправлять лес. Компания снова обратилась к общественности, получила средства, и прибытие в 1609 году целого судна с женщинами, крепкими английскими служанками, вселило в мужчин бодрость. Однако зима 1609/10 года была ужасной. Колонисты снова чуть не погибли от голода. Почему? Разве они не могли охотиться, ловить рыбу? По правде говоря, они были так больны, что у них попросту не было на это сил. «Сети у нас порваны, олени исчезли, свиньи перебиты, торговля с индейцами прекратилась, кое-кто из наших людей сбежал, другие убиты, и почти все ослаблены употреблением гнилой воды из реки Джеймс» – таков был итог. Единственным активным видом деятельности на плантации оставалось ремесло могильщика. Весной 1610 года шесть десятков выживших колонистов, доведенных до состояния скелетов, собрались покинуть колонию и вернуться в Англию, но тут появилась новая флотилия. Лорд де ла Варр, которого компания назначила местным губернатором, привез с собой провизию, орудия труда, лекарства. Колония была спасена.

Покахонтас спасает капитана Смита от неминуемой смерти. Гравюра из «Общей истории Виргинии, Новой Англии и островов Сомерса» Джона Смита. Лондон, 1624

Нападение индейцев в 1622 году на английских колонистов в Джеймстауне (Виргиния). Гравюра. 1655

6. Спасена – да, но до процветания было еще далеко. Впереди были ужасные годы. Акционеры, вложившие в это предприятие двести тысяч фунтов, были разочарованы, не обнаружив там ни Мексики, ни Перу. На самом деле, как и в басне «Крестьянин и его сыновья», сокровища в Виргинии были, но, чтобы вырвать их у земли, надо было немало потрудиться. Один очень энергичный губернатор, сэр Томас Дейл, ввел весьма строгие законы и предписал каждому члену этого недисциплинированного сообщества возделать не менее трех акров земли. Спасением для всех неожиданно явился табак. Испанцы и португальцы первыми познакомили Европу с этим растением. Посол Франции в Лиссабоне по фамилии Нико послал листья табака королеве Екатерине Медичи, после чего его имя навеки стало ассоциироваться с никотином. Однако моду на индейскую трубку при дворе королевы Елизаветы ввели Дрейк и Рэли. Чтобы удовлетворять эту странную потребность в дыме, Англия до сих пор закупала табак у испанцев. Но почему бы ей было не начать производить его самой? К сожалению, табак индейцев Виргинии был слишком крепок на английский вкус, и тогда один колонист, Джон Рольф, посадил у себя табак, привезенный с Антильских островов, не такой горький, как виргинский. Это произвело фурор. В 1607 году табак продавался по двенадцать долларов за фунт, его сажали даже на улицах Джеймстауна. Правительство короля, обеспокоенное тем, что колония ударилась в производство не только бесполезного, но и чрезвычайно «вредного для нравственности» растения, попыталось ограничить его ввоз повышением пошлины. Тщетно. В 1609 году урожай табака составил двадцать тысяч фунтов, в 1627-м – пятьсот тысяч, а в 1662-м – двадцать четыре миллиона фунтов. Виновник всего этого процветания Джон Рольф был вдовец, он потерял жену на Бермудах во время кораблекрушения, описанного Шекспиром в драме «Буря». Ему пришло в голову укрепить взаимоотношения виргинцев с местными племенами путем брака с индейской принцессой Покахонтас «отнюдь не ради плотской любви, – писал он, – а исключительно на благо плантации, во имя чести родины и во славу Божию». Покахонтас ответила на эти благородные чувства, стала доброй христианкой, получив при крещении имя Ребекка, и последовала за мужем в Лондон, где была принята с величайшими почестями и где ее убили зимние туманы.

7. Несмотря на успехи в выращивании табака, дела в Виргинии двигались медленно. Путь через океан по-прежнему был долог и тяжел. Компания давала пятьдесят акров земли каждому свободному работнику и столько же тому, кто привозил работника с собой. Однако белых рабочих было мало, а производство табака включало множество операций. В 1619 году один голландский капитан привез несколько черных рабов, что сочли полезным. Виргинские плантаторы выписали себе еще. Поскольку негры хорошо работали только в присутствии надсмотрщика, выгодно было использовать их в больших количествах, не меньше двадцати человек, что послужило дополнительной причиной для создания больших хозяйств. В том же 1619 году с разрешения компании, пожелавшей продемонстрировать свою либеральность, состоялось первое заседание законодательного собрания колонистов: палаты бюргеров Виргинии. Первое время она заседала на хорах церкви Джеймстауна. Каждое заседание начиналось с молитвы. Палата имела своего спикера и пристава. Англичане весьма искусны в переносе Англии на другой конец света. Позже губернатор преобразовал губернаторский совет в верхнюю палату. Принимаемые законы санкционировались Лондонской компанией, однако палата обладала правом накладывать вето на решения директоров. Единственным следом вассальной зависимости оставался налог в один шиллинг, взимавшийся с каждых пятидесяти акров, так называемая квитрента, основанием для которой служило то, что вся земля в колониях принадлежала королю. В отчете, представленном компании в 1671 году губернатором сэром Уильямом Беркли, мы читаем, что население колонии составляло на тот момент сорок тысяч человек, две тысячи из которых – негры; что ежегодно в колонию прибывало полторы тысячи колонистов или слуг плюс два судна с черными рабами каждые семь лет. Колония производила табак, шелк в небольших количествах и корабельные мачты. Каждый год в плавание отправлялось восемьдесят английских судов. Естественно, компания-учредительница в конце концов разорилась, как разоряются все компании-учредительницы, и с 1624 года Виргиния стала принадлежать британской короне.

8. Создание Виргинии было коммерческим предприятием под королевским патронажем, однако в 1620 году в Америке, чуть севернее, появилась британская колония нового типа. Тогда, в начале XVII века, Англию раздирали жестокие конфликты. Политические и религиозные столкновения достигали невиданной ранее остроты. За паству боролись три группы церквей: англиканские, пресвитерианские и независимые. Англикане признавали божественную иерархию – епископов и монархов; англикане «Низкой церкви» были кальвинистами, равно как и пресвитерианцы, которые, в подражание Женеве, поддерживали существующую церковь, только управляли ею не епископы, а старейшины, избиравшиеся в каждом приходе и составлявшие синод; члены независимой церкви не признавали никаких посредников между собою и Богом и воспринимали буквально слова апостола Павла: «…выйдите из среды их и отделитесь, говорит Господь, и не прикасайтесь к нечистому» (2 Кор. 6: 17). «Нечистыми» сепаратисты считали и англиканскую, и пресвитерианскую церкви. И та и другая в отместку их преследовали. Поэтому некоторые из них бежали в Голландию, где плохо прижились, поскольку по природе своей были строптивы и неуживчивы. Они вступили в переговоры с Виргинской компанией на предмет приобретения концессии. Испания запрещала доступ в колонии еретикам, опасаясь их пагубного влияния. Англия же, отличавшаяся бóльшим реализмом, считала еретиков преимущественно экспортным продуктом. Сепаратисты искали землю, где «могли бы мирно молиться на свободе». Компания искала колонистов. Сделка состоялась. Затем, поскольку у диссидентов не было капитала, они нашли храбрых спонсоров, согласившихся сформировать компанию, в которой эмигранты участвовали своими персонами, а коммерсанты – своими деньгами, причем и те и другие вклады были представлены акциями. Чтобы гарантировать сохранность капитала, было решено, что в течение семи лет все, что будет произведено в колонии, будет отправляться на склад и продаваться компанией. Таким образом, в сентябре 1620 года сто два «пилигрима», среди которых, впрочем, не все были сепаратистами, отплыли на корабле «Мэйфлауэр». По пути судно попало в шторм, капитан сбился с курса, целый месяц блуждал вдоль малознакомого берега, и 21 декабря, после кошмарного плавания, путешественники все же ступили на землю, но не в Виргинии, а неподалеку от мыса Код, где у них не было ни концессии, ни каких бы то ни было прав.

Чарльз Люси. Высадка отцов-пилигримов с судна «Мэйфлауэр» на землю Америки. 1848

9. Перед высадкой все взрослые мужчины из числа переселенцев, то есть сорок один человек, «отцы-пилигримы», собрались в одной из кают корабля и подписали соглашение, где поклялись держаться вместе и подчиняться правилам, установленным по общей воле и для общего блага. На самом деле символическому значению этого соглашения суждено было проявиться лишь позже, как это было с Великой хартией. Особое значение ему придавала идея равенства всех верующих, состоящих членами независимых сект, а также отсутствие на этом побережье какой бы то ни было власти. В Виргинии власть осуществлялась сначала компанией, потом королевскими чиновниками. Пилигримы же с «Мэйфлауэра», сами того не желая, оказались вдруг без хозяев, без руководителей, благодаря чему соглашение религиозного характера превратилось в общественный договор. Назначив губернатором одного из своих – Джона Карвера, пассажиры «Мэйфлауэра» основали деревню Плимут, первые годы существования которой были столь же трудны, как и у Джеймстауна. Половина колонии вымерла в первую же зиму. Бывали такие моменты, когда трудоспособными оставались лишь несколько человек, которым приходилось ухаживать за больными, готовить пищу, стирать белье, что они и делали с братским самоотречением. В конце концов, благодаря помощи дружественно настроенных индейских племен, научивших колонистов выращивать маис, Плимутская колония выжила, но с большим трудом, и явно не процветала, поскольку к 1691 году, когда она влилась в колонию Массачусетского залива, в ней насчитывалось всего шесть тысяч колонистов. В новой колонии религиозные принципы пилигримов из Плимута не были в ходу, однако она заимствовала у них важную идею – выделение членам сообщества земель в свободную собственность. Из такого широкого распределения землевладений вырастет впоследствии политическое равенство в Новой Англии. «Этот акт, – сказал позже Дэниел Уэбстер, – зафиксировал будущие формы их правления. Характер их учреждений был определен их основополагающими законами о собственности». Плимутской колонии суждено было зачахнуть и исчезнуть с лица земли, однако влияние ее только росло.

Печать Плимутской колонии. Используется с 1629 года

Джон Уинтроп. Гравюра с портрета работы неизвестного художника XVII века

10. Пуритане кальвинистского направления, основавшие колонию Массачусетского залива, принадлежали к совершенно иному общественному слою, нежели пилигримы с «Мэйфлауэра». Те, все в основном бедняки, прежде чем отправиться в путешествие, на семь лет продались в рабство, словно библейские патриархи. Что касается группы инакомыслящих, получивших в 1629 году королевскую хартию наGovernment and Company оf Massachusetts Bay, in New England, она состояла из помещиков-дворян и процветающих коммерсантов. В религиозном плане она принадлежала к англиканской церкви («Низкая церковь»); возглавлял ее известный адвокат Джон Уинтроп, а капитал был помещен в акции, без труда выкупленные самими членами. Английское правительство, выдавая хартию, думало, что эта колония, как и Виргиния, будет управляться из Лондона, однако Совет колонии решил перебраться в полном составе в Массачусетс, благодаря чему на деле образовалось почти независимое государство. Джон Уинтроп и его товарищи ни в коем случае не были демократами, а аристократами или, если точнее, теократами. Они признавали классовые и должностные различия. В основе их стремления создать авторитарное государство лежало соединение иудейской теологии, женевской дисциплины и британских традиций. Однако власть в этом государстве, по их мнению, могла быть только религиозной. Они верили библейским текстам, верили в постоянное вмешательство Господа Бога в людские дела, во временный характер власти служителей культа. Они покинули свою страну, чтобы повиноваться своему Богу. «Это Бог, – сказал один из них, – вложил в мое сердце желание жить вдали от родины, Бог склонил моего отца позволить мне уехать, Бог свел меня с этим благочестивым священнослужителем, мистером Мавериком, с которым я был ранее незнаком и благодаря которому оказался здесь…» Они хотели основать святое сообщество, где могли бы на свободе молиться Богу так, как считали нужным, но у них не было ни малейшего желания предоставить такую же свободу другим сектам. Церковь, о которой они мечтали, была просто церковью, такой же, как англиканская, только еще лучше очищенная от самого духа папизма.

11. С первым караваном судов прибыла тысяча переселенцев, затем последовало множество других. Времена в Англии были тяжелые. Политические и религиозные беженцы оседали либо на Антильских островах, либо в Америке. Уже в 1634 году Бостон, основанный Джоном Уинтропом на берегу реки Чарльз, насчитывал четыре тысячи жителей. Его окружало множество небольших городков. Общины Массачусетса отличались от виргинских. Обработка почвы здесь требовала больших усилий, табак рос плохо, негры не приживались в суровом климате. Процветали лишь небольшие фермы, на которых работал сам фермер со своей семьей, и эти фермы вынуждены были объединяться в селения или города, чтобы совместно обороняться от индейцев. «Город» в Новой Англии был чем-то вроде английского замка. Квитренту фермер не платил, он был свободным акционером, и, по идее, управлять компанией должен был Генеральный совет или ассамблея акционеров. Однако хартия была составлена таким образом, что вначале Джон Уинтроп правил один с двенадцатью помощниками. Затем, в ответ на жалобы, было решено для голосования по налогам расширить совет, добавив к нему по два представителя от каждого города. Так была сформирована первая ассамблея, которая впоследствии разделилась на две палаты: высшую, состоявшую из губернатора и его помощников, и палату общин – из представителей городов. Джон Уинтроп жил как феодал, по старинке, в окружении множества слуг. Это был достойный правитель, самостоятельный, честный, но деспотичный. Подражая Кальвину, он считал себя наместником, поставленным самим Господом, и опирался на служителей культа. Конгрегации у пуритан обладали независимостью, и каждая из них имела во главе пастора. Совокупность этих пасторов составляла олигархию, власть которой опиралась на авторитет Библии. Право участвовать в политических дискуссиях предоставлялось лишь членам церкви, и только тем из них, кто удовлетворял определенным религиозным требованиям. Установившийся пуританский режим очень скоро стал для некоторых свободолюбивых умов столь же ненавистным, как и англиканская церковь. Старейший житель Бостона Уильям Блэкстон говорил, что покинул Англию, потому что ему не нравились лорды-епископы, и что теперь он так же не выносит «лордов-братий». Гражданская власть осуществлялась губернатором, судьями и теми из акционеров, кто был в ладах с церковью. От недовольства граждан губернатора защищали принятые законы о бунтах. Уинтроп считал создание государства такого типа своей заслугой. «Если мы заменим его демократией, – говорил он, – мы утратим авторитет Священного Писания, поскольку в Израиле не было такого вида правления. Затем мы падем еще ниже и лишимся достоинства, данного нам Провидением, ибо среди цивилизованных наций демократия считается низшей и худшей формой правления». Он не выносил ни малейшей критики решений своего суда даже во имя закона. «Каков бы ни был приговор, – говорил он, – суд вершит Господь». Самый прославленный из пасторов этого поколения Джон Коттон разделял политические взгляды Уинтропа, а доктрина о суверенитете народа была в его глазах лишь «тернием в саду у Господа». Любое стремление к свободе греховно. Сам он желал поставить на место землевладельческой аристократии, существовавшей в Англии, олигархию благочестивых богословов.

Печать колонии Массачусетского залива в Новой Англии. 1676

Пастор Джон Коттон. Гравюра 1850-х годов с живописного оригинала XVII века

12. Столкновения более свободолюбивых умов с пуританской теократией привели к созданию новых колоний. Роджер Уильямс, «благочестивый молодой человек, безумец от Бога», прибывший из Англии в 1631 году и ставший учителем в Салеме, навлек на себя неприязнь Генерального совета своими высказываниями о том, что все люди – дети Божии, а значит, равны между собой и приходятся друг другу братьями; что королевская хартия не дает никакого права на владение землями, которые на самом деле принадлежат индейцам; что церковь должна быть отделена от государства; что ограничивать членам церкви право голоса в гражданских делах – это все равно что выбирать врача, руководствуясь его религиозными убеждениями; и, наконец, что преследования за веру явно и прискорбно противоречат учению Иисуса Христа. «Член совета, – говорил Роджер Уильямс, – является не только служителем Господа, но и слугой народа». Короче говоря, он рвал с кальвинистской бостонской традицией, возвращаясь к идеям плимутских пилигримов и свободному общественному договору. В 1635 году Генеральный совет изгнал Роджера Уильямса из Массачусетса, и тот, после целого ряда опасных приключений, вместе с группой товарищей основал на Род-Айленде учреждение, которое назвал Провиденс – в благодарность за помощь, оказанную им Божественным провидением, когда они терпели страшные бедствия. Верный своим принципам, Роджер Уильямс купил землю у индейцев, стал им другом, освоив их язык, и оказал самое благоприятное влияние на взаимоотношения дикарей с колонией Массачусетского залива, отплатив таким образом добром за зло. Род-Айленду предстояло стать колонией абсолютной веротерпимости, прибежищем для деликатных умов. Особенно много там было анабаптистов, избавившихся и от «папских епископов, и от пресвитерианских тиранов». Роджер Уильямс отправился в Англию, где стал другом Кромвеля, Мильтона и в 1662 году получил королевскую хартию. Америка в огромном долгу перед этим основателем политического либерализма. Когда Энн Хатчинсон, женщина умная, отважная, страстная, посеявшая своими рассуждениями о гражданской власти духовенства (антиномиями) раздор в Массачусетской колонии, и в частности в городе Бостоне, была изгнана и отлучена от церкви, она отправилась на Род-Айленд, где основала колонию под названием Портсмут. В 1643 году она была убита индейцами, и члены Массачусетского совета усмотрели в этом событии Божественную справедливость.

13. Другие группы недовольных, также прибывшие из Массачусетса, основали колонию Коннектикут. Самую известную из этих групп привел в Хартфорд «строгий и благоразумный» Томас Хукер, пастор и школьный учитель из Ньютауна. Как и Роджер Уильямс, Томас Хукер отвергал столь дорогую сердцу Джона Уинтропа теократию. «Основа любой власти, – говорил он, – лежит в свободном согласии между людьми». И еще: «Народу принадлежит привилегия избирать себе руководителей». Томас Хукер был слишком независим, чтобы найти общий язык с Джоном Уинтропом. «Я и сам не соглашусь жить под таким управлением и не допущу, чтобы так жили мои потомки». «Фундаментальные законы Коннектикута» – «первая письменная конституция современной демократии», принятая им вместе с товарищами в 1639 году, – устанавливали правительство, избиравшееся свободными людьми. Однако избирательное право принадлежало только обладателям состояния не менее тридцати фунтов. Другие пуритане, во главе с Джоном Дэвенпортом, основали на коннектикутском побережье колонию Нью-Хейвен. Они решили, что их законодательством станут Божьи законы в том виде, в каком они были провозглашены Моисеем. Так появились знаменитые «Синие законы», которые предписывали строгое соблюдение субботы, упраздняли суд присяжных, устанавливали смертную казнь неверным супругам и другие бесчеловечные строгости. Довольно скоро они были смягчены. В 1662 году различные поселения Коннектикута объединились и получили крайне либеральную королевскую хартию, согласно которой король и парламент не контролировали ни ассамблею, ни правительство, избранные членами колонии. Таким образом, Коннектикут и Род-Айленд стали первыми независимыми колониальными государствами. Гибкостью, корректностью и тихой сапой они уже в XVII веке получили то, чего Бостон со своей вызывающей позицией добился лишь в следующем столетии. «Получить привилегии, не привлекая к себе внимания, позволив церквям противоборствовать без взаимного преследования» – такова была политика Коннектикута. Она оказалась удачной, и Хартфорд стал «колыбелью американской демократии». В 1684 году выданная Массачусетсу хартия была отозвана британской короной; новая была выдана в 1691 году, но и на этот раз власть ускользнула от пуританской олигархии. Во главе совета встал назначенный королем губернатор, и избирательное право из религиозного стало цензовым. Пастыри еще долго пытались отстаивать свои привилегии. В 1702 году судья Сьюэл записал у себя в дневнике, что один из них был недоволен тем, что во время процессии в честь коронации королевы Анны гражданские власти шли впереди властей церковных. Но это была безнадежная война. Время теократии прошло. Пуританство в политике неизбежно вело к демократии.

Высадка Роджера Уильямса на Род-Айленде в 1636 году. Литография 1913 года с картины Алонзо Чаппела 1857 года

Колонизация Коннектикута. Томас Хукер и его люди в лесах Коннектикута. Гравюра. Конец XVII века

V. Англичане. II

1. Колониальные хартии выдавались королевской властью не только компаниям, но и частным лицам. Сэр Джордж Калверт, католик, дворянин, во времена королевы Елизаветы оказывал услуги Роберту Сесилу. Посетил Виргинию. По возвращении в Англию он удостоился благосклонности короля Карла I, который, будучи женатым на француженке, мирился с католиками. Не имея возможности найти сэру Джорджу достойное применение в Англии, ввиду его вероисповедания, король присвоил ему титул лорда Балтимора и предоставил во владение земли, расположенные между Потомаком и сороковой параллелью. В знак признательности Балтимор дал своему имению название Мэриленд – в честь королевы Генриетты Марии. Когда он умер, так и не вернувшись в Америку, хартия перешла его сыну. Она носила совершенно феодальный характер. Землевладелец – абсолютный сюзерен, глава церкви, главнокомандующий вооруженными силами – обладал суверенным правом на создание новых маноров, а значит, и сеньоров. Балтимор начал с того, что жаловал каждому дворянину по тысяче акров земли с условием, что тот привезет с собой в Мэриленд еще пять человек, и колонисты начали прибывать. Католик и в то же время подданный англиканского короля, он вынужден был соблюдать осторожность и приказал обращаться с протестантами мягко и справедливо. И немало преуспел в этом: в Мэриленде – о чудо! – римско-католическая и протестантская епископальная церкви жили в мире и согласии. Лорд Балтимор умело вел дела. Обладая в соответствии с хартией безраздельной властью, он не лишил своих подданных права на собрания; он провел голосование по закону о веротерпимости, согласно которому никто не мог быть потревожен за свои религиозные идеи, при условии что он верит в Святую Троицу и Иисуса Христа. Хулители трех Божественных ипостасей или Пресвятой Девы отделывались поркой, что было на диво умеренным наказанием. Свое нелегкое положение лорд Балтимор удерживал вплоть до революции 1688 года. После этой протестантской революции в Мэриленде прочно утвердилась англиканская церковь, а католической были запрещены любые публичные церемонии. Эти меры превратили католиков Мэриленда в противников короля, а лорда Балтимора – в протестанта. Ценой такого обращения он сохранил свои земельные владения, в то время как управление колонией осуществлялось британской короной.

Питер Оливер. Портрет Джорджа Калверта, 1-го лорда Балтимора. Миниатюра. 1615–1620

2. То, что Карл I сделал для лорда Балтимора, Карл II после Реставрации попытался сделать для верных роялистов, таких как Кларендон, Монк, Шефтсбери и сэр Джордж Картерет, бывший губернатор Джерси. Король пожаловал им обширную территорию на юге Виргинии, которую они назвали в его честь Каролиной (и которая вскоре была поделена на Северную и Южную). Этим вельможам пришла в голову занятная мысль обратиться к Локку, в ту пору модному философу, с просьбой составить им конституцию. И тот написал удивительный проект, в котором определил классы будущего штата наподобие того, как инженер прокладывает на плане дороги. Одна пятая часть земель должна была остаться за основателями, другая пятая часть – отойти лордам, причем возделывать ее должны были крепостные, остальное же получали независимые фермеры. Целью этого проекта было формирование аристократии, но разве могли колонисты, получив столько свободных земель, согласиться остаться на какой-то их части в качестве крепостных или пусть даже только платить квитренту? Землевладельцы сначала вступили в борьбу, потом отказались от нее, и в 1729 году обе Каролины отошли британской короне. Лорд Беркли и сэр Джордж Картерет приобрели также в 1664 году у герцога Йоркского расположенные между реками Гудзон и Делавэр земли, которые получили название Нью-Джерси в память о бывшем губернаторстве сэра Джорджа. Там они основали город Элизабет, а прибывшие из Коннектикута пуритане – Ньюарк. Однако разного рода трудности отбили у землевладельцев всякую охоту продолжать, и в 1702 году Нью-Джерси стал, в свою очередь, королевской колонией. Похоже, что основание новых государств – это дело не для частных лиц.

3. Религиозное «Общество друзей» – членов которого называли квакерами¹, потому что, когда на них снисходил «духовный трепет», они начинали дрожать всем телом, – сумело довести пуританский протестантизм до крайних его проявлений. «Друзья» верили, что, поскольку любой человек может напрямую общаться с Богом, значение имеет лишь внутренний опыт; что, поскольку любой человек может быть избран Господом как исполнитель Его воли, необходимость в священнослужителях отпадает; что лучшей формой молитвы является безмолвное созерцание; что любое событие жизни может стать «вершиной», если оно послужит поводом для соединения со Святым Духом. Квакеры были пацифистами, они поклонялись Богу любви, а не Богу возмездия. Они отказывались воевать, платить десятину; они одевались не так, как все, и говорили друг другу «ты». Их надгробия, на которых не было высечено имен, обрекали их на вечную безымянность. Короче говоря, они шокировали конформистов своими добродетелями и верованиями. В Англии они подвергались преследованиям; многие из них эмигрировали в колонии, где были повешены. Им бы получить от короля концессию, но тот не мог дать хартию столь одиозной секте. В конце концов Уильям Пенн, сын адмирала, способствовавший реставрации на троне Карла II, которому британская корона задолжала шестнадцать тысяч фунтов и который привык уважать квакеров, получил в 1681 году от короля персональную хартию, отдававшую ему в полную собственность территорию между Массачусетсом и Мэрилендом, равную по площади Англии с Уэльсом в придачу. Он решил позвать туда квакеров, организовать там свободное правление и поставить «священный эксперимент» на этой земле, где будет царить не насилие, а любовь.

4. В 1682 году он посетил свою землю и назвал ее Пенсильванией. Красота ее лесов и рек очаровала его. «О, какой сладостный покой царит в этих местах, которым неведомы потрясения и превратности несчастной Европы!» Свою столицу он назвал Филадельфией – городом братской любви. «Священный эксперимент» оказался удачным, чему способствовала щепетильность квакеров. Они по-доброму относились к индейцам, и те платили им любовью; у них не было пороков, и потому они преуспевали в своих начинаниях. Они были веротерпимы, и к ним стали стягиваться самые разные иммигранты. Пенсильванию населили шотландцы из Ольстера, немцы-лютеране, валлийцы. К 1750 году Франклин обнаружил там население, на треть состоявшее из квакеров, на треть из немцев и на треть из «прочих». Филадельфия превратилась в городок, застроенный красными кирпичными домиками и напоминавший самые очаровательные места Англии. Пенн хотел, чтобы его столица была одновременно и городом, и деревней. Ему это удалось. Дома стояли в окружении пышных садов. Летними ночами светлячки расчерчивали их своими светящимися траекториями. Все здесь было покой, процветание, красота, и хотя квакеры не составляли большинства, им так доверяли, что избирали на все должности. Эта гармония начала нарушаться, когда Пенн, будучи другом королевской семьи, решил оказать поддержку Якову II, монарху-католику, что возмутило шотландских и валлийских колонистов. Когда Пенн умер, его сын (перешедший в англиканскую веру) утратил всякий авторитет. Между землевладельцем и ассамблеей возник конфликт, вылившийся в революцию. Священный эксперимент продлился столько же, сколько длится любой эксперимент, но квакеры остались квакерами и до сих пор хранят верность своей вере, одной из самых простых и самых благородных в мире.

Портрет Уильяма Пенна в возрасте 52 лет. Гравюра из «Популярной истории Соединенных Штатов» Уильяма Брайанта и Сидни Гая. 1878

5. Прежде чем стать английской, колония Нью-Йорк была голландской. В 1609 году корабль Голландской Ост-Индской компании «Халве Ман», управляемый капитаном Генри Гудзоном, вошел в великолепную бухту; в нее впадала прекрасная река, которой Гудзон дал свое имя. Он высадился в устье реки на длинном гранитном острове, который индейцы (встретившие Гудзона обычной смесью стрел и подарков) называли Манхаттаник – «остров, где мы были пьяны». Высокие утесы, поросшие лесом, окаймляли реку. Голландцы сразу же продвинулись до места, ниже которого сегодня располагается Олбани. По возвращении в Европу их рассказы, а главное – меха, которые они привезли с собой, возбудили живой интерес. За экспедицией Гудзона последовали другие. На оконечности Манхэттена было основано селение – Новый Амстердам. В 1621 году Голландская Ост-Индская компания получила хартию с правом пользования Новой Голландией и за шестьдесят гульденов выкупила у индейцев Манхэттен.

6. Колония стремительно развивалась. Голландцы были предприимчивы, умны, напористы и привычны к свободе. Чтобы поддержать иммиграцию, компания предоставляла большие наделы любому, кто привезет с собой пятьдесят рабочих. Один из управляющих, ван Ренсселер, говорил: «Надо открыть страну для земледелия. Это будет первый шаг». Для вида территорию на законных основаниях приобрели у индейцев за несколько монет. Так они уступили пришельцам Хобокен, затем Статен-Айленд (названный так в честь Генеральных штатов – голландского парламента). По всей долине Гудзона вырастали прекрасные имения, украшенные фамильными портретами. Ван Кортландты, ван Ренсселеры, Бекманы, Скайлеры владели тысячами акров земли, и появление этих новых феодалов вызывало острое недовольство среди менее богатых колонистов. В 1643 году для наведения порядка в колонии компания посылает нового генерал-губернатора, Питера Стёйвесанта, личность яркую и энергичную. У него была деревянная нога (за что он получил прозвище Серебряные Когти) и душа диктатора. «Возможно, – сказал он по прибытии, – что за время моего правления кто-то не устоит перед искушением пожаловаться на мои решения в Генеральные штаты. Так вот, я укорочу этих людей на фут и отправлю по кускам в Голландию, где они смогут жаловаться, если им так угодно». Когда с ним заговорили о создании в Новой Голландии ассамблеи, он ответил, что не верит в избирательную систему. «Каждый будет голосовать за себе подобного: вор за вора, мошенник и контрабандист за своих собратьев по жульничеству». Сам же он желает, сказал он, пользоваться властью, данной ему компанией, а не полученной от каких-то невежд.

Бенджамин Уэст. Договор Уильяма Пенна с индейцами. 1771–1772

7. Новый Амстердам быстро рос. Из Голландии шли груженные кирпичами и черепицей корабли, что позволяло бюргерам строить себе добротные, красивые дома. В порту богатые одежды голландских купцов живописно контрастировали со смуглой наготой индейцев, приносивших на продажу меха и табачные листья. Однако англичане без всякого удовольствия взирали на этот голландский анклав посреди их Нового Света. В 1653 году, когда между двумя странами началась война, голландцы заняли оборону и построили на Манхэттене стену, давшую название современной Уолл-стрит. Позже, в 1663 году, Стёйвесант обратился в Голландскую Ост-Индскую компанию с просьбой прислать ему подкрепление, без которого «корабль пойдет ко дну». Деспотический характер сделал его непопулярным; голландские Генеральные штаты отказывали ему в поддержке; на Лонг-Айленде поселилось много английских колонистов, которые выражали недовольство методами правления голландского губернатора. Внезапно Карл II потребовал возвращения территории Новой Голландии под тем довольно необоснованным предлогом, что земли эти были открыты еще в 1498 году Джоном Кэботом. Это была старая история, но в 1664 году английский флот обновил ее, бросив якорь в реке Гудзон. Требование о капитуляции подкреплялось присутствием пятисот солдат под командованием полковника Ричарда Николса. Стёйвесант понял, что проиграл; народ требовал, чтобы он сдался, говоря, что сопротивление – это чистое безумие; губернатор понимал, что так оно и есть. Он уступил, и Англия, не потеряв ни одного солдата, приобрела процветающую колонию. Король подарил ее своему брату, герцогу Йоркскому, Новый Амстердам превратился в Нью-Йорк, а Форт-Оранж получил имя другого брата Карла II и стал называться Олбани. В то же самое время герцог Йоркский получил земли, на которых сегодня находится штат Делавэр. Сначала их занимали шведы, основавшие там Новую Швецию и порт Кристина (сегодня Уилмингтон).

Йоханнес Вингбонс. Вид Нового Амстердама. Рисунок. 1664

8. Последняя колония британских владений располагалась далеко на юге. Она была основана филантропом генералом Джеймсом Эдвардом Оглторпом. Однажды он поехал навестить своего друга в долговую тюрьму в окрестностях Лондона, и это учреждение так его шокировало, что он потребовал и добился парламентского расследования. В результате этого расследования было изменено законодательство и десять тысяч заключенных отпущены на свободу. Выйдя из тюрьмы, все они оказались совершенно без средств, и Оглторпу пришла в голову мысль отправить их всех в Америку. В 1732 году он получил от короля Георга II хартию на территорию вдоль берегов реки Саванна и занялся сбором денег на создание там прибежища для бывших узников. «Попечители намерены оказать помощь несчастным, которые не могут жить здесь, и создать для них четко организованное сообщество. Насколько это позволят средства, они будут освобождены от уплаты стоимости переезда до Джорджии, где получат землю, орудия труда и скот…» Это был опыт патерналистской колонизации. Основавшие Джорджию филантропы желали, чтобы их колония была высоконравственной. Туда приезжали проповедовать Уэсли и Уайтфилд. Там была запрещена торговля ромом. Но если употребление алкоголя осуждалось добродетелью, этого требовал климат. Мало-помалу колонисты стали сбегать в менее трезвые регионы. В 1737 году их было пять тысяч, в 1742-м – пять сотен. В конце концов филантропы отказались от своей затеи, Джорджия стала королевской колонией, и колонисты вернулись туда.

Голландские торговцы. Новый Амстердам XVII века. Гравюра XVII века

9. Таким образом, разными путями, одна за другой, восемь колоний, созданных компаниями на основании полученных ими хартий (девять, если считать Делавэр отдельным государством), отошли британской короне; две (Пенсильвания и Мэриленд) принадлежали еще землевладельцам; еще две (Род-Айленд и Коннектикут) были в свободном управлении. На самом деле к 1750 году все они в значительной степени обладали самостоятельностью. Все в глубине души презирали власть, далекую и мало что смыслившую в их нуждах. Все на заседаниях своих ассамблей вкусили несколько фрондерскую радость свободы. Между ними самими существовало единственное глубокое различие, отличавшее Север от Юга. На Севере пуританство вооружило торговцев и ремесленников нравственностью, лучше всего способствовавшей их мирским успехам. Житель Новой Англии, или янки (исковерканное индейцами французское слово anglais – «английский, англичанин»), сохранил вместе со своим происхождением уверенность в своей принадлежности к избранному народу: «Господь просеял все народы, чтобы посеять на этих диких землях избранные зерна…» Борьба с неплодородной почвой и суровым климатом, необходимость много и тяжело трудиться, восполняя бедность края торговлей и мореплаванием, сформировали сильных людей, экономных, потому что им непросто было выжить, довольных собой и считавших свои постоянно увеличивающиеся богатства доказательством Божьей милости. Янки презирали безделье и наслаждение внешней роскошью. В Средние века человек трудился, чтобы жить, ограниченный в своих стремлениях и доходах строгими правилами своей гильдии или корпорации. Янки трудились, чтобы трудиться и богатеть с Божьей помощью. «В чреве этой удивительной революции в этике труда крылась революция промышленная». Южане и сами признавали достоинства янки. «Хотя эти люди, – писал полковник Бёрд, – выглядят иногда смешно из-за некоторого фарисейства, отличающего их поведение, это не мешает им быть весьма полезными личностями благодаря их воздержанности, предприимчивости и стремлению избегать соблазна». Хорошая это была порода – янки, на которую страна вскоре смогла с доверием положиться.

План Нью-Йорка. 1695

10. Однако Юг был так же необходим для американского равновесия, как и Север. Там огромные плантации, на которых семья производила почти все, в чем нуждалась, породили независимость иную, чем та, что была обусловлена пуританской верой, однако не менее нетерпимую к любой власти. Это касалось даже епископальной церкви: в отличие от Англии, виргинские прихожане сами избирали священнослужителей. Люди, собиравшиеся в палате бюргеров в Уильямсберге или в таверне «Охотник Исаак» в Роли, были настоящими хозяевами, которые привыкли командовать у себя в поместьях и которых рабовладение освободило от всякой работы, считавшейся ими унизительной. Эти помещики-южане к 1750 году стали походить на английских дворян-землевладельцев. Возможно даже, что старые английские традиции были им ближе, чем последним. «Менялась Англия, но только не Виргиния… Виргинцы выглядели как англичане былых лет». Казалось, что в Виргинии и Массачусетсе были выведены на удивление чистые виды «кавалеров» и «круглоголовых», которые объединили свои силы, по крайней мере на время, и больше не враждовали. Конечно, Виргиния – это еще не весь Юг, как и Массачусетс – не весь Север, но эти две колонии представляли собой то, что составляло сущность Севера и сущность Юга.

VI. Французы в Америке

1. Французские моряки были среди самых отважных в Европе. Нормандцы и бретонцы всегда любили приключения. Первыми колонию на берегу Гвинеи основали моряки из Дьеппа; другие побывали на Ньюфаундленде. «С незапамятных времен, – пишет Лекарбо, – и вот уже несколько столетий мы, уроженцы Дьеппа, Сен-Мало, Ла-Рошели, и другие моряки – из гавани Благодати, из Онфлера и прочих мест, совершаем обычные плавания в эти места ради ловли трески». Когда папа римский разделил вновь открытые земли между государями Испании и Португалии, король Франции в шутку спросил, каким таким законным образом Адамово наследство было отдано его кузенам. Франциск I лично направил в Северную Америку итальянского мореплавателя Джованни да Верраццано, который вернулся в тот момент, когда Франция, ввязавшись в смертельную борьбу с Испанией, не располагала необходимыми силами для колониальных начинаний. В 1529 году, после заключения мира с Испанией, Франциск I, как и английский король Генрих VIII, стал предаваться мечтам о галеонах, груженных золотом. А в 1534 году, благодаря его поддержке, мореплаватель из Сен-Мало Жак Картье отправился к берегам Нового Света на поиски северо-западного прохода к Индии.

Новая Франция. Карта из отчета о путешествии Жака Картье. Публикация 1890 года

2. Картье сопровождали шестьдесят французских моряков. Зайдя на Ньюфаундленд, он продолжил путь на запад и вошел в устье большой реки, которой дал имя Святого Лаврентия. Там он сошел на берег, развернул стяг с гербом Франции и запел «Vexilla regis». Встреченные им индейцы для обозначения земли или города употребляли слово «канада». Нескольких из них Картье доставил во Францию, где они научились французскому языку и стали впоследствии переводчиками. Хотя из этой экспедиции Картье не привез ни золота, ни каких бы то ни было новостей об Индии, король позволил ему снарядить три судна, чтобы на следующий год снова отправиться в Канаду. Это плавание оказалось столь трудным и длинным, что Картье не удалось вернуться до наступления холодов, и он был вынужден зимовать в суровом канадском климате. От индейцев Стадаконы он узнал, что чуть дальше, на реке, есть крупное поселение Ошлага. Сегодня на этом месте находится Монреаль. Картье обнаружил там несколько хижин и маисовые поля. Он перезимовал в небольшом форте, построенном его людьми, и чуть не умер от голода и холода. Вернувшиеся следующей весной в Сен-Мало моряки не выказывали особого воодушевления, и король не стал субсидировать новые экспедиции. В 1541 году некий господин Роберваль, придя в возбуждение от рассказов, услышанных им от испанцев, добился для себя титула вице-короля Новой Франции и отправился вместе с Картье в третью экспедицию, оказавшуюся, к сожалению, похожей на предыдущие. После этого еще на шестьдесят лет идея о Новой Франции была забыта. Франция хорошо кормила своих жителей, и у них не возникало ни малейшего желания искать новые земли. Тем же, кто по политическим или религиозным соображениям пожелал бы покинуть родину, не было бы дозволено жить во французских колониях. Ибо, как и испанский монарх, король Франции не приветствовал в Америке учений, которые подвергались преследованию в Европе. Сам мудрый Сюлли считал, что удаленные владения не соответствуют ни темпераменту, ни духу Франции. Он ошибался.

Переговоры Жака Картье с индейцами в Ошлаге (ныне Монреаль) в 1535 году. Гравюра XIX века

3. Тем не менее, когда затихли Религиозные войны и французская корона была возложена на голову короля Генриха IV, кое-кто из французов вспомнил о неисследованных землях, на которых когда-то был водружен стяг Франции. Некий господин де Шаст, губернатор города Дьепп, в содружестве с отважным и опытным мореплавателем Самюэлем де Шампленом, получил монополию на торговлю с Канадой. Шамплен нашел Ошлагу в развалинах. Когда Шаст умер, его монополия перешла некоему господину де Мону, который обязался создать компанию и перевозить самое меньшее сто колонистов в год. Он набрал добровольцев и в 1606 году два корабля отправились – один через реку Святого Лаврентия, другой несколько южнее – в регион, называвшийся Акадией. Вторая группа, в которую входил и Шамплен, осталась зимовать на острове Сент-Круа. Людям не хватало воды, овощей, их косила цинга. Когда лед и снег растаяли, выжившие создали на берегу поселение Пор-Руаяль. Шамплен переехал в Квебек и подружился с индейцами – гуронами и алгонкинами. Он поддержал их французским оружием в борьбе с врагами – ирокезами; они же помогали ему в освоении окрестных территорий. Как и все европейцы, пробираясь на запад, Шамплен надеялся найти там море и Индию. Вместо этого он увидел необъятную страну, огромные озера, потрясающие реки. Эта Новая Франция оказалась целой империей.

4. Первые шаги колонии были трудны. Маленькая горстка людей разбилась на партии. Господин де Мон, будучи гугенотом, лишился во Франции своей монополии. Но ничто не могло сломить мужества Шамплена. Наконец к власти пришел Ришелье. Он-то понимал, что Франция может претендовать на имперское будущее. Он основал Компанию Новой Франции. Это была уже не авантюра, а национальное предприятие, акционерами которого состояли обладатели самых громких имен Франции, в том числе сам король и кардинал. В Канаду немедленно отправился большой караван судов. Но это было время войн с Англией. Караван захватили пираты, и компания, едва начав свою деятельность, потеряла часть капитала. Немного позже и сама колония была захвачена англичанами, но в 1632 году по договору, подписанному в Сен-Жермен-ан-Лэ, они вернули ее Франции.

Самюэль де Шамплен. Гравюра XIX века

Индейцы племени алгонкин. Гравюра на основе рисунка из путевых заметок Самюэля Шамплена. 1612

Квебек. Гравюра на основе рисунка из путевого дневника Самюэля Шамплена. Ок. 1608

5. После смерти Шамплена в Канаде очень окрепли церковные элементы. Совет, управлявший колонией, состоял из губернатора, епископа или генерала иезуитов и губернатора Монреаля. Миссионеры из церкви Святого Сульпиция получили от короля большие концессии на землю, и их влияние все возрастало. В 1648 году ирокезы, которых снабдили оружием англичане и голландцы, разгромили гуронов и стали угрожать Монреалю. У Франции в ту пору было в Канаде всего пять сотен человек, способных держать оружие, однако они отразили нападение индейцев. Французы враждовали с ирокезами в течение всего времени, пока они были в Канаде. Отчасти это происходило потому, что они поддерживали другие племена, но главной причиной была организованная англичанами из Нью-Йорка по соглашению с Лигой ирокезов торговля пушниной. Леса вокруг Гудзона уже наполовину опустели. Приходилось доставлять меха из недоступных для европейцев регионов. Этим и занимались ирокезы, получая свою долю.

6. В 1659 году в Канаду прибывает папский викарий Франсуа-Ксавье де Лаваль и сразу вступает в конфликт с гражданской властью. Эти разногласия, а также ничтожные результаты деятельности компании вызвали у Кольбера желание покончить с этой системой. Компания привлекла мало переселенцев и освоила мало земель. Хартия ее была отозвана, и в 1663 году Канада стала королевским владением. Совет из семи членов получил полномочия, аналогичные тем, которые имел парижский парламент, то есть одновременно законодательные и судебные. Этому совету предстояло сослужить немалую службу. В колониальной жизни французы проявили ум, большое мужество, заботу об общественном благе. Их недостатками были излишняя централизация (слишком много было у них судей, бальи, сенешалей, и всем платила колония) и прискорбная неспособность договариваться между собой. Чиновники беспрестанно конфликтовали, враждующие администрации писали рапорты королю, который с бесконечным терпением читал их все и выносил на полях свое решение. В целом Новая Франция оставалась Францией, со всеми своими достоинствами и слабостями.

7. С того момента, когда король вступил во владение этими землями, их население удвоилось. Прибывало все больше крестьян из Нормандии, Бретани, Перша, Пикардии. Но главным богатством края оставалась торговля мехами. Начиналось все с приобретения лисьих и бобровых шкур у индейцев в долине реки Святого Лаврентия, потом – дальше, на Миссисипи и Огайо. И везде французы и индейцы ладили между собой. Охотники-следопыты, часто благородного происхождения, бывшие офицеры, обожали лесную жизнь с ее приключениями. «Не могу сказать, – писал один губернатор, – до какой степени такая жизнь привлекает нашу молодежь». В 1640 году из каждых десяти тысяч жителей одна тысяча жила в лесу. Анри де Тонти, Антуан де Ламот Кадийяк, Гресолон дю Лют, Жан Николет – все эти первопроходцы, основатели городов начинали как трапперы. Англичане и голландцы ждали в своих укрепленных фортах, когда индейцы придут к ним продавать свои меха, французы же с примечательной смелостью сами отправлялись к индейцам, заводили с ними дружбу и приводили их в колонию. Ежегодно целая флотилия каноэ, нагруженных пушниной, спускалась с озер в Монреаль, где проходила большая ярмарка, на которой торговцы обогащались, продавая индейцам ружья, одеяла, стеклянные бусы и коньяк.

8. Французские иезуиты, как и трапперы, поселились среди индейцев и выучили их язык. Им угрожали пытки и смерть, но они не боялись ни того ни другого. «Радость, которую испытываешь, – писал один из них, – когда окрестишь дикаря, а он вскоре умрет и отправится прямиком на небеса, чтобы стать ангелом, – эту радость ни с чем нельзя сравнить». Они ухаживали за больными, помогали заключенным, учили детей язычников христианским молитвам, переведенным на их язык. Индейцы приходили в хижину миссионера и, сидя на корточках, слушали, как тикают часы. Они считали их живым существом и называли «повелителем дней». Часы звонили, и индейцы приходили в восторг, когда монах говорил: «Ну, хватит», и звон тотчас прекращался. «Что сказал повелитель?» – спрашивали они. «Повелитель сказал: „Вставайте и возвращайтесь домой…“» – отвечал монах, и индейцы повиновались… Целью миссионеров было, естественно, обращение индейцев в христианство. Но иезуиты были хорошими французами и тем деятельнее способствовали торговле своей родины, что ее конкурентами на рынке были еретики-англичане. Правда, по одному пункту они все же враждовали с охотниками-следопытами. Те считали лучшим материалом для обмена водку; они признавали, что развращать и спаивать индейцев не слишком нравственно, да и небезопасно, но, если этого не делать, единственными, кому это пойдет на пользу, будут англичане. Монреальскую водку сменит бостонский ром, трапперы лишатся пушнины, а католические миссионеры – возможности отправлять души туземцев прямиком на небеса. Так не лучше ли проявить «разумную добродетель»? Однако не таково было мнение монсеньора де Лаваля, писавшего в Версаль страстные письма, обличающие водку. По требованию короля Кольбер опросил жителей колонии. Те сказали, что алкоголь продается, в сущности, в небольших количествах. «Да, – ответили на это иезуиты, – но индейцу, чтобы опьянеть, нужно очень мало спиртного». Спору не было конца. Более серьезной стороной вопроса была опасность, которую представляла для колонии опора преимущественно на торговлю пушниной. Невозможно добиться здорового, долговременного процветания при столь ненадежном источнике доходов. Канаде больше подошла бы солидная аграрная экономика.

Клод Франсуа. Портрет Франсуа-Ксавье де Лаваля, первого епископа Квебека. Ок. 1672

9. В 1672 году король, преисполненный надежд на будущее Новой Франции, послал туда превосходного губернатора, графа де Фронтенака. Это был военный пятидесяти двух лет, принявший участие не в одной войне в Европе и знавший свое дело. Он сразу же заставил индейцев себя уважать, но был огорчен мелочной враждой между епископом и интендантом, превращавшей колонию в «маленький ад». Даже с самим Кольбером Фронтенак был не всегда согласен. Министр считал, что вся энергия французов должна быть направлена на развитие уже колонизированной территории. Фронтенак, напротив, справедливо думал, что с военной точки зрения для удержания Канады надо покорить водные артерии и, следовательно, продвигаться дальше, к Великим озерам. Он планировал построить форты в стратегически важных точках, отвечающих за выходы к водным путям. Первый из них, форт Фронтенак, был расположен в том месте, где река Святого Лаврентия вытекает из озера Онтарио. Комендантом форта он назначил руанца Кавелье де Ла Саля, которого очень ценил. Затем в 1678 году он поручил Ла Салю строительство форта Ниагара. Это было прекрасное сооружение в духе Вобана, на стенах которого до сих пор можно прочитать имена французов, уроженцев Нормандии или Пуатье, которые составили его первый гарнизон.

10. Рене-Робер Кавелье де Ла Саль, нормандец, искатель приключений, мечтал, как и всякий путешественник того времени, достичь Западного моря. Еще с миссионерами из церкви Святого Сульпиция он побывал на озере Эри и, весьма вероятно, проследовал оттуда к бассейну реки Огайо. Повсюду индейцы рассказывали ему о «великой реке» – Миссисипи, и он задумывался, не является ли она водным путем на Запад. Но два других француза, отец Маркетт и Луи Жолье, дошли до «великой реки» и узнали, что она течет не в Индию, а к Мексиканскому заливу. Кавелье де Ла Саль решил пройти по ней до самого устья. Он построил судно под названием «Грифон» и спустил его на воду на озере Эри, где эта «плавучая крепость» поразила воображение индейцев. Позже он достиг места слияния Иллинойса и Миссисипи. В 1681 году, проявив немалое мужество, он спустился по Миссисипи до самого ее устья и водрузил там колонну, украшенную белыми лилиями, на которой развернул королевский стяг. Обратный путь был тяжел, приходилось плыть против течения, но Ла Салю удалось вернуться в Канаду. В 1684 году он отправился во Францию и горячо советовал Людовику XIV основать в устье Миссисипи колонию, которую предлагал назвать в честь короля Луизианой. Позже, соединив Канаду с Луизианой, Франция приобрела бы гигантскую империю. Это был грандиозный и благородный проект, который мог бы принести Франции почти всю Северную Америку. Король понял это и дал Ла Салю четыре судна, но тот не смог вновь отыскать устье «великой реки». В жалких потугах он скитался вдоль побережья и был в конце концов убит одним из своих подчиненных.

11. Однако планы этого великого человека с его смертью не погибли. Французы построили вблизи Миссисипи форт Морепа, а агент Ост-Индской компании господин де Бьенвиль основал там в 1718 году город, названный в честь регента, герцога Орлеанского, Новым Орлеаном. Французская колония начала развиваться. Она описана в «Манон Леско». Лоу и его компания заселяли ее предосудительными способами: полицейские стражи похищали женщин «нестрогой нравственности» и насильно сажали на корабль. Ради Нового Орлеана опустошался Орлеан старый. «Милая девушка, – говорили полицейские, – хотите отправиться на Миссисипи? Я дам вам богатого мужа, у которого золота будет столько, сколько он весит сам…» Две женщины улыбнутся с порога своего дома проходящим мимо солдатам. «Какие хорошенькие американки», – скажет один из них, и вот уже обе несчастные брошены в повозку. Случались бунты, полицейских убивали. Обо всем этом рассказывает Сен-Симон в своих «Мемуарах». После основания Нового Орлеана важно было построить в долине Миссисипи цепь фортов и соединить ее с теми, что были построены Канадой вдоль русла Огайо. Тогда сбылись бы наконец чаяния Кавелье де Ла Саля, Жолье, Маркетта. Но была ли во Франции после Людовика XIV власть, достаточно длительная, чтобы осуществить столь масштабные планы?

План форта Фронтенак, основанного на берегу озера Онтарио. 1685

Освоение дельты Миссисипи и основание Луизианы Кавелье де Ла Салем в 1699 году. Гравюра начала XVIII века

12. Новая Англия была похожа на Англию, но при этом во многом отличалась от нее. Преобладание инакомыслящих, смешение национальностей, полное отсутствие наследственной аристократии и скромность состояний делали ее лишь слабым подобием оригинала. Новая Франция, напротив, была идеальным отростком Франции. В Квебеке, малой столице Франции, сформировался двор, светские салоны. Положение в свете там получали по рождению и весьма строго. Священники носили сутаны. В сельских приходах выход прихожан из церкви после воскресной мессы напоминал о французской провинции. Миссионеры, отправляясь к индейцам, брали с собой чемодан с походным алтарем и вышитым стихарем. Кавелье де Ла Саль для участия в мессе посреди девственного леса надевал красный кафтан, расшитый золотом. Только трапперы одевались по местной моде: меховая шапка, куртка из бизоньей кожи, мокасины, снегоступы – и отпускали бороду, как местные жители. Кстати, туземцы довольно хорошо ладили с французами, им нравилась жизнерадостность европейцев, а те восхищались их отвагой. Индейцы почитали миссионеров, которые учили их множеству полезных вещей, даже строительству оборонительных сооружений с четырьмя башенками по углам, позволявшими лучше обозревать подступы к укреплениям. С уважением относились они к крестьянам, мужественно расчищавшим земли под пашни. Трудолюбие, мужество, добродушие должны были способствовать процветанию колонии, и она процветала. Но развивалась она слишком медленно, чтобы иметь шанс на выживание. В 1754 году, когда соседние английские колонии насчитывали уже больше миллиона жителей, в Канаде их было не больше восьмидесяти тысяч. И эта разница – результат легкомыслия французов, не желавших покидать родину, а также неприятия еретиков со стороны королевских властей – была опасна.

VII. Эпоха войн

1. Европейцы, искавшие пристанище на новом континенте, думали, что смогут таким образом избежать многовековых европейских распрей. Однако очень скоро эти распри настигли их и здесь. В Европе началась новая Столетняя война между Англией и Францией. После революции 1688 года английским королем стал Вильгельм III Оранский, протестант и давний враг Людовика XIV. Мог ли король Франции, союзник Стюартов, протянуть руку дружбы человеку, которого считал узурпатором и еретиком? Со своей стороны, Вильгельм III в своем стремлении сохранить в Европе равновесие власти должен был противиться любому поползновению Франции подчинить себе Фландрию, будь то военным путем или благодаря политическим союзам. Конфликт на Европейском континенте был неизбежен, как и на Американском. Англичане занимали там лучшую часть побережья, их колонии процветали. Однако французские колонисты изменили ситуацию. Их форты на Огайо угрожали отрезать английские колонии от внутренних земель, а если бы канадские французы соединились со своими собратьями из Луизианы, Франция и вообще стала бы хозяйкой на континенте. Таким образом, к династическим распрям добавлялись распри местные. Что касается индейцев, они коварно наблюдали за тем, как ссорятся белые, и надеялись извлечь из этого выгоду, либо организуя грабительские набеги, либо для защиты своей независимости.

2. Сразу после восшествия на престол Вильгельма III ирокезы, союзники англичан (всячески ими подстрекаемые), напали в августе 1689 года на деревню Лашин, близ Монреаля, и устроили там ужасающую резню. Старика Фронтенака отозвали из отставки и отправили в Квебек в качестве военного губернатора. Он хотел было пойти в наступление, спуститься в долину Гудзона и идти на Нью-Йорк, но, не имея достаточных сил для осуществления этого намерения, организовал набеги индейцев на британские приграничные районы. Ответом на резню в Лашине стала бойня в Скенектади. Богатый массачусетский пуританин сэр Уильям Фипс решил отправиться в крестовый поход сначала на Пор-Руаяль, в Акадию, где ему удалось захватить город, после чего он пошел на Квебек. С флотом и более чем десятью тысячами человек он поднялся вверх по течению реки Святого Лаврентия, бросил якорь напротив Квебека и послал Фронтенаку ультиматум. Его парламентер был доставлен во двор замка Сен-Луи с завязанными глазами. Когда ему сняли повязку, он увидел вокруг себя весь гарнизон. Фронтенак бросил ему в лицо письмо Фипса, пригрозил повесить и сказал, что ответ будет дан только пушками. «Франция знает, – добавил он, – только одного английского короля: это пребывающий в изгнании Яков II». Фипс попытался высадиться на берег, но ему это не удалось. Он вернулся в Бостон, поджав хвост и не понимая, как Небеса могли допустить такой триумф папистов. Тем временем в Европе Людовику XIV приходилось обороняться от мощной коалиции, собранной Вильгельмом III. За восемь лет военных действий ей так и не удалось свалить Францию, и в 1697 году Людовик XIV подписал в Рейсвейке не слишком плохой договор. Он вынужден был признать Вильгельма III, но при этом Франция сохраняла за собой колонии. К сожалению, это был мир, который не считался перемирием даже теми, кто его подписывал.

3. Набеги и побоища продолжались. Раскроенные черепа, скальпированные женщины и дети, столбы пыток, сожженные деревни – все эти ужасы являют собой странный контраст с благородной куртуазностью многих французских и английских офицеров. Когда Война за испанское наследство столкнула английскую королеву Анну и Людовика XIV, бостонские американцы возобновили свои походы на Пор-Руаяль и во второй раз завладели Акадией. Из Лондона в Квебек была направлена многочисленная экспедиция. Но из-за ошибки слабого полководца и отвратительного адмирала эта кампания потерпела полную неудачу. Воспрявшие духом канадцы отслужили в церкви Нотр-Дам-де-Виктуар благодарственный молебен. Но в Европе Франция войну проигрывала. Мальборо, этот гениальный военачальник, одержал победы под Бленхеймом и под Рамильи. Людовика XIV спасла борьба вигов и тори, опала Мальборо и охватившее Францию движение за национальное единство. Утрехтский мирный договор (1713) оказался не таким катастрофическим, как можно было опасаться еще несколько лет назад. В Америке Франция теряла бухту Гудзона, Акадию и Ньюфаундленд, где сохраняла только право на рыбную ловлю. Французы из Акадии переместились в Луизиану, где их потомки все еще говорят по-французски. Однако Канада снова была спасена, а ее жители с облегчением пели: «Месье Мальбрук наш умер…»

4. Война за австрийское наследство, которую американцы назвали «Войной короля Георга» (1740–1748), не принесла никаких перемен. Массачусетская армия овладела – не без потерь – Луисбургом, французской крепостью на острове Кейп-Бретон, однако Ахенский мирный договор, к величайшей ярости Бостона, вернул Луисбург Франции. «Глупо как мир» – стали говорить тогда в Англии. «Безнравственно как мир», – вторили американцы. Тех из них, кто думал о будущем, крайне беспокоило проникновение французов в бассейн Миссисипи. Колонии, испытывавшие кризис роста, остро нуждались в новых землях. Неуклонно продвигаясь на запад, первопроходцы подошли к Аллеганским горам. Пенсильванцы и виргинцы достигли региона французских фортов. Могла ли их остановить горстка людей? «История по большей части всегда была вопросом спекуляции землями». В долине реки Огайо спекулянты торопили Историю. Какая щепетильность могла бы их удержать? «В конце концов, кто такой король Франции? Какой-то папист, и только. Для борьбы с ним всегда найдется благородный религиозный предлог. А индейцы, как идолопоклонники, естественно, никаких прав не имеют, кроме права на обращение в христианство». Ставка была велика и стоила войны. Англичане, такие как лорд Фейрфакс, владели столь обширными территориями на западе, что их еще не успели нанести на карту. Именно лорд Фейрфакс первым взял с собой в поездку для землемерных работ молодого виргинца Джорджа Вашингтона, который приходился ему дальним родственником. Этот Вашингтон был сирота, сын плантатора, приятный юноша, храбрый и серьезный, которому одинаково нравились и беззаботная жизнь богатых домов Юга с балами, охотой, пикниками на взморье и барбекю, и суровая лесная жизнь. «Он крепок и полон сил, – говорил Фейрфакс, – и прекрасный наездник. Образование у него могло бы быть и получше, но то, что он знает, он знает отлично. Он исключительно серьезен для своего возраста, ведет себя скромно и сдержанно. Блестящим оратором его не назовешь… Методичность и точность кажутся его природными качествами». Свобода и дикость Запада влекли молодого Вашингтона. Став официальным землемером графства, он подолгу жил среди индейцев и переселенцев. Профессия сделала его немного солдатом, и он одним из первых понял, что означало для будущего Виргинии продвижение французов на Огайо. Вся торговля внутри континента велась по двум рекам: Миссисипи и Святого Лаврентия, и обе они были в руках французов.

Карта Квебека. Составитель Робер де Вильнёв, издана Николя де Фером. 1694

Чарльз Уилсон Пил. Портрет Джорджа Вашингтона. 1776

5. Франция сыграла важную роль в открытии Американского континента и его колонизации. Не только Маркетт и Жолье, а вслед за ними Ла Саль открыли путь от Великих озер к Миссисипи и создали волоки, позволившие через долины Иллинойса и Висконсина добраться до «Отца Вод». Был еще один француз из Бельгии, отец Хеннепин, который в 1680 году первым увидел в верховьях Миссисипи водопад и дал ему имя Святого Антония (сегодняшний Миннеаполис). Другой француз, Даниэль Гресолон дю Лют построил сторожевой пост на том самом месте, где сейчас находится город Дулут, названный в его честь. Когда гасконский дворянин Антуан де Ламот Кадийяк выстроил около реки Детройт форт, он и представить себе не мог, что на этом самом месте тысячи рабочих будут изготавливать автомобили марки «кадиллак» – в память о нем. Средний Запад весь испещрен французскими названиями: Прери-дю-Шьен, Де-Мойн, Сент-Луис. Долина Миссисипи вся целиком представляет собой как бы триумфальную дорогу, вдоль которой высятся памятники великим французам – гигантские города. Севернее другие французы прошли вверх по долине Миссури. Ла Верендри был первым из белых людей, кто увидел Скалистые горы. Отвага французских первопроходцев была достойна восхищения, но для прибрежных английских колоний она стала поводом для беспокойства. Особенно для Нью-Йорка, потому что Нью-Йорк непосредственно сообщался с Канадой через водные пути (Гудзон, озеро Шамплейн), которые могли послужить и путями для вторжения. Канадские французы с вожделением взирали на Нью-Йорк, вместе с которым они получили бы зимний путь, свободный ото льда. Нью-Йорк знал это и видел в этом постоянную опасность.

6. Опасность тем более грозную, что колонии не ладили между собой. Философ из Филадельфии Бенджамин Франклин, бывший еще и генеральным почтмейстером Пенсильвании, и немного политиком, получив возможность наблюдать Лигу ирокезов, напишет: «Было бы странно, если бы шесть племен невежественных дикарей оказались способными задумать подобный союз, а потом и осуществить свой замысел таким образом, что эти узы прошли испытание временем и оказались нерасторжимыми; и если бы такой союз оказался невозможен для десяти-двенадцати английских колоний, для которых он гораздо более необходим…» Франклин был мудр, но не мудрецы вершат людские дела. Виргиния раскалялась, но Пенсильвания тем временем проявляла осторожность. Лондон же приказывал браться за оружие обеим, если французы ступят на английскую территорию. Прекрасно, но где начинается нарушение границы? Канада и Луизиана принадлежали Франции, территории восточнее Аллеганских гор – Англии, а кому принадлежали земли Лиги шести племен? Ирокезам? Тогда англичане, как их союзники, имели право вести там торговлю. Однако французы по всему течению Огайо прибивали к деревьям таблички с гербом Франции или вкапывали дощечки с изображением королевских лилий. В 1753 году губернатор Канады Дюкен направил в верховья Огайо тысячу человек для строительства форта Лебёф. Динвидди, губернатор Виргинии, послал к коменданту форта молодого Джорджа Вашингтона с требованием сейчас же уйти с этой территории. Комендант, старый французский вояка Легардер де Сен-Пьер, вежливо, но твердо ответил, что останется там так долго, как ему будет приказано. В следующем, 1754 году французы разрушили форт, построенный англичанами в месте, где Огайо разветвляется на два рукава, и построили там свой, большего размера, назвав его форт Дюкен. Для переговоров снова был направлен Вашингтон в сопровождении нескольких сотен человек. Тогда-то и произошел неприятный инцидент, так и не разъяснившийся впоследствии. Один французский офицер, Кулон де Жюмонвиль, посланный в качестве парламентера, был убит вместе с девятью сопровождавшими его солдатами. Французы заявили, что это убийство, совершенное в мирное время; Вашингтон же утверждал, что действовал в рамках законной обороны. Для него это было тяжелое начало карьеры, так как этот случай, похоже, делал войну между Англией и Францией неизбежной. Вашингтон попытался было наскоро построить укрепление, форт Несессити, но был вынужден отступить. Во время этих событий представители колоний и Лиги ирокезов собрались на «конгресс» в Олбани, где Франклин предложил им план объединения с общим советом обороны. Однако он столкнулся со всеобщей взаимной завистью и сепаратизмом. Ассамблеи всех колоний отвергли план Франклина, поскольку не желали ограничивать свой суверенитет; их милости из английского Торгового совета сочли план слишком демократичным, таким образом, здравый смысл потерпел поражение, как всегда бывает, когда опасность кажется не слишком серьезной.

Французский план Нью-Йорка. 1763

7. Война не была объявлена, но началась. Зима 1754/55 года ушла у Франции и Англии на подготовку. В Канаду была направлена французская армия под командованием Дискау, в Виргинию – английская под командованием Брэддока. Каждая из двух стран потребовала у другой объяснений по поводу переброски войск, каждая ответила, что ее действия направлены исключительно на поддержание мира. Однако генерал Брэддок имел приказ отбить у французов форт Дюкен, а генерал Дискау – помешать ему в этом. Брэддок, старый служака, пришел в ужас от царившего в колониях равнодушия. Казалось, что «уничтожение для них предпочтительнее сотрудничества». Молодой Вашингтон, ставший его адъютантом, сказал ему тогда: «Разбудить мертвого и разбудить этот край – эти два предприятия ждет одинаковый успех». Когда Брэддок потребовал, чтобы ему предоставили транспорт, единственным, кто пообещал что-нибудь найти, был Бенджамин Франклин, «редкий пример мастерства и честности в этих провинциях», как сказал тогда генерал. Франклина же пугал оптимизм Брэддока, который на манер Пикрохола (персонажа Рабле) перелетал уже в своих речах с форта Дюкен в форт Ниагара, с форта Ниагара в форт Фронтенак, с форта Фронтенак в Квебек. «У французов есть союзники – индейцы, большие мастера на устройство засад и ловушек», – заметил Франклин. Брэддок улыбнулся. «Эти дикари, – с жалостью в голосе произнес он, – могут представлять собой серьезного противника для ваших американских ополченцев, но на регулярные, прекрасно обученные войска его королевского величества, сэр, они не произведут ни малейшего впечатления». Когда Брэддок и его армия углубились в лесную чащу, с большим трудом прокладывая себе дорогу, и столкнулись там со смешанным отрядом французов и индейцев, строгий порядок, в котором двигались английские солдаты, стал как раз причиной их поражения. Брэддок был убит, две трети его офицеров и половина солдат погибли. Граница для индейцев была открыта.

8. Ужас охватил колонии, и он был вполне закономерен. Против побежденных выступили индейцы. Снова начались побоища и скальпирования. Вышедший с честью из аферы Брэддока молодой Вашингтон, под которым были убиты две лошади, в свои двадцать три года был произведен в полковники и назначен командующим всеми вооруженными силами Виргинии. Однако ему пришлось вынести немало обид. Офицеры регулярной английской армии отказывались ему подчиняться. Ассамблея скупилась на денежные средства и хотела, чтобы он защищал протяженную границу с семью сотнями необученных солдат. Измотанный дрязгами, критикой, клеветой, несправедливостями, он в конце концов подал в отставку, женился на вдове Марте Кастис, обладательнице одного из крупнейших состояний в Виргинии, и занялся выращиванием табака, став крупным плантатором – знающим, аккуратным, трудолюбивым. Ассамблея Пенсильвании проголосовала за войну с индейцами и даже пообещала награду за скальпы: «Сто тридцать испанских долларов за скальп индейца-мужчины старше двенадцати лет; пятьдесят долларов за скальп любой индейской женщины; сто пятьдесят долларов за любого англичанина, освобожденного из плена (но не за его скальп)». Эта ответная дикость привела к тому, что многие депутаты-квакеры подали в отставку и утратили большинство в Филадельфии. Несмотря на это, между ассамблеей и губернатором Пенсильвании вспыхнул конфликт. Собрание согласно было проголосовать за субсидии на войну, но при условии, что имение землевладельца будет так же облагаться налогом, как и остальные. Губернатор заявлял, что это предложение противоречит хартии колонии. Было решено отправить в Лондон Франклина, уполномочив его обсудить этот вопрос с семьей Пенн. Такие споры, да еще после серьезного поражения, подрывали положение Англии в Америке. Разгром Брэддока нанес урон престижу армии. Конфликты между английскими офицерами и американскими ополченцами, между колониями и землевладельцами создавали определенное брожение в умах, которое однажды могло стать опасным.

Прибытие индейских союзников в лагерь французов. Гравюра конца XIX века

Битва за форт Уильям-Генри. Луи де Монкальм пытается предотвратить избиение англичан индейцами. Гравюра. Ок. 1870–1880

9. Дела Англии восстановились, когда ими занялся Уильям Питт. Он повел войну самовластно, но выиграл. До появления на сцене Питта армии были слишком маленькими, генералы слишком старыми или слишком вялыми, решения принимались с опозданием. Как только Питт принял командование, армии увеличились в размерах, а генералы помолодели. Он направил в Канаду сорокалетнего Амхерста и тридцатилетнего Вольфа. Французскими войсками командовал великий человек, маркиз де Монкальм, идеальный тип француза, а-ля маршал Тюренн, отважный, простой и великодушный. Позже этот прекрасный образ, воплощение самой Франции, появится в романах Фенимора Купера. Монкальм долго с успехом удерживал Великие озера, но в 1758 году пал форт Дюкен, а за ним и форт Фронтенак. В честь Питта англичане переименовали форт Дюкен в Питтсбург. Теперь численное преимущество было на их стороне. Их колонии превосходили численностью населения французские в пятнадцать раз. Англичане господствовали на море и пользовались поддержкой ирокезов. Амхерст взял Луисбург. Вольф с тридцатитысячной армией осадил Квебек. Монкальм не получал никакого подкрепления. Франция воевала с европейской коалицией, у нее не было свободных сил. Когда полковник де Бугенвиль приехал просить поддержки от имени Монкальма, премьер-министр ответил ему: «Когда горит дом, некогда заниматься конюшней». Тем не менее Монкальм надеялся удержать Квебекский холм. Благодаря смелому маневру Вольф взобрался ночью на скалу и утром атаковал пехоту Монкальма в долине Авраама. Монкальм отчаянно сражался и был убит в бою, как и сам Вольф (1759). На следующий год пал Монреаль. Канада и ее жители, хотя и были французами, оказались навсегда потерянными для Франции.

Френсис Хейман. Cдача Монреаля генералу Амхерсту. 1760

10. Так завершилась эпоха французского господства в Северной Америке. Этой идее служили замечательные люди, именами которых до сих пор пестрит континент. Однако этим первопроходцам мешали недостаток переселенцев, внутренние разногласия и, при Людовике XIV, равнодушие со стороны метрополии. Не может быть колоний без господства на море, а Франция во времена Семилетней войны не имела достойного флота. Кроме того, английские колонии в Америке, богатые разнообразными ресурсами, предоставляли Англии силы, которым Франции нечего было противопоставить. Парижский мирный договор лишил ее почти всех колоний. Она теряла Канаду, Индию, за исключением нескольких факторий, Сенегал, кроме острова Горé. Левый берег Миссисипи переходил Англии, в то время как Луизиана, по тайному соглашению, была отдана Испании, связанной с Францией семейными узами и на чью дружественность французский министр Шуазёль рассчитывал, чтобы взять реванш. Ибо, если Вольтер пренебрежительно говорил о потерянных в Канаде «нескольких арпанах снега», а французское общество относилось к колониям с крайним равнодушием, королевские министры рассматривали Парижский договор лишь как временное унижение. Согласно договору, канадцы при желании могли вернуться во Францию. Этой возможностью воспользовались богатые вельможи, фермеры же, трапперы, духовенство и мелкопоместные дворяне остались. В 1763 году их было около шестидесяти тысяч. От них произошли миллионы франкоговорящих канадцев, которые, одни в Канаде, другие в Массачусетсе, в Нью-Гэмпшире или Луизиане, до сих пор сохраняют на Американском континенте некоторые из лучших французских качеств.

VIII. Сцены колониальной жизни

1. В 1763 году английские колонии в Северной Америке насчитывали в совокупности приблизительно один миллион двести пятьдесят тысяч жителей белой расы и двести тридцать тысяч черной. Индейцев оттеснили к лесам, но во многих местах граница находилась всего в одном дне пути от побережья, и колонисты прекрасно осознавали присутствие на окраине их цивилизации этих диких, непредсказуемых, дерзких племен. Головной убор из перьев условного индейца, его белый кожаный фартук, черные косички, трофеи в виде окровавленных скальпов – все это преследовало детей в кошмарных снах. Среди белых существовали классовые различия, но не такие резкие, как в Англии. На Юге, вопреки легендам, далеко не все первые семьи имели дворянское происхождение. Во времена Кромвеля бывало, что в Америку приезжали дворяне, но немного; почти все эмигранты принадлежали к средним классам. Так, плантатор, глава почитаемого дома, который посылал своего сына на обучение в Оксфорд, блистал на званых вечерах у губернатора, украшал дверцы кареты гербом и властвовал над множеством рабов, происходил от бедняка, который столетием раньше, чтобы оплатить дорогу, был вынужден продать себя и пойти в услужение. На Севере правящий класс поначалу состоял из священнослужителей. Потом крупные коммерсанты и судовладельцы взяли верх и образовали нечто вроде «джентри». На многих гербах фигурировала «священная треска», приносящая богатство. В Массачусетсе собственный выезд имели только несколько семейств, зато там были распространены портшез и верховые лошади. Когда один бостонский адвокат, Дэниел Леонард, позволил себе одежду с золотым шитьем и парную упряжку, он погубил свою карьеру. «Все были шокированы этим, – говорит Джон Адамс. – Это было что-то новое. Ни один другой юрист, поверенный, адвокат, каковы бы ни были его возраст, известность или ранг, до сих пор не имел наглости завести себе экипаж». В Нью-Йорке несколько потомков голландских бюргеров ходили в пудреных париках и шелковых чулках; губернатор входил в Тринити-чёрч в сопровождении негра, который подавал ему молитвенник на бархатной подушке. Кружевные манжеты и жабо были принадлежностью богатых классов, а ремесленник, одевавшийся не по званию, подлежал наказанию. Классовая иерархия соблюдалась также в университетах, куда студенты принимались в соответствии с рангом их родителей, в церквях и даже на кладбищах, где запрещалось высекать на могильной плите слово «мистер», если усопший не был джентльменом. Ремесленник или фермер назывался «гудмен» (хозяин), его жена – «гудуайф» (хозяйка). У разнорабочего указывалось только имя. Ниже по иерархической лестнице располагались слуги и рабы.

Джордж Кэтлин. Типы североамериканских индейцев. 1830

2. На самом деле классовая система не могла быть слишком строгой в стране, где достаточно было углубиться чуть дальше на запад, чтобы от нее уклониться. Близкая граница позволяла любому, кто жаждал равенства, попасть в первобытное общество, где в расчет брались только храбрость и труд. «Сервенты», которые, не имея возможности оплатить дорогу, перед отплытием нанимались по контракту на тяжелую работу сроком на пять лет, по прошествии этого срока пытались стать первопроходцами. Тот, кому это удавалось, становился родоначальником семейства плантаторов, тот же, кто терпел неудачу, пополнял ряды «белой рвани», правда, на рабовладельческом Юге между белыми – богатыми или нищими – существовало определенное равенство. В Виргинии белый бедняк был все же белым, как в Афинах времен демократии любой нищий был афинским гражданином. Белый бедняк с Юга обладал такой же фантазией, как его богатый сосед, той же любовью к широким жестам, к удовольствиям. Южане были одержимы страхом перед неграми. Рабовладение стало там нормой. Вначале оно не признавалось законом и существовало де-факто, но потом было установлено и де-юре. Уже в 1755 году в Южной Каролине на шесть тысяч двести белых приходилось две тысячи негров, и это были не сегодняшние цивилизованные, приобщенные к культуре люди, а дикари, только что привезенные из Африки. Плантаторы не могли обойтись без негров и боялись их; отсюда этот внутренний раздор и острые расовые противоречия. В Нью-Йорке буржуазия тоже боялась негров, и не без причины, поскольку в 1712 году те задумали поубивать всех своих хозяев. Дело кончилось двадцать одним смертным приговором. В Новой Англии рабы были редкостью, их присутствие никого не беспокоило, а потому и расовые противоречия были не столь явны. Зато от классового неравенства там страдали белые бедняки. Чванство бостонских священнослужителей, крупных коммерсантов было оскорбительнее спеси какого-нибудь английского герцога, потому что они отличались гораздо худшими манерами. Рабочие жаловались на то, что местная знать вежливо разговаривает с ними только накануне выборов. Городские власти пытались установить потолок заработной платы, но рабочей силы, как всегда, не хватало. Хороший рабочий, чувствующий свою незаменимость, мог позволить себе быть требовательным. А вскоре ему предстояло заявить о своих гражданских правах.

Корабль работорговцев. Гравюра XIX века

3. Хотя избирательное право оставалось ограниченным, политическая жизнь активизировалась. В каждом штате существовал законодательный корпус, состоявший из двух палат. В Коннектикуте и Род-Айленде губернатор избирался, в других штатах его назначал король или землевладелец. Случалось, что он покупал свой пост. Кларк Младший, сын помощника губернатора Нью-Йорка, желавшего стать губернатором, писал одному английскому министру: «Если мой отец получит это назначение, я немедленно возмещу расходы Вашей милости, заплатив сумму в тысячу фунтов стерлингов». Часто несчастный губернатор оказывался в трудном положении. Его жалованье ставилось на голосование местной ассамблеи; если он оказывался неугоден, ему просто перекрывали источники существования. В течение полутора столетий королевская власть пыталась реорганизовать административное устройство колоний, но безуспешно. На время революционных беспорядков в Англии плантации были забыты, к величайшему удовлетворению их владельцев, которые воспользовались этим счастливым пренебрежением, чтобы самостоятельно устроить свои дела. Позже, в период Реставрации, Карл II создал Постоянный комитет по торговле и плантациям и попытался объединить колонии Севера под властью одного губернатора. В 1688 году его преемник Яков II назначил губернатором доминиона Новая Англия (Новая Англия, Нью-Йорк и Нью-Джерси) сэра Эдмунда Андроса. В том же году падение Стюартов положило конец доминиону, и парламент, ставший всемогущим, заявил, что колонии находятся в полной его зависимости. Однако лондонский парламент был далеко, а его решения доходили так медленно, что в колониях над ними смеялись. «В этом году, – говорили колонисты, – вы пожалуетесь парламенту, в следующем он пришлет кого-нибудь для расследования, а на третий год правительство сменится».

4. Центром политической жизни в каждой общине Новой Англии был молитвенный дом с остроконечной крышей и изящной звонницей, здание наполовину религиозного, наполовину политического назначения, символ жизни в этих провинциях. Публичные заседания (так называемые городские собрания) готовились на частных собраниях в тавернах или комитетами активистов. В 1728 году Франклин составил список вопросов, выдвинутых на рассмотрение таким комитетом Филадельфии: «Считаете ли Вы, что в законах есть пункты, нуждающиеся в поправках? Наблюдали ли Вы в последнее время какое-либо нарушение законных свобод граждан? Не было ли в последнее время с чьей-либо стороны посягательств на Вашу репутацию и что может сделать комитет, чтобы помочь Вам ее восстановить?» Позже кандидатов, которых влиятельные граждане желали выдвинуть на городском собрании, стали тайно избирать на «кокусах», проходивших на чердаках Бостона. Избирателей было немного, они составляли лишь малую часть населения. Но борьба, которую активные граждане вели ради защиты хартии колонии, сопротивляясь притязаниям землевладельца или противодействуя губернатору, интересовала всех, даже тех, кто не участвовал в голосовании. Независимые секты, в традициях Плимута, своим учением о равенстве верующих готовили умы к идее республиканского сообщества, в то время как в приграничных лесах вырастал новый народ, свободный, состоящий из разных рас, внутри которого тихо, действенно вызревало абсолютно американское понимание свободы.

5. Вне Новой Англии самой сильной была епископальная церковь, в лоне которой частично объединились голландцы и гугеноты. Однако на Юге в условиях гигантских плантаций формировались и гигантские приходы, что при ужасном состоянии дорог порождало равнодушие к религии. Церковная десятина выплачивалась табаком. Священник получал основное жалованье в размере тринадцати тысяч трехсот тридцати трех фунтов табака. Когда табак падал в цене, духовенство разорялось. Бракосочетание стоило двести фунтов табака, похороны – четыреста. Конгрегационалистская церковь в северных своих владениях обладала большей силой. В Массачусетсе поддерживать ее были обязаны все налогоплательщики. Долгое время она проявляла нетерпимость к инакомыслящим, да и как ей было ее не проявлять? Разве пуритане покинули Англию не для того, чтобы стать «оплотом в борьбе с Антихристом»? Один из священнослужителей, Инкриз Мэзер, с ужасом говорил об «отвратительных криках за свободу совести». Другой, Джон Коттон, утверждая теократический характер своей веры, говорил: «Если править будет народ, то кем он будет править?» Пастор Филлипс в Андовере, когда его спрашивали: «Вы тот пастор, что здесь служит?» – отвечал: «Я тот пастор, что здесь командует».

6. Дьявол и его пособники, колдуны и ведьмы, играли в XVII веке большую роль как в Европе, так и в Америке. Тогда все было знаком свыше, судом Божьим. В человека ударила молния, значит его покарал Господь. Когда в 1680 году на небосводе появилась комета, Инкриз Мэзер прочел проповедь о том, что это знамение, посланное миру Господом. Когда его сын Коттон Мэзер потерял рукопись трех лекций, у него не было никакого сомнения, что ее украли призраки и другие агенты невидимого мира. Когда у него болел желудок, он считал, что его бьет в живот Сатана, когда его мучила мигрень, он задавался вопросом, за какой грех ему это. Если такие люди обвиняли кого-то в колдовстве, то за этим следовал смертный приговор. В ходе ужасного процесса в Салеме двадцать абсолютно невиновных мужчин и женщин, многие из которых вели высоконравственную, чистую жизнь, были повешены за то, что они якобы вступили в сговор с Сатаной. Несколько истеричных девочек, подстрекаемых негритянкой, нелепыми свидетельствами убедили священнослужителей и судей в их виновности. С еретиками обращались не лучше. Им вменялись в вину ужасы, описанные в Псалтыри; они были амалекитянами, детьми Велиала. Напрасно квакеры напоминали о своих правах, которыми они должны пользоваться как английские граждане; их все равно вешали. «Как подданный его королевского величества, – говорил один из них, – я требую, чтобы меня судили по законам моего государства… Я никогда не читал, нигде не слышал про английский закон, позволяющий повесить квакера». – «Однако, – отвечал ему губернатор, – существует закон, позволяющий повесить иезуита». – «Но вы собираетесь предать меня смерти, – возразил осужденный, – не как иезуита, а как квакера…» Так или иначе, его повесили.

Джон Веттон Энингер. Процесс над салемскими ведьмами. Литография. 1902

Питер Пелем. Портрет Коттона Мэзера. 1728

7. Избавление крылось в самой чрезмерности зла. Салемский процесс возмутил многих здравомыслящих, и, как впоследствии случилось во Франции с процессом Ла Барра и делом Жана Каласа, он породил относительную веротерпимость. Судья Сьюэл, осудивший несчастных «ведьм», пять лет спустя принес публичное покаяние. Сам Коттон Мэзер не был уверен в святости этой бойни. Идеи XVIII века о природной доброте человека подрывали кальвинистскую доктрину о предопределении. Пуританство стало мягче; во многих семьях от него осталось лишь здоровое нравственное воспитание. К середине века правила стали менее строги. Франклин редко ходил в церковь, потому что отводил воскресенье для чтения и работы. Когда же он бывал там, то проповеди казались ему сухими и неинтересными. «Моя матушка, – говорил Франклин, – жаловалась, что оба ее сына – еретики, один арианин, другой арминианин. Не могу сказать, что знаю, кто такие ариане и арминиане. Все дело в том, что меня такие вещи совершенно не волнуют». Это было внове – услышать от сына Новой Англии, что его «такие вещи совершенно не волнуют». В Бостоне, городе, некогда закрытом для детей Велиала, теперь можно было увидеть и епископальную, и баптистскую церкви. Сам Коттон Мэзер в 1718 году участвовал в рукоположении баптистского пастора, а в 1726-м похвалялся тем, что допустил к причастию в своей церкви приверженцев других сект. Затем, как и в Англии, на смену безразличию пришло религиозное возрождение, которое назвали Великим пробуждением. Странствующие проповедники своим красноречием встряхнули массы и, разрушая приходы на пользу новых сект, совершили нечто вроде религиозной революции. В 1734 году в Джорджию приехал Уэсли с проповедью методизма. Один американец, Джонатан Эдвардс, замечательный проповедник, трогал сердца прихожан в Нортгемптоне (Массачусетс) простотой своей логики, ужасными картинами ада и описаниями чудес обращения. Уэсли прочел в Оксфорде рассказ Джонатана Эдвардса о «пробуждении» в Америке. Другой проповедник, Джордж Уайтфилд, объехал колонии и добился отличных результатов. Сам Франклин отмечал, что слушать его сбежалась вся Филадельфия, независимо от вероисповедания: «Чудесная перемена произошла в поведении наших сограждан. Раньше они были безразличны к религии. И вдруг все, кажется, стали верующими. Невозможно прогуляться вечером по городу, не услышав псалмов, которые распевают на каждой улице по несколько семей». Далекий от религии Франклин и благочестивый Уайтфилд быстро поладили. Франклин стал печатать проповеди Уайтфилда, а Уайтфилд молиться – безрезультатно – за скорейшее обращение Франклина.

8. Частная жизнь американцев регулировалась английским общим правом, согласно которому муж был абсолютным хозяином в семье. Управляя имуществом жены, он имел право отказать ей в выдаче карманных денег. В некоторых колониях мужу разрешалось бить жену. Были вдовы и старые девы, с успехом руководившие своим хозяйством (как, например, Марта Кастис до брака с Джорджем Вашингтоном), но они представляли исключения. Джефферсон во время своего пребывания в Париже был шокирован тем, что женщины в одиночку посещают мужчин, находящихся у власти, «что, – по его словам, – выглядит немыслимым для жителей такой страны, как моя, где прекрасный пол даже не пытается оказывать влияние на что бы то ни было за пределами домашнего очага». И снова Джефферсон: «Общение с мужем, нежная забота о детях, обустройство дома, уход за садом – всего этого достаточно, чтобы заполнить полезной и здоровой деятельностью каждый миг жизни американки». Женщины тогда выходили замуж очень юными и часто умирали в родах. Вдовец женился снова, так как в целомудрии жить было тяжело, а в грехе – опасно. На Юге плантатор иногда заявлял свои права на красивых негритянок. Но согрешившей белой служанке срок кабальной службы продлевался на год. В Виргинии и Мэриленде развод был редкостью: их не принимала ни католическая, ни епископальная церковь. В Коннектикуте и Массачусетсе, наоборот, закон опирался на Библию, которая разрешает расторжение брака. У квакеров для бракосочетания требовалась только клятва во взаимной верности, принесенная в присутствии свидетелей. Сначала отец семейства полновластно распоряжался жизнью детей. Однако простота, с которой сыновья могли найти себе землю или ремесло, быстро ослабила отцовский авторитет. Исчезли и такие пережитки феодализма, как право первородства и майорат. Как и вообще в провинции, где жизнь скучна и однообразна, похороны становились поводом для пирушек, и духовенство с жаром обличало эти траурные попойки.

Титульный лист книги Коттона Мэзера «Чудеса невидимого мира». 1693

9. На Юге жизнь общества была полна своеобразного очарования. Огромные дома славились гостеприимством и щедростью. Там давались балы, на которые верхом или в колясках съезжались все окрестные плантаторы танцевать джигу, рил и простые деревенские танцы. В 1674 году один портной и еще другой ремесленник были оштрафованы за то, что выставили на бега своих лошадей, что дозволялось только джентльменам. С XVIII века в Виргинии существовал Жокейский клуб. Ярмарки скота, как и в Европе, способствовали распространению разнообразных игр. В клубах и тавернах, а также в частных домах много пили: ром, фруктовая водка, пиво, сидр. Карточная игра шла на ура. Долгое время все курили только трубки по индейскому обычаю; в 1762 году, после Кубинской кампании, генерал Израэль Патнэм ввел в обиход сигары, но производить их Америка стала только в 1800 году. В Виргинии и в окрестностях Нью-Йорка богатые кавалеры устраивали псовую охоту, причем лис для нее доставляли из Англии. Росло увлечение музыкой. В Чарлстоне общество Святой Цецилии давало концерты, приглашая для этого французских музыкантов. В Массачусетсе театр был разрешен лишь после ослабления пуританства, а в Филадельфии – только в 1754 году, потому что этому противились квакеры. Центром жизни оставались дом, семья. Интерьеры создавались по английским и голландским образцам, только проще: простые деревянные панели на стенах, бумажные обои, окна с частым переплетением. Фаянсовые статуэтки на каминных досках воспроизводили не мирскую жизнь, а события Священной истории. Посреди стола лежала старая Библия, часто привезенная из Лондона или Амстердама. На стенах – портреты предков. Накануне революции в Новой Англии сформировалась большая школа американских портретистов: Джон Копли, Бенджамин Уэст, Гилберт Стюарт – превосходные художники, чьи полотна достойны сравнения с работами представителей английской школы того периода или живописцев Флоренции или Базеля, также оставивших портреты поколения великих коммерсантов. Но колонии были небогаты, и американскому художнику, чтобы заработать на жизнь, приходилось время от времени отправляться работать в Англию.

Дом пионеров на западной границе. Гравюра. 1867

Федерал-холл, Тринити-чёрч и Уолл-стрит в Нью-Йорке в 1789 году. Гравюра конца XVIII века

10. С трудом решались проблемы образования. Большие расстояния, особенно на Юге, препятствовали успешному развитию учебных заведений. Многие родители понимали, что сами обучить детей не в силах. В некоторых регионах орфография была давно забыта, а часто и само письмо. Массачусетские пуритане не могли пренебрегать обучением детей, поскольку тем необходимо было уметь читать Ветхий и Новый Завет. Уже в 1635 году городское собрание приняло решение о создании Бостонской латинской школы. В 1642-м в Массачусетсе был принят закон, возлагавший ответственность за образование детей на их родителей. В 1647 году другой закон предписал каждой группе из пятидесяти дворов иметь одну школу, готовившую к поступлению в колледж. Закон не всегда соблюдался, но мало-помалу число школ стало расти. Дочери школьных учителей открывали женские школы, где девочки учились читать, считать, шить и вязать. Для мальчиков существовали еще и начальные школы. Франклин отходил один год в школу, после чего занялся самообразованием – с поразительным успехом. В других колониях забота об образовании была возложена на приход. Очень часто, чтобы получить право преподавать, достаточно было снять помещение, поставить туда скамьи и выстрогать себе из красного дерева указку – чтобы подгонять слишком медлительные умы. Юг взял за пример английские методы обучения: начальные школы – для детей бедняков, домашние учителя – для богатых деток, которые затем завершали образование либо в местном колледже, либо в Англии. Джорджа Вашингтона учил сначала церковный пономарь, затем школьный учитель. Он знал немного латынь, тригонометрию, рисунок и в четырнадцать лет мог начертить соседям план их имения. Позже его образование дополнила библиотека лорда Фейрфакса, человека образованного, знавшего лично Аддисона и Стила. Он читал «Тома Джонса» и модные романы и культурой не отличался от английского джентльмена. Джефферсон жил пансионером у одного священнослужителя. Там он приобрел солидные знания латинских классиков, прочел «Эссе о нравах и духе наций» Вольтера и «О духе законов» Монтескьё. Патрик Генри вообще не ходил в школу, но отец научил его греческому, латыни, математике, древней и новой истории. Раз в год он читал Тита Ливия. Среднее качество речей, произносимых в колониях, показывает, что недостаток школ не повлек за собой недостатка культуры у лучших представителей общества.

11. В 1636 году был основан Гарвардский колледж. В тот год Генеральный совет проголосовал выделить четыреста фунтов на создание колледжа, а в следующем году выбрал для размещения этого колледжа Ньютаун, переименованный тогда же в Кембридж, чтобы новое учебное заведение оказалось под покровительством знаменитого английского университета. В 1638 году «Богу было угодно подвигнуть» некоего Джона Гарварда, «благочестивого джентльмена и друга учености», отдать половину своего состояния, составлявшего в целом около тысячи семисот фунтов, на создание колледжа с библиотекой, которой он передал для начала двести семьдесят томов. Для приема в колледж были установлены правила: «Студент будет принят в колледж лишь тогда, когда будет в состоянии понять Цицерона (или любого другого латинского автора-классика), читая с листа, а также говорить или писать по-латыни, в прозе или стихах». Не требовалось ни экзамена по английскому языку, ни знаний по истории, географии, арифметике. В самом колледже, кроме латыни, студенты должны были изучать греческий язык, древнееврейский и участвовать в богословских дискуссиях. Один голландец, посетивший Гарвард в самом начале его существования, писал: «Мы увидели восемь или десять молодых людей, сидевших кружком и куривших табак. Комната была наполнена дымом… Мы спросили, сколько у них преподавателей, и они ответили: „Ни одного. Нет денег, чтобы им платить…“» Это безобразие длилось недолго. В 1650 году специальной хартией была создана кооперация, которая приняла на себя управление колледжем, значительно разбогатевшим благодаря пожертвованиям и завещательным вкладам. Позже, в 1693 году, появился свой колледж и на Юге, названный в честь английской королевской четы – Вильгельма и Марии. Собирать деньги на содержание учебного заведения, предназначенного для формирования благочестивых душ, поехал в Англию некто доктор Блер. Многие отвечали ему так: «К черту ваши души! Делайте табак!» Однако он вернулся из путешествия с хартией и пожертвованием от королевской четы. Йельский университет был создан в 1701 году как соперник Гарварда, а в 1746 году пресвитерианцы в свою очередь получили колледж в Нью-Джерси, ставший потом Принстонским университетом. Среди первых университетов назовем также Академию Филадельфии (позже Пенсильванский университет), Королевский англиканский колледж в Нью-Йорке (сегодня Колумбийский университет), баптистский колледж в Провиденсе (Брауновский университет), Рутгерс и Дартмут, который задумывался как школа для христианизации индейцев, а потом был преобразован в колледж благодаря деньгам, собранным в Англии одним из его бывших студентов, и получил имя графа Дартмута, первого председателя попечительского совета.

Вид Гарвардского университета. Гравюра Уильяма Берджеса. 1743

Портрет Бенджамина Франклина. Гравюра Джеймса Макарделла с картины Бенджамина Уилсона. 1761

12. Вначале американская культура не могла не быть привозной – из Англии. Бостон заказывал в Лондоне Библии, учебники грамматики, книги по теологии, навигационные справочники. На Юге немного больше места отводилось художественной литературе. Первыми оригинальными литературными произведениями стали воспоминания («Мемуары» Джона Смита и Уильяма Бредфорда, «Дневник» Джона Уинтропа, его же «История Новой Англии», позже – «Дневник» судьи Сьюэла, так хорошо описавшего сельскую жизнь) и теологические труды (Томаса Хукера, Джона Коттона, Инкриза Мэзера, Роджера Уильямса). Коттон Мэзер и Джонатан Эдвардс принадлежали ко второму и третьему поколениям религиозных писателей: «Magnalia Christi Americana» Коттона Мэзера представляют собой религиозную историю Новой Англии, где автор пытается показать благотворное воздействие Провидения на жителей этих колоний. Позже политические заботы возьмут верх над богословскими увлечениями. В эпохе, породившей Бенджамина Франклина, не было места для таких, как Коттон Мэзер.

13. Рассудительный, остроумный, воздержанный Франклин стал великим писателем своего времени, этаким американским Вольтером, но с примесью Санчо Пансы. Если он и не обладал поэтичностью, свойственной «Кандиду», то оказался весьма силен в иронии, сатире, ну а его здравый смысл – на уровне гениальности. Пуританство Новой Англии (где он родился) не оставило ни малейшего следа в его душе. О нем говорили, что он гораздо меньше заботился о спасении своей души от вечного пламени, чем дома своего соседа от пожара. Поступки людей, а не верования были для него мерилом их достоинства. Как и Вольтер, он с уважением относился к наукам. В политике он был человеком свободным, благоразумным, веселым, остроумным, неспособным к ненависти по отношению к противникам и всегда готовым к справедливому компромиссу. Ненавидевший его Карлейл прозвал его «отцом всех янки». Правильно ли это? Настоящего янки отличают уважение к культуре, любовь к экономии и коммерческая жилка, которыми обладал и Франклин, но еще и некоторая наигранная добродетельность, Франклину абсолютно чуждая. Франклин был крайне свободен и в своих речах, и в поступках и обладал живым чувством юмора. Он не боялся пошлости, если она соответствовала истине, не страшили его и эпиграммы. «Широко раскрывайте глаза до брака, а после держите их полуприкрытыми», – говорил он. Или: «На свете гораздо больше старых пьяниц, чем старых врачей». Он внес огромный вклад в американскую культуру и не только своими произведениями, но созданием первых библиотек, усовершенствованием печей и ламп – этих друзей чтения, а также способствуя в бытность свою почтмейстером распространению газет.

14. Первыми американскими газетами были информационные листки, которые переписывались от руки. Затем Джон Кемпбелл из Бостона, рассылавший новости клиентам, счел, что будет удобнее печатать их под названием «Бостонский информационный листок». Двадцать четвертого апреля 1704 года Сьюэл записал в своем дневнике: «Я дал мистеру Уилларду первый „Информационный листок“, который когда-либо пересекал реку». В Филадельфии и Бостоне стали выходить и другие газеты, одна из которых, «Бостон газетт», была консервативная, другая же, «Нью-Ингланд курант», – крайне радикального направления, выпускалась она Джеймсом Франклином, братом Бенджамина. Джеймс Франклин был отчаянным и дерзким молодым человеком, он печатал сатиру на семью Мэзер и несколько раз попадал под арест. Позже Франклин купил «Пенсильвания газетт». «Нью-Йорк уикли газетт» контролировалась губернатором Косби, продажным типом с диктаторскими замашками; когда он вступил в конфликт со своими подчиненными, те создали свою газету, которая должна была конкурировать с первой: «Нью-Йорк уикли джорнал» во главе с немцем Джоном Питером Зенгером. Губернатор в ярости приказал, чтобы газета была сожжена палачом. Мэр объявил этот приказ незаконным. Зенгер был арестован и привлечен к ответственности за подстрекательство к неповиновению властям. На процессе в качестве защитника выступил, ко всеобщему удивлению, Эндрю Гамильтон, прославленный и почтенный адвокат из Филадельфии, красноречиво защищавший свободу прессы. Был вынесен приговор: «Невиновен». Под гром аплодисментов Зенгер был оправдан, а Гамильтона, когда тот вернулся в Филадельфию, встретили с большими почестями, флагами в окнах и пушечной пальбой. Слово «свобода» явно было дорого американцам.

IX. Экономика колоний

1. Первой отличительной чертой экономики английских колоний в Америке является их явное благополучие. И наиболее ярким признаком этого мы назовем рост населения. В 1640 году колонии насчитывали двадцать пять тысяч жителей, в 1690-м – двести тысяч, в 1770-м – около двух миллионов. Таким образом, между 1690 и 1770 годом численность населения выросла в десять раз. Это не позволяет пренебрежительно относиться к британским методам хозяйствования. Некоторые ответят, что успех был достигнут не благодаря этим методам, а вопреки. И в этом тоже стоит разобраться.

2. Вторая черта: благополучие касалось главным образом сельского хозяйства, охоты, рыболовства. Городов было мало; только пять из них в 1770 году насчитывали более восьми тысяч жителей (и первой была Филадельфия), в этих городах проживало лишь 3,8 % населения. Более девяти десятых американцев занимались земледелием. Остальные были торговцами, судовладельцами, моряками, рудокопами, ремесленниками. Мануфактуры были небольшие и встречались редко. Англия их появления не поощряла. В глазах англичан колонии были выгодным предприятием, «плантациями», которые должны были:а) снабжать метрополию тем, чего не хватало: винами, чтобы Англия могла обойтись без Франции; пряностями, чтобы она могла обойтись без Португалии; древесиной, чтобы она могла обойтись без Швеции; пушниной, гончарными изделиями, китовым жиром, селитрой, дегтем, пенькой и т. п.; б) стать рынком для сбыта английской продукции. Преобразование сырья в конечный продукт должно было оставаться делом метрополии.

Охотники в Адирондаке. Гравюра по рисунку Уинслоу Хомера. XIX век

3. Такой взгляд был связан с торговой системой, при которой считалось, что благополучие государства заключается в достижении благоприятного равновесия. Надо продавать иностранным государствам как можно больше, а покупать у них как можно меньше. Американские и другие колонии позволяли получать с британских земель продукты, которые, не будь этих земель, пришлось бы покупать за рубежом. Таким образом, сторонники этой системы поощряли колонии, но при условии, что они не будут выходить за рамки отведенной им роли. «Плантации – источник сырья, не более того!» Разбогатевший колонист не имел права вкладывать свои деньги в мануфактуры. Навигационный акт 1651 года требовал, чтобы товары из колоний экспортировались в Англию только на английских судах. Акт 1663 года предписывал, чтобы любой импорт из зарубежных стран в колонии проходил сначала через английский порт и чтобы там оплачивалась пошлина. Таким образом, английская торговля в колониях была защищена от конкуренции. Еще один акт 1660 года предназначал целый ряд товаров – табак, сахар, хлопок, индиго и пр. – исключительно для английского рынка. В XVIII веке этот список был пополнен: в 1722 году мехами, а в 1733-м патокой. Зерно и рыба в списке не значились, но их можно было вывозить только через английские порты, что мешало любому прямому товарообмену между колониями и, например, Антильскими островами, принадлежавшими французам и испанцам, или между колониями и Португалией.

4. А что сами колонии, страдали ли они от этих ограничений? Они получали взамен защиту в виде английского флота и английский рынок для сбыта своего табака. Еще в 1620 году вышел запрет на выращивание табака в Англии. Однако в разных регионах торговая система действовала по-разному. Юг, производивший столь необходимые для Англии табак, рис, индиго, без труда мог обменивать их на промышленные товары, в которых испытывал нужду. Плантаторы-южане имели в Англии доверенных лиц, получавших плату за свои услуги, им доверяли сыновей, когда те ехали учиться в Оксфорд или Кембридж, им же поручали купить вышитый жилет, шаль или последнюю книжную новинку. Но даже для плантаторов в этой британской монополии крылась опасность. «Долги, – пишет Джефферсон, – переходили по наследству от отца к сыну, из поколения в поколение, так что плантаторы стали для лондонских купцов особой формой собственности». Таким образом, Юг не богател, но все же жил. На Севере же абсурдность этой торговой системы носила еще более опасный характер. Северяне производили зерно, мясо и рыбу, которые Англии были не нужны. Чем же тогда янки могли оплачивать необходимые им ткани, мебель, одежду, обувь? Экспортом драгоценных металлов? Колонии их не добывали. Получая кредиты? Англичанам было запрещено их выдавать. Торгуя с другими странами? Это было единственное средство, однако такую торговлю сильно осложняли навигационные акты.

5. Действительно, единственным видом торговли, которую могли вести колонии Севера, была торговля трехсторонняя. Торговец из Бостона покупал зерно, продавал его в Португалию за партию вина, а вино менял уже в Англии на сукно и шляпы, которые и поставлял в Америку. Такая операция была позволена при условии захода на пути туда и обратно в английские порты. Или же американский купец мог купить на Антильских островах патоку, обратить ее в Бостоне в ром, ром обменять в Гвинее на рабов, а рабов отправить на Антильские острова, где обменять их на новую партию патоки. И наконец, можно было обменять на Антильских островах зерно на сахар, а сахар отвезти в Англию, где обменять уже на промышленные товары. Эти сложные манипуляции привели к появлению на Севере могущественных торговых домов, таких как «Хэнкок» или «Фанейль» в Бостоне, «Де Ланси» в Нью-Йорке, «Логан» в Филадельфии. Эти крупные торговые предприятия или судовладельцы, имевшие собственные корабли, испытывали сильное искушение пойти в обход английских законов, начать торговать с Европой напрямую или даже пренебречь законом и закупать патоку у французов или испанцев на Антильских островах. Подобная контрабанда приносила такие барыши, что ею занимались почти все. Совесть колонистов не мучила ни капельки, поскольку они считали навигационные акты несправедливыми. Английские чиновники, контролировавшие процесс, либо позволяли себя купить, либо даже оставались в Англии, где спокойно получали жалованье, ни разу не выехав к месту службы. Так что, несмотря на торговую систему, Америка процветала, но лишь потому, что система не применялась в полной мере.

Юниус Брутус Стенс. Джордж Вашингтон на собственной плантации Маунт-Вернон. 1853

6. Вначале сельское хозяйство в колониях многому училось у индейцев, которые, пользуясь примитивными орудиями, умели и расчищать землю, и удобрять ее, сжигая корни, и даже знали чередование посевных культур. А по выращиванию маиса, неизвестного европейцам злака, они были единственными специалистами. Джон Смит рассказывает, как они выкапывали ямки и сеяли в каждую четыре маисовых зернышка и две фасолины. В Новой Англии, кроме маиса, фермеры выращивали пшеницу, овес, ячмень, однако европейские наблюдатели упрекали их в том, что они губят почву. Зато они насадили яблоневых садов, выписали из Европы скот, который быстро стал размножаться, и преуспели в производстве молока и молочных продуктов. На Севере маленькая самостоятельная ферма производила не только пищу для фермера и его семьи, но и лен для белья и шерсть для одежды. На Юге тоже было немало маленьких ферм, располагавшихся по берегам рек для упрощения транспортировки урожая. Табак быстро истощал почву, а когда фермеры пытались обогатить ее навозом, английские курильщики жаловались на неприятный запах. Отсюда возникала необходимость каждые три-четыре года распахивать целину под новые посадки, результатом чего стала огромная протяженность плантаций, бо́льшая часть которых оставалась неплодородной и незасеянной. К середине XVIII века истощение земель заставило плантаторов попробовать другие сельскохозяйственные культуры. На болотистых землях Южной Каролины хорошо пошел рис. Одна женщина, Элиза Лукас, в шестнадцать лет волею случая оказалась владелицей трех плантаций. После многочисленных попыток ей удалось акклиматизировать индиго, лен, коноплю, шелковицу. Никогда еще женщина не играла такой важной роли в экономике страны.

Плантатор из Виргинии и его служащий наблюдают, как рабы упаковывают табачные листья для отправки в Англию. Гравюра. 1759

7. В постоянно растущей стране остро стояла проблема рабочей силы. От индейцев ждать было нечего; они крепко держались за свою независимость, и даже самым суровым хозяевам не удавалось извлекать выгоду из их эксплуатации. Было довольно много иммигрантов – немецких беженцев из разоренного Пфальца, ирландцев, бежавших от нищеты, – но эти фермеры или ремесленники ехали, чтобы работать на себя; они оставляли родину, чтобы быть свободными, а не служить новым хозяевам. Таким образом, рабочая сила сразу выросла в цене. Один английский путешественник отмечал, что одно и то же пирожное стоило в Бостоне гораздо дороже, чем в Лондоне, хотя мука и молоко тут были дешевле. Любая девушка, соглашавшаяся работать горничной, в двадцать лет выходила замуж, и молодожены сразу же уезжали в приграничные районы. Отсюда и решения: для первопроходцев Запада – взаимопомощь и добрососедские отношения, для побережья – работники, нанимаемые по контракту на несколько лет, для Юга – сначала также наемные работники, а позже рабовладение. Наемными работниками по контракту были либо добровольцы, которые шли на это, чтобы оплатить себе дорогу, либо молодые люди, похищенные злоумышленниками и проданные капитанам кораблей, либо преступники, приговоренные к небольшим срокам. Вот один пример: человек договаривается с капитаном, что тот за пятьдесят четыре фунта переправит его с женой и пятью детьми в Америку. Заплатив шестнадцать фунтов в качестве аванса, он умирает в пути. По прибытии, поскольку контракт не может быть исполнен, капитан продает вдову за двадцать два фунта, троих старших сыновей по тридцать фунтов каждого, а двух младших, которым не исполнилось еще и пяти лет, по десять фунтов, получив таким образом сто двадцать два фунта чистой прибыли. В газетах печатались такие объявления: «Прибыли из Лондона английские слуги в ассортименте, мужчины и женщины. Продажа по разумным ценам. Сроки оплаты по договоренности. Обращаться к капитану Джону Бейлу на его судно». «Разумные цены» – это пятнадцать-двадцать фунтов на период от четырех до пяти лет. К концу этого срока белые слуги становились свободными, а их хозяева на момент расставания должны были дать им одежду, немного денег и маиса на год. В некоторых колониях таким «вольноотпущенникам» полагалось по пятьдесят акров земельных угодий, и многие из них становились преуспевающими колонистами.

Схема размещения живого товара на корабле «Ла Мари серафик», перевозившем рабов через Атлантику в XVIII веке

8. Рабовладения в Америке никогда не существовало бы, если бы оно не было древней африканской традицией. В Гвинее пленников всегда продавали в рабство, и вожди племен считали совершенно естественным перепродавать их белым капитанам. Когда Утрехтский мирный договор позволил англичанам работорговлю в испанскиx колониях, она стала важным видом коммерции, которым не гнушались самые уважаемые судовладельцы Ливерпуля, Сен-Мало или Новой Англии. Из Бостона (или Салема) к Невольничьему Берегу ходили небольшие суда водоизмещением в пятьдесят тонн. Занятие это было очень прибыльным. На Антильских островах приобретался ром – восемь тысяч галлонов; за этот ром в Гвинее можно было получить тридцать пять рабов-мужчин, пятнадцать женщин и несколько детей, да еще и немного золотого песка в придачу. Такой обмен – алкоголь на человеческий товар – приносил приличный доход. Между 1750 и 1800 годом невольничьи суда перевозили в Америку от пятидесяти до ста тысяч чернокожих рабов в год. Закованные в цепи (экипажи были слишком малочисленными, и всегда существовал риск бунта), набитые в трюм негры умирали от дизентерии, грязи, оспы. В пути погибало 8–10 %, остальных сбывали работорговцам, которые перепродавали их в розницу за 10 % комиссионных. Долгое время рабство существовало нелегально, де-факто, прежде чем быть узаконенным де-юре. Но с ним мирились во всех колониях. Даже такие добродетельные личности, как Уильям Пенн и Роджер Уильямс, имели рабов. На Севере (не из нравственных, а исключительно из экономических соображений) негры использовались только в качестве челяди, в то время как на Юге производство табака, а впоследствии и хлопка привело к такому бурному развитию рабовладения, что плантаторы и сами вскоре пришли в ужас от этого гигантского «инородного тела», рядом с которым им приходилось жить. Отсюда и постоянно возрастающая суровость законов. Впрочем, многие хозяева были гуманны по отношению к своим рабам; негры и белые привязывались друг к другу; необычная поэтичность негров, их инстинктивный романтизм привлекали виргинцев, рабы же тем временем забывали свою Африку и становились на свой манер американцами.

Объявление о поиске беглого раба. 1779

Объявление о продаже рабов. 1769

9. С самого начала колониальной жизни рыболовство играло в американской экономике основную роль. Рыба постепенно отдалялась от европейских берегов, а в католических странах из-за множества постных дней без нее было не обойтись, поэтому европейские рыбаки вынуждены были уходить все дальше и дальше от побережья. Моряки Америки оказались в особо благоприятном положении. Одним из главных предметов товарообмена в Новой Англии стала треска. Целая флотилия занималась охотой на китов, так ярко описанной Мелвиллом в «Моби Дике». Суда водоизмещением около двухсот тонн с командой в пятьдесят человек на борту убивали морских чудовищ, разделывали туши, заготавливали китовый ус, сало для свечей, жир. Более четырех тысяч моряков жили этим опасным промыслом. Это было еще и время пиратов, корсаров, флибустьеров, морских разбойников, контрабандистов. Антильские острова с их необитаемыми островками и неисчислимыми бухточками как нельзя лучше подходили для этого. На улицах Нью-Йорка и Ньюпорта люди показывали друг другу капитанов пиратских судов, спокойно прогуливающихся, заткнув за пояс кортик с рукояткой, усыпанной бриллиантами. Черный флаг капитана Кидда реял вблизи американского побережья, где самого капитана поджидала виселица. Этот пиратский промысел был занятием не прибыльным. И опасностей в нем было гораздо больше, чем сокровищ. Что касается контрабандной торговли с испанскими и французскими Антильскими островами, то ею занимались самые почтенные судовладельцы, строго соблюдавшие законы, изданные американскими законодательными собраниями, и без зазрения совести нарушавшие те, что принимались парламентом в Лондоне.

10. Промышленность оставалась в основном на кустарном уровне. На фермах женщины пряли и ткали шерсть, мужчины же мастерили глиняные горшки на гончарном круге и ковали инструменты. В лесах было построено несколько лесопилок. Процветающей индустрией было судостроение, работавшее по заказам местных и даже английских судовладельцев, поскольку тонна водоизмещения здесь стоила дешевле, чем в Англии. К 1760 году Америка спускала на воду до четырехсот кораблей в год. В 1775-м из шести тысяч английских торговых судов более двух тысяч были построены в Америке. В 1776 году в Массачусетсе на каждых сто жителей приходилось по кораблю. Меховая промышленность играла одновременно коммерческую и политическую роль. Именно погоня за мехами послужила толчком к развитию Запада и стала причиной конфликта между французами и англичанами. Было в Новой Англии и несколько текстильных предприятий и литейных заводов, но эти виды промышленности находились в зачаточном состоянии.

11. Поскольку американская экономика XVIII века была экономикой колониальной, в Америке не хватало свободных денег. Англия запрещала колониям чеканить монету. Те же пытались хитрить, выпуская в законный оборот складские свидетельства, в частности на табак, у которого был более стабильный курс, чем у других продуктов. Один французский путешественник слышал, как виргинцы говорили: «Эти часы стоили мне три барреля табака, коня я купил за пятнадцать баррелей, а сейчас мне за него предлагают двадцать». Некоторые колонии пытались выпускать бумажные деньги, но метрополия запретила им это. В Массачусетсе предприняли попытку открыть ипотечный банк («Лэнд банк»), который должен был выпускать векселя под обеспечение земельными угодьями. Эта идея пришлась по душе фермерам, влезшим в долги, но вызвала недовольство богатых бостонских коммерсантов, которые потребовали у губернатора его закрытия. С его подачи Лондон решил применить к колониям закон о мошенничестве и спекуляции, «Лэнд банк» был запрещен, что вызвало негодование его основателей. Даже в условиях этой почти примитивной экономики уже наблюдалось противостояние сторонников гибкой и жесткой монетарной политики. «В каждой колонии был свой запад и свой восток, свои коммерсанты и фермеры, свои кредиторы и дебиторы. Дебиторам, как всегда, нужны были деньги, много денег и недорогих, которыми они могли бы расплатиться с долгами, лучше серебряные или бумажные, а не золото, а также банки, где они могли бы взять кредит, и законодатели, полные решимости ввести в законный оборот бумажные денежные знаки».

Банкнота достоинством один доллар. 1775

Фермер. Фрагмент рекламного плаката сообщества фермеров. 1873

12. В 1760 году Франклин опубликовал брошюру «Информация для тех, кто хочет приехать в Америку». Там он с точностью и здравым смыслом описал экономическую ситуацию в колониях: «Истина состоит в том, что в этих краях мало людей столь бедных, какими бывают бедняки в Европе, но таких, каких в Европе назвали бы богатыми, тоже немного; преобладают здесь скорее люди среднего достатка. Крупных землевладельцев тоже мало, как мало и фермеров-арендаторов; бо́льшая часть возделывают собственные земли, живут ремеслом или какой-нибудь коммерцией. Очень немногие богаты настолько, чтобы жить на ренту или платить высокую, как в Европе, цену за произведения искусства… Рабочих мест мало и никаких излишков, как в Европе. Так что покидать родину и ехать в Америку в надежде найти здесь работу не стоит. Тем более рассчитывать в поисках успеха на свое происхождение… Этот товар в Америке совершенно не в ходу. Там у чужака спрашивают, не кто он такой, а что он умеет. Короче говоря, Америка – это страна труда, а вовсе не земля обетованная с молочными реками и кисельными берегами». Так кому же Франклин советовал ехать в Америку? Людям молодым, бедным или со скромным достатком, умеющим работать на земле или владеющим каким-то ремеслом. Эти уж точно могли рассчитывать найти там работу, плодородную землю по десять гиней за сто акров и добрых соседей. Самые бедные могли начать с того, чтобы пойти в услужение; за несколько лет у них появятся средства, чтобы заплатить за свою независимость. Северная Америка – это не Перу, в ней мало привлекательного для богатых путешественников, но обездоленным, если они отважны и трудолюбивы, она предоставляла больше возможностей, чем Европа.

Х. Заключение

1. Обитатели Нового Света не создавали новой цивилизации; они перевезли за океан цивилизацию Старого Света. В их умах, как и в умах европейцев, продолжали жить многовековая культура и многовековой опыт. В Южной Америке эти культура и опыт были испанские, в Канаде – французские, в Новой Англии и Виргинии они были главным образом английские. К первым колонистам-англосаксам примешались, конечно, и другие национальности. Немцы, швейцарцы, шотландцы, ирландцы составляли одну десятую часть населения. Но язык, законы, воззрения пришли из Англии. «Разве Елизавета не была нашей королевой, – пишет один американец, – а Шекспир – нашим поэтом, а Дрейк – нашим героем и защитником в те времена, когда испанская Армада атаковала берег наших отцов?» Семейная и общественная жизнь управлялась в соответствии с английскими обычаями. Колониальная мебель, если только ее не привозили из Англии, представляла собой грубую копию мебели английской, а архитектура – вариант георгианского стиля. Первый университетский город назвали Кембриджем. «Я узнал, – говорил Бёрк, – что в Америке продали столько же экземпляров „Комментариев“ Блэкстона, сколько и в Англии». Права жителей колоний защищались хартиями, выданными английскими королями, и традиционными для Англии свободами. Великой хартии предстояло стать одинаково дорогим воспоминанием как для американцев, так и для англичан.

2. В 1763 году многие американцы были патриотами Великобритании и гордились своей принадлежностью к великой нации, которая только что выиграла большую войну и завоевала Канаду. Ни о каких бунтах не было и речи. Что говорил Франклин в Лондоне? «Никогда колонии не объединятся против собственной нации, которая защищает и поощряет их, с которой их связывает столько уз, столько отношений и которую, это прекрасно известно, они любят больше, чем друг друга». Франклин действительно любил английский народ, и то же чувство испытывали все американцы из хороших семей, получившие образование в Оксфорде или Кембридже. Колонии принадлежали английской культуре, как французы из Алжира или Туниса принадлежат сегодня культуре французской. От своих англосаксонских предков они унаследовали любовь к публичным спорам, привычку к организованным дебатам, врожденную склонность к парламентской форме правления. Когда они говорили «до́ма», то имели в виду старую страну, давшую многим из них плоть и кровь и всем без исключения – их возможности и права.

3. Но пусть колонии оставались по-прежнему очень английскими, внимательный наблюдатель все равно заметил бы, что с 1763 года связь эта стала ослабевать. Сказались расстояния. Нельзя по полгода ждать решения насущных проблем. Жителям колоний приходилось управлять собой самим. «Океан остается океаном, – говорил Бёрк, – его не осушить никакими насосами». Приграничная жизнь сформировала людей, ревниво относящихся к своей независимости. Как их принудить к чему бы то ни было, если до них рукой не достанешь? Многие колонисты не были англичанами по происхождению, но даже в английских семьях большинство детей родились уже в колониях. Они начинали считать чужаками тех, кто не разделял их вкусов, их интересов. Офицеры Брэддока не были больше соотечественниками американским офицерам. За двести лет и Англия, и Америка изменились. «Англичанин стал вигом, американец – пионером-первопроходцем». Даже языки перестали быть идентичными. Для обозначения новых ситуаций, новых понятий американцам пришлось выдумать новые слова, «сочный, нервный язык». Некоторые архаизмы, такие как stock вместо cattle (скот) или fall вместо autumn (осень), сохранившиеся в Америке со времен пилигримов, казались смешными приезжим англичанам, тем не менее их можно найти у Шекспира. Выражение «I guess» в смысле «Я предполагаю» стало для англичан символом американизма; но они могли бы найти его в «Генрихе VI». Когда Франклин поехал во Францию, он получил приказ говорить на «языке Соединенных Штатов». Когда Хатчинсон в разговоре с Георгом IV произнес слово «corn» (зерно), король переспросил: «Какое зерно?» – «Индейское зерно, – пояснил Хатчинсон, – или, как его называют, маис». Американские неологизмы, такие как antagonize, immigrate, belittle, influential, шокировали английских пуристов. Джонсон с презрением отзывался об «американском диалекте». Мелочи, но они производили на англичан впечатление экзотической провинциальности, а американцев задевали за живое.

4. Религиозные и философские воззрения жителей колоний в некоторой степени отличались от воззрений англичан. В свое время инакомыслящие покинули Англию в поисках веротерпимости и свободы. Разговоры об установлении в Америке англиканской церкви приводили их в ужас. Духовенство епископальной церкви ездило рукополагаться в Англию, священнослужители-конгрегационалисты были потенциальными бунтовщиками. Когда епископ Лондона говорил о колониальном епископате, Сэмюэл Адамс метал громы и молнии, обличая этих тиранов – епископов, и напоминал о призраках папизма. Цинизм лондонских денди возмущал пуритан. «Целомудрие в Англии явно не в моде», – говорил один из них и спрашивал, как развращенная аристократия может управлять порядочными протестантами. Сам Франклин заявил однажды, будучи не в духе, что с ним случалось редко: «По сравнению с этими людьми любой индеец – джентльмен». То, что рассказывали про клубы, про игры, про пэров, про разврат, царивший в Лондоне и в Бате, или даже про более невинные удовольствия, не могло не приводить в ужас людей, считавших наведение порядка в фамильном склепе приятным рождественским развлечением. Что же до посещавших Америку англичан, они обычно смотрели на колонии, как какой-нибудь версальский придворный мог смотреть на бретонского мужлана. «В Америке живут нецивилизованные люди», – говорил один из них. Джон Уизерспун, приезжий шотландец, ставший президентом Принстона, писал: «Я слышал в этой стране, на заседаниях ассамблей, в судах, на кафедрах, и ежедневно встречаю в прессе такие грамматические ошибки, неправильности, вульгарные выражения, каких в Великобритании не употребил бы ни один человек того же ранга». Такая взаимная суровость не способствовала укреплению связей. Английский офицер, говоривший: «Один британский солдат побьет полдюжины янки», – создавал для Англии серьезных врагов среди услышавших его янки. Джеймс Отис сетовал по поводу лондонских болтунов, которые неосторожно высказывались о «наших колонистах», как будто они являются собственностью граждан метрополии. А англичан, в свою очередь, раздражало, когда какой-нибудь Адамс взирал на колонии как на некий опыт Божьего промысла «ради наставления несведущих и освобождения человечества, еще пребывающего в рабстве, на всей земле».

5. В политическом отношении Америка была более радикальна, чем Англия. В Англии древнейшая классовая система медленно эволюционировала в направлении большего равенства. В Америке лес и индейцы установили всеобщее равенство сразу. На этой земле, забыв о прежних обидах, собрались все радикалы мира. Во времена Кромвеля здесь нашли убежище левеллеры. Их потомки не были склонны принимать власть ни короля, тяготеющего к абсолютизму, ни парламента, где были бы представлены только крупные английские землевладельцы и богатые купцы. Нонконформисты порвали с английской церковью, чтобы добиться независимости сознания; в один прекрасный день они могли бы порвать и с Англией – ради личной независимости. Вначале в Америке автократию заменила теократия; когда же и она вынуждена была отказаться от гражданской власти, то оставила после себя демократию. В Англии избиратели были немногочисленны, поскольку там могли голосовать только землевладельцы, а их было немного. В Америке же землевладельцами были почти все, кроме прислуги и рабов, и неравенство при голосовании там вряд ли стали бы терпеть. Кроме того, волнения XVII века в Англии, ослабив центральную власть, укрепили власть на периферии – в Америке. Хартии сделали из многих колоний государства в государстве. Английские чиновники уважением там не пользовались. Многие из них даже не переселялись в Америку, а оставались дома, только получая жалованье. Даже губернаторы подвергались суровой критике. «Это не Виргинии понадобился губернатор, а придворному фавориту потребовалось жалованье». Люди, которые, по мнению Англии, наиболее подходили на эту должность, имели наибольшее количество шансов не понравиться местному населению. «Это невозможно для королевского или пэрского достоинства – быть представленным в американском лесу». Пуританин-янки и английский тори не могли не конфликтовать. Кроме того, почти все губернаторы принадлежали к англиканской церкви, что оскорбляло пуритан. Власть Англии раздражала, но не потому, что она была тиранической, а потому, что осуществлялась с перебоями и воспринималась уже автономным организмом как инородное тело, бесполезное и мешающее.

Вид на Нью-Йоркскую гавань. Гравюра. Ок. 1770

6. Однако самым большим изо всех недоразумений была экономика. Создавая колонии, Англия ожидала от них поставки недостающих ей продуктов: пряностей, вин, шелка. Их экономика задумывалась как дополнение к английской. А что же поставляли ей колонии? Рыбу, в которой она не испытывала никакого недостатка; табак, который весь уходил в дым; ну и корабельные мачты. Это породило глубокое разочарование, так что тропические владения на Антильских островах были в метрополии гораздо популярнее. С другой стороны, колонистов раздражали ограничения, затруднявшие их коммерцию, и запреты, замедлявшие развитие их промышленности. «Великобритания, – говорил Франклин, – хотела бы, если бы только могла, производить товары для всего мира; Англия хотела бы делать то же самое для всей Великобритании, Лондон – для всей Англии, а каждый лондонец – для всего Лондона…» Колониям трудно было осознавать себя «рынком, предназначенным для обогащения дельцов из Сити»; они хотели жить сами для себя и считали, что их интересы так же достойны уважения, как интересы того или иного английского графства. Они не брали в расчет того, чем были обязаны Англии: капитала, который позволил им появиться на свет, английского флота, позволявшего им существовать. В этом они походили на детей, которые, достигнув подросткового возраста, начинают критиковать родителей, забывая о принесенных ими жертвах, а когда им о них напоминают, отвечают: «Они только исполняли свой долг. Разве не они произвели меня на свет? Как они могли меня не вырастить?» Что это, неблагодарность? Возможно, но это – закон природы. Достигнув определенной степени зрелости, плод отрывается от дерева, ребенок – от семьи, колония – от метрополии.

7. Способствовали ли разгром Франции и присоединение Канады к королевским владениям тому, что у колоний сложилось впечатление, будто они меньше нуждаются в Англии как в защитнице? В момент подписания Парижского договора английские дипломаты обратили внимание на такую опасность. С успехом применяя в Европе политику «баланса власти», девиз которой «разделяй и властвуй», они подумали, не стоит ли установить такой баланс и в Америке и не полезно ли будет присутствие французов в Канаде для удержания колоний в повиновении. Поэтому некоторые из них предлагали оставить королю Франции Квебек, взяв взамен Мартинику и Гваделупу. Во Франции же были министры, которые еще в 1763 году почуяли в колониях возможных союзников в войне против Англии. Шуазёль считал, что именно там грянет удар, который сотрясет Британскую империю. Но подавляющее большинство англичан не верили в эту опасность. На Американском континенте оставался единственный враг – индейцы. Пусть колонии возьмут на себя их сдерживание, а английский флот защитит их от Бурбонов. Что же касается объединения колоний против Англии, Франклин смеялся над такой мыслью. В Олбани ему не удалось объединить их даже перед реальной, непосредственной опасностью. Так неужели же они станут объединяться для борьбы с собственной родиной? Для этого, говорил Франклин, нужна самая оскорбительная тирания и угнетение. «Волна поднимается только при сильном ветре».

8. В 1763 году жители колоний были верными подданными его величества, даже не помышлявшими о том, чтобы лишить его своей преданности. Разве что иногда у них возникало неприятное ощущение, будто к ним относятся как к гражданам второго сорта и управляют ими не ради их блага, а во благо более привилегированных подданных. Неужели они существуют только как рынок сбыта для британской промышленности и источник синекур для фаворитов королевского двора? Пессимисты начали об этом поговаривать. Для какого-нибудь английского министра колониальная торговля была мелким вопросом, связанным с тысячей других проблем, а для жителей колоний в этом вопросе заключалось условие их существования. Тем не менее даже среди недовольных никто не говорил о совокупности американских колоний как о нации. То, что разделяло их, было понятнее, чем то, что их объединяло. Им трудно было поддерживать связь между собой. Плохие дороги, леса, индейцы были серьезными препятствиями. Разделяли их и пограничные вопросы: Мэриленд, Пенсильвания, Виргиния, Коннектикут, Нью-Йорк постоянно вели территориальные споры. Но, неведомо для них самих, факторы, их объединявшие, становились все сильнее. Плантатор с берегов Потомака, казалось, ничем не походил на торговца из Бостона, да и интересы у них были, возможно, разные. А вот два первопроходца – с виргинской границы и с пенсильванской – были похожи. Шотландские фермеры с Дальнего Запада едва знали, к какой колонии они принадлежат. Все вели одинаковую борьбу с лесом, у всех было одно и то же ощущение независимости, все были одинаково нетерпимы по отношению к некоторым шагам, предпринимаемым официальной властью. «Общая слава в прошлом, общая воля в настоящем, великие дела, совершенные вместе, желание вершить их снова – вот главные условия превращения в единую нацию». Американцы еще не знали, что вместе они совершили великое дело. Но в тот день, когда они осознают это, у них появится воля к новым свершениям.

Книга вторая
На распутье

I. Послевоенные проблемы

1. Мир, даже победоносный, ставит столько же вопросов, сколько и разрешает. Парижский мир (1763) создал для Америки не одну проблему. Франция оказалась выброшенной из гигантского бассейна Миссисипи. Но французы, благодаря союзам с индейскими племенами, а также выстроенным ими фортам и постам, до сих пор поддерживали порядок в регионе. Кто будет заниматься этим теперь? Кто же, кроме британской армии? Генерал Амхерст отправил войска с приказом занять французские форты. Они встретили сопротивление со стороны индейцев. Душой этого сопротивления стал Понтиак, вождь племени оттава. Он был очень умен и понимал, что англичане опаснее для индейцев, чем французы. Тех было меньше, и поэтому им было нужно меньше земель. Индейцам было знакомо неудержимое наступление англосаксонской колонизации: расширение фермерских хозяйств, массовая иммиграция. Понтиак готовил восстание в полной тайне. Но английского коменданта Детройта предупредили, и застать англичан врасплох не получилось. Началась осада форта. По требованию Амхерста французы сообщили индейцам, что между ними и англичанами заключен мир и что тем не следует ждать никакой помощи с их стороны. «Забудьте вражду, дети мои, – сказал французский комендант форта Шартр, – не проливайте больше крови ваших английских братьев. Отныне наши и их сердца едины; поразив одно, вы поразите и другое». Этот призыв был услышан, и Понтиак согласился на мир. Однако остальные племена признали этот мир не сразу, а лишь после долгой борьбы, набегов, побоищ. Задачи восстановления порядка на Западе не были решены.

2. Что было делать английскому правительству с только что приобретенными им гигантскими территориями? Многие колонисты надеялись, что их допустят на эти просторы и что фермеры, торговцы и охотники смогут сколотить там себе приличные состояния. Такое решение напрашивалось само собой. Но оно было небезопасно. И в первую очередь для индейцев. Если бы власти бросили их один на один с алчностью землеторговцев, то те вскоре оставили бы индейцев ни с чем. Сколько после этого последовало бы бунтов и сколько понадобилось бы солдат, чтобы их усмирить! И это был не единственный аргумент. Колонии никогда не пришли бы к согласию относительно причитающихся им внутренних земель. Начались бы бесконечные конфликты, ректификация границ. Не получив своей доли, колонии завидовали бы соседям. Интересы охотников за пушниной и торговцев противоречили бы друг другу. Впрочем, двухвековой опыт вселял в королевских министров желание управлять этими новыми владениями с большей энергией, чем старыми колониями. В те времена, когда Америка никого не интересовала, а в метрополии бушевала революция, этим колониям «неосмотрительно» были предоставлены привилегии, дававшие им больше свободы, чем остальной Англии. Надо было, по крайней мере, избежать худшего и постараться создать на новых территориях лучше управляемые владения. В октябре 1763 года правительство объявило о формировании четырех новых провинций: Квебек, Восточная Флорида, Западная Флорида и Гренада. Что касается территории, ограниченной Аллеганскими горами, Миссисипи и Великими озерами, она превращалась в резервацию для индейцев. Там было запрещено селиться, торговать без специальной лицензии, а тем, кто уже обосновался на этих землях, предписывалось их покинуть. Колонисты негодовали. Запад был их надеждой, их будущим, их завоеванием. В Англии Бёрк выразил протест против «попытки превратить в логово диких зверей землю, которую сам Господь явно предназначил для сынов человеческих». Он мог бы добавить, что, если правительство Георга III не позволит недовольным осваивать новые земли, они станут мятежниками.

3. В действительности с этим решением произошло то же самое, что и со всеми решениями, касавшимися Америки: оно не было исполнено в точности. Кое-кто получил на Западе огромные владения, выкроенные из этих самых «резерваций для индейцев». Вашингтон приобрел в долине Огайо тридцать три тысячи акров земли и вместе с семейством Ли был заинтересован в новых приобретениях. В 1773 году одна компания, в которую входили Бенджамин Франклин и Уильям Джонсон, получила два с половиной миллиона акров между Аллеганскими горами и рекой Огайо. Именно эта благоразумная непоследовательность английской администрации, эта «благотворная небрежность» и делала ее терпимой для колоний. Если бы сборщики налогов выполняли свои функции, то довели бы портовых коммерсантов до полного отчаяния, но они их не выполняли. Многие из них оставались в Англии, жили тихо и мирно на свое жалованье. Поэтому, чтобы получить две тысячи фунтов налогов, правительству его величества короля надо было потратить семь тысяч. Возможно, для колоний такая небрежность и была «благотворной», но британской короне она стоила слишком дорого. Однако восстановление эффективного контроля могло все испортить. «В сущности, главной трудностью следующего после мирного договора 1763 года десятилетия было совмещение централизованного контроля со стороны имперской власти с уже установившейся в колониях автономией».

Переговоры Понтиака с англичанами. Гравюра. Ок. 1909

4. Когда после 1763 года Англия стала проявлять по отношению к колониям бóльшую требовательность, многие начали осуждать нового короля Георга III и его самодержавные настроения, но вопрос был более сложный. «Великобритания начинала проводить новую имперскую политику, потому что она завоевала новую империю». Во времена компаний с хартиями и землевладельцев лондонские власти скорее терпели существование колониальных предприятий, чем оказывали им поддержку. Первые колонисты справлялись сами; метрополии они стоили недорого. Совсем другое дело – война с Францией. Руководство, оборона, подготовка новых операций – все это было весьма разорительно. Французское население в Канаде, контроль за протяженной границей с индейцами делали необходимым присутствие в Америке армии численностью по крайней мере в тысячу человек. А ведь расходы на колонии уже достигали четырехсот двадцати тысяч фунтов, в то время как квитренты едва приносили шестнадцать тысяч. На это колонии отвечали, что нельзя требовать от плантаций, находившихся еще «в пеленках», чтобы они обеспечивали себя сами. «Нельзя ожидать исполнения всех гражданских обязанностей от подданного, еще не вышедшего из детского возраста, – говорил Дж. Вильсон. – Надо проявить терпение и дождаться, когда он достигнет зрелости и войдет в разум, и только тогда требовать их исполнения».

5. Слабоватый аргумент, если младенец в пеленках хочет пользоваться свободами взрослого человека. Так что можно простить метрополии некоторую раздражительность, тем более что война сильно увеличила размер ее долгов. Когда в 1764 году новый премьер-министр Джордж Гренвиль, известный своим многословием и ловкостью, представил парламенту бюджет, он объявил, что долги капитала возросли до семидесяти миллионов фунтов и что следует собрать на три миллиона новых налогов и сборов. Для этого существовало два пути: увеличить земельный налог в Англии или повысить доходы с колониальных таможен. Землевладельцам, входившим в палату общин, естественно, пришелся по душе второй вариант. Потому-то Гренвиль и остановился на нем. Коллеги с безмятежным удовлетворением выслушали его предложения ввести роялти на иностранный кофе, на вина с Мадейры и из других мест, на индиго, сахар, патоку, ввозимые в колонии, а также полный запрет на ввоз туда рома иностранного происхождения. Закон о сахаре должен был увеличить прибыль от налогов, положив конец беззастенчивой контрабанде, а также защитить плантаторов британских Антильских островов от их конкурентов с Антильских островов французских и испанских. Этот бюджет, ничего не стоивший тем, кто его принимал, был с восторгом встречен парламентом, и все сошлись во мнении, что господин Гренвиль – великий финансист.

Томас Гейнсборо. Портрет генерала Джеффри Амхерста. 1780

6. Однако по ту сторону океана новшества встретили не так радушно. Главное, что не понравилось в Законе о сахаре жителям колоний, было то, что английские власти собирались претворить его в жизнь. Гнусное нововведение. До сих пор на контрабанду смотрели сквозь пальцы. А тут вооруженные патрули, следствие, обыски – с этим нельзя было смириться. В 1765 году у Гренвиля появилась новая идея. Совершенно необходимо, говорил он, защитить колонии раз и навсегда. Кто мог обеспечить такую оборону на суше и на море? Сами колонии? Тринадцать правительств ни разу ничего не смогли организовать, сам Франклин признавал, что объединение необходимо, но невозможно. Правительство его величества? Для этого ему понадобятся новые ресурсы. Какие? Министерство финансов предлагало ввести гербовый сбор. А что, разве у американцев есть возражения? Гренвиль побеседовал с их представителями в Лондоне и спросил, под каким соусом американцы желают быть съеденными. Сам он считал, что из всех возможных соусов лучшим для пищеварения будет именно гербовый сбор, но, если американцам по душе другая приправа, он готов рассмотреть их предложения. Франклин предложил вернуться к старым методам английских королей и велеть колониям самим провести голосование относительно требующихся сумм. «И вы сумеете, – спросил Гренвиль, – договориться, кому сколько платить?» Франклин вынужден был признать, что нет. Парламенту ничего не оставалось, как проголосовать за Гербовый акт, что он и сделал в феврале 1765 года.

7. «Впредь, – гласил этот акт, – в Америке для всех документов, лицензий, объявлений, газет, календарей, игральных карт и т. п. должна будет употребляться гербовая бумага, продаваемая специальными уполномоченными». Была ли такая мера законной? Представители колоний ссылались на предоставлявшуюся любому британскому подданному привилегию облагаться налогом только по добровольному согласию. «Но никто и не оспаривает эту их привилегию, – отвечал Гренвиль. – Интересы колоний представлены парламентом – имперским советом, который и проголосовал за этот налог». Таков был принцип виртуального представительства, применявшийся к англичанам, не являвшимся избирателями, которых в те времена было очень много. В Средние века англичане говорили: «Никаких налогов без представительства», и из этой фразы родился парламент. В XVIII веке англичане довольствовались другой фразой: «Никаких налогов без соответствующего акта, принятого парламентом». Это был шаг назад, и жители колоний могли возразить, что англичане, не пользующиеся избирательным правом, были все же косвенно представлены избирателями своего же графства, имевшими те же интересы, что и они, тогда как жители колоний не были представлены вовсе. Если парламент должен представлять империю, то почему бы в него не войти членам, избранным подданными этой империи? На что доктор Джонсон, признанный защитник правительства, отвечал: «Мы не запрягаем в повозку теленка, мы ждем, пока он станет быком». – «Пусть, – отвечали в свою очередь жители колоний, – но тогда зачем брать с теленка налог?» Колонисты основывались на средневековых понятиях; налоги должны быть утверждены в парламенте представителями всех сословий королевства, а представителей от Америки в британском парламенте нет. Впрочем, колонии получили свои хартии не от парламента, а от короля; они должны проявлять лояльность, говорили их представители, только по отношению к государю, что тоже было любопытной отсылкой к средневековым понятиям.

8. Дебаты по Гербовому акту в Вестминстере были самыми вялыми, какие когда-либо слышал Бёрк. «На самом деле дело прошло так тихо, что город едва ли был в курсе, чем сегодня занималась палата». Только когда Таунсенд спросил: «Не окажутся ли наши американские дети, поселившиеся там нашими заботами, питаемые нашей снисходительностью, обороняемые нашей армией, столь неблагодарными, что откажут в помощи своим престарелым родителям, изнемогающим под тяжестью долгов?» – полковник Айзек Барре, ирландец, сражавшийся в Квебеке вместе с Вольфом, подскочил на месте: «Поселившиеся вашими заботами?! Они-то?!. Нет, это ваши притеснения заставили их поселиться в Америке… Питаемые вашей снисходительностью! Это они благородно взялись за оружие, чтобы защитить вас…» От такого прекрасного ораторского всплеска палата на миг проснулась, но вскоре снова уснула до самого голосования, и Гербовый акт был принят двумястами голосов против сорока девяти. Однако мудрый человек увидел бы, что закон этот чреват тяжелыми последствиями. Он вполне мог – впервые – стимулировать единодушие колоний. До сих пор их интересы расходились. Закон о патоке раздражал торговцев Севера, закон о табаке – плантаторов Юга. А вот от этого вороха гербовых бумаг должны были прийти в отчаяние и Север, и Юг, и адвокаты, и журналисты, которых осмотрительное правительство никогда не трогает. Однако при взгляде из Лондона эта мера выглядела незначительной. Сам Франклин, который не одобрял ее и знал неблагоприятные настроения, назревавшие в колониях, даже не подумал сопротивляться. Конечно, он понимал, что его соотечественники будут недовольны. Но что делать? Он был раздавлен зрелищем британского могущества. Бунт? Немыслимо! Порты, эти средоточия колониальной жизни, были целиком во власти английского военно-морского флота. Франклин настолько не верил в возможность сопротивления, что на должность уполномоченного по распределению гербовых бумаг в Филадельфии назначил своего друга мистера Хьюза.

Уильям Хоар. Портрет Джорджа Гренвиля. 1764

9. Он и представить себе не мог ту бурю, которая вскоре поднялась в Америке из-за Гербового акта. Не то чтобы это бремя было непосильным. В зависимости от важности документа гербовый сбор составлял от одного пенни до шести фунтов. Но американцев возмущала эта мера в принципе. Они всегда принимали необходимость таможенных сборов, когда речь шла о регулировании внешней торговли колоний, но платить внутренние налоги, принятые парламентом, в котором они не были представлены, они отказывались. Враги Франклина в Филадельфии с обычным для врагов вероломством воспользовались этим случаем, чтобы подорвать его авторитет. Они говорили, будто, чтобы вынудить его согласиться на Гербовый акт, власти пообещали ему хорошую должность. А еще поговаривали, что надо бы поджечь дом Франклина, на что его жена, храбрая женщина, сказала, что, если понадобится, будет защищаться с оружием в руках. В Виргинии крупные плантаторы, до сих пор составлявшие в палате бюргеров Уильямсберга большинство, хоть и дорожили своими вольностями, удовольствовались бы одними умеренными протестами, если бы в собрании, состоявшемся в мае 1765 года, не приняли участие депутаты из приграничных районов – молодые, напористые переселенцы. Был среди них и Патрик Генри. Этот молодой адвокат двадцати девяти лет от роду был и траппером, и коммерсантом, и фермером и нигде не добился успеха. Но, став адвокатом (а он обладал природным красноречием, выступая в античной манере), он вдруг преуспел на этом поприще. Большой почитатель Библии и трудов Тита Ливия, он нашел в этих книгах прекрасные образцы для своих речей, простых и пламенных. В 1765 году он предложил пять резолюций по Гербовому акту, затопив зал заседаний «потоками своего красноречия». «Старые семьи» слушали его с раздражением. Когда он произнес: «Тарквиний и Цезарь, оба получили по своему Бруту. У Карла I был Кромвель, а у Георга III…» – его прервали криками: «Измена!..» Верным подданным его величества такие жестокости были не по душе.

10. Однако, поскольку Патрика Генри поддержали все представители жителей приграничных районов и «белых бедняков», его пять резолюций были приняты с перевесом в один голос, несмотря на противодействие спикера Пейтона Рэндолфа, который, по словам Томаса Джефферсона, тогда еще совсем молодого человека, сказал на выходе: «Я бы отдал пятьсот гиней за один голос!» На следующий день Пейтону Рэндолфу удалось вычеркнуть из списка прений пятую, самую резкую резолюцию. Вскоре копии виргинских резолюций появились в Бостоне, Филадельфии, Нью-Йорке. В них говорилось, что «подданные его величества в колониях не обязаны подчиняться финансовым законам, которые не принимались их ассамблеями». Бостон ликовал. До этого времени Массачусетс протестовал против новой английской политики почти в одиночку. Если уж богатые виргинские плантаторы-англикане вмешались в это дело и принялись сочинять зажигательные тексты, значит надежда на объединение имеет право на существование. Массачусетс направил в остальные колонии циркулярное письмо с предложением прислать делегатов на конгресс, который состоится в Нью-Йорке с целью слезно просить у короля справедливости. Ибо не король, а парламент выступал в данной истории в роли мелодраматического изменника. На этот призыв ответили девять колоний, в остальных трех губернаторы отказались созывать ассамблеи для избрания делегатов. Конгресс направил его величеству «смиренное прошение», в котором напомнил ему о принципах справедливости в финансовой деятельности; Гренвиль и палата общин не обратили бы на это никакого внимания, если бы к «смиренному прошению» не прилагалась решительная резолюция, в которой говорилось о бойкоте всех английских товаров до тех пор, пока Гербовый акт не будет отменен. Для контроля над процессом применения этой меры было создано подпольное движение «Сыны свободы». Так впервые назвал американцев полковник Барре в своей речи в палате общин. «Сыны свободы» обязались бороться любыми способами с несправедливыми законами, и в частности с этими гнусными гербовыми бумагами.

Бостонцы за обсуждением Гербового акта 1765 года. Гравюра из издания «Иллюстрированный путеводитель по Бостону и его окрестностям». 1882

Эдвард Трумэн. Портрет Томаса Хатчинсона. 1741

11. Сила этого движения удивительна. Но принципы подкреплялись материальными интересами. Для богатых портовых коммерсантов, сделавших состояние на контрабанде, Закон о сахаре стал просто катастрофой, и они очень надеялись на его отмену. Фермеры приграничных районов не могли простить Англии создания индейской резервации. Плантаторы Юга видели в англичанах нацию кредиторов и, как и их собратья из приграничных районов, были возмущены законом о землях на Западе, погубившим и их завоеванные права, и надежды. Интеллигенты, такие как Джон Адамс, считали навязанный газетам гербовый сбор средством борьбы с прессой, образованием, мыслью. Таким образом, большинство видных деятелей были за сопротивление. Благодаря им возбуждение передалось молодежи и трудовому люду. Очень скоро эти радикальные элементы вышли из-под контроля тех, кто был настроен более умеренно и в своем пассивном сопротивлении, уютно устроившись в красивых домах среди благоприобретенных богатств, мог мирно ждать, пока крах торговой политики не сделает Англию сговорчивее. Но молодые адвокаты, которым некого было защищать, торговцы, которым нечем было торговать, оказались не так терпеливы. Горели дома и изображения неугодных, на местах толпа нападала на сборщиков гербового сбора и англиканских священников, «принуждая их к свободе», по их собственным словам. Всех, кто думал не так, как они, «Сыны свободы» называли «Сынами деспотизма». Дом губернатора Томаса Хатчинсона был разгромлен народом вместе с находившимися в нем документами и ценностями. Томас Хатчинсон был порядочным человеком, представителем старинного судейского рода, историком своей провинции, вежливым, добросовестным чиновником, во всех отношениях достойным уважения, но он мыслил и чувствовал как английский тори. Он любил своего короля; он придерживался принципа единства империи и считал британский парламент образцовым законодательным органом. Эти идеи на время стали залогом его преуспеяния. Но внезапно они вышли из моды, а Томас Хатчинсон, как и его друзья-тори, ничего не понимал в бунтующей вокруг него Америке. Он ругал ее, ненавидел, говорил, что она сошла с ума; жители Бостона, со своей стороны, объявили его реакционером и, дабы он избавился от своих заблуждений, разгромили его дом. Уже не один из уютно устроившихся доктринеров, развернувших это движение, кусал себе локти.

12. К счастью для умеренных американцев, умеренные англичане тоже устали от этой борьбы. Дельцы из Сити стали замечать, что заводам не хватает заказов. И ради чего весь этот конфликт? Чтобы продавать гербовые марки? Так ведь они не продаются. Рокингем, сменивший Гренвиля в министерстве, уже поговаривал об отмене Гербового акта. Гренвиль возражал: «Великобритания защищает Америку; Америка должна платить ей повиновением». Он спросил, с каких это пор американцы стали свободны. «А я спрашиваю, – перебил его мистер Питт, – когда они попали в рабство?» Но Сити не интересовали схоластические дебаты о праве парламента распоряжаться колониями. «Мы ничего не понимаем в вашей политике, – говорили коммерсанты, – мы только видим, что наши дела идут все хуже. Помогите или идите к дьяволу!» Коротко и ясно. В палату общин вызвали Франклина, чтобы он высказал свое мнение. Он желал бы коренных преобразований в управлении колониями и наделения их правом иметь своих депутатов в Вестминстере. Но, не найдя в Англии поддержки такому проекту, он посоветовал просто-напросто отменить Гербовый акт. «Предположим, – спросил его один из членов парламента, – что Гербовый акт останется в силе, неужели американцы так решительно настроены, что станут покупать у других плохие товары, только чтобы не покупать наши?» Ответ: «Думаю, что да…» Вопрос: «В чем раньше заключалась гордость американцев?» Ответ: «В том, чтобы следовать британской моде». – «А в чем же их гордость теперь?» – «А теперь они готовы носить старую одежду до тех пор, пока не смогут сами сшить себе новую». Сейчас трудно сказать, но возможно, что эту партию американцы выиграли именно благодаря показаниям Франклина. Как бы то ни было, ясность изложения, простота и сдержанность ответов позволили парламенту сохранить свое лицо. Гербовый акт был отменен, и Франклин, которого еще год назад сочли бы предателем, стал в Америке народным героем. Король Георг III, монарх, очень трепетно относившийся к собственному величию, далеко не сразу подписал эту капитуляцию. Но министры доложили ему о великом недовольстве в Сити; парламент принял Декларативный закон, сохранив таким образом свои теоретические права; король смирился, и весной 1766 года Америка во всех своих тавернах отпраздновала эту победу колоний, выпив бессчетное количество раз за свободу. Иллюминация, банкеты, барбекю свидетельствовали о том, что колонии рады примирению. Повсюду развевались имперские знамена. Тут бы и закрепить это единение новой реформой. Основные черты ее обозначил Франклин: американские колонии должны были стать свободным доминионом в составе Британской империи. Однако Франклин со своим объективным подходом не учитывал кипевших в то время страстей, а страсти – это такая вещь, которую нельзя игнорировать.

Отмена, или Похороны Гербового акта. Американская карикатура. 1766

II. Второй раунд

1. Первый раунд американцы выиграли, но английское общественное мнение испытывало чувство неудовлетворенности. Американцы – кто они? Англичане или нет? Или когда речь идет об их защите, они англичане, а когда дело касается налогов – иностранцы? «Мы англичане, – отвечали американцы, – но мы не признаем внутренних налогов». Многим англичанам такая позиция казалась абсурдной. Внутренние налоги или внешние – все это оплата законных расходов, им было не понять, почему свободный гражданин скорее умрет, чем заплатит гербовый сбор, но при этом согласен остаться в живых, оплачивая таможенную пошлину. «Сыны свободы» кричали о притеснениях. «Кто их притесняет?» – спрашивали в Англии. Разве можно представить себе, искренне думали англичане, более покладистую администрацию, чем британская администрация в Америке? Почему предложение участвовать в расходах на собственную оборону американцы считают чудовищной несправедливостью? Разве англичане платят не больше налогов, чем американцы? Разве колонии предлагали когда-нибудь другой способ налогообложения? Поддерживаемую вигами кампанию в защиту свободы, которая (по их словам) никому ничем не угрожает, тори считали нелепой.

2. В 1767 году министром финансов был Чарльз Таунсенд, человек большого обаяния и парадоксального ума, столь же остроумный, сколь бестактный, «принадлежавший ко всем партиям и над всеми насмехавшийся», который мог одинаково талантливо защищать в споре две противоположные точки зрения, «превосходивший лорда Чатема красноречием, Бёрка – образностью языка, Гренвиля – тщеславием, Ригби – раздражительностью, самого себя – легкомыслием и всех – веселостью». Парламент заявлял, что устал от «наглости» колоний. Уступки делали их только еще несговорчивее. Бостон отказывался возмещать убытки лоялистам, пострадавшим в ходе беспорядков; Нью-Йоркская ассамблея отказывалась размещать английские войска, как того требовал Закон о мятежах. Сам лорд Чатем, большой друг колонистов, осуждал их поведение: «Оно больше не позволяет сказать ни слова в их защиту». В своей речи, высоко оцененной палатой лордов, Таунсенд высказался приблизительно так: «Хватит. Надо приостановить деятельность Нью-Йоркской ассамблеи, пока она не будет готова действовать по закону. Американцы обычно пугают нас отказом голосовать за жалованье губернаторов, значит надо обеспечить его выплату повышением налогов для американцев. Каких налогов? Неизвестно почему, американцы предпочитают налоги внешние. Прекрасно. Будут им внешние налоги. Мы обложим налогами стекло, свинец, краски, бумагу и чай. А для сбора этих новых налогов создадим в Америке корпус таможенных комиссаров».

3. Сказано – сделано. На этот раз британский парламент чувствовал твердую почву под ногами. Самые ярые из американских радикалов никогда не оспаривали права парламента на установление таможенных сборов. Да, конечно, но назначение метрополией оплачиваемых комиссаров лишит колониальные ассамблеи малейшего влияния на этих чиновников. Это – во-первых. Новый закон позволял этим чиновникам проникать в любой дом, лавку или подвал с целью поиска там контрабандных товаров. Это – во-вторых, и уже серьезнее. Потому что американец – хозяин у себя дома, ему страшно себе представить, как кто-то в этот дом вламывается. Действительно, присутствие в Бостоне этих английских комиссаров, снабженных постановлениями на обыск и сопровождаемых вооруженным патрулем, сразу взбудоражило умы. Недовольны были даже мошенники. В 1768 году судно «Либерти», принадлежавшее бостонскому судовладельцу Джону Хэнкоку, прибыло с Мадейры с грузом вина. Джон Хэнкок, бывший студент Гарварда, принадлежал к тем крупным бостонским коммерсантам, которые могли процитировать Вергилия и Гомера. «Если скромность – это вина, – писал его биограф, – то Хэнкок был невинен». А вот слова Томаса Хатчинсона: «Главной его страстью было стремление к популярности… Природным умом он не блистал, и за годы учебы ум этот не стал острее». Джон Хэнкок очень любил вкусную мадеру, на которую повысили налоги. Когда таможенник поднялся на борт его судна, он был схвачен и заперт, вино же разгрузили, не заплатив пошлины. Английские комиссары наложили на судно арест; толпа напала на их дома. Комиссарам вместе с семьями пришлось искать убежища на борту одного из военных кораблей. Арест, наложенный на судно, придал Джону Хэнкоку значительности, что пришлось ему весьма по душе, и, несмотря на богатство, он стал народным героем. Когда его отдали под суд, защищавший его Джон Адамс поднял вопрос о правомочности закона Таунсенда в Америке: «Мой подзащитный мистер Хэнкок никогда не давал своего одобрения на принятие этого закона; он никогда не голосовал за него и никогда не избирал никого, кто мог бы представлять его во время прений…» Два английских полка получили приказ стать в Бостоне гарнизоном. Их красные мундиры оживляли улицы и раздражали толпу. В этом рыбацком городе их сразу окрестили «омарами». Игравший по воскресеньям военный оркестр приводил в негодование сынов пуританства и свободы. Жители отказывались разговаривать с солдатами. В воздухе снова запахло грозой. Таможня давала тридцать тысяч фунтов годового дохода; сама же она стоила тринадцать тысяч, а содержание двух полков съедало больше, чем оставалось. Неправильные финансы, неправильная политика.

Джошуа Рейнолдс. Портрет сэра Чарльза Таунсенда. Ок. 1765

4. Теперь бостонские радикалы задумались, не крылась ли ловушка в принятии Таунсендом самого принципа внешних налогов. Но полемика давалась им теперь труднее, чем во времена Гербового акта. Где взять предлог, чтобы восстать против того, что колонисты принимали в течение ста пятидесяти лет? Лазейку нашел Джон Дикинсон, адвокат, виг, достойный и порядочный человек, автор «Писем фермера» – политических эссе, написанных с большим размахом. Он пояснил, что опасность налога заключается не столько в нем самом, сколько в намерениях тех, кто за него проголосовал. Налог, принятый для урегулирования торговли, законен; налог, принятый ради дохода и выплаты жалованья чиновникам, – нет. Сэмюэл Адамс, любимый оратор бостонских городских собраний, утверждал, что парламент и сам должен подчиняться высшей силе, а именно британской конституции, и что ни один закон, противоречащий этой конституции и Великой хартии, недействителен. Что, если бы ему возразили, что британской конституции не существует, он ответил бы, что величайшая сила британской конституции в том и состоит: она существует только в людских умах и в природе вещей. Так что в соответствии с естественным правом, прежде чем облагать людей налогом, их надо спросить – каждого… Бенджамин Франклин, здравомыслящий и честный человек (добродетели опасные для революционного времени), не счел эти рассуждения слишком ясными. Он сказал проще: «Или парламент сможет создать для Америки все законы, или не сможет создать ни одного». Эта формулировка была хороша тем, что вскрывала истинную проблему: американцы в глубине души не желали больше принимать от Англии никаких законов, и понуждала Америку и Англию искать какую-то новую форму имперского союза. Но так широко данный вопрос рассматривал один Франклин.

5. Впервые колонисты поняли, что самым сильным аргументом в глазах английских купцов был отказ от торговли. Именно этот бойкот стал причиной отмены Гербового акта; тот же метод они применили и к новым налогам. В 1769 году поставки товаров из Англии в Нью-Йорк упали с четырехсот восьмидесяти двух тысяч фунтов до семидесяти четырех тысяч. Пенсильвания и Мэриленд сократили закупки наполовину. Юг дольше тянул с отказом от старых добрых привычек, но мало-помалу, под влиянием таких личностей, как Джордж Вашингтон, который еще с прошлой войны питал к Англии глубокую ненависть, плантаторы поняли, что смогут таким образом сократить свои огромные долги перед лондонскими партнерами. В Бостоне нарастала напряженность. Ассамблея Массачусетса, направив в остальные колонии циркулярные письма с предложением встать всем вместе на защиту свобод, получила от имени короля приказ прекратить эту деятельность. Вечером 5 марта 1770 года пожарная тревога выгнала на улицы Бостона огромную толпу, состоявшую в основном из юношей. Выпал снег, молодежь начала играть в снежки, и вскоре неподвижные часовые в красных мундирах превратились в мишени. Один из солдат, на которого обрушился град снежков, позвал на помощь. Появилась стража, толпа напала на нее. Раздались выстрелы. Когда все стихло, на снегу осталось четыре трупа. Впоследствии это назвали Бостонской бойней. На самом же деле это был несчастный случай, в котором виноваты были все, однако ораторы на городских собраниях так раскричались, что губернатор Хатчинсон был вынужден вывести из города английские войска. Хорас Уолпол писал: «Вы видели новости из Бостона? В Америке, похоже, ударили в набат. Я представляю себе будущее этой страны, я вижу, как на этом континенте, слишком мощном, чтобы быть в подчинении у наполовину истощившихся наций Европы, появляются два десятка империй и республик…» Через семь месяцев капитан, приказавший открыть огонь, и его подчиненные предстали перед судом в Бостоне. Джону Адамсу, хоть он и принадлежал к партии противников Англии, достало мужества защищать этих невиновных солдат и добиться у суда оправдательного приговора. Это был прекрасный пример интеллектуальной и гражданской честности.

Бостонская бойня в 1770 году. Литография. 1878

Джон Синглтон Копли. Портрет Джона Хэнкока. 1765

6. Подобные инциденты множились во всех колониях, разжигая всеобщее недовольство. Все больше становилось бойкотов. В 1769 году английские поставки в колонии уменьшились на миллион фунтов. В Сити снова заволновались, в парламент была направлена петиция. Премьер-министр лорд Норт с особым вниманием относился к настроениям в Сити. Он предложил парламенту отменить ненавистный закон. Однако самолюбие не позволило ему признать, что он уступает «недопустимому» общественному давлению (благородный лорд назвал его даже «незаконным»). Налоги Таунсенда были отменены, да, но не из-за недовольства американцев и не из-за давления со стороны бизнеса, нет: их отменили потому, что их не следовало принимать вовсе. Чтобы продемонстрировать, что парламент от своих прав не отказывается, был сохранен единственный налог, такой невесомый, что он не смог бы причинить колониям ни малейшего вреда: крошечный налог на чай. Но бедный премьер-министр не учел того, что по ту сторону океана тоже имелось свое самолюбие, с которым нельзя было не считаться. В июле 1770 года американские коммерсанты решили снова начать ввоз английских товаров, за исключением чая. «То, что Англия настояла на этой детали ради сохранения своих прав и что Америка в подтверждение своей свободы отказалась идти на уступки, стало весьма высокой данью, которую обе эти в высшей степени практичные нации заплатили престижу абстрактных идей».

7. Было очевидно, что политика, которую стремился проводить лорд Норт, была политикой примирения. Он искал в Америке союзников. Крупные торговцы, развязавшие это движение пять лет назад, когда их торговля с Антильскими островами оказалась под угрозой, с неудовольствием замечали, как среди населения растет активность и жестокость. «Они могли бы желать для Америки самоуправления, пока считали, что Америка – это они сами. Но если самоуправление подменяется властью толпы, то король и парламент были им больше по душе». Самые передовые из них, и даже Джон Хэнкок, решили предать разногласия забвению. Некоторые даже начали импортировать английский чай; другие обманным путем ввозили в огромных количествах более дешевый голландский, что позволяло им и соблюдать личную выгоду, и исполнять гражданский долг. Два-три года можно было думать, что все наладится. «Народ, казалось, устал от этих пререканий с метрополией, и, приложив немного старания, можно было вновь пробудить в нем теплые чувства и уважение к Великобритании, которыми некогда славилась эта страна». Однако радикалы под предводительством Сэмюэла Адамса, которого губернатор Хатчинсон, его жертва, называл то «Макиавелли хаоса», то «главным поджигателем», не дремали.

8. Оракул бостонцев Сэмюэл Адамс был сыном торговца, которого после долгого процветания частично разорил декрет британского правительства, направленный против банка, в котором тот хранил свои средства. Это была его первая претензия к Англии. Сын благополучно развалил отцовское дело до конца и в 1762 году, в возрасте сорока лет, решил посвятить свои таланты исключительно на пользу обществу. В его финансовой порядочности никто не сомневался. «Ни разу взгляд его не заблестел при виде гинеи». Сэмюэл Адамс мало ел, мало пил, мало спал, много думал и еще больше говорил. В юные годы он любил клубы, принципиальные споры, предвыборные махинации. Хатчинсон дал ему еще одно прозвище: Кукловод. Действительно, Адамс мог днями напролет беседовать с бостонскими торговцами, ремесленниками, на пороге их лавок или в тавернах, и эта простота в общении давала ему огромную власть над их умами. Сэмюэл Адамс, как никто другой, умел убедить счастливых обитателей Новой Англии в том, что они – обездоленные рабы, страдающие от британской тирании. Ему была ненавистна окружавшая губернатора консервативная аристократическая клика. Призывы к лояльности его не трогали. В действиях правительства короля Георга III он видел намеренное стремление лишить американцев уже завоеванных ими свобод. Первым шагом к этому будет, как он считал, выход губернатора из-под контроля, после того как тот станет получать жалованье непосредственно из Лондона, вторым – наделение губернатора правом назначать советников и третьим – запрет на городские собрания. Как только все это произойдет, некогда свободный народ окажется во власти абсолютизма.

Джон Синглтон Копли. Портрет Сэмюэла Адамса. 1772

9. Чтобы не допустить этой узурпации, Сэмюэл Адамс был готов на любые меры. Враги говорили, что «в мыслях своих он – самый бесчестный из людей и сам не знает об этом». Возможно, он и знал, но это мало его заботило. Он искренне желал защитить свободу, но был не способен отдать ее в руки тем, кто думал иначе, чем он. Он порицал нетерпимость, будучи сам нетерпим и не испытывая при этом никаких моральных страданий. К тому же он без зазрения совести клеветал на служителей британской короны. Еще в юности, учась в Гарварде, он выбрал в качестве темы для диссертации на степень магистра искусств вопрос: «Законно ли противостоять главе государства, если иначе невозможно спасти общество?» – и ответил на него утвердительно. Воспитанный на пуританской схоластике, он представлял себе мир как поле вечной битвы между свободой и тиранией. А победить тиранию можно лишь через обретение народом независимости. Свободу же можно сохранить только равенством. Сэмюэл Адамс не допускал даже парламентского правления, считая, что истинная демократия заключается лишь в городских собраниях, на которых он блистал как оратор. Его ужасала сама мысль о примирении с Англией. Как мог он прожить без этой ненависти? В 1770–1773 годах, когда британское правительство приумолкло, Сэмюэлу Адамсу тоже следовало бы притихнуть, но «он не мог отказаться от борьбы, потому что борьба эта жила внутри его». Напротив, в этот самый период он вел самую активную пропаганду против «наших лютых врагов». Видя, как глубокой ночью горит его одинокая свеча, жители Бостона говорили: «Это Сэмюэл Адамс пишет что-то против тори». Он сочинял памфлеты, статьи, подписывая их десятками имен, писал бесчисленные письма, в которых доказывал, что дела колоний шли бы гораздо лучше, если бы там существовало самоуправление. Обладая гением профессионального агитатора, он создавал комитеты, призванные поддерживать постоянные связи между радикально настроенными фермерами и рабочими в городах. Палата бюргеров тоже запустила проект подобного рода. Таким образом, подспудная агитация не только продолжалась, но и расширялась. Теперь достаточно было ничтожнейшего инцидента, чтобы спровоцировать кризис.

10. В мае 1773 года у Ост-Индской компании, совершенно раздавленной долгами и близкой к банкротству, в Лондоне скопилось семнадцать миллионов фунтов чая. Пытаясь спасти эти запасы, а также в целях борьбы с голландским чаем британское правительство согласилось отменить для компании, и только для нее, все налоги за пределами Англии. Кроме того, руководство компании решило обойтись без посредников и торговать напрямую с потребителями. Таким образом, их чай стал бы дешевле голландского и они вернули бы себе потерянный ранее рынок сбыта. Трудно представить себе более глупый проект, словно специально придуманный для провоцирования волнений в и без того накаленной атмосфере торгового сообщества. Он возмутил бостонских коммерсантов, у которых также скопились запасы чая, и в частности Джона Хэнкока, ставшего после своего процесса чем-то вроде политического лидера. Ост-Индская компания пользовалась не слишком хорошей репутацией. В Индии ради собственной выгоды она разжигала войны, подстрекала население на бунты, свергала правителей. Что же она затевала в Америке? Что помешает ей, получив монополию на торговлю чаем, распространить ее впоследствии на пряности, шелк? «Мы, слава богу, не сипаи, не маратхи, а британские подданные и рождены свободными». Даже умеренный Джон Дикинсон в своих «Двух письмах о налоге на чай» выразил резкий протест в отношении министров, которые попытались поправить дела разорившейся фирмы в ущерб американским свободам.

11. Однако для начала решительной кампании против Англии почва была еще недостаточно твердой. Как убедить массы в том, что снижение цены на чай на целых девять пенсов на самом деле является возмутительным притеснением? Без специальной инсценировки это было невозможно. Помог случай – и Сэмюэл Адамс. Когда первый корабль Ост-Индской компании «Дартмут» пришвартовался у причала Бостона, в «Старом Юге» собралась разгоряченная толпа. Сэмюэл Адамс и Джозайя Куинси клеймили позором Англию, Георга III, парламент и компанию. «У этого собрания, – сказал Сэмюэл Адамс, – одна задача – спасение страны». Сказано довольно сильно, но Сэмюэл Адамс знал свою аудиторию. Тем временем неподалеку проходило совсем другое собрание, гораздо более веселое: группа молодых людей, переодетых в индейцев-могавков, попивала пунш. Когда выпитое произвело должный эффект, а разноцветные перья крепко засели в волосах всех присутствовавших, «могавки» побежали на причал, взяли «Дартмут» на абордаж и побросали весь чай за борт, призывая короля Георга III положить конец их «чаепитию». Прибой разметал по ближайшим отмелям восемнадцать тысяч фунтов чая. Несколько листьев того исторического чая хранятся сегодня в стеклянной банке в музее Массачусетса. На следующее утро умеренно настроенные горожане сурово осудили этот дорогостоящий маскарад. «Индейцы, – говорили они, – никогда не допустили бы столь дикой выходки!» Ни один благоразумный торговец не одобрил бы уничтожения восемнадцати тысяч фунтов чая. Осудили этот поступок и в других колониях. Франклин выразил надежду, что беззаконие будет наказано. Джон Адамс высказал опасение, как бы в результате подобных безумств население не обнаглело и не утратило дисциплинированность. То есть последовавшая реакция была такова, что, будь британское правительство половчее, оно нашло бы в этом инциденте повод к примирению.

«Бостонское чаепитие». Уничтожение чая в Бостонской гавани. Литография. 1846

12. Но у правительства Георга III гордыни было гораздо больше, чем ловкости. Оно пошло по пути крутых мер. «Ставки сделаны, – сказал король. – Колонии должны либо победить, либо подчиниться». В апреле 1774 года парламент принял пять законов, которые в Америке получили название «Невыносимых». Согласно первому, бостонский порт подлежал полному закрытию до тех пор, пока не будет возмещена стоимость уничтоженного чая, что лишало наиболее миролюбивых бостонцев средств к существованию и превращало их в революционеров. Второй отзывал Массачусетскую хартию, наделяя короля правом назначать должностных лиц и запрещая городские собрания. В соответствии с третьим все судебные процессы, связанные с применением этих законов, переносились в Англию. Четвертый касался размещения войск в городах Массачусетса. Пятый, так называемый Квебекский акт, предоставлял католикам Канады религиозную свободу и значительно расширял границы провинции Квебек, в чем граждане Новой Англии увидели чудовищную попытку установления в колониях абсолютизма, а может даже, и привлечения Французской Канады на сторону королевской власти, и восстановления на Американском континенте баланса сил. И наконец, губернатором Массачусетса был назначен генерал Томас Гейдж, военный крепкой хватки, сказавший когда-то Георгу III: «Пока мы будем вести себя как ягнята, они будут львами, но стоит нам занять твердую позицию, они сразу присмиреют». Многие британские газеты осудили такую чайную торговлю с артиллерийской подготовкой. «Сент-Джеймс кроникл» опубликовала стихотворение:

О дамы Бостона, спешите к нам за чаем,
Лапсанг сушонг – вкуснее чая нет,
Но, если вы пренебрежете нами,
Мы город ваш спалим, а вас отправим
Без промедленья сразу на тот свет.

Принятые парламентом меры были американским радикалам на руку, поскольку давали то, чего им до сих пор недоставало: законный повод для претензий. Чатем и Франклин с самого начала советовали бостонцам выплатить компенсацию за погубленный чай и на том закрыть дело. Эта попытка уладить ситуацию мирным путем возмущала и огорчала Сэмюэла Адамса: «Франклин, возможно, великий философ, но политик он никудышный».

13. Был в британском парламенте один человек, обладавший ясным умом, который выступил против глупой несговорчивости правительства. Этим человеком был Эдмунд Бёрк. Он призывал депутатов выйти за рамки мелких разногласий. «Никто никогда не сомневался в том, что такому продукту, как чай, вполне по силам пошлина в три пенса. Но никакой продукт не вынесет пошлины в три пенса и даже в одно пенни, когда бушуют страсти и два миллиона человек твердо решили их не платить. Когда-то колонии и Великобритания испытывали одни и те же чувства. Те же чувства испытывал и мистер Хемпден, когда его призвали заплатить двадцать шиллингов. И что же, неужели эти двадцать шиллингов разорили бы мистера Хемпдена? Нет, но притом, как у него их потребовали, заплати он лишь половину, он стал бы рабом…» Как вели себя колонии до установления этой новой налоговой политики? Спокойно и законопослушно. Зачем же трогать то, что так хорошо работало? Почему, напротив, не поддержать дружеское расположение со стороны американцев? Зачем жертвовать их любовью ради пустого удовольствия от чисто символического повышения налогов? Если уж нам так хочется нажить себе врагов, пусть для этого будут серьезные причины. Но выступать в роли тиранов, и при этом тиранов мелочных и глупых, – Бёрк считал такую позицию лишенной всякого смысла. «Вспомните о ваших принципах… Предоставьте Америке самой устанавливать для себя пошлины. Я не хочу обсуждать здесь взаимные права. Метафизические дискуссии – это не для меня, мне ненавистно само это слово. Предоставим американцам быть такими, какими они были до сих пор, и все различия, порожденные нашими разногласиями, исчезнут вместе с ними… Если слишком настойчиво преследовать кабана, он обернется и нападет на охотника…»

Эдмунд Бёрк. Гравюра из издания «Портретная галерея мужчин и женщин в Европе и Америке». Нью-Йорк, 1873

III. На пути к независимости

1. Пять «Невыносимых законов» возмутили американцев. «Это было хуже, чем отношение римлян к карфагенянам… Переройте все константинопольские архивы, и вы не найдете в них подобной несправедливости и насилия». Революционно настроенные умы ловко использовали оплошности лорда Норта. На помощь Бостону, «голодавшему» из-за закрытия порта, пришли все колонии. Из Коннектикута прислали овец, из обеих Каролин – рис. Было решено созвать Континентальный конгресс, члены которого, избранные комитетами безопасности, должны были, собравшись в Филадельфии, обсудить общие меры по сопротивлению. Делегатами от Массачусетса стали Джон и Сэмюэл Адамсы и Джон Хэнкок.

2. Джон Адамс был совершенно не похож на своего кузена Сэмюэла. Тот страдал комплексом неполноценности, Джон же скорее был подвержен комплексу превосходства. Сын массачусетского фермера, он прошел через Гарвард, где блистал недюжинным умом. Веком раньше ненасытное честолюбие сделало бы его священнослужителем, но в середине XVIII века изучение права казалось более верной дорогой к власти. Он зачитывался классиками, прекрасно знал Цицерона и Монтеня, считал, что постиг искусство управления, и страстно желал править. Гражданского мужества ему было не занимать. «Я согласился на место в палате представителей, – писал он жене, – согласившись таким образом на разорение – свое, Ваше и наших детей. Предупреждаю Вас заранее, чтобы Вы приготовились к такой судьбе». Эбигейл Адамс, достойная супруга этого героического, склонного к пафосу человека, подписывала свои письма ему именем Порция. Джон Адамс не обладал, как его кузен, даром завоевывать любовь толпы. Сэмюэл был демократом и по манерам, и по мировоззрению. Враги Джона Адамса описывали его как аристократа-самоучку. Почести и звания приводили его в восторг, равно как и церемонии, – лишь бы он сам находился в центре внимания. Пламенный пуританин-реалист, «вечный протестант, но ни в коем случае не реформатор», он исходил из того, что человеческая природа изначально дурна. Никогда в своих политических проектах не забывал он о первородном грехе, отчасти присущем и ему – в форме тщеславия. Он сам говорил, что в этом состоит его «главный грех и главное безумие». Болезненно реагируя на критику, он испытывал насущную потребность в успехе, движении вперед, в доминировании. Как только ему отказывали в первенстве, он чувствовал себя гонимым. Он сокрушался, что родился в колониальной провинции, где ему никогда не добиться великих свершений. Несмотря на величавый, даже напыщенный вид, он обладал очень резким темпераментом. На следующий день после «Бостонского чаепития» он восхищался «достоинством, величием, возвышенностью» этого движения, сожалея, что в водах порта не плавало столько же трупов, сколько чайного листа. Гербовый акт он воспринял как личное оскорбление. «Этот омерзительный проект был задуман специально для моего разорения». Борьбу между Англией и ее колониями он считал борьбой самого Сатаны с Джоном Адамсом. «Я в жизни не встречал человека неприятнее, чем он», – писал о нем один англичанин. Однако были в его тяжелом характере и положительные стороны. Он был настолько уверен в своем превосходстве, что абсолютно не боялся чужого мнения и напрямик говорил все, что думал. Друзья называли его «честным Джоном Адамсом», и даже враги нисколько не сомневались в его интеллектуальной порядочности. «Я убежден, – говорил Франклин, – что он хочет своей стране блага, что он всегда честен, иногда бывает благоразумен, но в некоторых вопросах – совершенно безумен». В конгрессе ему суждено было проявить больше мудрости, чем безумства.

3. Он впервые покинул Бостон и был удивлен оживленностью и богатством Нью-Йорка, но это не поколебало его достоинства. «Я еще не увидел здесь ни одного джентльмена», – говорил он. Действительно, некоторые обитатели Нью-Йорка оказались столь бестактны, что говорили при нем о гражданах Новой Англии как о каких-то готах или вандалах и делали недоброжелательные намеки на казни, которым некогда предавали квакеров. В Филадельфии, куда он явился в карете Джона Хэнкока, финансировавшего эту кампанию, толпа захотела было выпрячь лошадей и, впрягшись вместо них, доставить великих мужей к месту назначения. Джон Хэнкок, готовый к любому триумфу, охотно согласился. Сэмюэл Адамс заявил, что скорее выйдет из экипажа и пойдет пешком, чем потерпит превращение сограждан в тягловых животных. Джон Адамс восхищался городом, четкостью его планировки, его чистотой. «Но, – добавил он, – Филадельфия со всей ее торговлей, богатством, порядком – это не Бостон… У наших горожан нрав лучше и манеры приятнее. И речь у нас лучше, и вкусы, и люди приветливее. В наших умах больше величия, в законах – мудрости; наша вера выше, а воспитание лучше». Те из делегатов от Нью-Йорка и Пенсильвании, кто благосклонно относился к сопротивлению, умоляли Джона Адамса быть осмотрительнее и никогда не упоминать о крайних мерах, которых так желал Массачусетс. В Нью-Йорке имелась мощная партия, которую пугала гражданская война; в Филадельфии – служители епископальной церкви, ожидавшие милостей от Лондона. Такая мягкотелость возмущала Джона Адамса: «Когда Демосфен требовал от Греции объединиться против Филиппа, он предлагал нечто совсем иное, нежели соглашение о запрете на ввоз некоторых товаров». Но, как и его собратья из Массачусетса, Адамс проявлял сдержанность, чтобы не напугать других делегатов, большинство из которых пугало все, от чего попахивало бунтом. Группа умеренно настроенных делегатов попыталась поставить на голосование осторожную резолюцию Джозефа Гэллоуэя из Пенсильвании за постоянный конгресс колоний и англо-американский парламент. Но эта резолюция провалилась: члены виргинской группы – Джордж Вашингтон, Ричард Генри Ли и Патрик Генри – поддержали бостонцев. «Неужели мы и дальше будем стенать, плакать и звать на помощь? – писал Вашингтон. – Мы уже не раз пытались делать это, и все напрасно». Мало-помалу эта партия взяла верх. «Адамс со своей командой и высокомерные султаны с Юга манипулируют всеми делегатами», – говорил один недовольный представитель умеренных.

Джон Синглтон Копли. Портрет Джона Адамса. 1783

4. Для многих именитых граждан, всем сердцем преданных Англии, ситуация была непростой. Им не хотелось бросать несчастных бостонцев, но у них не было и никакого желания приносить свои отношения с империей, бизнес, покой в жертву страстям радикалов, к которым они испытывали глубокую антипатию. Единственное, на что они надеялись, – это что «если Георгу III погрозить кулаком, он в ответ протянет руку». В угоду любителям платонических протестов конгресс принял обращение к королю, написанное с достоинством, выразительным языком, – в нем делегаты требовали возврата к статусу 1763 года. Однако, чтобы угодить радикалам, умеренно настроенным делегатам пришлось все же поставить свою подпись под «Континентальной ассоциацией», документом, рекомендовавшим колониям прекратить все торговые отношения с Англией. Что же было делать премьер-министру? Лорд Норт желал «протянуть ветвь мира», король считал необходимым обнажить меч. В результате лорд Норт предложил парламенту освободить от всех налогов те колонии, которые добровольно будут способствовать обороне Америки (вот она – ветвь мира). Однако был и меч в виде небольшой армии генерала Гейджа, и этот меч навис над Бостоном.

«Новый способ изготовления макарон, практикуемый в Бостоне, Северная Америка». Бостонцы вскоре после знаменитого «чаепития» облили смолой и обваляли в перьях британского налогового чиновника Джона Малкольма. Иллюстрация из лондонского издания. 1774

5. В Массачусетсе провинциальный конгресс захватил власть, отобрав ее у ассамблеи. Большинство граждан подчинились ему. Они формировали отряды ополчения, состоявшие из так называемых минитменов, обязанных постоянно находиться в минутной боевой готовности (отсюда и их название), создавали склады оружия, боеприпасов. В апреле 1775 года генералу Гейджу сообщили о таком пороховом складе в Конкорде, очаровательном городке неподалеку от Бостона. Полковник Смит получил приказ в ночь на 18 апреля тайно отправиться в Конкорд во главе отряда в тысячу человек. Военные надеялись заодно арестовать Адамса и Хэнкока, которые находились в тех местах у друзей. Но для подпольщиков не было секретов. По округе стали разноситься тревожные сообщения. Мастер серебряных дел Пол Ревир, «сын свободы», принимавший участие в «Бостонском чаепитии», ночью поскакал верхом к позициям повстанцев и прославился на века благодаря этой полуночной скачке. Он разбудил командиров ополчения, так что англичане в Лексингтоне встретились лицом к лицу с полусотней ополченцев. Раздались выстрелы, первые в этом конфликте, и восемь «минитменов» остались лежать в прерии. Возвращение стало для англичан настоящим ужасом. Потрясенные смертью товарищей ополченцы устраивали на них засады, прячась за скалами и деревьями. Как и в случае с Брэддоком, англичан погубила стройность рядов. Добравшись наконец до Кембриджа, полковник Смит недосчитался двухсот двадцати семи человек. Запах пороха и крови привел в восторг Сэмюэла Адамса. «Вот он, день славы!» – воскликнул он. Даже благоразумный Франклин и тот посмеивался. «Энергичное отступление, – писал он Бёрку, – двадцать миль за три часа… В истории не было ничего подобного… Слабосильные американцы едва поспевали за ними…» Надо сказать, что американцев очень раздражало презрительное отношение к ним со стороны оккупационных войск. «Два полка, которые не сумеют обратить в бегство все ополчение Массачусетса, заслуживают того, чтобы их разбили», – писал один из офицеров генерала Гейджа. А вот слова лорда Сэндвича в верхней палате парламента: «Поверьте мне, милорды, от одного пушечного залпа они будут улепетывать, сверкая пятками». Пора было кончать с иллюзиями, но вот что интересно: после этих событий английское общественное мнение настроилось на воинственный лад. Уолпол поражался этому: «Объявленная ныне война с нашими колониями показывает, какое влияние на людские дела имеет пустая болтовня. Население приветствует войну, которая ведется против нашей собственной торговли!»

Вид на Бостон со стороны гавани. Гравюра Франца Ксавье Хабермана. 1776

Джон Синглтон Копли. Портрет генерала Томаса Гейджа – главнокомандующего британскими войсками в Америке и губернатора Массачусетса в начале Войны за независимость. 1788

6. В мае 1775 года в Филадельфии собрался Второй Континентальный конгресс. В колонии начал формироваться политический истеблишмент. «Кардинальский конклав, собиравшийся для избрания папы римского, – писал прославленный Джон Адамс, – не мог бы похвастаться лучшим составом». И он был прав. Своим высоким стилем, своей глубиной мысли это собрание сделало бы честь британскому парламенту в его лучшие времена. Тут находились наиболее достойные участники Первого Континентального конгресса и кое-кто еще: Адамсы, братья Ли из Виргинии, Джон Хэнкок, Вашингтон, Джефферсон, другие виргинцы, Джон Дикинсон, «тонкий как тростинка, бледный как призрак». Франклин и Моррис, первый – либерал, второй – консерватор, представляли Пенсильванию. По правде говоря, «представительство» было весьма приблизительным, очень многие жители колоний не участвовали в голосовании; Сэмюэл Адамс был избран менее чем одной десятой избирателей Бостона. «Американская революция, как и множество других революций, была совершена меньшинством, навязавшим колеблющемуся меньшинству цель, которая была тому явно не по душе». До тех пор большинство американцев были верными подданными британской короны, и даже те, кто в глубине души жаждал полного разрыва с империей, не смели признаться в этом. С того момента, когда экономическая война превратилась в гражданскую, в обоих лагерях стали преобладать сторонники решительных действий. Как сказал один американский историк, Гэллоуэй и Чатем легко могли бы договориться; Сэмюэл Адамс и лорд Норт – нет. Тогда-то в Америке и стали навешивать ярлыки: «тори» и «патриот». Правда, слова эти долгое время не имели четкого смысла. Слово «тори» означало «верный королю», тогда получается, что до 1775 года девять десятых американцев были «тори». Слово «патриот» употреблялось в значении «сторонник разрыва с Англией», но, по мнению англичан и их друзей, это было спорное определение. Сэмюэл Адамс мог бы сказать о Джозефе Гэллоуэе, что он враг американской свободы; Джозеф Гэллоуэй мог бы сказать о Сэмюэле Адамсе, что он – бунтовщик. Но сам Джозеф Гэллоуэй назвал бы себя верным подданным его королевского величества, а Сэмюэл Адамс выбрал бы для себя прекрасное имя «патриот». Добросовестные свидетели считают, что в те времена в колониях было на треть ярых лоялистов, на треть людей безразличных и на треть радикалов.

Лексингтонское сражение 1775 года. Гравюра конца XVIII века

7. После Лексингтона наступило спонтанное перемирие. Каждый из противников пытался доказать, что первым начал стрелять не он. Филадельфийский конгресс боролся с административными трудностями. Как управлять тринадцатью колониями, соперничающими одна с другой и не желающими участвовать в общих расходах? Генерал Гейдж, со своей стороны, писал рапорты, но никаких действий не производил. Британское правительство направило в Америку семь тысяч человек под командованием генералов Хау, Клинтона и Бергойна. Генерал Уильям Хау приходился братом виконту Хау, который был убит, сражаясь на стороне американцев в Тикондероге, а также адмиралу лорду Ричарду Хау, большому другу Франклина. Генерал очень переживал, что едет как враг в Бостон, город, который был ему дорог и где чтили память его погибшего брата. Но времена не располагали к воспоминаниям. Для радикалов адмирал и генерал Хау стали «ненавистными братьями, чьи имена навеки останутся в анналах истории несмываемым позорным пятном». Что касается американских ополченцев, то после Лексингтона они стали лагерем вокруг Бостона, заблокировав в городе армию Гейджа. В июне генерал обнаружил, что американцы построили укрепления на двух высотах неподалеку от Кембриджа, на противоположном берегу реки Чарльз: Брид-Хилл и Банкер-Хилл. Круг сужался. Гейдж считал, что ему не составит никакого труда разорвать его. Против ополченцев, никогда не нюхавших пороха и к тому же испытывавших в нем недостаток, он выставил бывалых солдат. Ощетинившаяся штыками узкая красная полоска под командованием Хау храбро бросилась на штурм Банкер-Хилла. В результате получилась настоящая бойня. Американцы, спрятавшись за баррикадой, до последнего момента выдерживали обстрел, а затем сами начали стрелять в упор. За неимением пуль они использовали гайки, гвозди. В ходе трех атак англичане потеряли тысячу человек из трех с половиной тысяч, в том числе много офицеров. В конце концов им удалось обойти противника, и американцам пришлось покинуть Банкер-Хилл, но победа англичан была на самом деле разгромом. «У нас еще много земель, которые мы продадим им по той же цене», – сказал американский генерал Грин.

Патрик Генри: «Дайте мне свободу или смерть!», знаменитая речь в Виргинии 23 мая 1775 года. Литография. 1876

Битва за Банкер-Хилл. Литография по рисунку Генри Этвелла Томаса. 1875

Портрет генерала Уильяма Хау. Гравюра Ричарда Перселла. 1777

8. Когда новости с Банкер-Хилла достигли Филадельфийского конгресса, там как раз только что избрали главнокомандующего. Как всегда, это оказалось сложной задачей для коалиционной армии. Каждая крупная колония считала себя вправе командовать. Кандидатом на этот пост был Джон Хэнкок, великолепный коммерсант-виг, а заодно и полковник ополченцев. Однако его коллега из Массачусетса Джон Адамс слишком хорошо знал его, чтобы поддержать его кандидатуру. Адамс предпочел бы, чтобы избрали его самого: «Ах, если бы я был, по крайней мере, военным! Но я стану им… Я читаю труды по военному делу…» Вот только на то, чтобы стать солдатом, Адамсу потребовалось бы много времени, а пока он считал, что для сохранения союза плантаторов и купцов разумнее будет избрать какого-нибудь виргинца. К тому же уже имелся один человек, идеально подходивший на этот пост. Это был Джордж Вашингтон. Он обладал военным опытом, авторитетом, который дают состояние и происхождение, и представительной внешностью, внушавшей уважение. Вашингтон был не из тех, кто клянчит посты, но он приходил на заседания в форме полковника без особой на то причины, кроме разве что желания скромно напомнить о своих заслугах и показать, что он готов сражаться. В ходе дебатов он с серьезным видом слушал и ничего не говорил – мудрое поведение для генерала. Его благородное, величественное лицо внушало уважение и почти страх. Когда Джон Хэнкок услышал, как Адамс предлагает «джентльмена, прибывшего из Виргинии, джентльмена, за которого говорит его опыт…», в глазах его вспыхнула злоба. Едва заслышав свое имя, Вашингтон покинул зал заседаний и быстро прошел в библиотеку, что свидетельствовало одновременно и о его скромности, и о проворстве. Его выбрали единогласно. Произнесенная им благодарственная речь была безупречна, он сказал, что чувствует себя недостойным этого места, но свой долг выполнит; никакого содержания он не примет, кроме компенсации своих расходов.

9. Это был превосходный выбор. Энергичный, решительный, авторитетный Вашингтон, как никто другой, был создан для роли командующего. Он давно обуздал свой характер, добившись безупречного самообладания. «Я не помню обид», – говорил он. Правда, одну обиду, неизбывную, он все же затаил – на Англию. У него сохранились тяжелые воспоминания об участии в походе Брэддока, о том высокомерном презрении, с которым кадровые военные обращались с виргинцами, воспоминания, которые и привели его при первых столкновениях в лагерь противников англичан. Не будучи ни в коем случае радикалом, он считал, что виргинские джентльмены должны показать, что такое честь. Еще в 1774 году он говорил: «Я поставлю под ружье тысячу человек, я буду содержать их на свои средства и поведу освобождать Бостон». Управляя большим поместьем, он стал рачительным, методичным хозяином. Имелись у него и маленькие человеческие слабости, не будь которых его величие отвратило бы от него друзей. Он любил молодежь, карты, хорошее вино, красивых женщин. «Иногда он ведет себя совершенно бесстыдно, – писала одна из них, – но это то самое бесстыдство, Фанни, которое нам с Вами так нравится». Сами англичане не могли не восхищаться им. «В Европе нет короля, – писала одна лондонская газета, – который не выглядел бы рядом с ним лакеем». Главными качествами, необходимыми для вождя, которыми он обладал, были величие ума и сила характера; в нем не было злопамятства, мелочности, заурядной суетности. Неудачи не сгибали его, а успехи не пьянили. И наконец, он был достоин командовать другими, поскольку научился управлять самим собой.

Эдвард Сэвидж. Джордж Вашингтон в кругу семьи. 1796

10. Вашингтон за две недели проехал верхом от Филадельфии до Бостона. В дороге он узнал о битве при Банкер-Хилле и прежде всего спросил: «Ополченцы приняли бой?» – «Да». – «В таком случае свобода в этой стране спасена». Второго июля он был в Кембридже. Какую армию нашел он там? Около семнадцати тысяч человек под командованием неподготовленных офицеров. Натаниэл Грин прежде был кузнецом, Бенедикт Арнольд торговал сначала мелочным товаром, потом книгами, Джон Салливан – бывший адвокат, Израэль Патнэм и Горацио Гейтс участвовали когда-то в войне, но то была совсем маленькая война. Солдаты испытывали нужду в оружии, обмундировании, но не в энтузиазме. На шляпах у них красовался девиз: «Свобода или смерть», многие носили его и в сердце. Были и другие, стремившиеся вернуться домой, каждый день кто-то уезжал. Возраст солдат колебался от восемнадцати до шестидесяти лет. Иногда юноша и его прадедушка служили вместе. Вашингтон инстинктивно не любил ополченцев. «Они появляются неизвестно откуда, уходят неизвестно куда; уничтожают съестные припасы, опустошают склады, а потом в самый критический момент вас бросают». Его военный ум не терпел недисциплинированности. Плохо выбритые мужчины болтали в строю, а с офицерами вели себя как с приятелями. «Там каждый держится генералом, и никто – солдатом». Он умолял конгресс дать ему регулярную армию. «Для того чтобы научить людей воинскому долгу, нужно время… Ожидать одинаковой службы от недисциплинированных новобранцев и от ветеранов – это рассчитывать на то, чего никогда не было и не будет…» Но конгресс думал о Кромвеле и опасался диктатуры. Вашингтону ничего не оставалось, как обходиться тем, что у него имелось. Он установил железную дисциплину и приложил все силы, чтобы поднять престиж офицерства. Но его мнение об этих самодеятельных войсках так и оставалось невысоким.

Вашингтон принимает на себя командование армией в Кембридже (Массачусетс). 3 июля 1775. Гравюра XVIII века

11. Что было делать английским генералам? Предпринять вылазку вглубь страны? Но так они рисковали потерять связь с флотом, а поскольку численность их войск была невелика, коммуникации оказались бы в опасности. Запереться в Бостоне? Город еще надо было удержать. Вашингтон окружил его и отрезал от остальной местности, а американские корсары блокировали его с моря. Не хватало продовольствия. Мяса не было совсем. Яйца стали редкостью. К счастью для Хау, у американцев подошли к концу пушки и боеприпасы. Чтобы добыть их, они решили завладеть фортом Тикондерога, охранявшим озеро Шамплейн на канадской дороге. Операция оказалась несложной. Английский гарнизон, численностью в сорок восемь человек, ничего не слышал о битве при Лексингтоне и считал себя в безопасности. Среди прочих трофеев американцы захватили сто двадцать пушек. Благодаря этой победе стал возможным поход в Канаду, и Вашингтон счел такой шаг разумным. Разве канадцы, совсем недавно завоеванные англичанами, не могли стать для колоний естественными союзниками? Но канадцы воспротивились этой идее. Квебекский акт, давший им послабления в религиозной сфере, подвергся ярым нападкам американских протестантов. Канадцы были полны решимости не сражаться ни на чьей стороне. Напрасно две армии под командованием Бенедикта Арнольда и Монтгомери пытались взять Квебек. Они потерпели полное поражение.

12. Зато в Бостоне в марте 1776 года Вашингтон добился большого успеха. Благодаря пушкам из Тикондероги ему удалось взять Дорчестерские высоты – холм, возвышающийся над Бостоном. Хау должен был либо вернуть их, либо убираться. Лобовая атака, вроде той, что была предпринята в битве при Банкер-Хилле, стоила бы много крови. Генерал Хау не хотел напрасного кровопролития. Он решил погрузить свою армию на корабли и переправить в Галифакс. Бостонские лоялисты умоляли его взять их с собой, они знали, что повстанческие войска не проявят к ним снисхождения. Оставлять город, дом было тяжело, но «ни в аду, ни в Галифаксе они не нашли бы убежища менее надежного, чем Бостон». Хау согласился с условием, что они возьмут с собой только самое необходимое. И вот по улицам Бостона в направлении порта поспешила печальная процессия беженцев, принадлежавших к старейшим семьям города, толкавших перед собой ручные тележки или тачки с детьми и пожитками. Многие плакали. Виги сладострастно наблюдали из-за закрытых ставен за тори, которые спешили к морю, «будто сам дьявол гнался за ними по пятам». На корабельной палубе перемешались солдаты, женщины, дети, вещи. Сто семьдесят парусников, настоящий лес из мачт, уносили англичан и их сторонников. В то же самое время Вашингтон с триумфом вступал в Бостон во главе своей армии. Большей части уехавших в тот день лоялистов никогда больше не суждено было увидеть родину.

IV. Декларация независимости

1. Колонии находились теперь в состоянии открытой войны с метрополией, однако легальных связей с ней не прерывали и о своей независимости не объявляли. Хотя это дало бы им явные преимущества. Только провозгласив независимость, американцы могли рассчитывать на признание их воюющей страной со стороны нейтральных государств, требовать, чтобы к их пленным относились как к солдатам регулярной армии, а также преследовать, если не по справедливости, то по закону, лоялистов и накладывать арест на их имущество. Но многие колонисты колебались: одни – как сын самого Франклина, губернатор Уильям Франклин, – еще хранили верность короне, у других от британского гражданства зависел их бизнес, третьи же все еще надеялись, что их английские друзья – Бёрк, Чатем, Фокс – найдут какой-то компромисс. Ибо, несмотря на военные действия, много еще было англичан, благорасположенных к Америке. Герцог Ричмонд, выступая в палате лордов, говорил, что действия американцев «вполне могут быть оправданны, как с нравственной, так и с политической точки зрения». Благородная английская толерантность позволяла свободно высказывать подобные мнения.

2. Подтолкнул колонии на переход Рубикона сам король Георг III. Он не был ни зол, ни глуп и имел довольно высокое представление о своем долге. Великий труженик, он мечтал быть добрым деспотом. Но добрых деспотов не бывает. Чтобы подчинить себе парламент и прессу, он подкупал их. Коррупция, как гангрена, разъедала министерства, армию, военно-морской флот. Так для усиления личной власти король ослабил королевство.

Американское дело было для него вопросом чести. Кроме того, он разыгрывал в Америке партию, ставка в которой была больше, чем сама Америка. Он попытался установить у себя в королевстве абсолютную монархию; если он потерпит поражение в колониях – в Англии восторжествуют виги и конституционная монархия. В своей тронной речи в октябре 1775 года он сказал, что Англия никогда не откажется от колоний, что она заставит уважать себя при помощи оружия, но проявит снисхождение к своим заблудшим детям, если те сами попросят короля о прощении. Несчастный монарх не мог понять, до какой степени Джордж Вашингтон, равно как и тысячи других американцев, был не расположен просить прощения, словно провинившийся ребенок. Первая оплошность.

3. Вторая заключалась в объявлении «политики силы» в то время, когда у британского парламента этой силы не было. В 1775 году английская армия насчитывала самое большее пятьдесят тысяч человек, из которых двенадцать тысяч находились в Ирландии и должны были там оставаться, другие – в Индии, на Антильских островах, в Канаде. Англия выступала против обязательной военной службы. Чтобы послать солдат в Америку, Георгу III пришлось купить их в Германии. Герцог Брауншвейгский и принц Гессен-Кассельский продали ему услуги тридцати тысяч солдат, по семь фунтов за каждого. Сами принц и герцог тоже должны были получить по семь тысяч фунтов в год каждый. Наемники не могли сражаться в полную силу; многие из них дезертировали, став родоначальниками династий американских фермеров. Можно представить себе ярость американцев, когда их государь бросил против них иностранных наемников. В самой Англии даже наиболее преданные подданные короля усматривали в этом покушении на американские свободы опасность для свобод британских. «Чтобы был свободным парламент, свободными должны быть и колонии», – говорил Бёрк, добавляя, что установление в Америке военного правления повлечет те же последствия и для Англии. «Военные, которые научатся презирать парламентские ассамблеи, которые будут требовать уплаты налогов, не согласуя их с налогоплательщиками, которые не будут подлежать обычным судам страны, где они служат, – вряд ли такие люди переменятся за время простого морского путешествия настолько, что станут уважать в Великобритании то, чем в Америке их научили пренебрегать». Бёрк был прав: свобода не делится на части.

4. Тронную речь короля американцы сочли оскорблением, отправку наемников – провокацией; взятие Бостона воодушевило их. После этого общественное мнение, до сих пор колебавшееся, склонилось в сторону разрыва. Сопротивление конкретизировалось после публикации одного памфлета. Этот памфлет – «Здравый смысл» («Common Sense») – принадлежал перу никому не известного англичанина Томаса Пейна. До тех пор жизнь этого чужестранца, которому было суждено всколыхнуть Америку, представляла собой череду сплошных неудач. Он занимал небольшую управленческую должность, и дважды его увольняли. Жена бросила его. В минуту полного отчаяния он познакомился с Франклином, который, пораженный «потрясающими глазами этого молодого человека», дал ему рекомендательное письмо. Пейн прибыл в Филадельфию в 1774 году с багажом старых обид и неплохим литературным стилем. Пока работал конгресс, он бродил по улицам города, собирал новости, изучал общественное мнение, которое счел слишком вялым и попытался оживить своим памфлетом. Прямота и простота памфлета обеспечили ему успех. Текст получился прямой и простой. Публике наскучили бесконечные обсуждения в рамках законности. Автора «Здравого смысла» законность не заботила вовсе. Нужно ли Америке – стране маленьких людей, трудившихся в своих лавках или на фермах, – сохранять эту связь с Англией? Это – вопрос здравого смысла, и здравый смысл, говорит Пейн, отвечает: «Нет».

Натаниэль Дэнс-Холланд. Портрет короля Георга III. 1773

5. «Правительство завидует нашему благополучию, – писал он, – разве такое правительство должно управлять нами? Тот, кто ответит на этот вопрос „Нет“, – сторонник независимости, ибо независимость означает просто-напросто: „Создадим ли мы себе законы сами или оставим это на попечение короля, главного врага этого континента?“» А если ему возражали, что колонии и до сих пор процветали при этом режиме, он отвечал: «Вы можете с таким же успехом сказать, что если ребенок прекрасно себя чувствует, питаясь одним молоком, то мяса ему можно вообще никогда не давать… Это очевидно, что решительно уйти наконец от европейских споров – в интересах Америки… Трудно представить себе нечто более нелепое, чем три миллиона человек, бегущих в порт всякий раз, когда туда прибывает корабль, чтобы узнать, какие свободы им оставлены… Свобода преследуется повсюду на земном шаре. О американцы! Примите у себя беглянку и готовьтесь дать приют всему человечеству!» Пейн пошел дальше самого Сэмюэла Адамса. Он осуждал любую форму правления: «Общество в любой его форме – благо, но правительство, даже в лучшем его виде, – зло… Один-единственный честный человек ценнее для общества, чем все коронованные негодяи мира… Расстояние, которым Всевышний отделил Англию от Америки, естественным образом доказывает, что в намерения Провидения не входило, чтобы одна подчинялась другой… Абсурдно предполагать, что континент будет вечно управляться островом… Пришло время сева: континентальный союз, вера, честь дали ростки… О вы, те, кто любит человечество! Вы, кто осмеливается противостоять не только тирании, но и самому тирану! Вперед!..» Книга произвела потрясающий эффект. В Лондоне Томаса Пейна возненавидели настолько, что среди английских джентльменов появилась мода подбивать подошвы гвоздями таким образом, чтобы их шляпки образовывали инициалы «ТР», – дабы попирать ногами ненавистное имя. В Америке «Здравый смысл» стал библией патриотов. Было продано сто тысяч экземпляров. Радикалы ликовали, закоренелые тори меняли свои убеждения, и сам Вашингтон сказал: «Прекрасная доктрина, неопровержимые доводы». Мнение Вашингтона о Томасе Пейне и Томаса Пейна о Вашингтоне не всегда будет столь же благоприятным.

6. Что должно лечь в основу Декларации независимости? Долгое время колонисты в своей пропаганде использовали легальные аргументы, заимствованные у английской традиции. «Никакого обложения налогами без представительства в парламенте… Никакого виртуального представительства… В соответствии с хартиями, мы зависим от короля и парламента». Эти средневековые тезисы выглядели не слишком основательно. Времена изменились, и интеллектуальная мода требовала более прочных основ, которые могли дать естественные законы. Когда в 1688 году английские виги пожелали заменить законного короля Якова II на Вильгельма III, им понадобилось разрушить доктрину божественного права королей. Этим занялся Локк. В своем «Трактате о правлении», отвечая на «Патриарха» сэра Роберта Филмера, он доказал, что любой субъект обладает некими естественными правами и что, если эти права нарушаются, общественный договор – «ковенант» между государем и его народом – разрывается. Эта идея должна была прийтись по душе американцам… Она имела отношение к их происхождению, к «ковенанту» первых переселенцев. Она позволяла им с честью разорвать договор, составить новый и доказать, что они не зависят от Георга III «в соответствии с законами природы и по воле Господа».

7. Вашингтон вполне определенно высказался в поддержку независимости, а своим входом в Бостон заслужил большой авторитет. Виргиния пошла за ним отчасти по политическим причинам, отчасти по экономическим. Новая Англия целиком была за него. «Разве Америка уже не независима? – спрашивал Сэмюэл Адамс. – Почему не сказать об этом?» Нью-Йорк, Пенсильвания, Мэриленд и Северная Каролина колебались. В конце концов 7 июня 1776 года Ричард Генри Ли из Виргинии предложил конгрессу следующую формулировку: «Эти соединенные колонии являются и по праву должны быть свободными и независимыми государствами». Было решено поручить подготовку Декларации независимости комитету, членами которого стали Джон Адамс, Томас Джефферсон и Бенджамин Франклин. Джефферсон, делегат от Виргинии, добился на конгрессе большого успеха. Успев в свои тридцать два года прославиться у себя в провинции, он опасался «нездоровой резкости дискуссий» и на заседаниях хранил молчание, однако в комитетах и в частных разговорах был «скор, откровенен, точен в суждениях и решителен». Кроме того, он ясно излагал свои мысли письменно и уже опубликовал небольшой трактат о правах в Америке, наделавший много шума. «Бог, подаривший нам жизнь, – говорил Джефферсон, – подарил нам вместе с ней и свободу». Страстно защищая свои принципы, он умел совладать со своей внутренней резкостью и вел дискуссии с самой утонченной учтивостью. Человек убежденный, но не фанатик, он обладал достаточной скромностью, чтобы пойти на компромисс. В разговорах ему случалось высказывать парадоксальные мысли, но в действиях своих он руководствовался здравым смыслом. Благодаря этим качествам он и был избран членом комитета, где ему поручили написать текст декларации. Адамс, который и сам мог бы выполнить эту работу, первым сказал: «Это сделаете вы. Во-первых, потому, что вы виргинец, во главе этого предприятия должен стоять именно виргинец. Во-вторых, я внушаю людям антипатию, подозрения и потому непопулярен, а у вас все наоборот. В-третьих, вы пишете в десять раз лучше меня». Что в устах Джона Адамса было величайшим признанием «мастерского пера» Джефферсона. Тот принялся за работу. Джон Адамс и Франклин внесли в его текст несколько исправлений. Второго июля все штаты, кроме Нью-Йорка, приняли решение порвать с Великобританией, а 4 июля Декларация была принята. Курьеры тотчас разнесли ее во все концы нового государства.

Чарльз Уилсон Пил. Портрет Томаса Пейна в молодые годы. 1783

8. Декларация независимости обращалась ко всему миру: «Когда ход событий приводит к тому, что один из народов вынужден расторгнуть политические узы, связывающие его с другим народом, и занять самостоятельное и равное место среди держав мира, на которое он имеет право по законам природы и ее Творца, уважительное отношение к мнению человечества требует от него разъяснения причин, побудивших его к такому отделению». Дальше следовало изложение принципов, на которых строилась Декларация: «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью». Эта часть Декларации, вдохновленная трудами Локка, а также Руссо, стала основанием всех демократических движений мира, начиная с Французской революции. В ней утверждается, что целью любого правления является обеспечение прав человека; что всякое правительство получает власть с согласия управляемых им людей; что, если какое-то правительство перестает гарантировать эти права, долг народа состоит в том, чтобы изменить его или упразднить. Остальная часть документа, менее важная по значению, представляет собой длинный список злоупотреблений со стороны королевской власти: отказ в праве представительства, деспотические законы, военные действия. Король Георг III подвергался ярым нападкам, даже излишним, по мнению Джона Адамса. «Я никогда не считал Георга тираном», – говорил он. Но Джефферсон любил длинные тирады и пламенные речи. В заключение в документе говорилось: «Мы воззвали к английскому правосудию, но не были услышаны. Поэтому нам остается заявить, что эти соединенные колонии являются и по праву должны быть свободными и независимыми государствами».

Жан Леон Жером Феррис. Джефферсон (справа), Франклин (слева) и Адамс (в центре) за созданием Декларации независимости. 1900

9. Английские историки считают, что Декларацию независимости нельзя считать оригинальным документом, что бо́льшая часть изложенных в ней мыслей взята у Локка и что Америка позаимствовала у Англии доктрину, освободившую ее от Англии. Это верно только отчасти. Джефферсон и сам всегда говорил: «Я ни в коей мере не считал своей миссией изобретение абсолютно новых идей или выражение не существовавших ранее чувств». Наоборот, от него требовалось изложить в простой и ясной форме мысли, присущие многим американцам. Ему это удалось. Оригинальность документа заключалась не в самих идеях, а в том, что идеи эти впервые стали государственным законом, перейдя из области теории в область практики. Кроме того, Декларация не просто перефразировала трактаты Локка, было в ней и нечто иное. Как и многие англичане, Джефферсон увлекался чтением французских авторов XVIII века и находился под влиянием их оптимистичной философии. Реалисты – участники конгресса удовольствовались классическим перечислением прав человека: право на жизнь, на свободу, на собственность. Джефферсон заменил собственность на стремление к счастью, и именно эта замена придает документу идеалистическую нотку, которая делает воззвание таким человечным. Эти слова внушили широким массам, еще лишенным политических прав, надежду на то, что революция свершилась не только ради среднего класса, но и ради них.

Второй Континентальный конгресс в Филадельфии. Комитет пяти подписывает Декларацию независимости в 1776 году. Гравюра XIX века по картине Джона Трамбулла (1819)