Kitabı oxu: «Меж двух мундиров. Италоязычные подданные Австро-Венгерской империи на Первой мировой войне и в русском плену»

Şrift:

Посвящается Лауре



Andrea Di Michele


TRA DUE DIVISE

traduzione russa a cura di Michail Talalay


San Pietroburgo

ALETEJJA

2022


Перевод и научная редакция

Михаил Талалай


На обложке: австрийские солдаты в г. Бриксен (ит.: Брессаноне), Южный Тироль, 1915 г.; надпись по-итальянски: «На память о военном годе 1914-15», фотоархив Лаборатории истории Роверето


@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ



© Андреа Ди Микеле, текст, подбор иллюстраций, 2022

© М. Г. Талалай, перевод на русский язык, научная редакция, статья, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Российским читателям

Мне необыкновенно приятно, что я могу предложить эту свою книгу российским читателям, поскольку Россия присутствует в ней очень широко.

В начале Первой мировой войны тысячи италоязычных австро-венгерских солдат были отправлены воевать в Галицию, и многие из них попали в плен к русским. Россия немедленно предложила Италии передать ей этих военнопленных в попытке заставить ее выступить против Центральных держав.

Моя книга реконструирует отношения между русским и итальянским правительствами в плане этих пленников, но прежде всего она фокусируется на их длительном пребывании в России.

Многие из них объехали всю страну вдоль и поперек, от лагерей для военнопленных в европейской части России до менее гостеприимных мест в Сибири или Туркестане, от самых важных городов до самых отдаленных селений. Многие пленные работали за пределами лагерей как крестьяне, ремесленники, лесорубы, шахтеры, зачастую продолжая свои довоенные профессиональные занятия. Многие оказались вовлечены в революционные события, приняв в них активное участие, причем с обеих враждующих сторон. Среди тех, кто выбрал большевиков, мы встречаем несколько людей, активно участвовавших после возвращения на родину в создании секций Итальянской коммунистической партии.

Возвращение было поэтапным. Царское правительство, в сотрудничестве с Итальянской военной миссией успело отправить в Италию морским путем через Архангельск в 1916 г. лишь один большой корпус солдат, сменивших мундир. После падения монархии в 1918 г. вторую большую группу отправили по Транссибирской магистрали на восток, однако домой им удалось добраться не скоро. В некоторых случаях возвращение состоялось даже спустя много лет после окончания войны, вместе с русскими женами и детьми, а в других – так и не состоялось. Были также случаи, когда бывшие пленники даже в 1930-е гг., в условиях всё более сложной политической и экономической ситуации в СССР, пытались вернуться в Италию одни или с семьей, которую они создали в России (и иногда им это удавалось).

Полагаю, что эта книга представляет интерес не только для тех, кто увлечен историей Первой мировой войны или же историей Италии и Австро-Венгерского империи. Уверен, что она дает много новых сведений о собственно России, о ее роли в той войне, об ее отношении к проблеме пленных, о Русской революции и Гражданской войне.

Искренне благодарю переводчика моей книги историка Михаила Талалая, который в течение многих лет играет ценную роль посланника русской культуры в Италии и наоборот. Без его заинтересованности и тщательной работы это русское издание никогда бы не состоялось.

Мне также хотелось бы поблагодарить администрацию региона Трентино – Альто-Адидже за финансовую помощь в осуществлении перевода на русский язык.

Андреа Ди Микеле,

Больцано,

декабрь 2021 г.

Вступление

Солдаты, которые говорили на том же языке, что и враг… Ими стали более ста тыс. италоязычных подданных Австро-Венгрии, происходивших преимущественно из Трентино и Австрийского Приморья1 и рекрутированных в армию империи во время Первой мировой войны. Италоговорящие солдаты из Трентино, Венеции-Джулии, Фриули, Истрии и Далмации были отправлены воевать на различные фронты, но, в первую очередь, против Русской армии в Галицию, самый восточный регион Габсбургской империи. Для них война началась уже в июле 1914 г., почти за год до вступления в войну Итальянского королевства, и с того момента, с 1915 г. австрийские военные учреждения стали считать их еще менее надежными, чем прежде.

Тысячи из них (возможно, 30 тыс. и больше) оказались в плену в России, где они переживали самый разнообразный, но всегда драматический опыт и откуда возвращались самыми разными маршрутами2. Большинство вернулось по суше после выхода России из войны, подписания сепаратного мира в Брест-Литов-ске и последующих соглашений с Австрией об обмене военнопленными. Но у другой, весьма значительной части оказалась совершенно иная судьба. Еще во время войны около 4 тыс. из этих италоговорящих пленных было взято особой Итальянской военной миссией, которая, отобрав контингент и частично «перевоспитав», посадила его на три парохода в Архангельске (прибыли в Италию в октябре-ноябре 1916 г.). Около 2600 человек, собранных итальянской военной миссией ради пересылки в Италию, застала большевистская революция: в итоге они предприняли авантюрное путешествие через всю Россию в итальянскую военную концессию Тяньцзинь, недалеко от Пекина. Часть из них, самые пожилые и больные, вернулась, совершив буквально кругосветное путешествие, с пересадками: с апреля по июнь 1918 г. они плыли в Сан-Франциско, затем пересекли Соединенные Штаты, и затем, наконец, отправились с западного американского побережья в Европу. Другие, более молодые и здоровые, были объединены в Итальянский экспедиционный корпус на Дальнем Востоке (Corpo di spedizione italiano in Estremo oriente), отправленный в Сибирь для борьбы с большевиками. Эти итальянцы, вместе с сотнями других итальянцев из Австрии, которые были распределены новой итальянской миссией в различные лагеря, разбросанные на обширной русской земле, вернулись на Родину только в начале 1920-х гг., после долгого путешествия по Индийскому океану, через Суэцкий канал. Третьи, группами или по одиночке, находили путь домой в последующие годы, несколько – даже в 1930-е гг.

Даже не принимая во внимание почти фантастические приключения, пережитые в течение долгих военных лет, плен и сложные маршруты возвращения, италоязычные солдаты австро-венгерской армии историографически представляют собой интересную тему. Их превратности относятся прежде всего к сложному национальному вопросу в дуалистической Габсбургской монархии, ко всё более противоречивым отношениям между различными языковыми сообществами, особенно с конца XIX в. Эта динамика перешла в Первую мировую войну, которая в качестве катализатора значительно ее ускорила. Изучение судеб солдат, принадлежавших к одному из самых узких национальных меньшинств империи, предлагает нам подумать о том, как они воспринимались австрийскими военными и гражданскими властями, и о причинах постоянного недоверия к ним, даже до вступления Италии в войну против Австрии. Это также побуждает нас исследовать чувства, с которыми они уходили на фронт, их культурную, национальную, региональную идентичность и то, как эта идентичность менялась или подтверждалась, согласно результатам военных действий, а кроме того – понять их мотивы при выборе в пользу Австрии или же Италии. И именно Италия выступает тут третьим «актером» на сцене. Ведь Рим мотивировал свое вступление в войну необходимостью воссоединения «ирреденты»3, но в отношении самих этих жителей проявлял подозрения в их национальной ненадежности и предубеждения, не слишком отличающиеся от тех, что были развиты у австрийской стороны.

В нашей книге мы стремились рассмотреть феномен в целом с обеих сторон, как со стороны государственных органов, так и со стороны солдат, пытаясь создать «диалог» источников разной природы. Сознательно приоритет нами был уделен государственным фондам, так как они наименее изучены предыдущими исследователями. В Тренто и Триесте существует прочная традиция изучения опыта войны италоязычных солдат в австро-венгерской армии, и соответствующие многочисленные публикации, представляющие неоспоримую ценность (речь идет о работах, которые преднамеренно поместили в центр повествования военные записи, дневники и воспоминания солдат)4. Гораздо менее использовались источники, созданные политическими и военными администрациями, помогающие, тем не менее, полнее восстановить точки зрения и конкретные действия правительств и армий Австро-Венгрии и Италии. Мы намеревались прежде всего преодолеть региональную, краеведческую перспективу предыдущих исследований, анализируя воедино судьбы солдат из Тренто и Триеста. Затем наше исследование продолжалось с учетом научной литературы как на итальянском, так и на немецком языках, а также с углубленным анализом архивной документации, хранящейся в Риме и Вене.

Для начала следует пояснить, что мы имеем в виду, когда говорим об итальянских солдатах. Мы не определяем их на основе их собственного истинного или предполагаемого чувства идентификации с итальянской нацией, а скорее, исходя из той общей классификации, которой они подвергались со стороны австрийских и итальянских властей. Для последних итальянцы были теми, кто говорил по-итальянски, что делало их в глазах итальянского правительства потенциальным дезорганизующим фактором для Габсбургской империи или же элементом, предположительно симпатизирующим политическому ирредентизму. Обратив свой испытующий взгляд на этих солдат, государственные органы обеих стран маниакально искали четкую и однозначную национальную идентификацию, но, как мы увидим, применяли категории, которые не всегда были значимы для новобранцев: часто для этого приписывался слишком большой вес факторам «второго уровня», таким, как место рождения. Поэтому в нашей книге итальянцы – это те, кто таковыми считался властями, даже независимо от собственных чувств, а иногда и языка, учитывая, что среди выходцев из провинций Адриатики многие были многоязычными и демонстрировали культурную гибридность, плохо подходившую под схематические государственные классификации. Война привела к упрощению реалий, которые в начале были сложными и многогранными, а в последующие десятилетия претерпели дальнейшие, обедняющие процессы унификации.

Книга разделена на четыре главы. Первая предлагает синтез исторического развития и характеристик мультиэтнической Австро-Венгерской империи в течение десятилетий, предшествовавших началу Первой мировой войны. В ее центре – сложная динамика многих региональных и национальных компонентов, прежде всего, итальянских, очень значительных до перехода Ломбардии и Венето в Итальянское королевство, после чего численный, политический и экономический вес итальянцев в Австрии резко сократился. Накануне войны итальянцев в империи оставалось мало, и они распределялись по двум разным регионам, с чрезвычайно разными этнолингвистическими характеристиками, несмотря на ирредентистскую риторику, изображающую их как италийских братьев-близнецов за пределами национальных границ. Трентино и Австрийское Приморье были двумя совершенно разными реалиями, в рамках которых национальный конфликт развивался по-разному и ни в коем случае не имел принципиального и четкого противопоставления между «проитальянским» и «проавстрийским» курсом.

Во второй главе мы переходим к началу мировой войны, двигаясь от предварительного описания структуры австро-венгерской армии, которая отражала противоречия и линии стыков между различными национальностями империи. В рамках описания всеобщей мобилизации в июле 1914 г. реконструируется призыв в армию итальянцев и их настрой, первый военный опыт в Галиции, недоверие, которое им сразу же было продемонстрировано австрийским командованием, и ухудшение их положения после «предательства» бывшего союзника – Италии – и ее вступления в войну в мае 1915 г. на стороне Антанты.

Для тысяч солдат опыт войны был отмечен долгим и тяжелым пленом. Такова и судьба многочисленных итальянцев из Австрии. Этот сюжет рассматривается в третьей главе, где описываются превратности их судеб в широкой панораме национальной политики, проводимой Россией в целях причинить вред Габсбургам. Италоязычные пленные стали служить пешками в игре между Россией и Италией еще до того, как последняя вступила в войну. Пленные были предложены итальянскому правительству, у которого, однако, возникло замешательство, связанное с перспективой прибытия тысяч людей, сражавшихся в мундирах противника. В Риме между политическими и военными верхами образовалась конфронтация, приведшая к отправке в Россию особой Итальянской военной миссии для отбора «достойных» репатриации. Сопоставление документации итальянских и австрийских государственных органов с мемуарами солдат дает нам общую картину разного рода ожиданий и тщательного перекрестного контроля со стороны обеих стран над пленными, обуреваемыми, прежде всего, желанием вернуться домой, к своим близким.

Четвертая и последняя глава начинается с сюжета о возвращении Итальянской военной миссией в России около 4 тыс. пленных осенью 1916 г. в Италию, где им пришлось иметь дело с общим и глубоко укоренившимся недоверием не только со стороны государственных органов, но и гражданского населения. Тем временем тысячи других италоязычных пленных, застигнутых большевистской революцией, были поспешно перемещены на восток России: здесь их частично использовали в рамках антибольшевистской военной интервенции Антанты. Сопоставление между мемуаристикой солдат и документацией итальянских военно-политических властей выявляет конфликт между стремлениями тех, кто после нескольких лет плена в России просто хотел положить конец печальному солдатскому опыту, и целями государства, которое продолжало использовать этих людей для военных и пропагандистских нужд. Наше повествование заканчивается темой участия италоязычных солдат в событиях большевистской революции и реконструкцией различных маршрутов их возвращения домой, где теперь с подозрением смотрели на всех, кто побывал в революционной России.

* * *

Искренне благодарю друзей и коллег, которые в Италии и Австрии предоставили мне ценные библиографические и архивные сведения: это Квинто Антонелли, Маттиас Эггер, Никола Фонтана, Паоло Формикони, Андреас Готцманн, Ричард Лейн, Рауль Пупо, Мирко Сальтори, Фабио Тодеро, Освальд Юберэггер, Стефан Ведрак.

Глава 1
Империя, народы, итальянцы

1. Историческая парабола империи

Австро-Венгрия присоединилась к мировой войне, имея сложную территориальную и институциональную конфигурацию, сложившуюся в результате многовековых событий, которые привели к разнообразной мозаике регионов, очень различных по политическим, социально-экономическим, культурным, языковым, религиозным устоям. Империя беспорядочно создавалась в результате серии захватов, победоносных войн и брачных соглашений. К первоначальным территориям семьи Габсбургов были добавлены в XIV в. Каринтия, Крайна (ныне занимающая большую часть территории Словении), Тироль, Триест и Истрия. В 1438 г. Габсбургам досталась корона Священной Римской империи, которую они почти без перерывов сохраняли до 1804 г., после того, как их титул императора мог относиться исключительно к их непосредственным владениям. В 1526–1527 гг., благодаря успешным брачным комбинациям, Габсбурги унаследовали короны Богемии и Венгрии, подчинив себе также Моравию, Силезию, Хорватию, Славонию.

Эти приобретения стали решающим и поворотным моментом в эволюции Габсбургской монархии. Если сначала ее территории несли по существу германский отпечаток, то с того момента их очертания стали чрезвычайно сложными и смешанными5. На новых землях говорили на иных языках, тут существовали иные формы правления и национальные культуры.

Габсбурги – перед лицом турецкой угрозы – собрали короны Венгрии, Хорватии и Чехии, географически смежных территорий с культурной и религиозной близостью, но с весьма разными судьбами, языками и социальными структурами. Вена установила крепкую власть на восточных территориях относительно поздно, после консолидации политической системы, определившейся через королевства, герцогства, маркграфства, с четкими границами6. Новые правители признали ранее существовавшие тут институты, придавшие форму пестрому государственному устройству, которому суждено было следовать по пути, отличному от путей наций-государств, в тот же период утверждавшихся в Западной Европе.

В начале XVIII в., в финале войны за испанское наследство, Габсбургская монархия также приобрела Миланское и Мантуанское герцогства и испанские Нидерланды, еще более обогатив разнообразие своих краев, к которым будут присоединены в 1770-е гг. Галиция и Буковина. В конце того же века, в противоположность тому, что происходило в Западной Европе, лингвистический и религиозный плюрализм империи стал еще более заметным. Мария-Терезия сначала, а затем, с еще большей силой, ее сын Иосиф II пытались придать значение централизованной административной власти, усилив бюрократический аппарат. Наиболее весомые мероприятия, направленные на модернизацию государства и на его компактную унификацию, были связаны с Иосифом II. Действия монарха, однако, вызвали сильное сопротивление со стороны элит различных территорий, что помешало централизованным усилиям Вены и вызвало блокировку почти всех реформаторских указов7.

В попытках унифицировать державу Иосиф II придавал особое значение языку. Эффективная бюрократическая машина не могла функционировать, используя десятки языков империи, и поэтому немецкий язык был поднят до уровня официального, став универсальным средством коммуникации между администрациями центра и периферией. Это решение было вызвано насущной потребностью преодоления анахронистических ситуаций, например, в Венгрии, где латынь по-прежнему использовалась в качестве официального языка парламентской работы и для связи с венской администрацией8. На обвинения в намерении «германизировать» районы, где говорили на других языках, Иосиф II отвечал, что немецкий является единственным достаточно знакомым языком для правящих кругов и образованных классов населения, а также языком самой важной части его владений9. Фактически в его цели не входила «германизация» собственно империи, но «только» ее сложного государственного аппарата. Однако на территориях, более или менее отдаленных от Вены, где господствовали другие языки, введение в обиход немецкого, хоть и ограниченного использованием исключительно в учреждениях, неизбежно звучало как попытка центра притеснить окраины. Протесты, вызванные «лингвистическим» указом, приобрели характер национальной и культурной защиты, образовав сложный комплекс претензий, выдвигаемых отдельными общинами в противопоставление немецкому господству.

Эти аргументы стали оружием, которое применяла, в первую очередь, многоязычная и космополитическая аристократия, беспокоившаяся из-за вмешательства центра, ставившего под угрозу ее контроль над государственными службами, где еще порой действовала система наследования должностей. Обязательность знания немецкого языка для всех государственных служащих представляло для них неприемлемое вторжение в местные прерогативы. Сформировалась энергичная консервативная оппозиция, воодушевленная дворянско-феодальной элитой, носительницей локальных интересов, противящейся любой форме централизма. Поднимая вопрос о лингвистической проблеме и о более-менее укорененных местных отличиях, эта оппозиция оказалась способной объединить разные социальные слои и интересы под одним своим национальным знаменем, распространяя протест за пределы узких границ привилегированных классов и придавая значимость территориальным реалиям, которые часто имели старинные и хорошо сохранившиеся общественные механизмы. Это было преддверием следующего столетия, когда язык стал самой мощной подпиткой национального сознания10.

Французская революция и наполеоновское землетрясение, бурление идей либерализма и национализма сильно повлияли на многоэтническую монархию. Империя Габсбургов вышла победительницей из военного столкновения и возросшей территориально благодаря приобретению после Венского конгресса земель, которые прежде составляли Венецианскую республику, а теперь стали частью нового Ломбардо-Венецианского королевства. Однако на самом деле с того момента империя должна была противостоять всё более нарастающей угрозе национальных притязаний, с одной стороны, и конституционных требований – с другой, что ставило вообще под вопрос абсолютную монархию. К этому добавлялись международные угрозы, прежде всего – Пруссии, претендовавшей на роль гегемона в обширном немецкоязычном пространстве. Революция 1848 г. серьезно пошатнула основание Габсбургского государства. Два главных очага революции вспыхнули в Венгрии и в итальянских владениях Австрии, но потрясена была вся империя, от Милана до Праги, от Будапешта до Венеции: баррикады доходили также до Вены. Национальные устремления переплетались с либеральными претензиями, наследием французского революционного духа.

Армия сыграла существенную роль в восстановлении порядка, усилив свою функцию в качестве опоры традиционного строя. Вокруг объединяющей фигуры императора, лояльность к которому должен был демонстрировать каждый подданный, сплотились армия, бюрократия и Церковь – центростремительные силы всё еще могли уравновесить альтернативные движения, связанные с энергичным развитием национального сознания. В течение следующих десятилетий ставка империи была именно на способность консервативных сил противодействовать дезинтегрирующему действию местных и региональных компонентов. Но это была попытка, ведущая к краху, поскольку она не могла разрешить национальные и политические проблемы, раздиравшие монархию. Эти проблемы внешне казались схожими, но на самом деле они отличались от одного региона к другому. Существовали народы, находившиеся под воздействием притяжения суверенных соседей (итальянцы, румыны), другие, которые жили полностью в границах империи, стремясь устроить свое собственное государство (чехи, словенцы), а также те, кто мечтал о национально-государственном объединении с единоплеменными подданными других держав (поляки, рутены11, украинцы).

В 1866 г. Австрия потерпела острое и неожиданное поражение от Пруссии, которое определило окончательное превосходство Берлина над фрагментированными, но обширными германскими землями. Австрия вступила в военный конфликт, уверенная в собственном превосходстве и укрепленная союзами с рядом государств центральной и южной Германии, прежде всего с Саксонией и Баварией. Война закончилась всего через три недели, с поражением при Садове (Кёниггреце) в Богемии, которая горько рассеяла уверенность Вены и санкционировала явное военное господство Пруссии, коснувшееся в 1870 г. также Франции Наполеона III. Последующий Пражский мир привел к роспуску старого Германского союза и созданию нового Северогерманского союза-конфедерации, где доминировала Пруссия и куда Австрия не входила, теперь лишенная какого-либо влияния на центральную и северную Европу. Исключение из германского мира сопровождалось для Австрийской империи потерей итальянских территорий (Венето и провинция Мантуи), несмотря на ее военные победы над Италией, воспользовавшейся союзом с мощным прусским государством. Результатом стало глубокое изменение этнического профиля Австрии и ее геополитических перспектив. Она окончательно проиграла роль гегемона для германского и итальянского миров, которая ей определялась Венским конгрессом 1815 г., и была вынуждена перенести центр тяжести своих стратегических интересов в дунайско-балканский район.

Престиж и международный вес Габсбургской монархии были теперь значительно ослаблены военным поражением, которое высветило отсталость ее государственной машины. Возник образ Австрийской империи как «европейского Китая», т. е. страны, слишком обширной и страдавшей от неисправимого раздробления, с не жизнеспособной экономикой, с засильем аристократии над более динамичной буржуазией, с вездесущим и неэффективными бюрократами, подобными восточным мандаринам12. Внутри монархии росло понимание необходимости быстрого вмешательства в структуру управления ради усиления внутренней сплоченности и разрядки национальных разногласий. Только вступив на этот путь, можно было мечтать о реванше. Но с исключением из Германского союза Австрия перестала, даже формально, являться германским государством и оказалось вынужденной переопределить себя как многонациональную структуру с немецким компонентом, который должен был бы приспособиться к жизни в качестве одной из многих национальностей. Немцы, продолжая быть более сильными в экономическом и социальном плане, теперь соотносили себя с другими национальными группами, очевидными даже в численном выражении. Так, славян было в два раза больше, чем немцев, а их самих теперь было не больше чем, венгров. Реформа государства не могла состояться без уступок для славян или же для венгров13.

Венгры представлялись единственными, кто предлагал прочную основу для государственного союза, учитывая раздробленность славянского мира, разделенного на чехов, словаков, поляков, рутенов, хорватов, словенцев, сербов. Соглашение, или компромисс (Ausgleich) 1867 г. признал особый статус венгров, приравненный к статусу немцев, и создал Двуединую монархию (Doppelmonarchie), институциональную структуру, остававшуюся почти неизменной до момента распада империи. Монархия теперь становилась Австро-Венгерской, основанной на союзе двух независимых государств с равными прерогативами, которыми правил один и тот же государь – император Австрийский и король Венгерский. Каждое государство имело свой собственный парламент и свое правительство и независимо осуществляло большинство своих полномочий, делегируя трем общим министерствам управление иностранными делами, обороной и общим налогообложением. В десятилетнем соглашении между двумя сторонами была установлена квота финансирования каждой из них для покрытия общих расходов14. Это породило сложную и оригинальную конституционную структуру, которую нельзя было назвать федерацией, потому что не существовало высшего органа для двух государств, как нельзя было назвать и конфедерацией, так как ее компоненты не имели суверенитета. В последующие десятилетия напряженность между Австрией и Венгрией не ослабевала из-за различных толкований Соглашения, но в целом оно гарантировало достаточную внутреннюю стабильность в последние полвека жизни империи, переименованной после 1867 г. в Австро-Венгрию.

Однако это не стало решением проблем национальных требований: был удовлетворен только венгерский вопрос, наиболее дестабилизировавший государство, что продемонстрировала революция сорок восьмого года. Положение других меньшинств не улучшалось, но, напротив, ухудшалось, будучи обусловленным немецким господством в Цислейтании (так официально назвали Австрию, имея ввиду территории к западу от реки Лейта) и венгерским господством в Транс-лейтании (т. е. Венгрии, территории, находившиеся к востоку от той же реки).

Две страны, будучи объединенными в добровольный союз, состояли из обширных территорий, где продолжало проявляться множество национальных трений15. В Венгрии только половина жителей говорила на мадьярском языке – остальные ее жители (хорваты, немцы, румыны, рутены, поляки, словаки, сербы, словенцы) помещались новой институциональной структурой в подчиненное состояние. В то время как Австрия провозгласила себя многонациональным государством, признавая языковые права своих подданных, Венгрия заявила себя государством национальным, не беря в расчет население, говорящее на других языках. В последующие десятилетия она повела агрессивную политику мадьяризации, обострившую национальные конфликты. Венгерский язык был введен в качестве обязательного в начальных школах, а институциональные и культурные пространства для выражения интересов других народов постепенно сокращались. Дуализм власти усиливал положение венгерского меньшинства, но в ущерб всем остальным. Это, впрочем, создавало относительно крепкий порядок, разрушившийся только из-за Первой мировой войны, но который основывался на немецком господстве в Цислейтании и на венгерском в Транслейтании, таким образом предотвращая превращение империи в действительно многонациональную институциональную реальность.

2. Австрийские итальянцы

К середине XIX в. около пяти с половиной миллионов итальянцев составляли важную часть габсбургской мозаики. Это была значительная составляющая империи не только с количественной, но и с экономической и культурной точки зрения. Среди всех народов монархии австрийские немцы обнаруживали только среди итальянцев, кроме, разумеется, как в своей среде, настоящих представителей Kulturnation, т. е. нации с солидным историческим и культурным багажом. Но итальянское присутствие было вовсе не однородным, будучи распределенным по широкой территориальной полосе, которая извивалась с запада на восток, включая регионы с разными экономическими, социальными и демографическими характеристиками и судьбой.

Австро-Венгерская империя, 1867–1918 гг.


Исторические моменты, когда земли, населенные итальянским населением, стали частью многонациональной империи, были, в самом деле, разными. Австрийское Приморье с одной стороны, с Триестом, графством Торица и Градишкой и маркграфством Истрия, и регион Трентино с другой, на протяжении веков входили в зону влияния Габсбургов. Ломбардия же (Миланское и Мантуанское герцогства) перешла во владение Австрийского дома только в начале XVIII в. Этот переход произошел еще позднее для зоны Венето – упраздненной Венецианской республики – и для ее далматских владений, санкционированный только с Кампо-Формийским миром 1797 г. По этим причинам исторический опыт взаимодействия каждой итальянской земли с австрийской реальностью разнился, и разными были отношения, установившиеся между италоязычными окраинами и германским центром. Если в районах самой ранней принадлежности к империи установились прочные связи с Веной (не без напряженности, как мы увидим ниже), то этого нельзя было сказать о Венето, переданном Австрии как раз в тот момент, когда там усилилось итальянское национальное самосознание, а также и о Ломбардии, которая пережила, впрочем, золотой век реформ просвещенных монархов Марии-Терезии и Иосифа П16.

Из пяти с половиной миллионов австрийских итальянцев пять миллионов проживали в Ломбардо-Венецианском королевстве, двуглавой институциональной реальности, порожденной в результате Венского конгресса с целью объединения под непосредственным контролем Габсбургов итальянских территорий с различными характеристиками17. Новое королевство простиралось на территории, представлявшей одну восьмую всех австрийских владений и имевшей преимущественно городской профиль: 12 из 19 крупнейших городов империи находились именно там. Ломбардия и Венето вместе с австрийскими герцогствами являлись единственными районами империи, где говорили только на одном лишь языке. Это был крупный остров лингвистического единообразия в большом многоэтническом море габсбургских владений. Но, исключая язык, различия между двумя районами были глубоки. Венето характеризовалось экономическим и политическим разрывом между роскошной Венецией и остальной, весьма бедной, территорией. Ломбардия, напротив, была одним из самых богатых регионов в империи, став поэтому объектом особого внимания со стороны австрийского правительства.

Увеличение налогового бремени, централизующие меры Вены, направленные на сокращение полномочий местного патрициата, и репрессивная политика, характерная для Реставрации – всё это вызывало недовольство у элиты Ломбардии и Венето. Австрия же сопротивлялась любым проявлениям, даже в сфере культуры, итальянского патриотизма. Политические волнения 1820–1821 гг. встретили репрессии Меттерниха и установление жесткого полицейского контроля: отныне любое намерение Вены придать прочное и широкое одобрение своему господству стало неосуществимым. 1848-й год и последующие репрессии австрийцев ознаменовали точку невозврата в процессе созревания национального самосознания итальянцев и либерально-конституционных требований – произошел окончательный разрыв между косной венской властью и передовым итальянским населением. Военно-политические события следующих пятнадцати лет привели к окончательной потере Ломбардии (в 1859 г, после войны Австрии против Пьемонта и Франции) и Венето (в 1866 г., после поражения от Пруссии и нового Итальянского королевства).

Другие земли, отмеченные итальянским присутствием и остававшиеся связанными с Веной даже после переломного момента 1866 г., имели различные исторические судьбы и государственные профили. Прежде всего, они не были полностью итальянскими территориями, а характеризовались типичным национальным многообразием Габсбургской монархии. Эти регионы имели более древние отношения с империей, непрерывно участвовали в ее политической и институциональной жизни, устанавливая также прочные связи в экономической и торговой сфере. Вновь созданное Ломбардо-Венецианское королевство управлялось непосредственно Веной в качестве провинции, лишенной форм самоуправления, в то время как земли, оставленные после 1866 г. Австрии, принадлежали автономным учреждениям различных королевств и земель (Lander) империи. Несмотря на централизующее давление после Венского конгресса, региональные автономии не отменились, даже на тех территориях, где проживало не говорящее по-немецки население. С помощью сеймов в Lander и связанных с ними политических представительств были выстроены отношения между периферией и столицей, часто противоречивые и неудовлетворительные, но всё же действующие в форме диалога и совместного управления общественными делами. Политические представители Трентино, восточного Фриули, Триеста и Истрии пребывали в русле политических и административных перипетий империи, участвуя в учредительных собраниях Франкфурта и Вены, в дискуссиях о реформах избирательной системы, об общей реорганизации институциональной структуры монархии и в целом в региональных и имперских парламентах. Напротив, ломбардцы и венецианцы никогда не разделяли с другими народами империи общий опыт парламентской жизни, и, когда в 1861 г. жители Венето получили возможность избрать своих представителей во вновь образованной Палате депутатов, они предпочли воздержаться, подчеркивая тем самым свое окончательное отделение от Вены.

В Австрийском Приморье и Трентино издавна существовало значительное привлечение местных представителей в административный аппарат габсбургского государства18. Большинство должностных лиц и государственных служащих, работавших в учреждениях на итальянских территориях, происходили из тех же регионов и зачастую даже не знали немецкого языка19.

В учреждениях Трентино мы видим самое широкое использование итальянцев, в то время как в Триесте, а также во Фриули и Истрии работали представители и других коренных языковых групп. К ним следует присоединить руководителей учреждений, чиновников и должностных лиц полицейского аппарата, которые могли происходить из любого региона империи.

Всё это объясняет разное отношение итальянского населения к Вене и их разные взаимосвязи с Габсбургами. Для всех оставалось важным сохранить свой язык и культуру, но при этом у ломбардцев и венецианцев превалировало стремление к полной независимости, в то время как итальянские жители Трентино, Триеста, Фриули и Истрии требовали большей административной и законодательной автономии в рамках существовавшей государственности, не исключавшей совместного управления и национальных идентичностей.

Поворотный 1866-й год не закрыл итальянский вопрос, но глубоко изменил его условия. До этого итальянцы были одним из самых значительных компонентов империи, теперь же они стали самым маленьким из национальных меньшинств. Перепись 1910 г. отражает демографическое положение империи, давая представление о сложности огромного государства и предоставляя нам статистику об итальянцах. На территории в 675 тыс. кв. км проживало более 51 млн. жителей, принадлежавших к пяти религиозным конфессиям (католики, протестанты, православные, иудеи, мусульмане) и разделенных на двенадцать этнолингвистических групп. Две доминирующих группы – 23,9 % немцев и 20,2 % венгров – не достигали половины населения. Большинство, таким образом, составляла совокупность других народов – чехи (12,6 %), поляки (10 %), рутены (7,9 %), румыны (6,4 %), хорваты (5,3 %), сербы (3,8 %), словаки (3,8 %), словенцы (2,6 %), итальянцы (2 %), боснийские мусульмане (1,2 %). Все вместе славяне имели 47,2 % общего населения, самый высокий процент по сравнению с немцами и мадьярами вместе20. Примерно 780 тыс. итальянцев представляли часть, немного превышающую мусульман в Боснии-Герцеговине. В течение нескольких лет количество итальянцев в Австрии намного сократилось и они рассеялись в зарубежье, уже не населяя обширные зоны от Ломбардии до Истрии. После уступки региона Венето Итальянскому королевству территориальная связь Тренто и Триеста была нарушена: итальянцы теперь жили в двух отстраненных географических районах, которые они разделяли с неитальянским населением. Политический вес итальянцев в Вене практически сошел на нет, а глубокие различия между двумя районами их расселения затрудняли составление совместных национальных претензий.

В Италии, в течение пятидесяти лет, отделявших от освобождения Венето до начала Первой мировой войны, землям Трентино и австрийской Адриатики, которым ирредентистское движение тоже предвещало освобождение, приписали полную принадлежность, соответственно, к городам Тренто и Триесту. Теперь в национальном коллективном воображении два эти города стали единым, неделимым символом принадлежности к итальянской цивилизации, находящиеся в оковах и ожидающие своего освобождения – два города-«побратима», для многих – с расплывчатым и неопределенным географическим расположением, что помещало их вне реальных зон и зачастую рядом друг с другом. Социалист из Триеста, но также активно работавший в Тренто, Лайош Домокош, хорошо знавший это, иронично шутил по поводу широко распространенного в Италии неведения о «неосвобожденных» землях: «Наши дорогие братья из Счастливого королевства всерьез верят, что Триест и Тренто – это братья схожей судьбы, обычаев, традиций и истории; они верят, что, сделав четыре шага, мы попадем из Триеста в Тренто и наоборот»21. Но не только географическое расстояние между двумя городами не было должным образом воспринято в Италии, но также и «реальное, историческое, духовное расстояние», которое, по словам Шипиона Златапера, было еще более огромным, чем физическое, и которое привело другого жителя Триеста, социалиста Анджело Виванте, к утверждению, что это были «как нарочно созданные две принципиально разные вещи по историческому, этническому, экономическому развитию», ставшие «двумя сиамскими близнецами традиционной риторики»22.

В отличие от тех, кто в Италии развевал ирредентистским флагом, у жителей этих регионов имелись четкие понятия о разнице не только между двумя городами-символами, но и в более общем плане – между Трентино с одной стороны и регионом северо-восточной Адриатики с другой. Различия, возвращаясь к словам А. Виванте, были основаны на истории, демографии, экономике, общественной, институциональной и политической реальности.

В Трентино наиболее важными городскими центрами были Тренто с населением чуть более 30 тыс. человек в 1910 г., Роверето с населением около 11 тыс. человек и Рива с населением 9.200 человек. Остальные 360 тыс. жителей Трентино проживали в городках и селах, где в экономике доминировал сельскохозяйственный сектор: в нем были заняты 62 % населения с подавляющим преобладанием мелких фермеров23. Промышленный сектор подвергся несомненному развитию в течение первого десятилетия XX столетия, но в целом он всё еще имел полукустарный стиль, сосредоточенный на малых производствах, часто связанных с сельским хозяйством. Многие из недавно перебравшихся в город «крестьян-рабочих» сохранили крепкие отношения с селом. Поэтому в Трентино накануне войны переход к индустриализации еще не завершился, несмотря на многообещающую оживленность нескольких промышленных сфер и развитие производства гидроэлектроэнергии24.

Совершенно иная ситуация сложилась в Австрийском Приморье, экономическая жизнь которого в значительной степени вращалась вокруг Триеста, важнейшего порта империи, а также ее третьего по величине города. Административный центр региона Джулия переживал тогда взрыв демографического роста: с 104 тыс. жителей в 1857 г. до 224 тыс. в 1909 г. Массовая урбанизации полностью изменила экономический, демографический, лингвистический профиль города, заложив основы национальных трений. Адриатический город, идеально интегрированный в экономическую, коммерческую и финансовую жизнь империи, стал одной из ее самых динамичных реальностей. Он представлял собой основной терминал для экспорта и импорта в обширные внутренние территории, занимая тысячи людей в обслуживании порта, на верфях, в строительстве25.

Трентино представлял южную часть графства Тироль, административным центром которого являлся Инсбрук. Тироль был особенным случаем в мозаике Габсбургов, так как тут жили подданные, говорящие на разных языках: они, однако, занимали различные части зоны, к югу – итальянцы, к северу – немцы26. В других габсбургских регионах языковые группы смешивались в запутанном клубке, распределенные как пятна на шкуре леопарда, что делало невозможной разграничительную линию для их отделения. В Тироле, напротив, существовала лингвистическая граница, признанная таковой и немцами, и итальянцами. Она проходила близ Салорно, места, где долина Адидже, значительно сужаясь, имеет ширину всего чуть более двух километров. Это сужение заставляло многих верить, что именно тут находится рубеж между Италией и Австрией, как военно-стратегический, так и национальный27. К югу от этой долины лежал Трентино, как его стали называть итальянцы, отстаивая его отличие от остальной части графства и используя термин, никогда не принятый Австрией, которая называла эту землю Welschtirol (Итальянский Тироль) или Sudtirol (Южный Тироль)28.

Данные последней австрийской переписи 1910 г. дают представление о Трентино как о лингвистически однородном крае: 393.111 человек говорило по-итальянски и по-ладински (перепись не делала различия между этими двумя языками); 13.893 по-немецки; 2.666 на других языках; 9.708 жителей-иностранцев, из которых 8.412 – подданные королевства Италии29. Зеркальная языковая ситуация существовала в землях, расположенных непосредственно к северу от долины, между Салорно и перевалом Бреннеро, также присоединенных к Италии после Первой мировой войны и переименованных в Альто-Адидже (Верховья Адидже). Здесь немцы составляли подавляющее большинство: 215.345 жителей против лишь 22.516 говорящих на ладинском и итальянском языках30. Таким образом, из-за сложившейся ситуации итальянцы считались меньшинством во всем тирольском крае, но они почти полностью были сосредоточены в его южной части, отделенной от части немецкоязычной довольно четкой линией. Население Трентино, хотя и составляло парламентское меньшинство, не испытывало бытовых этнических столкновений с доминирующим немецкоязычным населением, что делало национальные трения менее существенными, чем в других зонах.

Ситуация на побережье Адриатического моря сложилась более разнообразной. В 1910 г. в Триесте и его окрестностях проживало 119.159 итальянцев, 56.916 словенцев, 2.440 хорватов, 29.439 подданных Итальянского королевства, 12 тыс. немцев и почти 10 тыс. человек, говорящих на других языках. В Гориции и Фриули насчитывалось 154.564 словенцев, 90.151 итальянцев, 8.947 подданных Итальянского королевства, 4 тыс. немцев. Если в городе Гориция италоговорящих было чуть больше других, а округи Градишка и Монфальконе имели явное итальянское большинство, то в Сезане и Толмине компактно проживали словенцы. Ситуация в Истрии – не менее сложна: 168.100 хорватов, 1535°° итальянцев (включая подданных королевства), 54-993 словенца, около 13 тыс. немцев и около 17 тыс. говорящих на других языках и с другим гражданством. Еще остается Фиуме31, corpus separatum32 венгерской короны, с 24.212 итальянцами, 12.946 хорватами, более чем 6 тыс. венграми и 2.337 словенцами и, наконец, Далмация, где итальянцы представляли меньшинство со всего 3 % населения, из которых, однако, половина была сконцентрирована в столице Заре33: 9.200 жителей против всего лишь 3.500 «сербохорватов». Трудно представить более сложный этноязыковой контекст, состоящий из множества групп – их соотношения менялись при перемещении всего на несколько десятков километров. Ситуация, совершенно отличная от Трентино: в Австрии, вероятно, не было другого региона, способного предложить более благоприятные этнические условия для разрешения национальной напряженности, чем Тироль, и, наоборот, совсем немногие другие регионы империи обладали такими сложными условиями, как Австрийское Приморье34.

Несмотря на глубокие различия, во второй половине XIX в. и с резким ускорением в течение десятилетий на рубеже XIX–XX вв. все районы с итальянским присутствием познали обострение национальных конфликтов – параллельно с тем, что происходило в других многоязычных регионах империи.

3. Языки и национальности

В течение десятилетий после исторического компромисса между Австрией и Венгрией националистическая буржуазия дуалистической монархии сосредоточила свои усилия на «изобретении» своих народов. На территориях, которые во многих случаях характеризовались билингвизмом и множеством идентичностей, строители наций пустили в ход символы и мифы о фундаментах и «отцах отечества» и, прежде всего, о языках. Язык, по аналогии с тем, что происходило в остальной Европе, стал первым элементом национальной идентификации35. Главный инструмент для распространения патриотических чувств, он оказался нагруженным беспрецедентной ценностью. Лингвистика, а также география и демография стали вспомогательными науками национализма, предоставляя аргументы и цифры тем, кто занялся вычерчиванием воображаемых границ, отделявших прежде неразрывно связанное.

Те же самые верхи двойственной монархии внесли решительный, хотя и невольный, вклад в придание языку роли идентификатора. Официально империя не признавала существование разных наций в пределах своих границ, но с 1870-х гг. она поручала проводимым раз в десять лет переписям населения собирать данные о «языке использования» ее жителей. Мера, введенная переписью 1880 г., первоначально предназначалась исключительно для статистических целей, будучи направленной на получение дополнительной информации по использованию языков в различных регионах. Несмотря на то, что органы по статистической отчетности поспешили указать, что определение языка, на коем говорит житель, не означает его нацию, становилось ясно, что результаты переписи будут восприниматься как картина процентной численности каждой национальной группы.

Особенно в западных регионах империи националисты определили язык в качестве основного показателя этнической принадлежности, и лингвистическая перепись теперь предоставила им возможность усилить и распространить эту интерпретацию. Вооруженные официальными данными по «использованию» языков, они могли обозначить на карте зону проживания своей национальной группы, изучая каждые десять лет ее, по результатам переписей, расширение или же, наоборот, вызывающее беспокойство сокращение36. Обязательство лингвистического декларирования стало мощным средством упрощения идентичности, заставляя всех подданных империи выбирать одну и только одну национальную принадлежность, что было нелегко в тех регионах, где переход от одного языка к другому шел незаметно. Тождество между языком и этнической идентичностью радикализировало оппозицию, превратив каждую перепись в решающий эпизод национальной битвы. С тех пор битва за нацию становилась всё более битвой за язык.

Однородность, продвигаемая националистами, не всегда имела ту очевидность, как это представляли их собственные повествования37. Долгое время и историография также находилась под влиянием интерпретации внутренней динамики империи Габсбургов исключительно через ключ национального прочтения: монолитные этнолингвистические группы якобы боролись друг с другом и еще более – с центральным правительством, вплоть до неизбежного рождения однородных национальных государств после Первой мировой войны. На самом деле, речь идет о территориях с очень отличными друг от друга историями и характеристиками, где продолжали сосуществовать множественные и многогранные идентичности, формы «национального гермафродитизма»38, которые, например, обуславливали тот факт, что житель Богемии мог чувствовать себя чехом, но также и австрийцем, и славянином, и, наконец, богемцем, то есть полноценным гражданином двуязычной территории. Намного реальнее, чем некая нация, ожидавшая из своего кокона превращения в государство, являлся собственно национализм, способный изобрести эту нацию, избирательно опираясь на более или менее отдаленное прошлое. Суть в том, что в центре, как и на периферии, нараставшая в Австро-Венгрии политическая напряженность принимала вид национальной конфронтации, ставшей стержнем всех местных политико-институциональных кризисов на рубеже XIX–XX вв.

Возможно, наиболее ярким примером является Богемия, потрясаемая неизлечимым национальным конфликтом, который имел серьезные последствия для общей стабильности имперских институтов. В Богемии и Моравии на две трети населения, говорившего на чешском языке, приходилась треть говоривших на доминирующем в империи немецком, и округи с чешским большинством перемежались с округами с немецким большинством. Чехи, переживавшие экономический и социальный рост, утверждали, что по историческим причинам их язык должен стать единственным официальным языком на всей территории, немцы же просили предоставить такой статус доминирующему языку в каждом отдельном округе. В таком сложном контексте в апреле 1897 г. премьер-министр граф Казимир Бадени представил парламенту Вены два постановления, регулирующих использование языка в государственной администрации Богемии и Моравии и признававшие статус официального языка также и за чешским языком39. Это подразумевало обязанность государственных должностных лиц знать оба языка и правильно использовать их в отношениях с населением и другими ведомствами. В случае, если служащие не смогли бы общаться и на чешском и немецком языках спустя три года, они лишились бы должностей. Постановления Бадени могли бы взять на себя роль модели разрешения конфликтов для всех регионов империи, где сосуществовали народы, говорившие на разных языках. Однако он недооценил упрямство германского национализма, который, будучи не менее агрессивным, чем другие, посчитал проект о языках как карательный по отношению к немцам. Если немецкий язык, lingua franca (язык-посредник) империи, был хорошо известен чешским чиновникам, то этого нельзя было сказать о чешском языке для немцев, считавшим его языком низшим, имевшим местное значение и ограниченное использование. Для немецких националистов предложение учиться чешскому являлось провокацией – оспариванием их национального, лингвистического и культурного превосходства.

Результатом стал резкий парламентский обструкционизм, попытка правительства умиротворить националистов путем внесения поправок в постановления, дальнейшее ужесточение партийных позиций, столкновения в присутственных местах и на площадях разных городов, включая Вену. Эпилог оказался драматичным, с полицейским рейдом в парламент против двух десятков депутатов, насильно оттуда изгнанных40. «Гнусным и пугающим» был спектакль, который увидел Марк Твен, исключительный зритель тех событий из галереи для публики: десятки полицейских хватали «’’неприкосновенные личности’’ представителей нации, грубо волоча их за собой вниз по ступенькам и выставляя за дверь»41. Не менее устрашающим является отчет, представленный депутатом от Трентино Энрико Кончи, красочно описавшим парламентские столкновения с метанием стульев, драками и даже угрозами с ножом42.

Бадени был вынужден уйти в отставку, его постановления были отозваны, лингвистическая проблема осталась нерешенной, а парламент прекратил работу. Оппозиционный обструкционизм помешал нормальному функционированию верхов, и с того момента вплоть до распада империи законодательная ее деятельность могла разворачиваться только через систематическое обращение к срочному изданию очередных указов. Австро-Венгрия не смогла приспособить свою политико-институциональную структуру к национальному плюрализму, обрекая парламентские институты на паралич43.

И на территориях, населенных итальянцами, в десятилетия, предшествовавшие мировой войне, наблюдался драматический рост национальной конфронтации с различными характеристиками, в зависимости от географических районов.

В Трентино национальная борьба велась под знаком постоянного требования отдельной автономии для итальянской части Land Tirol (Земли Тироль), с обширными административными и политико-законодательными полномочиями. Ставилась цель придания для Трентино статуса Kronland (Коронной земли) империи, или же создания двух субавтономий внутри Земли Тироль, одной для немецкой части, другой для итальянской. Эта просьба, насколько постоянно, настолько и безрезультатно предъявлялась как в Инсбруке, так и в Вене, со второй половины XIX в. вплоть до мирового конфликта. Она повторялась в разных формах, с апелляциями и прошениями, а также с проектами реформ, которые регулярно отклонялись, и с практикой – как протест – систематического отсутствия в Landtag (Парламенте земли) Инсбрука44. В Вене идею блокировали из-за опасения, что предоставление отдельной автономии итальянцам Тироля могло бы вызвать опасные цепные реакции в других регионах империи. Одновременно, в Инсбруке преобладало убеждение, что для Трентино отдельная автономия служила лишь первым шагом к территориальному отделению.

Жалобы трентинцев на Инсбрук сочетали тему национальной борьбы с защитой конкретных экономических интересов. Столицу Land’a упрекали в том, что она не оказывала должной поддержки социально-экономическому росту Трентино, способствуя увеличению, а не сокращению разрыва между экономиками двух частей Тироля, немецкой и итальянской. Экономический конфликт, сильно приуменьшенный в историографии45, был константой полемики накануне Первой мировой войны, основываясь на оценках, согласно которым Трентино платил налоги пропорционально больше, чем немецкий Тироль, получая при этом меньше взносов от государства. Естественно, убежденность в том, что экономический ущерб нанесен умышленно, подпитывалась мыслью, что в основе существовала общая этническая и национальная дискриминация.

Для итальянцев Австрийского Приморья национальными противниками являлись не немцы, а скорее славяне. Австрогерманский компонент имел свое центральное присутствие в административном аппарате, в вооруженных силах и полиции и, вне сомнения, имел и привилегии в отношениях с Веной, но с точки зрения численности он всегда оставался в явном меньшинстве. В соперничестве за национальное господство участвовали итальянцы с одной стороны, и словенцы и хорваты с другой. Первые преобладали в городах, но в целом по всему региону они немного уступали в численности по сравнению со вторыми. Итальянцы также имели явное превосходство в социально-экономическом отношении, но с последних десятилетий XIX в. им всё более угрожал социальный подъем широких слоев словенского и хорватского общества. Происходил процесс, общий для многих габсбургских владений, с постепенным, но радикальным пересмотром баланса сил и демаркационных линий между национальными группами46.

На протяжении первой половины XIX в. в Австрии установилась система идентификации между конкретной лингвистической группой и конкретным социальным статусом. Например, итальянцы в Приморье, поляки в восточной Галиции, немцы в Богемии и Моравии (и во многих других краях) представляли социально-экономическую элиту с абсолютным превосходством в бюрократии, землевладении, коммерции, профессиях, образовании. Это были «доминирующие нации», говорившие на языке, отличном от языка большинства населения, но занимавшие верхние ступени социальной иерархии. Ниже стояли «крестьянские народы» – словенцы, рутены, словаки и т. д.; их наиболее одаренные представители стремились к восхождению по социальной лестнице, неизменно сопровождаемой быстрой лингвистической и культурной ассимиляцией. В таком контексте говорить на одном языке, а не на другом, было не столько показателем национальной принадлежности, сколько показателем социального статуса. Наличие переписных избирательных систем, которые благоприятствовали состоятельным классам, еще более укрепило превосходство «доминирующих наций», чрезмерно представленных в парламентских учреждениях.

Ситуация стала меняться во второй половине XIX в. Реформы неоабсолютизма и последующее, пусть и скромное, капиталистическое развитие поколебали традиционные национальные иерархии. Даже «крестьянские народы» познали формы социальной дифференциации с растущей долей собственных представителей, способных подняться вверх по социальной лестнице. Эти «бывшие крестьяне» всё меньше и меньше склонялись к тому, чтобы рассматривать свою денационализацию как естественный процесс, и быстро развивали собственное национальное самосознание.

Как это ни парадоксально, кризису способствовали нормативные вмешательства империи. Мы уже упоминали значение лингвистической переписи; не менее важной была роль австрийской конституции 1867 г., гарантировавшей всем народам Цислейтании право на свою национальную индивидуальность через использование собственного языка и через школьное преподавание. Это ускорило национализацию различных языковых сообществ, способствуя углублению разграничений. Возможности для конфронтации множились, и чувство национальной принадлежности стало более радикальным. Ко всему этому добавились последствия постепенного расширения права голоса в результате избирательных реформ 1880-х и 1890-х гг.: они привели в 1907 г. к принятию всеобщего избирательного права для мужчин, с разрешением голосовать и низшим классам, что затронуло интересы тех национальных компонентов, которые ранее осуществляли свое господство беспрепятственно47.

Как показали серьезные региональные исследования, упор на этническую и национальную принадлежность определенных социальных секторов скрывал желание защищать или, наоборот, нападать на установившиеся позиции гегемонов. За всё более активными процессами национальной идентификации стояли проблемы различного характера и конкретных интересов, часто экономического характера. В большинстве случаев целью было не подвергать атаке габсбургское многонациональное государство с перспективой рождения национально-однородного отечества, а скорее укрепить власть в рамках ограниченных региональных реалий48. При этом национальная принадлежность на основе общего языка и культуры стала объективным инструментом ослабления габсбургского организма49.

Триест и его территория являются типичным примером такой динамики. Населенный италоязычным большинством, портовый город имел значительную славянскую общину, происходившую в основном из сельской округи. На рубеже XIX–XX столетий в городе произошел быстрый рост населения, в первую очередь словенского, вследствие успешного экономического развития зоны. В предыдущие десятилетия Триест поглощал население словенского происхождения благодаря безболезненной ассимиляции. В основном это были семьи крестьянского происхождения, со слабой интеллектуальной составляющей: их интеграция в городскую среду и чаемое экономическое и социальное развитие неумолимо проходили при потере самобытности и при поглощении доминирующей нацией50. Ситуация изменилась, когда эта иммиграция стала количественно настолько важной, что перестала «усваиваться» италоязычным Триестом51. Это сопровождалось прогрессивным созреванием чувства принадлежности к словенскому народу, которое противилось неумолимой денационализации.

Экономическое, социальное и культурное развитие сделало всё остальное, придав общине словенцев в Триесте более рельефный характер, чем в прошлом: это были уже не крестьяне, а горожане, хорошо представленные в экономической и культурной жизни. Таким образом, в городе возникло своего рода «параллельное общество меньшинства»52, с его собственным правящим классом, с его экономическими, социальными, культурными организациями, закладывающими основы для эскалации национального противостояния между двумя конкурирующими общинами. Словенцы оставались всё еще меньшинством, но явно растущим – они упрекали итальянцев за ассимиляцию предыдущих десятилетий, интерпретируя это как сознательный и преднамеренный процесс, направленный на ослабление славянского присутствия.

Итальянцы, всё еще превосходящие по численности и в социально-экономическом отношении, переживали новый вызов с беспокойством, интерпретируя его не как итог стихийного и автономного развития славянского компонента, а как следствие поддержки словенцев, которую, по их мнению, обеспечивали венские власти в антиитальянских целях. В итальянских кругах утверждалось, что увеличение словенской иммиграции являлось искусственным явлением, продвигаемым центральным правительством для усиления компонента, считающегося более лояльным к империи. Это было в большой степени необоснованное обвинение: не учитывалась роль экономического развития адриатического порта, привлекавшего окрестное население. При этом итальянцы продолжали считать словенцев народом без истории и самобытности, неспособными, без внешней поддержки, соперничать с культурно превосходящей их нацией53.

В столице Джулии озабоченно наблюдали за небольшой итальянской общиной в соседней Далмации. В количественном отношении имевшая только около з% от общей численности населения, она, однако, играла ведущую роль в экономике и обществе54. Политически ее вес резко уменьшился после расширения избирательного права, которое вовсе отменило ее присутствие в парламенте Вены – вместо этого сохранялось слабое представительство в парламенте провинции и в муниципалитете Зары. В начале XX в. несомненное снижение роли итальянцев в Далмации было истолковано как предзнаменование того, что могло бы произойти и в Триесте, т. е. подавления итальянцев благодаря имперской поддержке славян. «Призрак далматизации»55 был широко задействован в антисловенской пропаганде и в дискриминационной политике, проводимой «итальянизированной» городской администрацией.

Таким образом в Триесте возникла гораздо более высокая степень политико-национальной напряженности по сравнению с Тренто56. Итальянские либерально-национальные партии, твердо стоявшие у руля городской администрации, систематически отказывали в просьбах о национальном признании словенцев, об открытии словенских средних школ, переводя их начальные школы в пригороды и запрещая использование словенского языка в городских надписях и вывесках, даже на надгробиях. Подобной дискриминации потакала австрийская политическая система, делегировавшая широкие полномочия провинциальным парламентам, тем самым оставляя окраины империи в руках доминирующих национальностей, которые часто превращали государственные органы в инструмент притеснения меньшинств. Триест, по общественным институтам, был равнозначен провинции, а его городской совет – провинциального парламенту. Такова была награда городу за верность Вене во время революции 1848 г. Адриатический порт тогда не стал местом тех восстаний, затронувших, среди прочего, соседнюю Венецию. Вместо этого город поспешил отправить муниципальную делегацию в Инсбрук, дабы выразить свою верность императору Фердинанду I, который нашел там убежище, бежав из пылающей Вены. Последовавшее за этим предоставление городу титула Reichsunmittelbare Stadt57 повысило его статус до уровня провинции, с широкими полномочиями городского совета Триеста – он их использовал для «сдерживания» славянского компонента58.

Таким образом, если с институциональной точки зрения Трентино чувствовал свою слабость по сравнению с централизмом Инсбрука, то в городе-провинции Триест и в других провинциях Австрийского Приморья, численность, а также социальный и экономический вес итальянцев позволяли им защищать, если не навязывать, свои интересы в региональных парламентах59. В обоих случаях, однако, с конца XIX столетия национальные трения переживали тревожное обострение. Вена испытывала всё большие трудности в управлении своими территориями, теряя позиции на окраинах империи.

Национальная битва в Трентино, как и в области Джулия, велась на нескольких фронтах. Сооружение памятников, топонимика, публичные торжества, мероприятия лингвистического, культурного, школьного, а также спортивного и альпинистского характера стали очагами конфликтов, теми публичными пространствами, где можно было инсценировать противостоящие национальные фронты60. В 1889 г. в Больцано установили памятник Вальтеру фон дер Фогельвейде, средневековому трубадуру, символу единства германского мира. Водружение его статуи на главной площади самого южного немецкоязычного города империи означало закладку прочного бастиона германской нации против возможных угроз с Юга61. В Тренто сразу же ответили таким же символическим действием – установлением в 1896 г. статуи Данте Алигьери. Изваяния в камне двух выдающихся представителей итальянской и немецкой культур и языков стали символом двух противостоящих групп населения. Если Вальтер, глядя на Юг, провозглашал типично немецкий характер Больцано, то Данте, поднятой рукой указывавший на Север, утверждал языковую и культурную принадлежность жителей Трентино к итальянскому миру.

Подобное произошло и в Триесте, где по инициативе представителей про-итальянской либерально-национальной партии установили в 1901 г. памятник Доменико Россетти, юристу и ученому из Триеста, который с большой натяжкой был прославлен как предшественник джулианского ирредентизма62. С другой стороны, горожане, верные Австрии, решили отпраздновать 500-летие господства Габсбургов на территории Джулии соответствующим памятником. Им стала женская фигура, символизирующая Триест, с гордостью стоявшая у подножия обелиска, представлявшего власть Габсбургов (памятник снесен по окончанию Первой мировой войны). Сильное представительство либерально-национальной партии в муниципалитете Триеста вскоре переместило баланс в свою пользу, благодаря ответному созданию в 1906 г. статуи в честь Джузеппе Верди, величайшего музыкального интерпретатора итальянского Рисорджименто.

Общественное пространство не было представлено только лишь площадями – подмостками, призванными размещать народные символы. Школы служили, возможно, даже более важными траншеями национального противостояния, призванными формировать идентичность молодых поколений63. В них молодым людям внушали, что есть одна и только одна национальность, возможно, дистанцируя их от своего собственного семейного багажа. 19-я статья Конституции 1867 г. гарантировала всем национальностям право на сохранение своей культуры и языка, в то время как последующие правовые нормы регулировали способ обучения языка в каждой отдельной государственной школе. Однако существовала возможность для учреждения частных школ в замену государственных, когда муниципалитеты не имели достаточных средств, или же когда действовали бойкоты тех администраций, где доминировала одна национальность. Таким образом, в многоязычных областях возникла борьба за школу, с ростом, начиная с 1880-х гг., ассоциаций, занимавшихся устройством детских садов и школ на своих соответствующих языках. Они позиционировали себя как ассоциации защиты от риска денационализации со стороны конкурирующих общин, в то время как с другого фронта их клеймили как инструмент проникновения на спорные территории.

Первыми возникли немецкоязычные ассоциации, поддерживаемые как австрийскими, так и германскими финансистами. Среди них, к примеру, – организация «Deutscher Schulverein» («Ассоциация немецких школ»), родившаяся в Вене в 1880 г. для поддержки немецких школ в трентинской Валь-ди-Нон и позже расширившая свою деятельность до других районов Трентино, а также и в Приморье, и особенно в Чехии, Моравии и Силезии64. Если в Трентино существовали ограниченные немецкоязычные анклавы, то в Приморье речь шла, по сути, о поддержке австро-германских землячеств, особенно в Триесте и Гориции. В последующие годы ответ итальянской стороны пришел с рождением в 1885 г. ассоциации Pro Patria, распущенной в 1890 г., но преобразованной в Национальную лигу. Словено-хорватская община в Триесте в 1885 г. дала жизнь Обществу святых Кирилла и Мефодия.

В течение нескольких лет профиль организации «Deutscher Schulverein» заметно изменился, особенно в Трентино. Если первоначально она занималась школами на территориях вдоль языковой границы и на так называемых немецкоязычных лингвистических островках, то вскоре она проявила инициативы по расширению своего присутствия и в остальной части Трентино, представленного как изначально немецкая территория и только недавно итальянизированная. Она приступила к покупке земельных участков и к созданию немецких детских садов уже за лингвистическими границами. В действительности, конкретные результаты «Deutscher Schulverein» были скромными, не в последнюю очередь из-за отсутствия государственной поддержки со стороны Вены и Инсбрука. Однако ее деятельности помогали ассоциации Германского рейха, гораздо более агрессивные в сфере трансформации этнолингвистического характера Трентино. Эти инициативы стали вызывать растущую обеспокоенность со стороны италоязычных активистов, которые стали говорить о риске денационализации итальянского Южного Тироля: они усилили свои ассоциации, в первую очередь Национальную лигу, организованную в двух секциях, Адриатической и Тридентинской, с 45 тыс. членами и разветвленной сетью филиалов, работавших в самых разных социальных областях65.

Борьба национальных ассоциаций внесла решающий вклад в ухудшение отношений между языковыми группами и в превращение национальной конфронтации из феномена городских элит в далеко идущую проблему, способную вовлекать всё большую часть сельского населения. Национальный ассоциационизм постепенно расширял сферы своего влияния, не ограничиваясь лингвокультурным сектором и охватывая широкую палитру социальных и развлекательных мероприятий. Секции по занятиям гимнастикой, альпинизмом, велосипедным спортом66, литературные клубы, театральная самодеятельность превращали любую социальную активность в возможность выражения национальных чувств, что позволяло зримым образом маркировать спорные территории. Итальянским учреждениям противостояли подобные славянские в Приморье и немецкие в Трентино. Именно так в 1907 г. велосипедная экскурсия по границам Трентино смогла стать поводом для столкновений, на этот раз не в переносном смысле, между членами немецкой спортивной ассоциации и гимнастами-итальянцами из Трентино. Первые организовали спортивное мероприятие с провокационным лозунгом «окончательно установить границы будущей Великой Германии», вызвав ответную реакцию Союза гимнастики Тренто. История завершилась судебным процессом над десятками активистов Трентино, которые теперь стали считаться истинными итальянскими патриотами67.

Переход к новому веку ознаменовался обострением национальных конфликтов также из-за нерешенного вопроса об итальянском университете, о необходимости создания которого вовсю говорили в Джулии и Трентино. После отпадения Венето от империи итальянцы Австрии не могли более посещать университеты Венеции и Падуи, где они ранее обучались. Требования об учреждении итальянского университета в Триесте были решительно поддержаны всеми итальянскими партиями. Социалисты в Трентино присоединились к кличу Чезаре Баттисти68 «или Триест, или ничего», в то время как местные либералы и католики проявили себя более гибко, выступая с идеей основания итальянского университета в Тренто или Роверето. Однако опасение, что университет в Триесте станет опасным инкубатором ирредентизма, подтолкнуло Вену отклонить это требование, что, в свою очередь, возбудило итальянских активистов, принципиально осудивших попрание права на образование на различных языках69.

Вопрос тянулся в течение нескольких лет, пока не нашел временное решение в 1904 г. с созданием итальянского юридического факультета в Инсбруке. Но по случаю его инаугурации вспыхнули ожесточенные столкновения между итальянскими и немецкими студентами: власти сочли необходимым вмешательство армии, что привело к аресту и ранению многих демонстрантов и гибели одного человека. Дело закончилось разрушительным рейдом на итальянский факультет. События в Инсбруке вызвали международный резонанс, показав Европе крайнюю степень ожесточения между разными национальностями в Австро-Венгерской империи70.

4. Ирредентисты против «австрофилов»?

Ужесточение национального столкновения на рубеже XIX–XX вв. представляется явлением, которое легко обнаружить и на австрийских территориях, населенных итальянцами. Это не значит, что в данной борьбе активно участвует всё население. Главными героями противостояния были буржуазные классы, которых крестьянские массы в основном поддерживали как заинтересованные зрители. Но прежде всего следует подчеркнуть, что «проповедничество принадлежности к итальянской нации», осуществляемое сетью ассоциаций, с центром в Национальной лиге, направлялось на укрепление лингвокультурного сознания итальянской нации на конкретной территории, а не обязательно на перестройку государственных границ. Было бы неправильно рассматривать любую деятельность, направленную на стимулирование принадлежности к итальянской национальности, как проявление ирредентизма, ведущего к территориальному отделению. Это была ошибка, часто совершаемая австрийскими властями, которая всё более обостряла конфликты, и ставшая навязчивой идеей во время войны. На самом деле ирредентистские настроения далеко не доминировали в различных сферах и социальных слоях и у их соответствующих политических представителей. Миф о «неосвобожденных землях», жаждущих воссоединения с Родиной, был, по сути, всего лишь мифом, во многих случаях обреченным на опровержение. Агиография ирредентизма долгое время давала схематическое и манихейское изображение итальянцев Австрии, четко разделенных на патриотов и «австрофилов», на радетелей принадлежности к итальянской нации и на верных слуг Габсбургов. Это мешало в правильном свете видеть множество промежуточных позиций, далеких от крайностей активистов, и отвечающих позициям большинства населения.

Собственно ирредентизм – это категория, применимая только к тем, кто надеялся и планировал отделение итальянских земель от империи и, следовательно, смену суверенитета с Австрии на Италию, что в конечном итоге позволило бы завершить Рисорджименто. Это движение зародилось сначала в Италии, а не на землях, подчиняющихся Австрии, и питалось, как желанием приветствовать в лоне нации «неосвобожденные земли», «ирреденту» – определение, придуманное в 1877 г. неаполитанцем Ренато Маттео Имбриани71, – так и резкой критикой в адрес национального правящего класса из-за отсутствия интереса к этим регионам, оставленным австрийским узурпаторам из-за слабости и по политическим расчетам. Дата рождения ирредентизма совпадает с переломным моментом 1866 г., когда приобретение Венето оставило вопрос о зарубежных территориях, населенных итальянцами, открытым и нерешенным: их получение могло произойти только после дипломатических соглашений или новой войны в Европе, которую предвещали некоторые. Уже в этих первых ирредентистских ассоциациях активными были также и жители Тренто, и Джулии, с более многочисленным и ярким присутствием последних. Но это было с самого начала движением, где участвовало не так уж много активистов, как внутри, так и за пределами границ Итальянского королевства.

Постепенно «освобождение» всех итальянцев от «австрийского ига» стало темой национальных публичных дебатов, периодически возбуждаемых силами, которые ссылались на процесс Рисорджименто, и которые во имя завершения национального объединения проповедовали продолжение борьбы с «наследственным врагом»72. Для Джузеппе Мадзини73, среди прочих, новая война с Австрией казалась неизбежной. В его планах это являлось широкой освободительной войной – она должна была заинтересовать все народы, подчиняющиеся империи, окончательный роспуск которой всё предвещало. Только исчезновение габсбургской монархии гарантировало бы торжество прав угнетенных национальностей. Это не мешало Мадзини взывать к завоеванию территорий с населением, говорящим на других языках, которые, по его мнению, должны были принадлежать Италии по географическим, экономическим причинам, а также ради вящей военной обороны. Истрию следовало понимать как «Италийские врата на Адриатике», так же, как и Южный Тироль – в северных Альпах. Здесь, по словам Мадзини, даже природа, климат и посевы говорили по-итальянски, а жители «тевтонского племени» казались «не сплоченными и легко подвергающимися итальянизации»74. Тема «освобождения» итальянцев в Австрии поднималась с агрессивным напором и антиавстрийским духом решительного ирредентистского меньшинства, но этот вопрос в итоге стал близким также и для умеренного большинства, проникнутого духом Рисорджименто. Национальное объединение было достигнуто путем борьбы с Австрией, и для большинства итальянцев Вена продолжала представлять собою национального врага, так же как освобождение последних очагов итальянской нации представляло собой моральный долг, который рано или поздно должен был бы быть выполнен75.

Призыв не забывать итальянцев, проживающих за границей, питало также опасение, что против них предпринималась преднамеренная политика денационализации. Рождение королевства Италии и последующая передача ему Венето заставили Вену занять обеспокоенную и воинственную позицию по отношению к притязаниям италоязычных активистов. Всем было очевидно, что существование итальянского национального государства вблизи границ сыграет свою роль в привлечении к нему италоязычных общин, и это могло бы вновь привести южные края империи к кризису. По этой причине, в ноябре 1866 г., по горячим следам проигранной войны, совет министров Австрии обсудил «меры против итальянского компонента в ряде регионах Империи» лично с императором, приказавшим «стремиться к германизации или славянизации, в зависимости от обстоятельств, областей, о которых идет речь, со всей энергией и без всякого пиетета»76. Однако в свете конкретной политики, проводимой в Трентино, Приморье и Далмации, намерения Франца-Иосифа следует рассматривать скорее как эмоциональную реакцию на потерю Венето, а не как последовательный проект интервенции. В следующем году конституционный закон о правах граждан также гарантировал итальянцам полное уважение их прерогатив в плане языка и образования, так что угрозы, выдвинутые в совете министров, не были реализованы ни в действиях, ни в положениях закона77.

Несмотря на широко распространенную предрасположенность к антиавстрийским настроениям, немалая часть правящего класса Италии, однако, считала более плодотворным обозначить проблему неосвобождённых земель на дипломатическом уровне, полагая, что она может получить будущую территориальную компенсацию в обмен на расширение сферы австро-венгерского влияния на Балканах. Для других было просто более полезным и разумным развивать дружбу с Австрией, чем продолжать провозглашать зажигательные ирредентистские цели. По словам Сиднея Соннино, будущего министра иностранных дел во время мирового конфликта, Трентино, безусловно, был итальянской территорией, но носителем для Италии «слишком малых интересов по сравнению с теми, что представлены нашей искренней дружбой с Австрией», в то время как притязания Триеста, смешанного города, представляло собой «натяжку принципа национальности»78. Также на основании этих соображений возникло соглашение Тройственного союза в 1882 г., которое в последующие годы, особенно при правительствах Франческо Криспи, привело к ослаблению ирредентистской страсти у итальянских политиков79.

Для Криспи приоритетной была перспектива колониальной экспансии, возможная только при прочной позиции на шахматной доске международных альянсов. За это он осуждал ирредентизм как «самую губительную ошибку в Италии»80, ведущую к национальной изоляции и, следовательно, к неспособности проводить наступательную внешнюю политику. Поэтому Италии нужно было думать не столько о Тренто и Триесте, сколько об Африке. Но даже частично скрытая, ирредентистская традиция все-таки сохранилась в залах заседаний парламента и за их пределами, готовая к тому, чтобы в конце XIX в. закрепиться на новой карте итальянского национализма, который, забыв унижение, перенесенное в Адуа81, предвещал новую славу стране благодаря грядущим завоеваниям82.

Если в королевстве жажда «неосвобожденных земель» не может быть определена как единодушная и неоспоримая, то среди политических сил итальянцев в Австрии, ирредентистская перспектива оказалась далека от преобладания. Доминировали более реалистичные взгляды, которые развивались в двух взаимодополняющих направлениях. С культурной стороны усилия были направлены на укрепление национальных особенностей итальянских территорий посредством развития культурных объединений, защиты итальянских школ, поддержки патриотических объединений. Требования на политико-институциональном фронте также были направлены на национальную консолидацию и, учитывая разнообразие контекстов, принимали разные черты между Тренто и Триестом. Лишь немногие активисты действовали, имея в качестве своей единственной цели общую программу смены суверенитета, в то время как для большинства ирредентистский вариант понимался как утверждение принципа, более идеального, чем реальная политическая перспектива: ирредентизма следовало придерживаться путем укрепления своего языкового сообщества.

Для правящего класса Трентино борьба с централизмом Инсбрука не влекла за собой механического принятия перспективы территориального отделения. В последние десятилетия XIX в. об этом думала только часть национал-либералов, убежденных сторонников необходимости полного и абсолютного совпадения государства и нации. Позиция католиков была совершенно иной, в соответствии с которой представлялось возможным адекватно защищать национальные особенности жителей Трентино через широкие формы необходимой автономии. Альчиде Дегаспери83, крупный представитель католиков Трентино, назвал это «позитивным национальным сознанием», – отношением, которое уклонялось от крайних позиций и вело к тому, чтобы посвятить себя культурной, но также экономической и социальной защите итальянцев, не ставя под сомнение принадлежность к Австро-Венгерской империи84.

Такой способ понимания национальной принадлежности делал акцент на усилении итальянского самосознания народа, не предлагая столкновение, оппозицию, войну. Приоритетом оставалась религиозная сфера, где Австро-Венгерская империя давала большие гарантии, чем светская и либеральная Италия, не желая дестабилизацию через раздражение национальных чувств. По словам Дегаспери, нужно было быть «сначала католиками, а затем итальянцами, а итальянцами – только там, где заканчивается католицизм»85. Схожие позиции населения Приморья, сильные в сельской местности и почти отсутствующие в Триесте, свидетельствовали о консервативных и лояльных чувствах по отношению к империи, а также о центральной роли в ту эпоху Церкви и религии86.

Такие заявления, какие делал Дегаспери, вызвали возмущенную реакцию либеральных ирредентистских кругов Трентино, считавших клерикалов «австрофилами», чуждыми национальному духу. Этот дух однако выказали социалисты Трентино, по национальному вопросу выстроившие отношения сотрудничества с либералами. Под руководством Чезаре Баттисти, чувствительного к призывам Рисорджименто, Социалистическая партия Трентино поддерживала требования об автономии с отделением от Тироля, проявляя растущие национальные устремления. Отсталая экономическая структура Трентино не стимулировала политический подход, ориентированный на классовую борьбу, а невыгодное положение италоязычных тирольцев вело к патриотическим призывам. Таким образом, трентинский социализм отвечал потребностям рабочего и ремесленного классов, чувствительных к темам противостояния между итальянцами и немцами в Тироле87. На рубеже XIX–XX вв. при обострении национального столкновения, вдохновленного Баттисти, социалисты из Трентино всё чаще оказывались бок о бок с либералами, чтобы с полемической энергией обновить лозунги ирредентизма, питаемые мадзинистскими и антигабсбургскими идеями.

Пока избирательная система оставалась привязанной к высокому уровню избирательного ценза, либеральная партия полностью выражала политическое представительство Трентино, покоряя все избирательные округа, не только городские округа Тренто и Роверето, но и сельские. Избирательная реформа 1896 г. положила конец этому политическому превосходству, оставив либералам господство в городах и открыв путь к полной гегемонии католиков в сельской местности и в альпийских муниципалитетах. Распространялось кооперативное и «белое»88профсоюзное движение, способное вовлекать всё более широкие сельские массы. Всеобщее избирательное право для мужчин, введенное по случаю политических выборов 1907 г., окончательно прояснило реальные отношения власти с населением: власть при этих обстоятельствах получила 70 % голосов, остальное оставив либералам и социалистам, которые соперничали за голоса в городах без успеха в подрыве католического господства в сельских избирательных округах.

На политической сцене Приморья разделение либералов и социалистов было гораздо более жестким: не находя основ для сближения, они выражали непримиримые позиции и по национальному вопросу. Столкнувшись с агрессивными либеральными позициями, защищавшими итальянский дух Триеста, социалисты стали носителями прав всех национальностей в городе, требуя соблюдения прав словенского компонента. Адриатические социалисты гораздо больше, чем Баттисти и чем жители Тренто, участвовали в жизни австрийского социализма и в его усилиях по примирению интернациональной доктрины и национальных прав, разделяя перспективу сохранения многонационального государства и его реформирования в федералистском смысле. Они ставили классовый конфликт выше национального, который, по их мнению, можно было разрешить, гарантируя всем национальностям уважение основных языковых и культурных прав89.

Отвергая ирредентистскую перспективу, социалистические лидеры Триеста Валентино Питтони и Анджело Виванте подчеркивали также экономические связи Триеста с Австрией. Интересы города и его рабочих были бы скомпрометированы изменением суверенитета, которое превратило бы крупнейший порт обширной империи в маргинала90. Эти соображения были аналогичны рассуждениям трентинцев-крестьян, считавших, что для сельскохозяйственной продукции Трентино австрийский рынок являлся гораздо более восприимчивым, чем итальянский.

Если мы оставим границы официальных позиций отдельных партий, чтобы задаться вопросом о национальных чувствах населения в целом накануне войны, мы рискуем вступить на трудную и лишь частично изученную почву. Нет недостатка в признаках экспансии итальянского национализма за пределы элиты91, но по-прежнему сложно сформулировать общее суждение об успехе национальных призывов в широких слоях населения. Более энергичные процессы национализации имели место там, где носители итальянского языка ежедневно соперничали и сталкивались с другими этносами, прежде всего, в Приморье, где, кроме антиавстрийских настроений, были сильны и антиславянские. Но и в широких слоях трентинского населения не было недостатка в оппозиции, способной обострить и национальную чувствительность. Представим себе студентов университетов, которые стали жертвами дискриминации в австрийских городах, а также самых бедных иммигрантов к северу от Бреннеро, изгоев, часто высмеиваемых из-за того, что они говорили на другом языке, из-за их плохого знания немецкого. Они, возможно, уезжали из своего края, чувствуя себя тирольцами, а возвращались туда, напротив, обретя понимание того, что они итальянцы, потому что так они были определены за пределами Трентино92.

Тем не менее, всё еще трудно установить, какими были национальные чувства низших классов до 1914 г., особенно из-за отсутствия адекватных источников. Только после войны вышло огромное количество автобиографических сочинений, которые могли предоставить нам информацию о национальном настроении народных масс93, отсутствовавшую в предыдущий период. Безусловно, четкий и абсолютный контраст между «австрофилами» и ирредентистами весьма схематичен. Ирредентист из Трентино Джованни Педротти в конце 1914 г. провел опрос общественного мнения трентинцев по национальному вопросу, который он затем передал Генеральному штабу итальянской армии. По его мнению, жителям Трентино, «думающим по-итальянски» вместе со «всем культурным элементом, всеми ремесленниками, большим количеством служащих», противостояла масса сельского населения, «бедных, грубых и невежественных людей», которые «под влиянием священников продолжали быть преданными [австрийскому] правительству»94. Согласно Педротти, с одной стороны, были «чистые» итальянцы, с другой – «австрофилы», разделенные четкой демаркационной линией, определяемой классовой принадлежностью. Однако этот портрет крестьянских масс представляется упрощенным: они изображаются как суеверные, узколобые и фанатично преданные Австрии. За этой симпатией к Вене в действительности были спрятаны убеждения более сложные, мотивированные различными импульсами. Во многих случаях лояльность Габсбургам среди крестьянских масс представляла собой форму реакции на растущую проитальянскую активность буржуазных классов, на враждебность этих классов по отношению к народным организационным формам, таким как «белый» католический кооперативизм, а также в целом к религиозным традициям95. Контраст между ирредентистской буржуазией и сельскими лоялистами питался экономическими, культурными и политическими причинами, где объединение за или против Австрии было просто лакмусовой бумажкой. Национальный элемент при этом не всегда вырисовывался и не стоял бесспорно в центре столкновения.

1.Австрийское Приморье (итал. Litorale; нем. Kiistenland) – кронланд (коронная земля) Габсбургской монархии в 1813–1918 гг., заключавшая в себе вольный имперский город Триест с предместьями, маркграфство Истрия и графство Горица и Градишка. Управление Приморьем осуществлял императорский наместник с резиденцией в Триесте. – Прим. ред.
2.Трудно назвать точную цифру италоязычных военнопленных в России. Согласно Гаэтано Баццани, офицеру итальянской королевской армии, уроженцу Трентино, их было ок. 25 тыс., из которых более половины – его земляки. Он сам при этом утверждал, что не может ручаться за точность, потому что «многие, погибшие от инфекций, оспы, тифа, холеры, скончались в плену, не оставив о себе следов» (Bazzani G. Soldati italiani nella Russia in fiamme 1915–1920. Trento: Legione trentina, 1933. P. 42). Согласно Итальянской военной миссии, работавшей в Вене в 1919 г., в России тогда оставалось еще 30 тыс. солдат – и это после того, как многие вернулись на Родину; см. ASMAE, AG, Ъ. 367, fasc. 72, sf. 88 (Пленные ирредентисты в России. Итальянские контингенты на Дальнем Востоке, SGAC – в Министерство иностранных дел, 16.4.1919).
3.В данном случае: ирредента (итал. irredenta, «неискуплённая») – итальянское население пограничных с Италией территорий Австро-Венгрии, выступавшее за присоединение к Итальянскому королевству (также и сама территория). – Прим. пер.
4.По региону Трентино материалы собирались журналом «Material! di lavoro» (Роверето), а затем в Архиве народной литературы Исторического музея Трентино (Archivio della scrittura popolare della Fondazione Museo storico del Trentino). Cm.: Antonelli Q. Scritture di confine. Guida allArchivio della scrittura popolare. Trento: Museo Storico in Trento, 1999. По региону Джулия следует в первую очередь назвать публикации журнала «Qualestoria» (Триест), также исследования местных историков (Марина Росси, Серджо Ранки, Камилло Медеот, Лучо Фаби, Роберто Тодеро и др.). Точные библиографические указания по обеим историографиям см. ниже в ссылках.
5.Капп R.A. Storia dell’Impero asburgico (1526–1918). Roma: Salerno, 1998. P. 11–20.
6.Macartney С.А. L’impero degli Asburgo 1790–1918. Milano: Garzanti, 1981. P. 14–25.
7.BerengerJ. Storia dell’impero asburgico: 1700–1918. Bologna: il Mulino, 2003. P. 161 и далее.
8.BellabarbaM. L’impero asburgico. Bologna: il Mulino, 2014. P. 45.
9.Macartney. L’impero cit. P. 147 и далее.
10.Ara A. Il problema delle nazionalita in Austria da Metternich al dualismo // Id. Fra Nazione e Impero. Trieste, gli Asburgo, la Mitteleuropa. Milano: Garzanti, 2009. P. 79–143.
11.Переводчик оставил принятое в итальянской историографии название этих славян, которых в отечественной литературе обычно называют русинами (но иногда и западными украинцами, карпатороссами и пр.).
12.Bellabarba. L’impero cit. Р. 101.
13.Macartney. L’impero cit. P. 614.
14.Капп. Storia dell’impero cit. Р. 410 и далее.
15.Ara. Il problema cit. Р. 140 и далее.
16.Corsini U. Gli italiani nella Monarchia asburgica dal 1848 al 1918 // Id. Problem! di un territorio di confine. Trentino e Alto Adige dalla sovranita austriaca all’accordo Degasperi-Gruber. Trento: Comune di Trento, 1994. P. 3–35.
17.Meriggi M. Il Regno Lombardo-Veneto. Torino: Utet, 1987.
18.Kramer Н. Die Italiener unter der osterreichisch-ungarischen Monarchic. Wien-Miinchen: Herold, 1954. S. 98-116.
19.Veiter T. Die Italiener in der osterreichisch-ungarischen Monarchic. Eine volkspolitische und nationalitatenrechtliche Studie. Wien: Verlag fur Geschichte und Politik, 1965. S. 77.
20.Статистику по населению и национальностям см. Капп. Storia dell’Impero cit. Р. 725–729.
21.Domokos L. La questione nazionale e i socialist! trentini // Il Lavoratore. Organo del partito socialista. 8.8.1900; цит. no Bellabarba M. Trento e Trieste: dalla rivoluzione alia nazione (1848–1867) // Trento e Trieste. Percorsi degli italiani dAustria dal ’48 all’annessione / a cura di F. Rasera. Rovereto: Edizione Osiride, 2014. P. 19–34. О Л. Домокосе см. Rossi M. Appunti su Lajos Domokos e Giuseppina Martinuzzi, pionieri del socialismo adriatico // Qualestoria. Bollettino dell’Istituto regionale per la storia del movimento di liberazione nel Friuli-Venezia Giulia. XXXIX, 2011, 2. P. 91–101.
22.Slataper S. Trento e Trieste // La Voce Trentina. 1.11.1911; Vivante A. Irredentismo adriatico. Contributo alia discussione sui rapporti austro-italiani. Firenze: Libreria della Voce, 1912. P. V; цит no: Rasera F. Presentazione // Trento e Trieste cit. P. 5.
  Представления итальянцев на Апеннинах об общей судьбе двух регионов выразились в городской топонимике; ср. в Неаполе Piazza Trento е Trieste, а также и в других городах аналогичные топонимы. – Прим. ред.
23.Monteleone R. Il Trentino alia vigilia della prima guerra mondiale // Annali del Museo Storico Italiano della Guerra. 2009–2014,17–22. P. 13–31.
24.Leonard! A. Dal declino della manifattura tradizionale al lento e contrastato affermarsi dell’industria // Storia del Trentino. Vol. V (L’eta contemporanea 1803–1918) / a cura di M. Garbari, A. Leonardi. Bologna: il Mulino, 2003. P. 597–663.
25.Apih E. Trieste. Roma-Bari: Laterza, 1988.
26.Об особенностях региона и о его связях с Россией см. Нестеров А.Г. Младшие Габсбурги Тироля в XVII веке // Россия – Италия: академический диалог ⁄ сост. А. Милано, М.Г. Талалай. СПб.: Алетейя, 2022. С. 200–211; Марабини Цёггелер Б., Талалай М.Г. Русский Тироль. М.: Индрик, 2021. – Прим. ред.
27.О значении рубежа в Салорно см. Di Michele A. Salorno е il confine mobile // Al confine. Sette luoghi di transito in Tirolo, Alto Adige e Trentino tra storia e antropologia / a cura di A. Di Michele, E. Renzetti, I. Schneider, S. Clementi. Bolzano: Raetia, 2012 P. 229–283.
28.Cm.: Tirol – Trentino. Eine Begriffsgeschichte. Semantica di un concetto // Geschichte und Region / Storia e regione. IX, 2000.
29.Эти и нижеследующие данные см. Corsini. Gli italiani cit. P. 12 и далее.
30.Согласно позднейшему исследованию по разделению ладинов от итальянцев, последние составляли менее 7 тыс. (2,9 %); см. LeidlmairA. Bevol-kerungsentwicklung und ethnische Struktur Sudtirols seit 1918 // Osterreich in Geschichte und Literatur. XXXIV, 1990. S. 352–367.
31.Фиуме, иначе Фьюме – итальянское название города в Северной Адриатике, в настоящее время на территории Хорватии, с названием Риека. – Прим. пер.
32.Отдельный субъект (лат.).
33.Хорватская версия топонима: Задар. – Прим. пер.
34.Капп R.A. Das Nationalitatenproblem der Habsburgermonarchie. Geschichte und Ideengehalt der nationalen Bestrebungen vom Vormarz bis zur Auflosung des Reiches im Jahre 1918. Vol. I (Das Reich und die Volker). Graz-Koln: Hermann Bohlaus Nachf., 1964. S. 265–273.
35.Zantedeschi F. Lingua e nazione in Europa // Passato e presente. 28, 2010, 79. P. 155–167.
36.См. Brix Е. Die Umgangssprachen in Altosterreich zwischen Agitation und Assimilation. Die Sprachenstatistik in den zisleithanischen Volkszahlungen 1880 bis 1910. Wien: Bohlau, 1982.
37.Judson P.M. Writing the History of Cultural Borderlands in Habsburgs Central Europe // Zonen der Begrenzung. Aspekte kultureller und raumichler Grenzen in der Moderne / Herausgegeben von G. Lamprecht, U. Mindler, H. Zettelbauer. Bielefeld: transcript Verlag, 2012. S. 17–32.
38.Judson Р.М. Guardians of the Nation. Activists on the Language Frontiers of Imperial Austria. Cambridge (MA) – London: Harvard University Press, 2006; Zahra T Kidnapped Souls. National Indifference and the Battle for children in the Bohemian Lands, 1900–1948. Ithaca-London: Cornell University Press, 2008.
39.См. Sutter В. Die Badenischen Sprachenverordnungen von 1897. Hire Genesis und Auswirkungen vornehmlich auf die innerdsterreichischen Alpenlander. 2 vv. Graz-Koln: Bohlau, i960,1965.
40.Kann. Storia dell’Impero cit. P. 537–541; Macartney. L’impero cit. P. 749–752.
41.Свидетельство Марка Твена см. Mason J.W. Il tramonto dell’Impero asburgico. Bologna: il Mulino, 2000. P. 58, n. 42.
42.Свидетельство Кончи см. Pagano I. Il Trentino e i trentini durante la crisi del governo Badeni. Dalia condotta dei deputati al progetto di riforma del Regolamento provinciale del 1897 // Studi trentini. Storia. 94, 2015,2 P. 383–412 (цит. приведена на с. 398).
43.Hantsch Н. Die Geschichte Osterreichs. Vol. II. Graz-Wien: Styria Steirische Verlagsanstalt, 1950. S. 457–479.
44.О проектах реформы см. Benvenuti S. L’autonomia trentina al Landtag di Innsbruck e al Reichsrat di Vienna. Proposte e progetti 1848–1914. Trento: Societa di studi trentini di scienze storiche, 1978; SchoberR. La lotta sul progetto d’autonomia per il Trentino degli anni 1900–1902, secondo le fonti austriache = Der Kampf um das Autonomie Projekt von 1900–1902, fur das Trentino, aus der Sicht osterreichischer Quellen. Trento: Societa di studi trentini di scienze storiche, 1978; Corsini U. Problem! politico-amministrativi del Trentino nel nesso provinciale tirolese, 1815–1918 // Austria e province italiane, 1815–1918. Potere centrale e amministrazioni locali / a cura di E Valsecchi, A. Wandruszka. Bologna: il Mulino, 1981. P. 213–257.
45.LeonardiA. Depressione e «risorgimento economico» del Trentino: 1866–1914. Trento: Societa di studi trentini di scienze storiche, 1976. P. 139–168.
46.Cattaruzza М. I conflitti nazionali a Trieste nell’ambito della questione nazionale dell’Impero asburgico: 1850–1914 // Quaderni Giuliani di storia. 10,1989, 1. P. 131–148.
47.О последствиях расширения избирательного права см. Ziller Р. Stato asburgico е rappresentanza politica. Sistema elettorale, rappresentanze comunali e Dieta provinciale dell’Istria nell’ultima Austria // Id. Giuliani, istriani e trentini dall’Impero asburgico al Regno d’Italia. Udine: Del Bianco, 1997. P. 31–50.
48.Cole L. Differentiation or Indifference? Changing Perspectives on National Identification in the Austrian Half of the Habsburg Monarchy // Nationhood from Below. Europe in the Long Nineteenth Century / ed. M. van Ginderachten, M. Beyern. Palgrave: Basingstoke, 2012. P. 96–119.
49.Kann R.A. Zur Problematik der Nationalitatenfrage in der Habsburgermo-narchie 1848–1918. Eine Zusammenfassung // Die Habsburgermonarchie 1848–1918 / Herausgegeben von A. Wandruszka, P. Urbanitsch. Vol. Ill (Die Volker des Reiches, t. II). Wien: Verlag der Osterreichischen Akademie der Wis-senschaften, 1980. S. 1304–1338.
50.Cattaruzza M. Trieste nell’Ottocento. Le trasformazioni di una societa civile. Udine: Del Bianco, 1995. P. 130–157.
51.Ara A. Italian! e sloveni nel Litorale austriaco, 1880–1918 // Id. Fra Nazione cit. P. 303–316.
52.VerginellaM. L’ascesa della nazione ai confini dell’Impero asburgico // Trento e Trieste. Percorsi degli italiani d’Austria dal ’48 all’annessione / a cura di F. Rasera. Rovereto: Edizione Osiride, 2014. P. 67.
53.Cattaruzza M. L’ltalia e il confine orientale 1866–2006. Bologna: il Mulino, 2007. P. 46 и далее.
54.Monza HL. Italiani di Dalmazia. Dal Risorgimento alia Grande Guerra. Firenze: Le Lettere, 2004.
55.Ara A. Gli austro-italiani e la Grande Guerra: appunti per una ricerca // Id. Fra Nazione cit. P. 375.
56.Capuzzo E. Dall’irredentismo all’annessione // Id. Alla periferia dell’Impero. Terre italiane degli Asburgo tra storia e storiografia (XVIII–XX secolo). Napoli: Edizioni scientifiche italiane, 2009. P. 57–71.
57.Т.е. в непосредственном подчинении империи. – Прим. пер.
58.Cattaruzza М. Il primato dell’economia: egemonia politica del ceto mercantile (1814-60) // Storia d’Italia. Le regioni dall’Unita ad oggi. Il Friuli-Venezia Giulia. Vol. I / a cura di R. Finzi, C. Magris, G. Miccoli. Torino: Einaudi, 2002. P. 174–175.
59.Garbari M. L’irredentismo nel Trentino // Il nazionalismo in Italia e in Germania fino alia Prima guerra mondiale / a cura di R. Lili, F. Valsecchi. Bologna: il Mulino, 1983. P. 320–322; Sestan E. Autonomie e nazionalita nella monarchia austro-ungarica // Convegno storico-giuridico sulle autonomie e sulle minoranze. Trento 27–28 ottobre 1978 / a cura di M. Garbari. Trento: Studi trentini di scienze storiche, 1981. P. 19–42.
60.Cole L. Patriotic Celebrations in Late Nineteenth and Early Twentieth-Century Tirol // Staging the past. The politics of commemoration in Habsburg central Europe, 1848 to the present / ed. by M. Bucur, N. M. Wingfield, West Lafayette, Indiana: Purdue University Press, 2001. P. 75–111.
61.См. Johler R. Walther von der Vogelweide. Erinnerungskultur und biirgerliche Identitat in Siidtirol // Biirgerliche Selbstdarstellung. Stadtebau, Architektur, Denkmaler / Herausgegeben von H. Haas, H. Stekl. Wien-Koln-Weimar: Bohlau, 1995. S. 185–203.
62.Gransinigh V. Politica monumentale a Trieste nell’ultimo periodo della dominazione asburgica: parallelism! e tangenze con la situazione trentina // Trento e Trieste cit. P. 83–107.
63.Описание школ и детских садов как национальных траншей, книг как вооружения и учителей как солдат на защите нации см. Gatterer С. «Italiani maledetti, maledetti austriaci». L’inimicizia ereditaria. Bolzano: Praxis 3,1986. P. 125–141; Antonelli Q. Storia della scuola trentina. Dall’umanesimo al fascismo. Trento: Il Margine, 2013. P. 300–313.
64.Zaffi D. Le associazioni di difesa nazionale tedesche in Tirolo e nel Litorale // Regioni di frontiera nell’epoca dei nazionalismi. Alsazia e Lorena / Trento e Trieste. 1870–1914 / a cura di A. Ara, E. Kolb. Bologna: il Mulino, 1995. P. 157–193.
65.О Нициональной лиге см. Redivo D. Le trincee della nazione. Cultura e politica della Lega Nazionale (1891–2004). Trieste: Edizione degli ignoranti saggi, 2005; De Rosa D. Gocce di inchiostro. Gli asili, scuole, ricreatori doposcuola della Lega Nazionale. Sezione adriatica. Udine: Del Bianco, 2000; Wedrac S. L’ira dell’aquila: lo scioglimento della societa scolastica «Lega Nazionale» nel Litorale austriaco // Storia e Futuro, 2009,19 (http://storiaefuturo.eu/lira-dellaquila-sc ioglimento-societa-scolasticalega-nazionalenel-litorale-austriaco).
66.О спортивных ассоциациях см. Tonezzer Е. Il corpo, il confine, la patria. Associazionismo sportivo in Trentino (1870–1914). Bologna: il Mulino, 2011; Ginnasti di frontiera. Associazioni sportive in Trentino 1871–1914 / a cura di Q. Antonelli. Trento: Museo storico in Trento, 2001.
67.Подробности инцидента см. Tonezzer. Il corpo cit. P. 54–62.
68.Чезаре Баттисти (1875–1916) – национальный герой Италии, политик, уроженец Тренто, итальянский патриот, казненный австрийцами за «предательство». – Прим. пер.
69.Ara A. La questione dell’universita italiana in Austria // Id. Ricerche sugli austro-italiani e 1’ultima Austria. Roma: Editrice ELIA, 1974. P. 9–140.
70.Universita e nazionalismi. Innsbruck 1904 e 1’assalto alia Facolta di giuris-prudenza italiana / a cura di G. Pallaver, M. Gehler. Trento: Fondazione Museo storico del Trentino, 2010.
71.Garbari М. L’irredentismo nella storiografia italiana // Regioni di frontiera cit. P. 27–60.
72.Furlani S., WandruszkaA. Austria е Italia. Storia a due voci. Bologna, Cappelli, 1974; Gatterer. «Italian! maledetti» cit.; Berghold J. Italien-Austria. Von der Erbfeindschaft zur europaischen Offnung. Wien: Werner Eichbauer Verlag, 1997.
73.Джузеппе Мадзини (1805–1872) – национальный герой Италии, политик-патриот, боровшийся за объединение страны.
74.Mazzini G. Scritti editi ed inediti. Vol. LXXXVI. Imola: Cooperativa tipografico-editrice Paolo Galeati, 1940. P. 19; см. также Cattaruzza. L’Italia e il confine orientale cit. P. 18–19; Romeo С. Il fiume all’ombra del castello. Il concetto di «Alto Adige» // Storia e regione / Geschichte und Region, 9, 2000. P. 135–151.
75.Ara A. L’irredentismo fra tradizione risorgimentale e nazionalismo // Id. Fra Nazione cit. P. 320 и далее.
76.Документ опубликован в: La campagna del 1866 nei documenti militari austriaci. Le operazioni terrestri / a cura di A. Filipuzzi. Padova: Universita degli studi di Padova, 1966. P. 396–397.
77.Ara A. Gli italiani nella monarchia asburgica (1850–1918) // Id. Fra Nazione cit. P. 257; Corsini. Gli italiani cit. P. 27.
78.Цит. no: Corsini. La questione nazionale nel dibattito trentino // Problemi cit. P. 114.
79.Monteleone R. La politica dei fuorusciti irredenti nella Guerra Mondiale. Udine: Del Bianco, 1972.
80.Цит. по: Garbari М. Il Trentino fra Austria е Italia: un territorio di confine nell’eta dei nazionalismi // Simboli e miti nazionali tra ‘8oo e ‘900. Atti del convegno di studi internazionale, Trento 18–19 aprile 1997 / a cura di M. Garbari, B. Passamani. Trento: Societa di studi trentini di scienze storiche, 1998. P. 20.
81.Битва при Адуа – решающее сражение Итало-эфиопской войны 1895–1896 гг.: произошло 1 марта 1896 г. близ города Адуа и закончилось поражением итальянцев.
82.Об отношениях между ирредентизмом и националистическим движением см. Sabbatucci G. Il problema dell’irredentismo е le origini del movimento nazionalista in Italia // Storia contemporanea, 1970. P. 467–502; 1971. P. 53–106.
83.Мы привели изначальную форму фамилии политика из Трентино, которая только после Второй мировой войны стала писаться как «Де Гаспери».
84.Degasperi A. La coscienza nazionale positiva // Il Trentino. 17.3.1908; nepeизд. в: De GasperiA. I cattolici trentini sotto 1’Austria. Antologia degli scritti dal 1902 al 1915 con i discorsi al Parlamento austriaco. Vol. I (1902–1908) / a cura di G. De Rosa. Roma: Edizioni di storia e letteratura, 1964. P. 288–289; Trinchese S. L’altro De Gasperi. Roma-Bari: Laterza, 2006.
85.L’attivita del Partito cattolico popolare friulano negli ultimi venticinque anni (1894–1918) (1919) / a cura di I. Santeusanio. Gorizia: Istituto di storia sociale e religiosa, 1990.
86.Ivi.
87.Sestan Е. Cesare Battisti tra socialismo e irredentismo // Atti del convegno di studi su Cesare Battisti. Trento, 25-26-27 marzo 1977. Nel quadro delle manifestazioni del centenario della nascita di Cesare Battisti. Trento: TEMI, 1979. P. 13–56; Monteleone R. Il movimento socialista nel Trentino 1894–1914. Roma: Editori Riuniti, 1971.
88.В итальянском обиходе «белая» политическая окраска присваивалась католической ориентации, в противовес «красной» (социалистической и коммунистической). – Прим. пер.
89.Cattaruzza М. Il socialismo di lingua italiana in Austria // Regioni di frontiera cit. P. 61–98.
90.См. ясное изложение позиции в: Vivante A. Irredentismo adriatico. Contribute alia discussione sui rapporti austro-italiani. Firenze: Libreria della Voce, 1912.
91.См., к примеру, Bresciani G. Una generazione di confine. Cultura nazionale e Grande Guerra negli scritti di un barbiere rivano / a cura di G. Fait. Trento: Museo del Risorgimento e della Lotta per la Liberta, 1991.
92.См. Tonezzer E. I trentini in Austria. La costruzione di un’identita nazionale // Contemporanea. Rivista di storia dell’800 e del 900. XII, 2009, 3. P. 471–493.
93.Cole. Differentiation cit. P. 98.
94.Monteleone R. Un documento inedito: gli appunti di Giovanni Pedrotti sull’opinione pubblica trentina alia vigilia della la guerra mondiale // Materiali di lavoro. Nuova serie, 1,1983,1, P. 27–34; также Id., Il Trentino alia vigilia cit.
95.Leoni D., Zadra C. Classi popolari e questione nazionale al tempo della prima guerra mondiale: spunti di ricerca nell’area trentina // Materiali di lavoro. Nuova serie, 1,1983,1. P. 5–26.

Pulsuz fraqment bitdi.