Kitabı oxu: «Дримхакеры. Берег Молний. Рассказ»

Остров ждал его тысячелетия. Скала хранила тайну. Но откровение стоило жизни. И чтобы её обрести, Андрею пришлось умереть.

Заключённый бежит из зоны через магический лаз и попадает на остров, созданный древней цивилизацией. Там он находит скалу с буквой «А», вызывает бурю, теряет кольцо-якорь, умирает от молнии — и встречает фигуру из света, которая называет его Творцом. А в это время на старой даче семь человек держат круг, чтобы вернуть его тело к жизни. Мистическая притча.

Реальность — неизвестна

Андрей стоял на плацу кирпички, покорно ожидая окончания поверки. Солнце жгло затылок, земля горела под ногами, воздух душной петлей стиснул горло. Сколько ещё впереди таких дней?

Над зоной вихрем промчался раскалённый поток ветра, громыхая ржавым железом продавленных крыш. Шквал из пустыни сек мелким песком лица, заставляя щуриться и задерживать дыхание. Небо стремительно затягивали свинцово-багровые тучи.

А потом пришёл дождь.

Сначала — редкие, тяжёлые капли с шипением впитывались в раскалённую землю, оставляя на ней тёмные, быстро расплывающиеся пятна. Они падали с неестественно низкого, тёмного неба, которое всего час назад было белым от зноя. Андрей подставил лицо — вода обожгла обветренную кожу, смешалась с пылью и потом, потекла по щекам мутными ручьями.

И разверзлось небо.

Это был не просто ливень. Это был потоп. Вода обрушилась на зону сплошной массой, с грохотом, похожим на обвал. Она заливала плац, превратив песок в жидкую, вязкую кашу. Она была везде — в бараках, в столовой, в карьере. Потоки просачивались сквозь щели в крышах, навесах.

Но на кирпичку возили всегда.

Люди стояли на плацу промзоны, сгорбившись под этим бесконечным водопадом, и молчали. Кто-то пытался укрыться под козырьками цехов, но конвоиры, мокрые и злые, дубинками выгоняли обратно.

Дождь лил не прекращаясь. Хлестал по лицам, заливал глаза.

— Печь! — раздался новый крик, перекрывающий шум ливня. — Рухнувшую печь нужно разобрать! Затечёт глиной — мы не сможем её восстановить! Всю падаль к цеху!

Их погнали к цеху. Там, где когда-то стояла печь, теперь была груда обгоревших кирпичей, покрытых слоем глины. Им раздали лопаты и кирки. Крышу уже успели разобрать, и они работали под дождём, разгребая завал. Кирпичи были скользкими и тяжёлыми, набухшие, они разваливались в руках.

Андрей, сжав черенок лопаты, пошёл к печам. Рядом уже тащили брёвна, тачки с камнями и ржавыми прутьями. Кто-то — он даже не запомнил его лица — подошёл к нему, протянул пару тряпок: замотай руки, кожу сдерёшь. Андрей посмотрел на него. У того были пустые, серые глаза, как у всех здесь. Он взял тряпки, намотал на пальцы: — Спасибо! Тот кивнул, уходя.

Свод печи обрушился, и теперь он стоял перед стеной, которая выросла на месте лаза. Воспоминание об этом внезапно обожгло его: он тогда присел, заглянул под рельсы, лаз был открыт — тёмный, морозный, — и в тот же миг началась поверка и он ушел. А когда вернулся — лаза не было.

А дальше — череда безнадежных дней и воспоминание о свободе стиралось ластиком серости… Как однажды сказал старик Реутовский —скот не должен мечтать, не его это дело. А чье — спросил он. И как тогда жить, не мечтая? Как тебе скажут, так и будешь жить, отрезал тот. Больше они к этому вопросу не возвращались.

А теперь и поговорить не с кем.

Глины было много. Она была везде, как та текучая стена, что затянула его на дно в карьере. Он работал, не думая, и вдруг, сквозь серую пелену дождя, заметил что-то знакомое.

Сердце забилось частым ритмом: неужели? Это оно! Наклонившись, разглядел тонкую, почти незаметную щель меж камнями, из которой тянуло холодом. Щель была там.

Он начал копать. Медленно, чтобы не привлекать внимания. Вокруг него, согнувшись под дождём, люди так же методично разбирали завал. Никто не обращал на него внимания. Все были как тени, потерянные в этом аду. Они перебирали кирпичи, отбрасывали их в сторону, и каждый из них был похож на другого — грязный, мокрый, безликий.

Прошёл час. Или два. Он потерял счёт времени. Копал, отрывая заплывающую нишу. Щель росла. Она становилась шире, глубже. И наконец он пробился. Внизу, под грудой обломков, зиял чёрный провал. Лаз, о котором говорил старик. Он был открыт.

Андрей замер, чувствуя, как кольцо под робой начинает вибрировать — тихо, но настойчиво, как второе сердце.

Старик говорил: кольцо — это якорь. Пока оно при тебе — есть путь назад. Потеряешь — останешься тут навсегда. Он оглянулся — никто не смотрел. Свет прожекторов разрезал потоки дождя, но они были направлены на другие участки. Конвоиры, укрывшись под навесом, курили и ругались на погоду. Их силуэты расплывались в водяной пелене, и они не видели его.

Это был шанс. Или смерть.

Не раздумывая, Андрей змеёй скользнул в щель, чувствуя, как острые края камней рвут робу в лохмотья. Лаз был узким и тёмным. Душным. Холод обжигал только сначала, а потом тянулась затхлая темнота. Он полз на ощупь, чувствуя, как кольцо на груди становится всё горячее. Метка на его ключице отозвалась тупой, тянущей болью.

Он знал: это его единственный путь.

Тоннель извивался, то сужаясь, то расширяясь. Густой, спёртый воздух пах плесенью и тленом. Андрей исступлённо полз в абсолютной темноте, не останавливаясь. Он не знал, сколько продлится этот путь. Может, минуту. Может, час. Но он знал, что должен продолжать идти. Или умереть.

Вдруг проход оборвался — и он провалился вниз. В бесконечную, мёртвую тьму.

Остров

Лаз, чавкающий склизкой глиной, узкий и тёмный, вдруг расширился, и Андрей провалился в пустоту, без верха и низа. Тело перестало его слушаться. Он просто летел, чувствуя, как кольцо на груди бьётся в такт сердцу, разгоняя тьму вокруг, оставляя за собой светящийся след.

Где-то далеко, в конце тоннеля, он увидел свет — мягкий, золотистый, разливающийся, как рассвет. Он летел к нему, и каждый миг этого полёта был прекрасен…

А потом — тишина.

Он ударился о что-то тёплое и податливое, и лёгкие наполнились воздухом. Он был жив. И лежал на берегу. Белый, мелкий, тёплый песок под ним. Над ним больше не было свинцового неба зоны. Не было дождя, смерти, крови. Не было боли — только глухая, усталая пустота.

Он лежал на спине, глядя в небо. Оно было бесконечным, чистым, безупречно синим, без единого облака. И простиралось во все стороны, прозрачное, глубокое, бесконечное. И в этой бесконечности не было ничего — ни самолётов, ни дыма, ни следов человеческой жизни.

Медленно, с трудом, повернул голову и увидел океан.

Он жил. Он дышал. Он говорил. Волны накатывали на берег, оставляя кружево пены на влажном песке, и уходили назад, чтобы вернуться снова. Они шептали что-то на языке, который он давно забыл. Их шум был ровным, мерным, успокаивающим — как сердцебиение мира, как дыхание планеты.

Он смотрел на океан, и слёзы текли по щекам. Он просто лежал и смотрел, чувствуя, как солёные ручейки жгут его обветренное лицо.