Kitabı oxu: «Мормилай. Грёзы проклятых»

Name: Мормилай. Грёзы проклятых
Author: Андрей Журкович

Şrift:

Глава 1

Смерть не забирает жизнь, она ставит точку. Тем горше судьба тех, для кого эта точка стала запятой.

Темнота. Она длилась вечность, тысячу вечностей, и не было даже мига проблеска надежды. Я тонул в бездонной пропасти естества, забыв, как дышать и мыслить. Моего тела не существовало. Был лишь вихрь, что танцевал под покровом великой ночи. Отчего-то я знал, что не существует ничего, кроме неё. Мягкая ультрамариновая дымка окутывала меня, нежно шепча несуществующие слова. Разум угасал, растворяясь в ней, наслаждаясь вечностью, что давно ждала и манила.

Вдруг вспышка света озарила вселенную, рассеивая мрак. Я снова видел, но не был этому рад. Каменные стены, горящие факелы и лицо, незнакомое и перекошенное от ужаса или, быть может, удивления. Над бездыханным телом склонилась какая-то тварь; у меня б язык не повернулся назвать её человеком. Нутро кричало об опасности, чуя противоестественную природу этого существа. Я видел всё со стороны, будто моя душа наблюдала за омерзительной и в то же время чарующей своей необратимостью картиной. Некромант склонился над телом. Из груди мертвеца поднимается зеленоватое облако… Жизнь? Сила? Душа? Увиденное заставило мысленно сжаться.

«Нужно уходить, — подумал я. — Я не должен был этого видеть. Прочь, назад, навстречу бездне».

На какой-то миг показалось, что мне удалось удрать. Каменные стены растворились в ультрамариновой дымке, а целительная темнота прогнала прочь тяжкие мысли. Можно было бы сказать, что я спал, но этот термин не способен отразить пребывание в бесконечной пустотной пропасти, будучи ничем и никогда. Здесь исчезал не только свет и мысль, но и само время. И когда уже казалось, что вечность приняла меня, я снова увидел проклятый свет. Я испытал разочарование и злость, первые чувства спустя… сколько? Не знаю. Я глядел, как свет поедает черноту мира, как он рисует очертания, заполняет их красками. Я ненавидел свет, а он ненавидел меня, возвращая туда, где вместо вечности поджидало нечто иное.

У меня зачесалось плечо. Не глядя, я поднял руку и принялся истово терзать ногтями оголённую кожу. Никаких ощущений. Я сознавал, что касаюсь себя, но не чувствовал прикосновений. Вдруг свет пронзил меня, мои глаза, выжигая, испепеляя и уничтожая. Тяжёлый хрип прорвал тишину склепа. Я рывком поднялся, силясь вздохнуть… Но никак не мог. Голова закружилась. Я потянулся рукой, ища опору, и упал… С могильной плиты? Стола?

Боль пульсировала во всём теле. Я обхватил руками голову, и крик показался колокольным звоном в полночной тишине. Перед глазами был только каменный пол, на который извергалось моё нутро с рвотой, окрашивая плитку кровавой мерзостью. Я завалился на бок и зарыдал. Но не было слёз, как и не было сил бороться. Только гортанный и хриплый стон свистящим эхом отдавался от стен. Тогда я замер. Лежал так, не знаю, сколько, путаясь в мыслях и дрожа всем телом. Затем пошевелился и попытался встать. Первая попытка окончилась падением. Ноги не слушались, голова шла кругом. Я падал вновь и вновь, но не чувствовал боли, извиваясь, словно червь.

Полежав с минуту, а может и час, я осторожно перекатился на бок и сел. Перед глазами всё плыло. Меня мучал спазм, который поначалу я принял за икоту. Это была судорога, которая пронзала тело, заставляя вновь и вновь обрушиваться на земь. Цепляясь непослушными пальцами за операционный стол, я встал. Вокруг всё было залито кровью. Я сделал шаг, затем ещё один. Шатаясь, словно пьяница, я вышел в коридор и замер, пронзённый непонятным и доселе неведомым чувством.

— Замри, — повелел властный голос.

И я повиновался, не смея даже вздохнуть, хотя я и не понимал, могу ли вообще дышать.

— Повернись, — отчеканил неизвестный.

Я хотел было воспротивиться, как вдруг почувствовал невероятное по своей силе жжение в затылке… Я не мог противиться этому голосу. Он был словно всем в моей жизни. Он мною правил. Он повелевал. Он не ждал протестов и компромиссов, а мог только указывать и принуждать.

— Повернись, — повторил он, и боль сломила волю.

Я послушно обернулся, уставившись на мужчину, застывшего посреди коридора.

— Вернись обратно, — спокойно велел он.

И я повиновался, вернувшись в комнату, где очнулся, не чувствуя ног, рук и уж тем более забыв о гордости. Был лишь голос. И боль.

С потерей воли я потерял счёт времени. Мне не хотелось ни есть, ни спать, справить нужду или размять мышцы. Тело послушно лежало в ожидании новой команды того, кто владел магнетическим голосом, малейший звук которого резонировал в каждом уголке моего тела. Когда неизвестный вернулся, я не смел даже скосить глаза, чтобы увидеть его лицо снова.

— Встань, — скомандовал голос.

Я повиновался. К моему удивлению, головокружение и слабость в теле ушли. Напротив, я словно бы даже обрадовался, что чуждый голос мною командует, пробуждая от забытья.

— Повернись, — велел мужчина.

Я снова безропотно повиновался. Передо мной стоял мужчина средних лет. В одной руке он держал клеть с горящей лучиной. Огонь должен был едва рассеивать мрак, но было необъяснимо светло.

«Я вижу в темноте? Странно. Почему так?».

Впрочем, из всего того, что происходило с моим организмом, данный факт вызвал наименьшее удивление.

«Ну, вижу и вижу. Что это меняет?».

Чёрная борода и аккуратно подстриженные волосы, бледная кожа, высокие скулы и карие глаза… Глаза неизвестного полнились самодовольством и интересом. Он осматривал меня так, словно я был скульптурой, а он — мастером, сотворившим очередной шедевр. На его шее висел чудной амулет. Камень, который я поначалу принял за кварц, был черен, как ночь, а внутри него то и дело поблёскивали тусклые сполохи, сменяемые клубящимися дымчатыми разводами. Отчего-то мне тотчас захотелось схватить камень, руки успели дёрнуться вперёд, но замерли, услышав строгое:

— Нет!

Мужчина нахмурился. Перевёл взгляд на мои руки, затем заглянул в глаза и мерзко ухмыльнулся. Поставив клеть с лучиной и протянув ладонь, он панибратски похлопал меня по щеке, как вдруг резко вцепился пальцами в лицо.

— Чуешь, да? — ехидно осведомился неизвестный, постучав ногтём по кристаллу. — Это твоё. Вернее, было твоим. Больше тебе это не понадобится.

Резко развернувшись, он зашагал прочь из камеры, бросив на ходу:

— Следуй за мной.

Я повиновался. Не мог не повиноваться. Огонь в голове управлял мною, диктуя то, что следует делать. Мы двинулись по длинному коридору. Каменная кладка была стара, местами её покрывал мох и плесень. С потолка капала вода, образуя под ногами небольшие лужи. Мужчина шёл уверенным быстрым шагом, поднимая сонмы брызг, летевших на его тёмный плащ. Его это, казалось, совершенно не волновало. Я покорно следовал за ним, временами косясь по сторонам. Это было что-то вроде заброшенной тюрьмы. Множество одинаковых камер с ржавыми решётками; ни одна из них не была заперта на замок. Почти все помещения пустовали, лишь в двух я заметил столы, похожие на тот, на котором я очнулся. Поверх столов лежали тела, накрытые серой тканью.

В конце коридора мужчина толкнул истлевшую от времени деревянную дверь и начал подниматься по лестнице. Он оглянулся на меня, смерив прищуренным взглядом, а затем продолжил свой путь, так ничего и не сказав. Лестница вывела нас в просторный амбар, ныне пустующий. Копны гнилого сена, поломанная телега да развалившаяся от времени лавка. Выйдя на улицу, неизвестный флегматично отвязал поводья запряжённой в телегу лошади, мотнув мне головой.

— Забирайся в телегу и ложись.

Я повиновался.

Взяв вилы, мужчина забросал меня сеном. Вскоре мне уже ничего не было видно, но я его слышал и ощущал. Когда он куда-то удалялся, а затем приближался, я чувствовал покалывание в затылке. Телега качнулась и покатилась, то и дело подпрыгивая на ухабах. Лёжа под настилом сена, я, пожалуй, впервые с момента необъяснимого пробуждения успокоился. В тот же миг мысли, будто таран, ворвались в сознание, разбивая то, что осталось от человеческой памяти, на мельчайшие осколки. Я помнил всё. Каждый миг своей жизни, но теперь она казалась неизмеримо далёкой, полуденной тенью, что исчезает по воле чего-то большего, чем я сам, и в то же время мною уже не является.

«Что станет с моей женой и дочерьми?».

Вопрос воспарил, будто пёрышко, к пламени свечи и растворился в огне, который жаркой волной прокатился по затылку, отвергая его. Отчаяние и разочарование придало мне сил. Сконцентрировавшись насколько мог, я попытался вызвать в памяти их лица и с ужасом понял, что не могу этого сделать. Они где-то были, это не вызывало сомнений, но образы при каждой попытке оставались миражами, размытыми чертами, не складывающимися в ясную картину.

Мы ехали долго, за это время я успел порядком себя истерзать до того, что, когда телега остановилась, а сено убрали с моего тела, даже этому не удивился. Полнейший и неописуемый ступор сковал мои мышцы, лишив интереса к… жизни? Я отчего-то точно знал, что расстался с этим даром навсегда.

«Он некромант. Один из тех выродков, что играет с чужими судьбами, поднимая из мёртвых. Так почему же я всё слышу и понимаю? Нужно моё тело? Забирай! Оно мне не без надобности! Что ты сделал с моей душой, ты проклятый психопат?».

— Вылезай наружу, — скомандовал мужчина.

Я повиновался. Телега стояла во дворе старинного особняка. Ему было не менее двух веков. Строители проектировали дом, возводя что-то напоминающее небольшую крепость. Узкие окна-бойницы, высокая башня, примыкающая к главному зданию, флигель для слуг, собственная конюшня и колодец внутри двора, окружённого четырёхаршинной каменной стеной. Во дворе, кроме нас, был лишь один мужичок, видимо, местный конюх. Раскланявшись перед некромантом, он поспешно удалился во флигель. Вскоре отворилась дверь, ведущая в особняк. На пороге застыла пожилая женщина. Она была одета в мешковатое чёрное платье, лишённое каких-либо кружевных украшений или изысков. В то же время на её шее сверкало колье, на стоимость которого можно было бы купить несколько деревень с жителями в придачу. Дама чинно прошествовала к некроманту и, остановившись напротив него, вальяжно протянула сморщенную кисть. Мужчина галантно припал к ней губами, однако от меня не укрылось, что он не испытывал в этом жесте никакого трепета. Я почти физически ощутил его отвращение.

— Это он? — коротко обронила женщина.

— Верно, так, — медленно проговорил некромант. — Как обещал. Одна из моих лучших работ.

— Родные не хватятся? — осведомилась дама, разглядывая меня. — Впрочем, этот разговор не для улицы. Прошу меня простить за бестактность, — добавила она, продолжая изучать «товар». — Следуйте за мной.

Я распознал в их диалоге сразу несколько весьма странных и одновременно говорящих за себя вещей.

«Они не поздоровались, хотя тому велят светский этикет. То есть знакомы, либо всё происходящее слишком интимно, чтобы расшаркиваться даже в собственном дворе. Нас видел конюх, который тотчас удалился, значит, пребывание гостя не будет долгим. Никакие другие слуги не появились, хотя должны были, а значит, им запретили покидать флигель. Скрытность? Им есть чего опасаться?».

— Иди за мной, — сказал некромант, глянув на меня.

И прежде, чем я успел об этом подумать, ноги пришли в движение. Уже ставшее привычным жжение в затылке на миг усилилось, но, когда я послушался, исчезло. Мы зашли в дом, миновали прихожую и остановились в зале с длинным столом, за которым сидел ещё один местный обитатель. Им был молодой человек лет шестнадцати. Увидев вошедших, юноша подскочил и поспешно ринулся навстречу некроманту, протягивая на ходу чуть трясущуюся руку. Мой тюремщик сдержанно её пожал и обернулся к хозяйке особняка.

— Присядем, — кивнула она. — Антони, поухаживай за нашим гостем.

Почти опустивший задницу на стул юноша замер, тотчас разогнувшись. Ловко подхватив хрустальный кувшин с напитком благородного гранатового оттенка, он наполнил три бокала на длинной ножке, стоящих на серебряном подносе.

— За сделку, — провозгласила пожилая дама, выхватывая у мужчин инициативу.

Некромант отсалютовал, легонько коснувшись своим бокалом её бокала, а затем и бокала юноши. Мужчина и дама едва пригубили, юноша же отпил значительно больше половины в один глоток.

— Начнём, — начал некромант.

— Мы слушаем, — откликнулась женщина.

— Я подготовил для вас прекрасный экземпляр, — проговорил некромант. — Возможно, лучшего мормилая из всех, что создавал за свою жизнь.

— Весьма высокая оценка своего ремесла. Но вы сказали «возможно». Вы не уверены или есть какие-либо изъяны?

— Пожалуй, изъян у него лишь один, — чуть улыбнувшись, ответил мужчина. — По происхождению он из Русарии.

— М-м-м, значит, рус мормилай. Это не опасно? Ах-ха-ха-ха! — женщина весьма едко рассмеялась, сверкнув глазами.

Юноша рядом с ней тотчас залился напускным хохотом. Некромант лишь сдержанно и вежливо улыбнулся.

— Да простит меня князь за то, что я скажу, но это не только не опасно, это даже хорошо. Всем известно, что русы — чрезвычайно свирепый и дикий народ.

— Но им не ведома доблесть и отвага полянцев! — горячно и едва не крича, заявил юноша по имени Антони, который к тому времени успел налить себе второй бокал вина.

— Глуп тот, кто думает иначе, — в тон ему вежливо ответил некромант.

От меня не укрылось, что он лгал. Каждая фраза, каждое слово, что говорил мой пленитель, отдавались у меня внутри. Я чувствовал его настроение, эмоции, считывал мельчайшие эманации голоса. Затылок то и дело пылал, когда он злился, а в солнечном сплетении появлялась щекотка, когда его что-то веселило.

— Довольно, Антони, — укорила молодого человека дама. — Ни к чему говорить восторженные, но прописные истины, мы не на приёме у князя.

Юноша недовольно закусил губу, но промолчал, бросив на меня неприязненный взгляд. В этом взгляде читалось многое, и, возможно, я бы разозлился или мне бы стало не по себе, если бы не абсолютный и всепоглощающий флёр отрешённости, что укрывал моё естество, ныне лишённое собственной воли.

— Перед вами пехотный капитан псковичей. Я изучил его, как следует, — продолжил некромант, говоря медленно, смакуя каждое слово, явно набивая себе цену. — Отменный, и, говоря «отменный», я безусловно имею в виду «отменный», применительно к русам, экземпляр для создания кадавра.

— Мастер, мы уже поняли, что вы патриот и не восхваляете этих варваров, — чуть раздражённо заметила пожилая дама. — Полно заострять на этом внимание, говорите, как думаете.

— Как будет угодно, — кивнул некромант. — Пехотный капитан псковичей, при жизни именовался Алексеем Яровицыным. Был убит неделю назад при неудачном штурме форта Корвник.

— Я бы предпочла полковника, а не какого-то там капитана, — брезгливо заметила дама.

— Рискну заметить, что для мормилая материал лучше именно капитан, — гадливо улыбнувшись, проговорил некромант.

— Это ещё почему? — ответив ему улыбкой, осведомилась хозяйка особняка.

— С точки зрения военного дела «живых», — некромант сделал акцент на этом слове. — Полковник, конечно же, имеет больший вес. Но в моем ремесле он материал похуже по ряду причин. Во-первых, чтобы честно дослужиться до полковника в Русарии, нужно тянуть лямку едва ли не два, а то и три десятка лет. Как вы понимаете, материал к тому времени естественным образом портится.

На лице дамы напряглись желваки, а взгляд на миг стал подобен стали.

«Надо же, а он тебя зацепил, — подумал я. — Ты старая! Осознанно ли он это сделал? Нет? Но ты приняла это на свой счёт».

— Молодой полковник ещё хуже, — продолжил некромант. — Он получил звание по блату, а значит, может быть лишён как физических дарований, так и умственных.

— Разве для нас имеет значение его интеллектуальные возможности? — осторожно спросил юноша, воспользовавшись заминкой пожилой дамы. — Он же кадавр! Зомби!

— Имеет, Антони, — тихо отозвалась мать.

Я почему-то заметил, что на её лице промелькнула тень. Будто отголосок подавленного воспоминания.

— Имеет и ещё как, — серьёзно подтвердил некромант. — Весь жизненный путь, что прошёл человек до смерти, определяет его суть в посмертии, которое даруют такие, как я. Мормилай — это не гниющий монстр, как принято считать. Это отражение жизни. Он способен мыслить, рассчитывать, предугадывать. Тело помнит практические умения, например, такие как фехтование.

— Он может думать? — деланно ужаснулся Антони. — Может, вы ещё скажете, что он понимает наш разговор?

— Он его слышит, — выдержав паузу, ответил мужчина, улыбнувшись. — И понимает. Секрет создания мормилая заключается в том, что некромант работает с телом, ещё не лишённом души.

Повисла гнетущая тишина. Я видел, как лицо пожилой дамы натянулось. Осторожно глянув на сына, она взяла его за руку.

— Объясни, — чуть хрипло, подавляя подступивший к горлу ком, попросила хозяйка дома. — Для него, — добавила она, едва заметно качнув подбородком в сторону сына.

Я почувствовал жар в затылке, сменяющийся щекоткой в животе. Мой пленитель ликовал от осознания собственной силы и их страха!

— Что такое мормилай? — вальяжно откинувшись на спинку стула, вопросил некромант, окидывая взглядом зал, словно его слушали студенты в аудитории.

Не дожидаясь ответа, он продолжил, заполняя зал невидимым смыслом и властью.

— Мормилай — это не бездушный зомби. О-о-о, нет. Это особый, вернее сказать, особенный кадавр, подчинённый волей некроманта в течение трех дней с момента смерти. Видите ли, — он смолк, вглядываясь в лица потенциальных покупателей. — Душа покидает тело, пусть даже изрубленное в куски, лишь по истечении трех суток с момента смерти. Такой материал не просто лучше, он сильнее в силу того, что ещё не лишился божественной искры, что вверил ему создатель.

Тишина, властвующая в зале, стала тяжёлой, и даже я, покорно стоящий подле стола, впитывал каждое его слово, боясь что-то упустить.

— Создавая мормилая, некромант, то есть я, запирает душу умершего в медальон из особого камня. Я не буду вдаваться в подробности, что это такое. Это для вас и не важно. Правда в том, что я… — он помедлил. — Мы… пленяем душу умершего, запечатывая в артефакт, которым и будем в дальнейшем им управлять. Мормилай умён, ведь он, по сути, почти человек, но он слаб, поскольку не может перечить железной воле того, к кому привязан медальон. Но слаб лишь в сравнении с хозяином, но не его врагами.

От того, что я услышал, у меня… бы закружилась голова, ушла земля из-под ног, быть может, меня бы опять вырвало… Но я стоял, как вкопанный, и впитывал правду. Жестокую, нечестную, омерзительную, чудовищную правду о том, какой теперь стала моя… моё… нет, не жизнь, лишь существование.

«Я в ловушке, — устало и отрешённо подумал я. — В тюрьме, у которой нет решёток. Я даже не погиб… уже. Я пропал».

Что может быть хуже рабства? Лишь рабство, в котором ты заключен на веки вечные. Когда твоя душа продана… проклята? А мир вокруг, прежде прекрасный и желанный, стал лишь ареной осуществления чужих прихотей. Ты даже не можешь себя убить. Не способен. Не имеешь права. Разрешения.

— Перейдём к гарантиям, — откашлявшись, спросила пожилая дама.

— Я готов заключить нерушимый контракт, — по-деловому заявил некромант.

Увы, я слышал о таких вещах. Раньше… В прошлом… Я никогда не думал, что стану участником такого соглашения. По правде сказать, я даже не верил в подобные вещи. Да, бытовали легенды о том, что в мире существуют некие чародеи, умения коих разнятся и, что они избегают афиширования собственных сил. Я слышал о ведьмах и колдунах, о шаманах в конце концов… Но вера в их существование вызывала лишь снисходительную улыбку. Да, я знал, что на службе полянцев есть какие-то мифические некроманты, но я всегда считал их попросту не в меру ретивыми палачами… Теперь же я стоял в зале чужого дома, слушая разговор о том, кто был и есть я… Не имея и малейшего шанса сопротивляться.

— Как именно он погиб? — нарушила тишину пожилая дама.

— Пять пулевых ранений, — небрежно ответил некромант. — Но ни одного в голову.

— Его тело получило повреждения, — весомо заметила дама. — Это не совсем качественный товар.

— Вынужден опровергнуть сие высказывание, — с раздражением сообщил некромант. — Все дырки в его теле я заштопал. Плоть срастил. Сожалею, что вынужден повторять это вновь: мормилай отменного качества, едва ли не лучший. Другого такого вы не найдёте в ближайшие годы.

— Вы сомневаетесь в успехах армии Поларнии? — тотчас осведомился Антони, даже встав.

Некромант перевёл на него полный ярости взгляд.

— Довольно, сын, — рявкнула хозяйка особняка, явно предвидевшая конфликт. — Нас устраивает товар, мы готовы подписать договор.

— Очень рад, — процедил сквозь зубы некромант. — Я тоже готов. Кто будет повелителем?

— Последний вопрос, — нахмурившись, спросила пожилая дама. — Сколько он будет… кхм… функционировать?

Некромант чуть помедлил, обратив свой взгляд на меня.

— Не менее пяти лет. Этот срок я могу гарантировать.

— А после, — не унималась хозяйка особняка. — Сбежит?

— Он не может сбежать. Во всяком случае, при правильном использовании, — скупо ответил мужчина. — По истечении пяти лет начинает нарушаться связь между амулетом, в котором заключена душа, и самим телом. Когда связь прервётся, тело умрёт.

— А душа?

— Останется в амулете, но она уже не будет представлять ценности.

— Мы поняли. Он сможет защитить моего сына от всех напастей? — продолжила гнуть свою линию покупательница.

— Смысл его существования в служении. Мормилай создан для того, чтобы служить господину. Он самый лучший слуга. Идеальный. Он отдаст за него себя без сомнений и размышлений.

— Что ж, я услышала то, что хотела. Начинайте.

Я ждал какого-то ритуала. Некоей инициации, но ничего такого не произошло. Некромант извлёк из-за пазухи сложенный вдвое лист бумаги и толкнул его по столу молодому Антони.

— Я буду говорить, а вы отвечать, — проговорил некромант, неожиданно достав из кармана длинную костяную иглу.

Медальон, что покоился на его шее, бряцнул по столу. Мужчина резко кольнул безымянный палец на правой руке, передав иглу юноше. Тот принял её, повторив его движение. Некромант опустил палец на медальон, оставив на нём алое пятнышко, мальчишка сделал так же.

— Я, Мирел Арджинтарий, снимаю с себя власть над мормилаем, — произнёс некромант. — Читайте следом, — шепнул он.

— Я, Антони Веленский, принимаю власть над мормилаем, — зачитал дрожащий от возбуждения или страха юноша.

— Отныне он будет подчиняться лишь вам, — продолжил некромант.

— Отныне он будет подчиняться лишь мне, — ответил юноша.

— Я клянусь, что никто и никогда не узнает имени покупателя, — сообщил некромант.

— А я принимаю эту клятву, — запинаясь, прочитал Антони.

— Я клянусь, что этот мормилай чист и никогда не навредит хозяину.

— А я принимаю эту клятву и объявляю его своей собственностью, — пискнул юноша.

— Скрепим же сие соглашение огнём, — демонически улыбаясь, закончил некромант.

— Скрепим! — прошептал окончательно перепуганный юноша.

Мать поднесла горящую свечу, поставив её между ними. Некромант простёр ладонь над пламенем и долго держал. Затем его примеру последовал молодой хозяин. Он едва не отдёрнул руку, но вытерпел, будто знал, сколько именно надо держать плоть в огне.

— Вот вам моя рука, — глухо заявил некромант, и я почувствовал, как пол под ногами зашевелился.

— Вот вам моя рука, — ответил юноша.

Когда их кисти соприкоснулись, я ощутил резкий укол в затылке. Головокружение, последовавшее следом, заставило меня упасть навзничь.

— Наденьте амулет, — услышал я эти слова, теряя сознание.

Глава 2

Самые низменные человеческие поступки свершаются от безнаказанности.

Я лежал в траве, наслаждаясь палящим зноем. Никогда не любил холод и всегда обожал жару. Тёплый ветер играл волосами. Я специально дышал медленно, смакуя ароматы трав: клевера и василька, зверобоя и колокольчика.

— Па-а-ап, ну поиграй со мной, — канючил тоненький голосок.

А я притворялся, что сплю.

— Ну, па-а-а-а-ап, давай поиграем! — вторил другой детский голос.

Дочери дёргали меня за штанины, разжимали пальчиками закрытые веки.

— Хрррр, пфффф! — изображал я храп, еле сдерживая улыбку.

— Папа, а ты улыбаешься! Я видела, — пропищала девочка.

— Я первая! Я первая видела! — возразила ей другая.

— Нет, я первая!

— Нет, я!

— Я!

— Я!!!

— Всё, всё, всё, не ссорьтесь! — ласково сказал я, садясь. — Вы обе были первыми!

Злата вкрутилась мне подмышку, обхватив торс руками, и, прижавшись, начала щекотать носом. Леська не отставала. Опустив ладони на щеки, она поцеловала меня в нос.

— Папочка, ты у меня самый любимый!

— Нет, у меня!

— Так, тихо вы! — вновь рассмеялся я. — Вы мои любимые, самые славные на свете девочки!

— Тогда поиграем? — лукаво заглядывая в глаза, пропела Злата.

— Вставай!

— Вставай, папочка!

— Встань, падаль!

В глазах потемнело. Запах луговых трав исчез. Я слепо шарил руками вокруг себя, силясь понять, что происходит. Но тело уже выполняло приказ. Руки оттолкнулись от пола, ноги распрямились. Я открыл глаза. На стенах висели масляные лампады, поигрывая пляской частичек огня и едва заметно чадя чёрным дымком. В комнате не было мебели, зато множество стоек с оружием. Рапиры, сабли, короткие мечи, длинные, гизарма, протазан, клевец, утренняя звезда, бердыш, аркебузы и пистолеты разной тяжести и модификаций.

«Приличная коллекция», — отметил я про себя, тотчас ощутив боль в затылке.

— На колени! — вскричал Антони.

Я безропотно повиновался. Он залепил мне хлёсткую пощёчину обратной стороной ладони, тотчас зашипев от боли. Хотел было ударить снова, но, поймав мой взгляд, остановился.

«Сдрейфил, молодой господин, — подумал я, рассматривая его раскрасневшееся от ярости лицо. — Зачем так пыжиться, я и так сделаю всё, что придёт в твою маленькую и злобную голову».

— Маман отвалила некроманту такую сумму, что дешевле было бы нанять отряд ландскнехтов! — прошипел юноша, отворачиваясь. — Хочется верить, что ты и правда так хорош, как тебя расписывал этот фокусник Арджинтарий.

«Ты ещё заплачь, избалованная девочка. Мамочка купила подарок, а подарок не блестит бриллиантами. Если бы мне не было плевать, я бы расплакался».

Я вдруг понял, что способен хоть как-то ему противостоять. Пока юнец расхаживал вокруг, осыпая меня совершенно бессмысленными и ненужными угрозами и обвинениями, я думал о нём всё, что мне заблагорассудится. Если бы я мог смеяться или хотя бы улыбнуться, то клянусь, мой хохот услышали бы соседи. Однако мой новоиспечённый господин распалялся, а следом за его яростью неотлучно следовала боль. Сперва появилась мигрень, сменившаяся такой мукой, что я иногда терял зрение. Наконец, он успокоился, всласть наигравшись в командира.

«Такому говну, как ты, я бы не то что командовать десятком, даже нужник бы чистить не доверил», — мстительно подумал я.

— Так, надо тебя проверить, — почёсывая мальчишескую, не особо презентабельную бородку, проговорил юноша. — Возьми рапиру.

Я повиновался. Едва ладонь легла на рукоять, у меня внутри будто распустился бутон пламенного цветка. Я попытался шагнуть ему навстречу, но ноги даже не шевельнулись. Поднять руки тоже не удалось.

«Жаль, — подумал я. — Остаётся надеяться, что ты напортачишь с командами. Тогда я тебя заколю».

— Не эту рапиру, болван ты русавый, — раздражённо бросил Антони. — Бери учебную, с пунтой на конце.

Я повиновался. Вернув на стойку боевую рапиру, я взял другую, с петлёй вместо острия. Такие использовались для тренировочных спаррингов.

— Так. Слушай внимательно, мормилай. Твоя задача — меня атаковать и защищаться. Сильно не бить, за каждый синяк будешь платить пальцем.

«Подумаешь, напугал».

Антони набросил стёганую куртку, надел фехтовальную маску и, встав в стойку, замер, метя в меня остриём рапиры.

— Начали, — крикнул он, тотчас прыгнув на меня, стараясь уколоть в лицо.

«А мне, значит, маска не нужна? Ну, давай, коли, лиши меня зрения. Посмотрим, что твоя маман скажет на это».

Не знаю уж, то ли выучка, то ли гордость, но я не позволил ему ударить себя. В последний момент, взяв защиту глубоким шагом назад, я отвёл его клинок в сторону и, толкнувшись вперёд, выиграл соединение. Пунта моей рапиры упёрлась ему в горло. Мне очень хотелось нажать. До одури и зуда в затылке, но я попросту не смог. Тело не слушалось. Я знал, что способен убить его даже петлёй вместо острия, но рука сдержала укол.

— Я поскользнулся! — взвизгнул юнец и саданул меня по лицу гардой.

Я даже не покачнулся.

«Мои дочери бьют сильнее».

— Ещё раз! — прокричал Антони, вставая в стойку. — Нападай!

Я сделал два коротких шага вперёд, выбросил руку и тотчас шагнул назад. Юноша купился, попытавшись контратаковать. Я хладнокровно отвёл его клинок свободной рукой в сторону и шагнул вперёд, приставив сильную часть лезвия к его горлу. Я смотрел прямо в его наглые и столь же глупые глаза. В них пылала ярость. В затылке вновь начал пульсировать пучок боли.

— Ещё раз! — взвизгнул Антони, отшагивая назад.

Я сделал шаг вперёд. Ещё шаг. А затем сразу два, медленно толкнув правую руку, метя ему в грудь. Я делал это нарочито топорно и открыто, чтобы господин мог взять защиту. Тот радостно сбил в сторону мой клинок и уколол в живот, пружинисто опустившись в низкую стойку. Его рапира изогнулась, встретившись с моей плотью, свидетельствуя о том, что хозяин провёл успешную атаку.

— Что и требовалось доказать, — победно заявил Антони. — Русы неспособны учиться, вас легко обмануть, а затем покарать. Неудивительно, что ты сдох, — добавил он, чуть запыхавшись.

«Уже трясёшься. И это мы трижды сошлись, и я поддался. Ох, парень, желаю тебе почаще бросать вызовы на дуэли».

— Ладно, кое-что ты можешь, и это главное, — напыщенно сообщил Антони. — В настоящем бою успеешь принять на себя несколько ударов, а уж я прикончу тех, кто останется.

«Какой же ты жалкий, — подумал я. — Неужели в твоей жизни нет ничего важного и значимого, что ты самоутверждаешься за счёт послушного зомби».

Антони подошёл к окну, сбросив тренировочный колет и маску, плеснул себе воды из хрустального графина в пузатый бокал и жадно его опустошил, проливая на белоснежную сорочку. Приоткрыв ставни, он посмотрел куда-то вниз, некоторое время всматриваясь.

— Ладно, на сегодня хватит, — бросил он ни то мне, ни то сам себе, оставив оружие на глубоком подоконнике. — Иди за мной, мертвяк.

Я послушно зашагал следом.

— Господи, какой же ты тупой, — рявкнул Антони. — Рапиру поставь на стойку! Идиот…

«Эх, что ж… Попытаться всё равно стоило».

Особняк был построен в форме кольца. Мы прошли по длинному коридору, минуя проходные залы, затем спустились на этаж ниже, миновали ещё несколько коридоров, сворачивая, а затем спустились ещё этажом ниже. Антони толкнул ногой дверь, входя на кухню. Здесь хлопотали две кухарки: одна постарше, лет пятидесяти, другая помоложе. Я бы не дал ей больше двадцати. Тугие каштановые локоны свивались в спирали, спадая на её хрупкие плечи. Аппетитная, явно не знавшая кормления грудь, натягивала запачканный мукой передник. Заметив господина, обе опустили головы, застыв, как статуи.

— Майя, ты на сегодня свободна, — ледяным тоном обронил Антони. — Ступай.

— Благодарю, господин, но у нас ещё много работы, — тихо прошептала та, что постарше.

— Я сказал, — процедил сквозь зубы юноша. — Ты. На сегодня. Свободна.

— Благодарю, господин, — дрогнувшим голосом ответила женщина и, отпустив неумелый реверанс, вышла.

Антони прошёл вдоль длинного стола и, подцепив носком стул, выдвинул его и сел. Он молчал, плотоядно разглядывая оставшуюся кухарку.

— Мой новый слуга, — самодовольно бросил он, кивнув на меня. — Он мертвец. Слышала о таких?

— Нет, господин, — ответила Анна, боязливо косясь на юношу. — Страх-то какой.

— Не бойся, — рассмеялся он, натягивая мерзотнейшую улыбку. — Со мной тебе нечего бояться. Я только что задал ему такую трёпку, что в пору нового заказывать.

— Вы храбры, как лев, мой господин, — прошептала кухарка.

— Да, что ты там стоишь, — продолжил Антони, закидывая ноги на стол. — Присядь, отдохни… А, впрочем, налей-ка мне вина!

Кухарка молча отправилась в кладовую, вскоре вернувшись с закупоренной и пыльной бутылкой из тёмного стекла. Достав из буфета хрустальный бокал, она срезала пробку и наполнила его.

— Плесни и себе, — улыбаясь, проговорил Антони.

— Это вино слишком дорогое… господин, — прошептала Анна.

— Плесни, я сказал, — велел юноша, и в его голосе зазвенело подкатывающее раздражение.

Она повиновалась. Достала из буфета ещё один бокал и наполнила его.

— За моего мормилая, — провозгласил тост Антони. — Пусть его посмертие будет ещё ужаснее, чем жизнь!

Он захохотал, и кухарка вежливо присоединилась, бросив на меня несчастный взгляд. Антони залпом выпил вино, затем встал и сам наполнил свой бокал вновь. Отпив половину, он смахнул алые капли манжетом белоснежной сорочки. Глянув на пятно, он деланно скривил губы.

— Какой же я неряха… Придётся выбросить… Впрочем, ладно. Может, отстирают. Надо отдать прачке…

Он медленно расстегнул манжеты, затем пуговицы от шеи к животу. Сняв сорочку, Антони бросил её на стол, рядом с открытой бутылкой вина. Анна была бледна, как мел. Она старательно отводила глаза, но юноша от этого лишь раззадоривался.

— Раздевайся, — скомандовал он.

— Господин, прошу… Не надо.

— Раздевайся, Анна, раздевайся. Чего ты боишься? Я же не стесняюсь тебя, — заявил он, шутливо бросив взгляд на свой голый торс.

Кухарка обречённо сняла передник, а затем начала медленно распутывать завязки на платье. Но остановилась, ещё надеясь, будто он передумает. Конечно же, она ошибалась.

— Пожалуйста, не надо! — прошептала Анна.

«Молчи, дура! — думал я, бессильно наблюдая за происходящим. — Ему этого только и надо. Чтобы ты была маленькая, слабая, чтобы ты плакала».

Вдруг Антони налетел на неё, как сумасшедший, схватив за воротник.

— Что ты за баба такая?! — вскричал он. — Не баба, а бревно! А ты ещё! Чего уставился? — вскинулся он уже на меня. — Отвернись, падаль!

Я отвёл взгляд, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Мне хотелось кричать и бесноваться. Схватить его за грудки и швырнуть о стену. Ледяное спокойствие мертвеца разрывало желание убить. Убить эту чёртову гниду, придушить, раздавить, разорвать на части. Но я не мог сделать ничего.

— Аннушка, ты же не хочешь, чтобы я рассердился? — прохрипел Антони, судя по голосу, окончательно рассвирепев.

— Нет, господин, — плача, ответила девушка.

— Тогда делай, что я сказал! Раздевайся!

«Как жаль, что мать не видит, какое чудовище воспитала», — подумал я, и тотчас ощутил робкую надежду; разум подсказал единственный вариант, что можно сделать.

Я осторожно согнул и разогнул пальцы. Рука слушалась.

«Интересно, как это работает, — думал я. — Каковы границы, за которые мне удастся выходить без приказа? Я не могу причинить вред Антони, но… могу навредить Анне».

Я шевельнул плечом, стараясь двигаться так, чтобы мальчишка ничего не заметил. Рука снова послушалась. Я понял: сейчас или будет поздно.

«Я не могу защитить тебя иначе, Анна... Не смогу никогда, пока он мною владеет. Поэтому, прости, но будь что будет!».

Коротко шагнув к Анне, я с размаху ударил её кулаком в скулу. Девушка, всё так и стоявшая, сжимая завязки платья, не ожидавшая ничего подобного, рухнула на пол, ударившись плечом об стену. Кажется, она потеряла сознание. Антони аж подскочил от неожиданности. Я же снова замер, словно ничего не произошло.

— Это что ещё было?! — прошипел он, испуганно глядя на меня. — Замри! — крикнул юноша, для верности схватив амулет некроманта, висящий у него на шее.

Я действительно замер, стараясь изобразить абсолютный ступор, даже не двигая зрачками. Поняв, что мормилай полностью ему подчиняется, Антони выдохнул.

— Видишь, Анна, как мой слуга чувствует настроение хозяина, — протянул он, старательно скрывая дрожь в голосе. — Надо было слушаться...

Лежащая на полу кухарка не проронила ни звука. Антони явно растерял уверенность, а потому поспешно ретировался.

— Э-э-эм… Ладно… Доброй ночи… — пробормотал он кухарке, стараясь не глядеть на неё. — За мной, — бросил он уже мне, для верности глянув на меня через плечо.

Я послушно шагал следом. Он привёл меня в оружейную, где я очнулся ранее.

— Ложись, — скомандовал юноша. — Пока не приду, лежать!

Погасив масляные лампады, Антони ушёл. Остался только я, глядя в каменный потолок. У меня внутри зияла пустота, которую теперь робко заполняли мыслеобразы прошедшего вечера. Шли минуты и часы, за окном темень сменялась рассветом. А я думал. Думал о том, как его обмануть.

«Надо быть хитрее, покорнее. Притупить его бдительность».

Несмотря на ужас и подлость увиденного сегодня, я обрёл надежду. Осознал, что надо каждый день прощупывать границы дозволенного, и тогда однажды мне выпадет шанс.

«Надо действовать так, чтобы он был во мне уверен. Возможно, следует иногда подыгрывать, чтобы ему понравиться, настолько, насколько можно понравиться прожжённому негодяю. Тогда он расслабится и не будет формулировать приказы правильно, чётко, и однажды ошибётся».

Наутро Антони явился по мою душу. Распахнув дверь привычным пинком, он остановился подле меня, с отвращением разглядывая.

— Надо тебя переодеть. Эта дырявая русарийская форма меня бесит. А то не ровен час, голову снесу!

«Снеси, снеси, — подумал я. — Матушка тебе самому потом снесёт».

— Войцех! — крикнул он. — Войцех!

Спустя пару мгновений в оружейную вошёл пожилой мужчина. Седая шевелюра спадала до плеч. Многочисленные морщины тяжёлыми пластами будто давили на его лоб, отчего глаз почти не было видно.

— Войцех, когда ты уже наймёшь мне камердинера? — скрестив руки на груди, вопросил юноша.

— Когда ваша матушка о том распорядится, — ответил дворецкий. — И вы об этом прекрасно знаете.

Мальчишку явно разозлил укол со стороны слуги, но он не решился нагрубить ему, пробурчав:

— Войцех, сними мерки с этой падали, а затем закажи что-то… Подешевле, но не такое мерзкое. Чтоб не хотелось его убить!

— Как будет угодно моему господину, — поклонившись, ответил слуга.

Антони уже было собирался уйти, но Войцех заговорил.

— Мой господин… Матушка… Она просила вас привести на завтрак мормилая.

— Это ещё зачем? — опешил юноша.

— Мне велено лишь передать, господин, — чинно ответил лакей.

— Чёрт, он уже начинает мне надоедать, — с явной досадой обронил Антони. — Ладно, раз просит… Вставай, пугало!

Я поднялся.

— За мной.

Я повиновался. Мы пришли в тот самый зал, где хозяйка дома принимала некроманта в день сделки. Было накрыто на две персоны. Два отварных яйца в пашотницах, две тарелки овсяной каши, свежий хлеб и графин с морсом и чай.

— Госпожа Сабина… сын, — с поклоном доложил Войцех и удалился.

— Доброе утро, маман, — елейно улыбаясь, протянул Антони.

— Ты её трахнул? — вместо приветствия, язвительно процедила пожилая леди.

— Что, прости? — невинно изумился юноша.

— Ты её трахнул, — утвердительно заявила хозяйка дома.

— Да кого? Матушка? В чём, собственно, дело?

Отложив только что взятую в руки ложку, леди Сабина подняла испепеляющий взгляд на сына.

— Ты трахнул кухарку! Бастардов захотел?! — взревела она. — Я ищу ему невесту, он только морду воротит! А ему оказывается ничего не надо! Он и тут хорошо развлекается! Забавляешься с прислугой? Она не рабыня, Антони! Если она на тебя заявит?! Ты об этом подумал?

— Мама, что за тон… — тихо проговорил Антони.

— Решил обрюхатить кухарку? Наш род и так угасает! Тебе надо жениться и строгать наследников! А ты пьёшь и трахаешься с прислугой! — окончательно теряя лицо, прокричала хозяйка. — Не хочешь выбирать из того, что есть, значит, выберу я!

— Да в чём дело? — топнув ножкой, взвизгнул Антони. — Никого я не трахал!

— А кто разбил Анне лицо?

— Это он! — крикнул юноша, указав на меня, чем тотчас себя выдал.

— Вот за этим я и велела его привести. Ты всегда сваливаешь вину на других! С детства такой… Ты меня разочаровал, Антони… Ох, моё бедное сердце… Как мне вынести эту боль?

— Послушай, там не так всё было…

— Закрой свой рот, — прервала его пожилая леди, в голосе которой вибрировала сталь. — Ещё одна такая выходка, и твоей невестой станет самая жирная и прыщавая девка, какую я только найду.

— Маман…

— И слышать не хочу. Ещё хоть раз притронешься к прислуге, я лишу тебя наследства!

«Прости, Анна, но оно того стоило, — подумал я, чувствуя затылком ненависть моего повелителя. — Хотя бы так… Гематома пройдёт, но теперь эта мразь не тронет тебя… Какое-то время».

Глава 3

Одиночество — это когда ты живёшь в доме, полном людей, а тебе некому пожелать спокойной ночи.

Шли дни. Антони куражился от души. Видимо, некромант оставил ему некую инструкцию, как со мной обращаться, а мать заставляла привыкать к телохранителю и тренироваться. Что он и делал в свойственной обалдуйской манере. Антони мог среди ночи позвать меня, чтобы я вынес ночной горшок, заодно велев хорошенько его отмыть. Ему не требовалось даже вставать, чтобы позвать меня. Лишь мысленный приказ, и я повиновался, поднимаясь в его покои. Юноше нравилось меня донимать. Я же нашёл, как извлекать из этого пользу.

Дело в том, что не всегда перебравший с вином или попросту рассеянный господин формулировал свои приказы четко. Как-то раз, вызвав меня посреди ночи для того чтобы я открыл окно, он лениво бросил:

— Проваливай, падаль!

Я развернулся и ушёл, внутренне ликуя. В его приказе не было конкретики, поэтому, едва я вышел за дверь, зуд в затылке унялся. На всякий случай я вернулся обратно в оружейную и ждал часа два. Особняк был погружён во мрак и забытьё. Никогда бы не подумал, что научусь разбираться в градациях тишины. Смогу постигать её глубину и использовать, как паук паутину. Хозяева и слуги спали. Я слышал их дыхание, слышал, как под полом скребётся мышь, как садится на крышу ночная птица, как по дымоходу карабкается муравей. Первой моей идеей было снять со стойки алебарду, а затем, вернувшись в покои хозяина, подбросить оружие над его постелью.

«Это же не попытка убийства в чистом виде? — подумал я, но всё же оставил эту затею. — Слишком грубо и мелко. Так поступил бы сам Антони. В случае провала я навсегда потеряю доверие, и он уж точно не даст второго шанса».

Когда Антони вновь совершал подобную промашку, я выжидал, пока все заснут, и изучал особняк. Моё ночное зрение позволяло прекрасно обходиться без света. И я научился ждать, как никто другой. У меня была целая вселенная времени и полное отсутствие усталости. Уже скоро я узнал многое. Например, в каких комнатах спят слуги, какие двери можно заблокировать снаружи, где ещё, помимо оружейной, хранится оружие, в котором часу привозят свежее молоко и яйца фермеры, оставляя продукты рядом с крошечным окошком у калитки чёрного входа. Я наведывался в винный погреб, узнав, когда дворецкий забывал его запереть, и был прекрасно осведомлён о вкусах моего господина, даже мог подгадать, какую из бутылок первой подадут ему на следующий день. Конечно же, мне в голову пришла мысль об отравлении. Но и её я отмёл, как чересчур простую.

«Моя душа томится в амулете на его шее. Что, если, увидев, как он наливает себе отравленное вино, я против воли попытаюсь спасти хозяина, выбив бокал из его руки?».

К моему вящему облегчению, Антони больше не обижал Анну. Он был груб и несносен, но инцидент с ночным посещением более не повторялся. Конечно, дело было в матери. Сабина Веленская не питала никаких иллюзий относительно будущего сына, а потому держала его в ежовых рукавицах. Она действительно искала для него подходящую партию, и основным критерием выбора была сильная семья.

«Мать боится, что её полудурок-сынок будет немилостив к супруге, которую запугает и подавит, в результате чего им самим некому будет управлять. А ему нужна такая жена, которая не даст промотать всё состояние».

Поэтому Сабина искала сильную семью, чтобы у невесты была пара-тройка братьев, которых Антони будет бояться. Хозяйка часто принимала гостей, иногда мне удавалось подслушивать их разговоры.

— О-о-о, Вера, если бы ты знала, как я намучалась! — сетовала Сабина. — Иногда я предлагаю ему девиц, с родителями которых даже не говорила. Просто потому, что знаю, он откажется. На самом деле отказывает не он, а ему. Но как я могу об этом сказать? Какой ни есть, он мой единственный сын!

— Твоей вины тут нет, моя дорогая, — отвечала подруга хозяйки. — Он весь в отца. Дурная кровь, уж прости, если…

— Не говори об этом, — строго потребовала Сабина.

— Твоя правда. Но так и знай, эту кровь надо разбавить, быть может, даже не раз. Глядишь, в следующем поколении выйдет что-то путное.

Антони, конечно, знал, что мать от него не в восторге. Возможно, лишь заблуждался в истинных масштабах её разочарования. Так или иначе, отношения сына с матерью были, мягко говоря, натянутыми. Антони был её единственным сыном. Его отец, Арон Веленский, умер пятнадцать лет назад. От первого брака Арон имел сына и дочь; сын погиб во младенчестве. Что сталось с дочерью, узнать не удалось, о ней не упоминали в разговорах. Прочие же сведения я почерпнул из генеалогического древа, написанного на стене в кабинете покойного Арона.

Когда Антони ошибался, давая мне нечёткий приказ, я бродил ночами и искал малейшие ниточки и зацепки, что угодно, что помогло бы мне вырваться из плена. Приходилось осторожничать, порой выжидать по несколько дней. Но я упорно шёл к цели, всё лучше и лучше узнавая своего врага.

Вопреки чаяниям матери, Антони даже и не думал взяться за ум. Его не интересовала ни карьера военного, ни при дворе. О женитьбе парень «думал» лишь за разговорами, которые навязывала Сабина. И как только мать отступала, продолжал заниматься тем, что у него лучше всего получалось — проматывал фамильное состояние.

Антони любил играть. Он часто посещал заведения, в которых оставлял все взятые с собой деньги. Порой он играл в долг, плодя позорные расписки. Я не видел, что это были за места. Хозяин брал меня с собой для охраны, но всегда оставлял дожидаться в кабине дилижанса. Поначалу меня это удивляло.

«На кой чёрт ему телохранитель, если я не могу быть рядом, когда он вне маменькиного «замка»?»

И всё-таки кое о чём я догадывался. Меня привезли в их дом в телеге с сеном, то есть тайно. Ознакомиться с законами Поларнии я по понятным причинам не мог, но отчего-то думал, что деятельность некромантов здесь не под запретом. Вырисовывалось одно и весьма простое заключение о природе подобной скрытности:

«Однажды меня используют для убийства».

Это объясняло многое. Никто не должен был в быту увидеть ни лица мормилая, ни даже знать о том, что таковой куплен семьёй. Тогда в случае необходимости можно использовать безвольного зомби для любой, даже самой безрассудной миссии, пустить в расход, приказать самоустраниться после выполнения задачи. И комар носа не подточит. Кто этот мормилай, чей он? Да кто ж его знает! Они же не могут разговаривать! А сам некромант, продавший кадавра, не выдаст — он заключил нерушимый контракт.

Как-то раз Антони сильно проигрался. Я ждал его несколько часов, изучая потолок дилижанса, рассматривая уже давно известные мне элементы рисунка внутренней обшивки. Вдруг в дилижанс буквально влетел растрёпанный, словно куст терновника, Антони.

— Трогай! — крикнул он, едва его задница коснулась сиденья.

Я привычно замер, дабы не смущать моего господина излишними проявлениями собственного существования.

— Бубновый туз на последней раздаче! — горячно бросил Антони, украдкой глянув в оконце в двери. — Не было у него туза! Он вышел!

«Мне-то какая разница, — подумал я, — Им говори, не мне».

— И ещё эта ухмылочка! — не унимался Антони. — Долг платежом красен! Да что бы я был должен тебе?! — выкрикнул он, ткнув пальцем по направлению к заведению, какое мы уже оставили позади. — Держи карман шире, ловкач! Тебе тут ничего не светит! Я — Веленский! Это тебе что-то говорит?!

Мне это, конечно, ничего не говорило, кроме того, что данный род скоро пресечётся противоестественным образом. Я понял, что Антони попал меж молота и наковальни. Парень без сомнений встрял… был должен. И, похоже, на этот раз значительно больше, чем обычно. Однако сообщить правду своей «маман» юнец не мог, и даже не в силу природной трусости.

«Похоже, вокруг него собралась компания шулеров, которые давно взяли дуралея в оборот. Но на этот раз решили прищучить как следует, — догадался я. — Шутки кончились, Антони. Пора тебе во взрослую жизнь. В твои шестнадцать я уже не просто разучил строевой шаг, а командовал отделением. Но тебе этот навык навряд ли пригодится… Ведь ты не умрёшь на поле боя. Тебя зарежут молодчики кредитора».

Видимо, юноша пришёл к такому же выводу. Когда мы вернулись в особняк, Антони прихватил из погреба две бутылки вина, после чего заперся в своей спальне, велев мне дожидаться указаний в оружейной. Я повиновался. За окнами загорались масляные фонари. Мне не было их видно, лишь размытые световые сферы, что расцветали над стеной. Особняк Веленских стоял на окраине города на очень короткой улице. Здесь было пять поместий по одну сторону дороги, с другой теснились здания частных мануфактур. Оружейная комната, в которой мне приходилось коротать долгие дни и часы, располагалась на втором этаже. Дожидаясь очередного зова, я подолгу стоял у окна, ни о чём не думая, а просто созерцая небо и звёзды.

Я понимал, что не просто изменился, а стоял по ту сторону бытия смертного, но лишь одной ногой, прицепившись к старому миру другой. Я чувствовал запахи, видел, слышал, правда не мог говорить. Мне не требовалось есть или пить. Мысли почти лишились эмоциональной окраски, и многое из того, что волновало меня как человека при жизни, перестало быть важным. Я вспоминал семью, но это не вызывало трепета, на поверхности сознания отпечатался лишь сухой факт — она у меня когда-то была. Когда-то. При желании можно было подсчитать, сколько времени прошло. Но мне не хотелось этого делать. Зачем? Что это изменит? Точно так меня совершенно перестала волновать обстановка на фронте. Я слышал отдельные обрывки разговоров и фраз о том, что стороны склоняются к миру. Мне-то от этого что? Сознание заполняла холодная, всепоглощающая тоска. Всё вокруг казалось блёклым и серым. Я просто замирал у окна и смотрел вдаль невидящим взглядом, теряя счёт времени.

— В мою спальню, — в голове раздался мысленный приказ Антони. — Быстро!

«Ну, наконец-то. Я уже успел соскучиться, — мрачно подумал я и повиновался. — Что сегодня? Горшок, окно или комара убить?».

Однако Антони удалось меня удивить. В спальне был ещё один человек — дворецкий Войцех. Тот сидел у окна за небольшим откидным столом секретера. Перед ним лежало ни что иное, как карта города. Когда я переступил порог спальни, Антони поспешно закрыл за мной дверь.

— Подойди к Войцеху. Слушай и запоминай всё, что он скажет.

Я повиновался.

— Это карта нашего славного Крампо́ра, — проскрипел старик. — Сейчас продаются и поновее, но мне нравится эта. Она составлена очень точно. — Он ласково погладил истёртую бумагу трясущейся жилистой кистью. — Её просто читать. Посмотри, мормилай, мы здесь.

Он указал пальцем на схематическое изображение поместья, которое действительно внешне походило на оригинал.

— А вот здесь проживает один пренеприятный тип. Он обманул нашего господина, украл его деньги и требует ещё. С ним надо разобраться.

— И забрать расписку! — добавил Антони.

— Да, и забрать расписку, — согласился дворецкий.

Повисла тишина. Антони хотел что-то ещё сказать и даже открыл рот, но, поймав мой взгляд на себе, сделал вид, что зевает.

— Для того чтобы попасть в эту часть города, тебе сначала необходимо добраться вот сюда. — Он снова указал пальцем точку на карте. — Это Бронзовая площадь. Ты её легко узнаешь, там много скульптур вдоль канала… Если быть точным, девятнадцать. Охотник и сокол, Мать… Впрочем, не важно. Тебе не нужно этого всего знать… Так вот, добраться до Бронзовой площади лучше всего через парк, там множество тропинок, пышная растительность, и если кто тебя и увидит, то ни за что не поймёт, откуда ты пришёл.

Я кивнул.

— На Бронзовой площади всегда дежурят извозчики. Найми двуколку до верхнего порта. Я напишу тебе записку, покажешь её извозчику. От порта до конечной точки твоего пути надо миновать по прямой четыре переулка: Аптечный, Тупиковый, Кошачий и последний — Угловой. На Угловом повернёшь направо, а затем отсчитаешь одиннадцать домов. Двенадцатый, тот, где живёт нехороший человек.

Дворецкий замолчал, растирая виски и громко дыша.

— Я не знаю, как ты физически оснащён и что умеешь. Заходить в дом с фасада — полное безумие… Антони, — обратился он к хозяину, подняв на него усталый взгляд.

Юноша, всё это время нервно вышагивающий по спальне из конца в конец, остановился подле дворецкого.

— Можешь, всё-таки не стоит? Я не умею планировать стратегически… такие дела. Мы можем сделать только хуже.

— Исключено, Войцех, — тихо, но твёрдо ответил Антони. — Если от него не избавиться, он не отстанет.

— Мормилай, тебе надо убить человека в этом доме. — Дворецкий постучал ногтём по карте. — Сделать это как можно более скрытно. Только его, остальных домочадцев не трогать, они ни в чём не виноваты. Ты способен выполнить такую задачу чисто?

Я кивнул.

«Нет смысла отказывать дворецкому. Если мальчишка решил, то он всё равно меня заставит. Старик хотя бы способен снабдить информацией».

Оба смотрели на меня в нерешительности. Я показал им раскрытую ладонь, а затем изобразил, будто пишу на ней.

— Он хочет что-то написать. — Догадался Войцех. — Господин, не смею рыться в вашем секретере…

Антони подскочил к столу, открыл один из ящиков, достал чистый лист бумаги, затем перо и, налив чернила, замер, с интересом следя за мной. Я написал лишь четыре слова: «мне нужен план дома». Дворецкий почесал в затылке.

— Точного плана я подготовить не смогу. Можно подкупить какую-нибудь из служанок… Но на это потребуется некоторое время.

Я перевёл взгляд на Антони.

— Времени нет, — прошипел он, вытаращив глаза. — Мне дали срок до конца недели. Сегодня среда!

— Уже за полночь, значит, четверг, — сипло поправил его Войцех. — Хорошо, я попытаюсь что-нибудь раздобыть.

— Не попытаюсь, Войцех. Заклинаю тебя! Сделай! — взмолился Антони, заламывая руки. — Иначе всё… Я пропал!

— Сделаю, сделаю, — закивал дворецкий. — Постараюсь… Это всё? — осведомился он, глянув на меня.

Я снова принялся писать: «Тёмный плащ с капюшоном. Сабля, ножны к ней и пояс. Два пистолета, порох, кастет без лезвий, верёвка, засапожный нож».

Антони придирчиво следил за тем, что я пишу, глядя из-за плеча. Дворецкий изучил список, задумчиво кивая головой.

— Понятно, — печально протянул он. — Что ж, тогда дело за мной.

Следующие два дня Антони вёл себя так, словно я если не его друг, то по крайней мере гость. Он ни разу не позвал меня мысленно, да и вообще появился лишь трижды. На второй день прачка Агата принесла мне давно заказанную Войцехом новую одежду. Дверь распахнулась, и в помещение вошла женщина лет тридцати. Её руки от кисти до локтя были чуть красными и сухими, а кожа на ладонях местами потрескалась. Медленно и осторожно подойдя, она остановилась напротив, изучая моё лицо. Она редко высыпалась, это было видно по паутинке красных полопавшихся капилляров на её глазах. Женщина опустила стопку с одеждой рядом со мной. Разогнувшись, она оказалась совсем близко. Её ноздри расширялись, она принюхивалась, подавшись вперёд.

– Никогда такого не видела, – поделилась она, глядя мне в глаза. – Ты меня слышишь?

Естественно, я не ответил, однако, ощутил слабое, но все же ощутимое удовлетворение. Она глядела на меня как на забавную диковинную вещь, но говорила со мной. Этого очень не хватало.

– Говорят… – прошептала она, изучающе глядя на меня долгим взглядом. – Что такие, как ты совершенные убийцы. Это так?

Я молчал.

– У тебя очень добрые, но печальные глаза. Разве обладатель таких глаз может убивать по приказу… – Она осеклась, смолкнув.

Но мне показалось, что мы поняли друг друга.

– Знаешь, – вдруг сказала она, немного помолчав. – Не смотря на эту бледность, и суть… твоего прибывания здесь… Я не боюсь тебя.

Её шершавая ладонь легла мне на щёку. Ощущение прикосновения этой странной женщины всколыхнуло забытые и отринутые чувства. Тело содрогнулось. Мне стало жарче. Агата молчала и только следила за моей реакцией, а я не двигался, изучая её. Чёрные волосы были убраны под чепец, чуть курносый нос то и дело подёргивался, она была простужена. Женщина не убирала руки и принялась тихонько и нежно поглаживать меня. С удивлением я обнаружил, что чувствую и её тепло. Агата неотрывно смотрела мне в глаза, а потом вдруг прильнула и поцеловала в губы. Это было так странно и… дико. Женщина прекрасно знала, кто перед ней. Но она действительно не боялась, а наоборот, жалась ко мне в надежде получить хоть толику тепла даже от такого странного существа. Я и сам не знал, кто я теперь… Мормилай — уже живой, ещё не мертвец, что-то посередине.

«В каком же прекрасном мире живём мы — люди, — раздумывал я, запуская руку в её уже начавшие седеть волосы. — В нём счастье — лишь редкая привилегия, а одиночество — обыденность и приговор».

— Новая одежда… — прошептала Агата, продолжая меня целовать, опускаясь к подбородку, а затем к шее. — Я переодену тебя.

Она начала расстёгивать грязный, пропитанный давно свернувшейся кровью офицерский мундир, медленно и ловко подцепляя пуговицы. Затем стянула с меня штаны и исподнее. Отойдя на шаг, она осмотрела меня с ног до головы. Её щёки зарделись, а с губ сорвался томный вздох. Агата положила ладони мне на плечи, увлекая за собой. Её кисти опустились к низу моего живота. Она смотрела мне в глаза и распалялась всё сильнее и сильнее. Затем уложила спиной на пол и опустилась сверху, не раздеваясь, лишь приподняв подол платья. Сначала Агата двигалась осторожно и неуверенно, но потом принялась страстно шептать на ухо какую-то чепуху, жадно скользя по мне вверх-вниз, чуть подрагивая. Её слова становились громче, а фразы короче. Потом её тело выгнулось дугой, она застыла и рухнула мне на грудь. Мы лежали так долго, я даже начал опасаться, что кто-то может нас застать.

«Мне-то всё равно, а ей наверняка влетит».

Но Агата пришла в себя. Оперевшись о мою грудь, она вновь одарила меня долгим задумчивым взглядом. А затем снова поцеловала и принялась одевать. Собрав мою старую одежду, прачка ушла, так ничего и не сказав больше.

«И всё-таки я почти человек, — думал я будущей ночью, разглядывая через окно звёздное небо. — Пусть обречённый, срок которому словно игрушке, пусть безвольный и бесправный, но… Но. То, что сделала со мной Агата, доказывало, что отчасти я жив. Я другой. Необычный. Переделанный. Но всё-таки человек».

Глава 4

Война — время, когда вместо того, чтобы воспитывать своих детей, мы убиваем чужих.

В воздухе пахло серой и масляной гарью. Ночное небо то и дело окрашивалось мириадами огней фейерверков. Радужные сполохи, искрясь и шипя, разлетались и гасли, донося с запозданием эхо от взрывов. Город праздновал окончание войны. Улицы полнились как простым людом, так и знатью. Их всех в едином порыве радости выгнало под горящее небо общая удача — война окончена!

— За Поларнию! — кричали с одной стороны улицы бредущие навеселе рабочие сталелитейной фабрики.

— За князя! — салютовали им с другой, не менее подгулявшие мастеровые из печатной мануфактуры.

— Клянусь, в одном бою я завалил дюжину русов одним выстрелом из аркебузы! — хвалился собой раскрасневшийся от самогона мужчина с красным нитяным мушкетёрским аксельбантом.

— Да, хорош заливать! Тебя послушать, у тебя была не аркебуза, а мортира! — смеясь, отвечали ему друзья.

— Клянусь честью! — качаясь, возражал вояка. — В битве под Клушиной я положил две дюжины в отчаянной рубке!

— Ага, а потом проснулся и продолжил начищать шлем лейтенанта! — прыснул от хохота голос из толпы.

Вояка что-то кричал ему в ответ, размахивая кулаками, кто-то поддерживал мушкетёра, иные — неизвестного шутника, может быть, даже его лучшего друга. Мне было на всё это наплевать. Я шёл по чужой земле, среди чужих мне людей. Серым незаметным призраком двигался среди них, а они шумели и упивались свалившимся откуда ни возьмись счастьем. Война была окончена. Для них. Меня же на эту шумную улицу в субботнюю ночь выгнал приказ хозяина — убить карточного шулера по имени Яцек Элиаш-Радзиковский.

Войцех не подкачал, он смог раздобыть план дома моей будущей жертвы. Старик оказался не промах. Он нашёл такого человека, который бывал в каждой комнате дома Яцека, но не состоял у него на службе. Такой охотнее продаст, что и вышло. Идеальная кандидатура для подкупа — истопничий инженер. Эти ребята каждую осень становились богаче, чем продавцы ледяного шербета в июле. Самих истопников дворяне содержали на жалованье, а вот инженера, который настраивал и проверял водяную систему и котёл, нанимали по необходимости. Обычно обращались к одним и тем же специалистам, кто строил отопительную систему дома, а затем ежегодно её обслуживал. И, конечно же, истопничьи инженеры имели схемы каждого дома, которому оказывали услуги. Судя по лицу Войцеха, тот отдал за вожделенную бумагу едва ли не все свои сбережения. И всё-таки дворецкий сиял, когда передавал мне план дома. Он угодил своему господину. Антони же сдержанно его поблагодарил.

«Ты должен ему руки целовать и компенсировать все затраты, — подумал я. — Впрочем, кого я обманываю? Ты забудешь об этом уже на следующей неделе, если выйдешь сухим из воды».

Дворецкий снабдил меня и остальным затребованным инвентарём, и теперь по томящейся в ночной дымке улице, скрывая лицо под капюшоном, шагал вооружённый до зубов мормилай. Я отмёл совет Войцеха о поездке на двуколке как глупый и непрактичный.

«Передать извозчику записку… Эх, старина Войцех… Да сколько же ты знаешь извозчиков, которые умеют читать? Ходить от одного кучера к другому по этой вашей Бронзовой площади… Меня так запомнит полгорода. А другая половина обязательно услышит на следующий день «по секрету», что на площади шатался подозрительный немой тип с запиской. Меня, конечно, вполне устроит, если ниточки расследования приведут в дом Антони, только вот я сам скорее всего буду убит при аресте господина… Это решительным образом нарушало мои планы. Ещё слишком рано».

В этой связи и ещё по ряду причин добираться до дома шулера я решил пешком. Я не боялся заплутать, во мне просыпались новые, доселе спавшие чувства. Нечто особое, чем-то сродни незримому компасу. Когда Антони отдал приказ «Мормилай, убей Яцека Элиаш-Радзиковского!», внутри меня словно поселился демон, жаждущий крови. Я вдруг совершенно отчётливо представил лицо Яцека, хоть и не видел его ни разу. А ещё сквозь дома и улицы передо мной плыл незримый для других шлейф воли господина.

Я двигался, словно гончая по следу, но всё же старался не спешить. Когда я замедлялся или останавливался, в затылке начинал нарастать комок жгучей боли. Приходилось бороться с этим, но терпеть. Первый самостоятельный выход в город был крайне важен. Я чувствовал себя узником, отпущенным на выходные домой, хоть данное сравнение и совершенно не к месту. А тем временем гонимые шальным угаром жители Крампора распалялись всё сильнее и сильнее. Моего слуха донёсся звук колокола, а за ним свист и хлёсткие удары кнута. Разгоняя толпу, по мостовой мчалась шестёрка лошадей, запряжённых в телегу с механической помпой, цистерной с водой и пожарной командой. Парни зычно вопили, от души долбя в рынду, которая со звоном возвещала публику о том, что где-то случился пожар. Перепившие горожане встречали их восторженными криками, словно стали свидетелями не беды, а нового, обязательного витка празднества.

«А вот и первые плоды фейерверков».

Я прижался к стене здания, протискиваясь мимо разгорячённой толпы зевак, бегущих следом за пожарной командой. То и дело меня касались чужие тела и руки, задевали плечами, наступали на ноги. Я вдруг понял, что не испытывал раздражения или страха быть обнаруженным. Единственным чувством, блёкло витающим на поверхности моего получеловеческого естества, было отвращение.

«Я — оживлённый мертвец — брезгую их, живых, обществом. Впрочем, и они сейчас не совсем людьми. Это толпа».

В районе порта гуляние шло своим чередом. Положив руки на плечи, люди раскачивались в такт песни уличного артиста. Ему аккомпанировали две молодые девушки, очень на него похожие.

«Наверное, сёстры или дочери, — подумал я. — Семейный подряд».

Одна была лет пятнадцати от роду, веснушчатая, зеленоглазая кокетка. Она весело отбивала о бедро ритм деревянной трещоткой, а другой рукой бряцала бубном. Та, что помладше, совсем ещё кроха, весьма умело дула в глиняную свистульку, старательно исполняя свою партию. Их отец сидел, привалившись спиной к фонтану, на его бёдрах покоились гусли. Обе ноги ниже колен у него отсутствовали. Я почти миновал группу уличных музыкантов, как вдруг замер против воли, заслушиваясь песней мужчины.

Мне ветер гневный выл в лицо,

Сжимали холода.

Когда покинул я крыльцо

Родимого двора.

Шагал, как все, на князя зов,

Сжимай фальшион,

Меняя дымку городов на синеву снегов.

Какое счастье, наконец, помчаться на врага!

Встречай меня, мой враг, хе-хей! Из пуль встречай, пурга!

Сменила зимушку весна,

А следом лета сласть,

Мы бились в поле под дождём,

Боясь в грязи упасть.

Под знойным солнцем мы ползли,

По каменным зубцам,

Даря за каждый локоть — жизнь любимейшим врагам.

Какое счастье, наконец, смотреть в его глаза!

Встречай меня, мой враг, хе-хей! Мортир встречай, гроза!

Сверкнула сталь, удар, удар!

Рази его, булат!

Мы грянули, как бесов хор, под мертвенный набат.

Он покачнулся и упал.

И запрокинул взор,

На неба синь, на тень лесов…

Закончим этот спор!

Мой враг смотрел в мои глаза,

Сжимал мою ладонь,

А я шептал ему слова,

Про дьявольский огонь,

Про кары, пытки и про смерть,

Под яростью творца…

А враг смеялся мне в лицо,

Уже простив слепца.

Какое счастье, наконец…

Но тело сводит боль. Очнулся, вижу… Ног как нет.

И неба нет, лишь смоль.

Встречай меня, мой милый князь, с победою твоей!

Десяток пепельных монет за ноги не жалей!

Лишь пять?

Ну, тоже хорошо. Спасибо, милый князь.

Но, слушай, раз уж так, изволь, одну ногу́ отдать!

Мужчина пел то весело и задорно, то делая многозначительные паузы. Толпа улюлюкала и смеялась, ревела и плакала. А я неотрывно глядел на него, пока он не поднял на меня красные от дыма или слёз глаза. Мы смотрели друг на друга, пытаясь ни то признать, ни то понять. Безногий калека и мормилай. Моя правая рука против воли поднялась, два пальца легли на висок, салютуя безногому солдату. На его лице проступили желваки, но он медленно поднял кисть и ответил тем же, а после отвернулся и заиграл новую песню. Я же пошёл своей дорогой.

В затылке пылающим пожаром разрасталась пелена боли, но я её будто не замечал. Вместо того чтобы следовать бардовой линии, что вела меня к цели, мне взбрело в голову пройтись по набережной.

«Какой бы болью ни сулило сопротивление, она ничто в сравнении с тем, что я уже испытал».

Ноздри щекотал запах водорослей. Под ногами поскрипывал выброшенный на берег тростник. Я и сам не заметил, как оказался у воды. Холодные волны накатывали медленно и нежно, словно лаская. Тёмная вода сулила спокойствие и безмятежность.

«Может, ну его? — лениво подумал я. — Забраться в лодку, привязать к ногам камень потяжелее… Каким бы искусным ни был проклятый некромант, он не может создать ни совершенное оружие, ни бессмертного убийцу. Не может и всё тут. Просто потому, что заигрывающий со смертью заблуждается, будто повелевает ею. Он не владеет смертью, а ворует её. Прячет до срока, но однажды она всё равно возьмёт верх. И над его творением, и над ним самим».

Затылок болел уже настолько сильно, что я опустился на колени, зачерпывая ладонями прибойные волны. Уже не помогало. Тогда, скинув капюшон, я окунул в воду голову.

«Раз и всё… К чёрту, — подумал я, выныривая. — Я сделаю то, что приказано, а затем то, что хочется».

По берегу прогуливались парочки, пришедшие полюбоваться закатом и помиловаться. На меня искоса поглядывали, но никому не было дела. Мало ли, кто сегодня перебрал с выпивкой и решил освежиться? Вернувшись к площади с музыкантами, я заметил, что толпа заметно поредела, а пение смолкло. Не желая больше нигде задерживаться, я двинулся на север, вчитываясь в названия улиц. В этой части города было особенно много питейных заведений, которые, по всей видимости, закрывались лишь с рассветом, а то и не закрывались вообще. Под ногами хлюпало, а после свежести берега даже мой непритязательный уже ни к чему нос беспокоила непередаваемая вонь от блевотины, мочи и испражнений. То тут, то там в переулках гремели хмельные голоса. Одни запугивали друг друга, а на следующей улице уже дрались. Сыпалась ругань и матерщина, визжали женщины, впрочем, скорее задорно, подбадривая своих «кавалеров».

Вдруг за моей спиной отчётливо послышались приближающиеся шаги. Их было пятеро, а может, и больше, я предпочёл не оглядываться, ускоряя шаг.

— Эй, ты, обожди! — крикнули явно именно мне. — Дело есть!

Я откинул полу плаща, доставая из-за пояса пистолет.

— Я кому сказал, стой! — гаркнули за спиной. — А ну, повернись!

Шаги были совсем близко… Пять саженей… Четыре… Я оттянул курок, прижав тёрку к упору в положение боя. Резко развернувшись, не говоря ни слова, прицелился в того, что был самым большим из них, и нажал на спуск. Бабах! С такого расстояния невозможно промахнуться, разве что со страху. Громила замер, не веря себе, глядя на грудь. На его светлой рубахе растекалось тёмное пятно. Не дожидаясь их реакции, я убрал пистолет за пояс, доставая второй. Правая рука нацелила оружие на мордоворотов, щёлкнула пружина взводимого курка.

— Э-э-э-э, господин! Не надо! — промямлил один них.

Громила к тому времени уже завалился на плечи двух товарищей, насилу державших его тушу. Я мотнул дулом пистолета в направлении улицы за их спиной и снова замер, готовый в любой момент пустить его в ход. По счастью, у них начали работать мозги, а хмель моментально выветрился. Не заставляя просить себя дважды, забулдыги подхватили истекающего кровью товарища и поволокли его прочь. Я убрал неразряженный пистолет за пояс, достал первый и перезарядил оружие. Все действия я проделывал нарочито медленно, хладнокровно следя за опустевшей улицей.

«Сегодня праздник. Никого не привлечёт пальба. Фейерверки гремят то тут, то там. Нет смысла спешить».

Закончив с пистолетом, я двинулся дальше к цели. Дом, который отметил на карте Войцех, был уже рядом. Прочитав на очередной табличке «Угловой переулок», я принялся считать дома. В этом не было необходимости, чутьё мормилая само вело к цели, но сказывалась военная дотошность. Дойдя до двенадцатого дома, я ненадолго замер, осматривая окна, сверяясь с планом дома в моей голове. Внутри не горело света, домочадцы, коих, к счастью, было немного, отдыхали. Я прошёл мимо.

«Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать».

Остановившись у шестнадцатого дома, я свернул, прячась в тени поломанной изгороди. Дом недавно пережил пожар, а оттого был необитаем. Легко перебравшись в сад, я миновал участок и выбрался к чёрному проулку. Вход сюда имели лишь владельцы домов по улице. Пахло кошками и гнилью. Сюда владельцы домов, похоже, сливали помои и нечистоты. Пройдя вдоль стены назад и отсчитав четыре дома, я снова оказался у искомого. Тлеющая призрачная ниточка, что указывала на близкую цель, натянулась, словно была реальна.

«Совсем рядом».

Я осторожно потянул на себя калитку. Она не поддалась. Присмотревшись, я понял, что на ней нет замка, лишь простая навесная щеколда. Подцепив её ножом, мне без труда удалось пройти внутрь. Калитка предательски скрипнула, но я даже не дрогнул.

«Это не респектабельный квартал. Дыра для тех, кто имеет какие-то деньги, но не имеет статуса. Тут всё на соплях. Построить — построили, а ухаживать…».

В саду была лишь одна скамейка, несколько яблонь, грядки с клубникой, а венчали всё это скудное хозяйство бельевые верёвки со свежепостиранной одеждой. Оказавшись у двери, я замер.

«Проклятие! Замочная скважина!».

Взлом замков не являлся моей сильной стороной, поэтому, пройдя вдоль дома, я уставился на окно, расположенное на уровне груди. Оно не имело ставней, а запиралось на защёлку изнутри. Достав нож, я принялся ковырять раму, потихоньку расшатывая рейки, на которых держалось стекло, пока оно не поддалось. Просунув ладонь внутрь, мне удалось нащупать защёлку. За спиной мяукнула кошка. Я обернулся, выискивая её глазами.

«Нет, показалось, — подумал я, осматривая сад. — Неужто даже у мёртвых нервишки шалят?».

Это было одной из моих привычек, не утраченных даже после смерти. Задавать самому себе вопросы и иногда даже отвечать на них. Удостоверившись, что снаружи никого, кроме меня, нет, я пролез в окно, тотчас свернув со стола, стоящего под ним, железную миску. Она грохнула об пол с таким звоном, что первой идеей было выскользнуть прочь и бежать. Я замер, вслушиваясь в тишину, которая опустилась следом. Простояв так минуты три, мне почудились чьи-то шаги. Они были лёгкие и едва различимые. Босые ноги шлёпали по направлению ко мне. Рука метнулась в карман, пальцы сжали кастет. Я встал позади двери, которая через несколько мгновений отворилась. В помещение летней кухни вошла женщина, держа на вытянутой руке горящую свечу.

— Матеуш? — прошептала она, щурясь. — Матеуш, это ты? Опять самогонку воруешь? Матеуш? — взмолилась женщина, перепуганная от того, что не застала на месте преступления некоего известного ей Матеуша.

Убедившись, что на кухне никого нет, она развернулась и уже почти вышла, как вдруг вздрогнула, косясь в мою сторону.

«Глаза блеснули в свете свечи», — догадался я и ударил.

Она вздрогнула и опала. Я подхватил тело, осторожно укладывая её на пол. Женщина была без сознания, но дышала. Быстро перешагнув тело, я скользнул внутрь дома, решив поскорее со всем разобраться. Узкий коридор вывел меня к скромной обеденной, не чета той, что была у Веленских. Пройдя через неё, я оказался у внутренней парадной лестницы. Ступени поскрипывали, но ковёр скрадывал звуки шагов. На втором этаже было пять комнат. В той, что была по левую руку последней на этаже, спал батлер хозяина. Несмотря на сравнительную бедность, Яцек держал такого дорогого слугу.

«Потому и нечист на руку, — подумал я, медленно скользя по коридору. — Живёт не по средствам».

Ещё две комнаты пустовали, когда-то в них жил брат и сестра Яцека, затем кабинет его отца и, наконец, бывшая спальня родителей, которую теперь и занимал искомый шулер. Затылок едва не вскипел. Не было и малейших сомнений — он там, за дверью. Потянув ручку двери, я зашипел от негодования: заперто изнутри!

«Не только Войцех непривычен к таким задачам… Я и сам офицер, а не домушник!».

Развернувшись в обратном направлении, я скользнул к комнате, в которой жил слуга. Его дверь поддалась без труда. Не заперто. Молодой батлер лежал в роскошной постели, разметав по подушкам нежные, почти женские руки. На его голове был ночной колпак, на теле — шёлковая пижама.

«Даже не берусь представить, сколько он тебе платит и за что!» — хмыкнул я про себя, грубо ткнув батлера в грудь пальцем.

Тот захлопал глазами и едва не закричал, но я предусмотрительно зажал ему рот. Вторая рука приставила к горлу остриё сабли. Его глаза расширились, мужчина мелко задрожал. Я медленно убрал от его рта ладонь, прижав указательный палец к своим губам, лезвие стали всё ещё холодило кожу у подбородка батлера. Он с готовностью закивал. Я осторожно отодвинулся назад, увлекая слугу в коридор, а затем толкнул вперёд, ткнув остриём клинка между лопаток. Батлер послушно шёл, не пикая. Когда мы оказались у двери его хозяина, я развернул слугу и, показав на дверь, дважды постучал, а затем сделал реверанс. Кажется, до батлера, наконец, дошло, кто его разбудил среди ночи и зачем. Зрачки мужчины расширились, его лоб покрылся испариной, а руки, не находя себе места, то схватывались в замок, то тёрлись о бёрда, смахивая пот. С той стороны послышалась ругань.

— Если это не срочное письмо от князя или на худой конец графа, я велю тебе высечь себя самого!

Я резко указал пальцем на рот батлера и на дверь, придвинув лезвие сабли к его горлу.

— Господин…

— Каспер? Чего тебе?

— Господин…

— Ладно, ладно, сейчас, — пробурчал раздражённый голос.

Но тонкий слух, приобретённый мною в посмертии, говорил о том, что всё вновь идёт не по плану. Скрипнули петли комода или бюро, хозяин дома что-то поспешно искал.

«Голос батлера дрожал! Он догадался!».

Времени на раздумья не было. Я ударил батлера под дых, и как только он согнулся, добавил гардой сабли по затылку. Зажав саблю в зубах, я выхватил из-за пояса пистолет и, взведя курок, нажал на спуск. Кремень вжикнул по тёрке, высекая сонм искр. Громыхнул выстрел! Дверной замок зазвенел и лопнул. Отбросив пистолет, ударом ноги я распахнул дверь, врываясь в комнату. Яцек спешно заряжал аркебузу, увидев меня, он отбросил её, схватив лежащую на постели рапиру, уже извлечённую из ножен.

«Быстро же ты», — успел подумать я, а затем росчерки стали заполнять мир.

Яцек хорошо фехтовал, но был напуган и действовал практически в темноте. Я сразу понял, что надо его загнать спиной в угол, где стояла свеча, таким образом ослепив. Он продержался четыре схода, на пятый я отбил его выпад и уколол сам в плечо вооружённой руки. Яцек выронил рапиру, вжимаясь в стену. Я полез в карман, а затем достал короткую записку, которую протянул ему. На первом этаже раздались тяжёлые шаги и бормотание.

«Ну, какого чёрта, всё летит в тартарары?».

Не обращая внимания на нового гостя, я внимательно следил за выражением лица Яцека, который читал записку. Её составил я сам: «Отдай расписку Антони Веленского!». Шулер прочёл, а затем поднял на меня глаза, нагло и презрительно заявив:

— Я не отдам её тебе. Эта записка — залог того, что ты меня не прикончишь! Если её найдут после моей смерти, это будет отличным доказательством вины Антони.

В этот момент я понял, что он действительно не отдаст. Такие, как он, плавают в шантаже, словно рыбы. Он скорее умрёт, но не отдаст. Рука метнулась вперёд, поражая открытую шею. Яцек замер, выгнулся и рухнул на пол. Тяжёлые шаги за спиной громыхнули у самой двери. Когда грузный мужчина ввалился внутрь, я выстрелил в упор. Лицо конюха окрасилось алым. Он покачнулся и, цепляясь за шкаф, упал вместе с ним. Я угрюмо глянул на тело. Это убийство было совершенно лишним, как и забулдыга на улице.

«Надеюсь, хоть тот выживет и завяжет с разбоем. Хотя… кого я обманываю? Срочно надо уходить. Хватит уже сюрпризов на сегодня».

Подойдя к массивному бюро, я наугад открыл несколько ящиков. В нём было множество бумаг. Целые стопки, перетянутые бечёвкой.

«Так не пойдёт», — решил я, принявшись рвать и раскидывать бумаги по комнате.

Затем, подхватив свечу, я поджёг несколько листков, шторы, балдахин постели и вышел в коридор. Пройдя по остальным комнатам, я повторил свои действия. На полу всё ещё лежал оглушённый слуга. Рядом лежал разряженный пистолет, я машинально подобрал его, заткнув за пояс. Подхватив батлера за ногу, я потащил тело вниз по лестнице. Его затылок стучал по ступенькам.

«Не слишком аккуратно, но скажешь спасибо и на том».

Дойдя до чёрного входа рядом с летней кухней, я отворил дверь и вытащил мужчину наружу. Затем вернулся за служанкой, которую уложил самой первой. Она всё ещё была без сознания. Вынес в сад и её. На втором этаже уже заметно рассвело, пламя играло повсюду, жадно вгрызаясь в стены дома. Я снова вернулся внутрь и прошёлся со свечой по всему первому этажу, подпаливая всё, что хорошо горит.

«Вроде всё… Или нет?»

Подумав, я вытащил из-за пояса один из пистолетов, который только недавно подобрал.

«Хорошая работа, — сказал я себе, осматривая оружие. — На заказ делали».

Ещё не до конца отдавая себе отчёт в том, какую игру буду вести дальше, я улыбнулся своим мыслям и бросил пистолет на пол.

«Привет и только. Как же без привета?».

Пламя уже ревело на втором этаже, и следовало поскорее убираться прочь. Быстрым шагом я покинул опустевший дом, теперь трясущийся от набирающего силу пожара. Стёкла уже начали дребезжать, а жар чувствовался даже на улице.

«Твоя воля выполнена, Антони. Только принесёт ли это тебе счастье?».

Глава 5

Для того чтобы посмотреть на себя со стороны, нужно всего ничего — умереть.

Агата медленно скользила по мне. Её горячее дыхание касалось моего уха. Она непрерывно шептала, скача с темы на тему, словно старалась выговориться не за весь прошедший день, а за жизнь.

— Второй день не утихают пожары, — говорила она, чуть постанывая и ахая. — Сгорели двадцать девять человек… Шестеро детей… Четыре мальчика и две девочки… Бедные дети…

Агата на миг остановилась, прильнув щекой к моей груди, словно пытаясь поймать меня на лжи.

— Иногда мне кажется, что внутри тебя что-то стучит… — проговорила она, возвращаясь к движениям. — Точно стучит, не может не стучать… Ты почти как живой… — Прачка откинулась назад, опираясь о пол руками и выгибаясь, в такт ударяя по мне бёдрами.

Её слова становились отрывистей, она выплёвывала их, едва не выкрикивала, то и дело содрогаясь.

— Хозяйка готовится… давать званый ужин… в следующую субботу… Ох… Аннушка сказала… список продуктов… и блюд такой… что в пору лишь догадываться… кто к нам пожалует…

Она, наконец, застыла, закусив губу, а затем опрокинулась на спину. Легла рядом со мной, положив голову мне на плечо.

— Какого чёрта… — прошептала она, тяжело дыша. — Ему не купить тебе кровать? В день же спускают серебром… на десять кроватей… Хотя, есть же гостевые комнаты… Рискованно, конечно. — Она довольно улыбнулась, глядя на меня. — Ты любишь риск?

Я покачал головой, разглядывая её спокойное и счастливое лицо. Это была очень странная, если не сказать противоестественная связь. Агата не была рабыней, но трудилась у Веленских, здесь и жила, состояла на довольствии.

«Как так сложилось, что столь интересная, ещё совсем не старая женщина осталась совсем одна?».

Я уже не раз и не два задавался этими вопросами. У Агаты были карие, почти совсем чёрные глаза, волосы цвета воронова крыла, отдающие синевой, с редкими вкраплениями седины. Её в меру полные губы всегда были слегка бледными, но от того не менее желанными и чувственными. Сложнее всего мне было разобраться даже не в её истории, а в собственных к ней чувствах.

Какие эмоции и желания могут быть у мертвеца, кроме мести? На деле всё вышло намного сложнее. Я ежеминутно и ежесекундно ощущал тяготящую разум зависимость. Я знал, что был убит, что по сути мёртв. Но от этого… и, быть может, даже вопреки этому, мне очень хотелось жить. Пусть обманываться, запутываться, всё плотнее погружаясь в омут, из которого не разглядеть истины. Я настолько сильно тосковал по чувствам, что мне начинало казаться, что я их испытываю.

Ошибка некроманта, пробуждение разума, непреклонная воля… Не важно было, что именно сумело противостоять кромешной мгле. Я тянулся к жизни, как мог. И эта женщина, которая являлась в поисках почти того же самого, с каждым днём становилась разгорающимся факелом, который указывал путь наверх, даже не понимая этого.

С момента возвращения с задания прошло три дня, но Антони навестил меня лишь дважды. Первый раз наутро после роковой ночи. Мальчишка осторожно отворил дверь оружейной и, заметив меня, едва не подпрыгнул, словно увидел привидение. Медленно подойдя, он остановился, не доходя одной сажени, и хрипло осведомился:

— Дело сделано?

Я кивнул.

— Тебя кто-нибудь видел?

Я небрежно тряхнул головой.

— Яцек мёртв?

Я провёл указательным пальцем по моему горлу.

Антони вздрогнул. Было непонятно, что сильнее его напугало: что шантажист действительно мёртв, или что парень теперь соучастник преступления. Юноша хотел было что-то сказать мне, но начал запинаться и, наконец, брякнув:

— Никуда не уходи! — выбежал прочь.

«Если бы ты только знал, какой точный и, главное, неудобный для меня приказ сейчас отдал, — мысленно хмыкнул я. — Надо с ним помягче, а то у него от страха мозги начинают работать».

После Антони явился Войцех. Он задал мне тысячу вопросов, стараясь формулировать их так, чтобы можно было получить односложный ответ. Старик так мне наскучил, что, когда прозвучал очередной вопрос, я даже не сразу уловил его опасность.

— Ты уходил с двумя пистолетами. Я вижу в ящике лишь один, второй пропал. Это по твоей вине?

Я пожал плечами. Меня допрашивал не хозяин, у дворецкого не было власти меня заставить.

— Ты потерял его во время задания?

Я кивнул.

«Этот же не отстанет, — сумрачно подумал я. — Если не добьётся ответов, прибежит с мальчишкой и заставит меня писать. Зря я, конечно, показал им такую возможность общаться… Но они бы рано или поздно догадались. Надо отвечать так, чтобы дворецкий понял, но не всё, и чтобы не захотел бежать за мальчишкой».

— Ты потерял его в доме Яцека?

Я кивнул.

— У тебя его кто-то отнял?

Отрицательно помотал головой.

— Обронил во время пожара?

Я яростно закивал, размышляя.

«Быстро же новости разносятся. Мальчишка только явился проверить, вернулся ли я вообще, а этот тип уже всё знает. Но он и сам не доложил хозяину. Ждал подтверждения информации. Ох, Войцех, тебя нельзя недооценивать! Ты ведёшь и собственную игру!».

Следовало бы считать везением, что дворецкий, сам того не желая, подкинул мне рабочую версию — обронил «во время пожара». Выходило крайне удобно. Антони вряд ли начнёт допытываться напрямую, он ещё в шоке и не догадывается, что я собираюсь его предать. Между тем Войцех нахмурился. Так ничего и не спросив и не сказав больше, он ушёл.

В следующий раз Антони явился ко мне вечером второго дня уже осмелевшим и подвыпившим. В его глазах плясали чертята. Парень явно гордился собой. По всей видимости, да, записав ликвидацию опасного недоброжелателя на свой личный счёт.

«Пусть куражится, — подумал я. — В конце концов, именно этого он и хотел».

Правду сказать, мне было всё ещё интересно, как он будет из этого всего выпутываться. Безмозглый повеса ещё не представлял, какими проблемами может обернуться то, что произошло, ведь у Яцека остались подельники, по крайней мере те, кто ему помогал облапошивать таких дурней. Тем вероятнее, что имелись и те, кто стоит выше. В игорном деле не бывает так, чтобы кто-то без ведома больших людей чистил карманы в приличном заведении. Я был уверен, что Яцек кому-то отстёгивал. Уже через пару дней мои догадки подтвердились. Снова пришёл старина Войцех. Как всегда, задумчивый, только мрачнее обычного.

— Сегодня вечером вы с господином едете на прогулку.

Заметив мой скептический взгляд, дворецкий добавил:

— Играть.

Я натянул деланную улыбку.

— Твоя оплошность может стоить ему очень дорого. Поэтому Антони следует прийти самому, показав тем самым, что он непричастен.

«Интересно, как он будет отыгрывать невиновность, если тебя не будет рядом, — подумал я. — Если на него хоть чуть-чуть надавят, парень сдаст себя сам».

Словно подслушав мои мысли, дворецкий продолжил:

— Он будет играть, но не по-крупному. Так, будто бы действительно отдал ту сумму Яцеку. Мол, сам на мели, но пришёл показать, что фамилия не бедствует. Он даже мельком сообщит об этом кому следует.

Войцех говорил, расхаживая по оружейной, заложив руки за спину, как вдруг остановился и гневно уставился на меня, прошептав:

— Это будет сигналом всем и каждому! Кто обманул Веленского, сгорит в собственной постели с простреленным лбом.

«Проколотым горлом», — мысленно поправил его я.

— Ты, как всегда, будешь рядом, — вёл свою мысль дальше дворецкий, вновь принявшись расхаживать. — Сиди в дилижансе и жди сигнала. Если Антони будет угрожать опасность, он мысленно позовёт тебя. Ты сразу же явишься! Теперь на любой выезд в город с господином ты будешь при оружии, я смогу его в этом убедить. И главное… — Он замолчал, протягивая мне странную вещицу.

Я принял от него причудливый предмет. В ладонях лежала карнавальная маска, закрывающая лицо, с прорезями лишь для глаз.

— Когда будешь с ним в городе, никогда не снимай этого. Если господин позвал — ты явишься в маске. Я надеюсь, что этого не понадобится, но если… Если его прижмут, ты придёшь на выручку… Вот в этом!

Я спокойно кивнул, тотчас напялив на себя маску.

«Старик умён, — размышлял я. — Если на выручку юнцу придёт некто бледный и с саблей наперевес, народ, как пить дать, сложит дважды два. Мормилай! Рано или поздно найдутся и свидетели. Меня опознают или прикончат на очередном задании. А так останется малюсенькое, крошечное поле для неизвестности. Мало ли, кто там скрывается? Вдруг это какой-нибудь знатный повеса, вроде Антони, но действительно имеющий вес? Может, даже его любовник, прости господи! Злоумышленники сперва опешат, прежде чем наделают глупостей. А ты хорош, Войцех. Жаль, что служишь такой дряни».

И мы действительно отправились на вечерний «променад». Войцех убеждал Антони, что и сам он должен быть при нём, но малец отверг его помощь, чем несказанно обидел и расстроил старика.

— Да что может случиться? — возражал он, смеясь ему в лицо. — Со мной личный убийца! Он выпустит им кишки, стоит мне только об этом подумать.

— Никогда так не говорите, — заламывая руки, взмолился дворецкий. — Никогда, слышите! Такими вещами не бросаются! Даже у стен есть уши! Даже в родовом поместье может найтись соглядатай!

— Ты кого это имеешь в виду? — храбрясь, осведомился Антони.

«Если из-за тебя пострадают женщины, — подумал я, мысленно отрывая Войцеху голову. — Ты в тот же день случайно упадёшь с лестницы».

— Никого! — поспешно заверил его дворецкий, видимо сообразив, что слишком напрямую говорит вещи, до которых юноше ещё лишь предстоит дойти самому. — В вашем положении нужно привыкать к непрестанной бдительности! Чем чаще вы будете себе это говорить, тем быстрее вознесётесь, как ваш отец!

Сказав это, Войцех немного сник. Было видно, что на него упал пласт давно отодвинутых в чулан воспоминаний о господине, куда лучшем, чем никудышный сын.

— Я всё понял, Войцех, правда! — ответил чуть растроганный Антони. — Всё получится, ведь я его сын, как ты и сказал!

«Этого и боится твоя маман, — подумал я, припоминая её разговоры с подругами. — Интересный был мужчина этот Арон. Войцех от него без ума, а жена совсем наоборот».

Когда мы отбыли, я мельком глянул в окно дилижанса, удалявшегося от поместья. Войцех стоял у ворот. Старый, сгорбленный, брошенный и напуганный. Ну, точно верный пёс, которого вдруг перестал жаловать хозяин и посадил на цепь, хотя раньше держал в доме.

Когда мы прибыли к игорному дому, Антони бросил на меня перепуганный взгляд. Ему очень хотелось, чтобы я сразу пошёл следом. К счастью, у парня хватило разумения не отдавать такого приказа.

— Жди меня здесь, — цедя каждое слово, нахмурив лоб, приказал он. — Если позову, явись немедленно! И убивай любого, кто будет мне угрожать или на кого я покажу.

«А парень-то явно поднаторел в приказах, — заметил про себя я. — Войцех, не иначе, учит. Ох, и сто́ит же мне неприятностей этот идейный дворецкий».

Я лишь кивнул и надел карнавальную маску. Часы лениво потянулись, заставляя меня погрузиться в себя. За окном дилижанса журчал привычной вечерней симфонией Крампор. С пожарищами разобрались, а значит, можно жить дальше. Даже лучше прежнего, война же закончилась. Меня иногда всё же терзал вопрос, чем же именно она закончилась. Почему заключили мир? На чьих условиях? Мне не у кого было это узнать. Семья Веленских не интересовалась государственными делами. Хотя, вернее было бы сказать, не интересовался Антони. Сабина наверняка была в курсе всех подробностей, но она меня никогда не вызывала к себе, а подслушать разговор я мог, только когда он велся в обеденной. Я был игрушкой её сына, которую она лишь купила и, как все предыдущие, благополучно забыла.

«Наверняка Поларния крупно потеряла на переговорах после того, как целая стена форта Корвник была взорвана! Бьюсь об заклад, что отвод войск был исключительно тактическим. Я просто не вижу всей картины, генерального плана. Наверняка! Наверняка…».

Я не знал, что именно было наверняка. Даже будучи мёртвым гомункулом, мне хотелось верить, что мир — это наша победа, победа Русарии. Что отвод войск был тактическим манёвром, что нас не бросили, а вынуждены были оставить… Ещё много чего мне хотелось думать, во многое хотелось верить. Я вдруг поймал себя на мысли, что перестал вспоминать о семье. Быть может, мне даже стало бы стыдно, ведь по сути… ну, с пусть и с натяжкой, но можно было констатировать, что я изменял жене. Тут правда имелся один нюанс. Клятва, которую говорят во время венчания, звучит следующим образом:

«Бла-бла-бла, и пока смерть не разлучит нас».

Не то чтобы я очень гордился тем, что нашёл лазейку для собственной совести, куда её же и вытолкнул по добру по здорову… Я понимал простую и от этого очень горькую истину:

«Мы никогда не будем вместе. Мир живых уже не для меня. Да и нет меня. Есть тень прежнего Алексея. Алексея? Алек-сей… Да, это моё имя… Меня уже и не зовут так… Некому… Они же не знают… У меня не осталось даже имени… Лена… Родная, я верю, ты найдёшь себе кого-нибудь. Ох, хоть бы он тебя не бил, да не отдал наших девочек за каких-нибудь говнюков».

Я вдруг почувствовал боль. Неизменную и необъяснимую, пронизывающую всё моё изуродованное естество боль.

«Каким же ленивым и чёрствым бывает человек, когда у него всё хорошо. Когда мы молоды, то в тайне от всего мира верим, что не умрём никогда. Мы даже не выдумываем, как так случится, просто верим, что мы, я — первый на свете феномен человека, который никогда не умрёт, но будет вечно счастлив, — думал я, сползая с сидения на пол дилижанса, трясясь, словно меня и вправду бил озноб. — И что рядом будут все те, кого я захочу видеть. Что всё и всегда будет хорошо. А потом суровым роком на голову падает реальность. Она ломает защитные барьеры юношеских иллюзий, крушит хребет опыту и знанию, она хватает за волосы и макает в яму с испражнениями. И это последнее, что ты помнишь. Запах дерьма и страха».

В ладонь скользнула холодная рукоять пистолета, я взвёл курок, направляя дуло себе в висок, и нажал на спуск. Кремень чиркнул, но выстрела не последовало. Лишь облачко дымка взвилось над моей головой.

«Осечка!»

Изо рта рвался нечеловеческий ни то хрип, не то вой.

«Давай же! — клял я себя, извиваясь, словно пиявка. — Соберись, тряпка! Сделай это! Вышиби свои сраные мозги! Ты мёртв, отправляйся же на тот свет!».

Я достал из-за пазухи проволочный ёршик и принялся хладнокровно чистить ствол оружия. Извлёк пулю, пыжи, перезарядил. Снова приставил дуло к виску. Закрыл глаза. И тут моё тело пронзила жгучая волна, заставившая вскочить, глухо рыча.

«Мормилай, ко мне! Скорее! Меня убьют! Мормилай, сюда, будь ты проклят!»

Распахнув дверцу дилижанса, я выскочил на улицу, пугая случайных прохожих. Перед глазами вновь пролегала алая нить. Арка входа в особняк. По обе стороны лакеи в дорогих ливреях. Мимо. В переулок. В темноту блошиного конца, к чёрному входу. Ноги несли меня с такой скоростью, что прежний я бы диву дался способностям человеческого тела!

«Мормилай! Сюда! Быстрее!».

Я выскочил в узкий переулок, заваленный коробками из-под вин, помоями и вездесущими крысами, что копошились среди объедков. Перед глазами горели красным три фигуры, стоящие напротив Антони. Юноша стоял, прижавшись к стене, выставив перед собой рапиру. У всех оружие наголо. Пистолет уже был в моей руке, я нацелился в того, кто был ближе всего к Антони, мужчину со шпагой, и спустил курок. Грянул выстрел, огласив округу, распугивая крыс и, без сомнения, сообщая тем, кому есть до этого дело, что здесь кого-то убивают. Неизвестный попытался увернуться, словно знал, что я бил именно в него, но поймал пулю чуть ниже рёбер. Завалившись на бок, мужчина тихо, глухо застонал. Пистолет брякнул, выпав из моей руки. Я пробежал мимо него, выхватив саблю и ведомый выжигающим затылок желанием:

«Я должен защитить его. Обязан, чёрт меня подери, будь я проклят!».

Один из нападавших метнулся ко мне, другой же атаковал Антони. Я налетел на него, не думая о безопасности и не стараясь защищаться. Мой выпад опередил его атаку, противник отвёл клинок в сторону. Я почти врезался в него на бегу и перехватил его вооружённую руку, сжимая кисть. Он нырнул в сторону уходя в вольт и попытался вырваться из захвата, дёрнув на себя. Я снова подался вперёд и ударил его коленом в лицо. Мужчина вскрикнул, но тотчас смолк, удивлённо глядя вниз на клинок, который вошёл ему в живот. Высвободив саблю, я уложил убитого на мостовую и ринулся к следующему.

Антони, к моему удивлению, весьма успешно отбивался. В одной его руке была рапира, а во второй парень сжимал дагу. Его противник, до этого запугивавший парня, вовремя не успел достать свой кинжал, а потому теперь защищался. Он понял, что ему конец, в последний момент попытавшись броситься к спасительной двери чёрного входа. Но мой выпад опередил его. Рука мужчины на полвершка не успела коснуться дверной ручки, когда в его спину врезался клинок. Он взвыл от боли, но укол Антони заставил несостоявшегося убийцу замолчать. За спиной хрипел раненый, тот, которого я подстрелил первым. Я не стал его добивать. Приказ о защите был выполнен, и мой «господин» не без удовольствия закончил дело сам.

Глава 6

Для тех, кто был по ту сторону отчаяния, уже нет законов, полярностей и границ.

Подвальный мрак был тягуч и непроницаем. Я прекрасно видел в темноте, но здесь мои чувства словно слегка притуплялись. Каменный мешок без окон с массивной глухой дверью. От камней тянуло холодом и сыростью. А ещё было очень тихо. Так тихо, словно весь проклятый мир, окружавший темницу, растворился, исчез, и не осталось ничего, кроме каменных стен, покрытых плесенью, да тусклого огонька умирающей души заточённого мормилая.

Я пробыл в подвале так долго, что давно потерял счёт времени. Меня скрывали, прятали. На следующий день после инцидента у игорного дома к Веленским пришли. Явился никто иной, как прокурор. С ним было человек десять из городской стражи, решительно застывших во дворе особняка. Пока хозяйка расшаркивалась перед визитёром, охая и ахая, дворецкий едва ли не волоком потащил меня на кухню. Открыв погреб, он провёл меня к дальней стене. Войцех щурился, обшаривая стену, что-то выискивая, а затем надавил на один из выступающих кирпичей. Послышался скрип механизма, который давно не смазывали. Пол под ногами едва заметно подрагивал, я ощущал вибрации от того, что где-то внизу под землёй распрямлялись уставшие от времени пружины.

Нам открылся узкий лаз, пройти по нему можно было лишь боком. Дворецкий шёл первым, освещая себе путь дрожащим огоньком свечи. Мы протискивались всё дальше и дальше, следуя по длинному коридору, идущему под уклоном вниз. Дойдя до развилки, повернули налево. Я мельком глянул в другой проход.

«Интересно. Наверняка тут есть секретный выход за пределы усадьбы. Уж не туда ли мы идём?».

Однако, когда мы остановились, я понял, что ошибся. Проход оканчивался тяжёлой дубовой дверью. Войцех снял с петель навесной замок и, кряхтя, сдвинул дверь в сторону. Чтобы разминуться со мной, ему пришлось первым зайти в камеру.

«Может, свернуть тебе шею да закрыть здесь?» — подумал я.

Но, решив оставить бессмысленную расправу на потом, я проследовал за дворецким. Войцех вышел из камеры. В последний момент, перед тем как окончательно задвинуть дверь на место, он тихо прошипел:

— Это на время. Тебя надо спрятать. Они перевернут вверх дном всё, но этого места не найдут.

Я уже и так догадался, что происходит. Лениво потянулись минуты, а затем и часы. Я долгое время стоял, как истукан. Затем начал расхаживать и ненадолго садиться.

«Организм-то не казённый, — хмыкнул я про себя. — Есть масса минусов в снижении порога чувствительности. Можно запросто что-нибудь себе отморозить, даже не заметив. Нужно быть аккуратнее. Сомневаюсь, что в случае чего это тело возможно исцелить обычными человеческими методами».

В кладке стены, что напротив двери, торчали ржавые, но всё ещё прочные кандалы. Опустившись на колени, я изучил цепи и потемневшие от времени браслеты для рук и ног. Внутри браслетов металл был темнее, чем снаружи.

«Это может означать лишь одно, — сумрачно подумал я, с отвращением отбросив кандалы. — Железо окислилось от контакта с человеческим жиром и потом… Кого же тут держали? Впрочем, какая разница? Ведь это даже не главное… Они выстроили дом с личной тайной темницей, сокрытой так глубоко, чтобы никто в особняке не услышал крики и стоны. Скольких несчастных тут держали в неволе, пытали, насиловали, убивали?».

Я почувствовал, что у меня кружится голова, и лёг на бок, подтянув колени к груди. Темнота и тишина вокруг закручивались в спираль. Чудились шорохи, чьи-то шаги, зловещий шёпот.

«Этого нет, — твердил я себе. — Я тут один. Здесь никого больше нет».

— Помоги мне, — раздалось у самого уха.

Я вздрогнул, но не повернулся, продолжая прижимать колени к груди.

— Помоги мне, пожалуйста, — повторил за спиной слабый и тихий мужской голос.

Я зажмурил глаза, досчитал до тридцати и обернулся. У стены сидел мёртвенно-бледный человек. Его исхудавшее тело казалось крохотным и таким хрупким, что подуй — и он упадёт. Впалые щёки были покрыты язвами и струпьями, иссохшие губы лопались, когда он говорил, но у него не текла кровь. Мутные глаза глядели перед собой, не видя ничего. Мужчина был ослеплён.

— Умоляю, помоги мне… — медленно шептал он. — Пожалуйста… умоляю тебя… По-мо-ги-и-и-и…

Я отвернулся, снова зажмурившись, для верности зажав уши ладонями. Но это было бесполезно. Его тягостный стон звучал прямо в моей голове.

— Пожалуйста… умоляю тебя… помоги мне…

«Как тебе помочь? — мысленно спросил я, оборачиваясь. — Что тебе от меня надо?».

— Пожалуйста… умоляю тебя… убей меня...

Я обернулся, вглядываясь в исхудалое лицо.

— Прошу… убей меня… — шептал он снова и снова.

Я подошёл к нему, взяв за руку. На кости почти не чувствовалось мышц, кожа натянулась, непомерно отросшие ногти почернели. Он мог бы без труда высвободиться из кандалов, если бы захотел, настолько человек отощал.

«Но ты уже не в силах даже сам поднять руку».

Звякнула цепь, оплетая горло узника. Я потянул в разные стороны, уперев взгляд в потолок. Он не затрясся, а лишь свисал, подобно безвольной кукле. Пришлось держать его так долго. Намного дольше, чем надо. Для верности. Потому что я не вынес бы снова услышать этот голос. Но когда я, наконец, решился опустить глаза, передо мной никого не было. Руки сжимали лишь ржавую цепь. Я снова лёг на пол и закрыл глаза.

«Как жаль, что я больше не могу спать, — подумал я. — Даже потеря голоса была не столь тягостной. Уснуть. Провалиться. Исчезнуть из бытия хотя бы на час. Но нет…».

За спиной раздалось гаденькое хихиканье. По коже пробежали мурашки.

«Какого чёрта?».

Я оглянулся. В углу камеры на корточках сидела девушка, глядя на меня безумным взглядом. Когда я обернулся, она вытаращилась так, словно видела перед собой князя собственной персоной, а затем, надув щёки, с шумом выпустила воздух, высунув язык, и снова расхохоталась. Я отвернулся, но эта узница оказалась попроворнее истлевшего от голода мужчины. Девушка трижды прошлась вдоль стен камеры, царапая кладку ногтями, а потом опустилась передо мной, скрестив под собой ноги.

— Чем займёмся, солдатик?

Я промолчал.

— Какие мы серьёзные! Будем в молчанку играть? Ну, тоже нормально, давай вместе.

Она действительно замолчала и, выпучив глаза, уставилась на меня. Шли минуты. Её лицо становилось ближе и ближе к моему, она медленно наклонялась, пока не нависла надо мной. Я почувствовал её дыхание. Молодое и в общем-то достаточно красивое лицо исказила ни то злобная, ни то безумная гримаса. Губы растянулись в широкой улыбке, и девушка расхохоталась, визгливо и противно.

— Как думаешь, он сегодня придёт?

Я не ответил, но ей этого и не требовалось.

— Даю зуб, что да. Но если нет, — она смолкла, нахмурив брови, а затем снова заговорила нарочито серьёзно. — Выбирай, какой зуб ты хочешь забрать?

Пленница снова растянула рот в широкой ухмылку, демонстрируя мне два ряда жёлтых зубов.

— Выбирай, — процедила она, не разжимая челюстей. — Только не резцы, я их каждый день камнями подтачиваю, чтобы однажды отгрызть его вонючий хер!

Мне стало не по себе. Я уже совершенно не понимал, где нахожусь и что со мной происходит. Будто прочитав мои мысли, безумная сокамерница вновь заливисто расхохоталась. Вдруг её тело пронзила дрожь. Девушка даже оступилась, застыв, словно кошка, готовая к прыжку. Затем она подскочила, выпрямилась и, неотрывно глядя перед собой, попятилась, пока не упёрлась лопатками в стену.

— Я буду хорошей, господин, — шептала она трясущимися руками, расстёгивая завязки на платье. — Я буду самой хорошей, мой господин… мой повелитель!

Она вскрикнула, схватившись обеими руками за живот, и упала на бок. То, что происходило потом, без сомнения, свело бы меня с ума, будь я живым. Незримая сила встряхнула её тело, подняв над полом. Тоненькие ножки застучали по стенке, а из горла вырвался глухой хрип. Глаза девушки и до того навыкате теперь рисковали вырваться из орбит. Она шарила перед собою руками, будто цеплялась за кого-то, кого я не видел. Затем её швырнуло в стену напротив. Бедняжка со стоном отняла лицо от каменной кладки. Я пытался отвернуться, зажмуриться, но не мог. Не в силах был даже пошевелиться. Что-то вновь схватило её и снова мучило. Призрак из прошлого, зловещий морок? В ушах звучали мольбы о помощи, зловещий хохот, крики и плач. Звуки окружали меня, танцевали на границе рассудка, заставляя сомневаться не только в реальности происходящего, но в существовании самого себя.

«Ужель это происходит не со мной? Может, я сам и есть этот незримый злодей?».

Я вскочил, заметался по камере, то и дело оборачиваясь, бросаясь то в одну, то в другую сторону, нанося беспорядочные удары кулаками, пока, наконец, не замер, глядя на место, где только что сидела несчастная. Камера вновь была пуста. Я быстро подошёл к кандалам, вставив в них ноги и руки. Ключа у меня, естественно, не было.

«Я один в этой камере. Я единственный в ней заключённый. Я один в этой камере. Я единственный в ней заключённый».

— Как бы не так, — сообщил твёрдый мужской голос. — Ты такой же, как я, пленник. Однако тебе не хватает храбрости это признать, — надменно добавил он.

Я поднял глаза. Передо мной стоял, сложив на груди руки, молодой мужчина, судя по выправке — офицер. Его правая нога стояла чуть впереди.

«Опыт. Всё время в стойке под ведущую руку».

— Посмотри на себя, — продолжал он, нервозно накручивая ус на указательный палец. — Ты жалок! Во что они тебя превратили? Что это за обноски? Что за выражение лица? Ты даже не смеешь возразить мне.

Он принялся расхаживать по камере, опираясь на трость, которая до этого стояла у стены, а я молча взирал на него. То и дело мужчина останавливался и обрушивал на меня поток оскорблений и язвительностей. Затем снова ходил, снова выдавал монолог.

«Он спустится! Будь уверен! Он спустится и будет валяться у меня в ногах, когда поймёт, что сотворил! О-о-о, он поймёт и заплатит сполна!».

Я молчал. Мужчина ходил из стороны в сторону, безостановочно чеканя шаг. Вдруг я понял, что его движения неуловимо для глаз замедляются. Каждый шаг и вдох, каждый такт ударов сердца. Его плечи медленно опускались, походка становилась шаркающей, дыхание — тяжёлым, голос — хриплым. Он останавливался реже, а когда останавливался, тупо смотрел на меня, будто забывал, что хотел сказать.

— Этого не может быть, — прошептал мужчина, неожиданно сев на пол. — Этого не может быть… Не может быть. Не может быть. Не может быть. Не может быть? Не… может… быть…

Его лицо застыло молочно-белой гипсовой маской: рот раскрыт, глаза изумлённо распахнуты. Мужчина вздрогнул и обмочился под себя. Он посмотрел вниз, словно не веря в то, что произошло. Затем закрыл руками лицо и заплакал.

«Я один в этой камере. Я единственный в ней заключённый. Я один в этой камере. Я единственный в ней заключённый», — шептал я, словно заклинание, пока слуха не донёсся тихий всхлипывающий шёпот.

— Мамочка, я так хочу кушать.

«Только не это».

— Я тоже, — пропищал другой голосок. — Животик так болит. Мамочка…

— Мамочка, когда нас отпустят? Почему нас не отпускают, мамочка?

«Только не это! Умоляю! Только не это».

Но некому было услышать мои мольбы в этом пропитанном болью и отчаянием месте.

— Мамочка!

— Тише, деточка…

— Мамочка!

— Всё будет хорошо, засыпай…

— Мамочка!

— Тише, моя сладкая…

— Ма-м-о-о-о-о-чка-а-а!

Мать только сильнее прижимала к себе дочерей, медленно покачиваясь.

— Тише-тише-тише-тише… — бормотала она, глядя перед собой отрешённым и сломленным взглядом. — Надо поспать… поспать… поспа-а-а-ать… Тише-тише-тише-тише… За окном скребутся мы-ы-ы-ши… Шепчет ветер у дороги… Ставни заперты… А боги… Спят на небе…

Когда девочки забылись тревожным сном, то и дело подёргивая ручками или ножками, женщина закрыла глаза. Из-под её век покатились слёзы, но она сжала зубы, чтобы не зареветь. Осторожно, чтобы не разбудить детей, она прижала к себе девочек, которым было едва ли по три годика, к своей груди. Её ладони накрыли их лица, зажимая рты и носы.

«Только не это, — прошептал я в собственной голове, силясь провалиться сквозь землю, исчезнуть! — Только не это, умоляю!».

И вновь мне было не зажмуриться и не отвернуться.

«Только не это! — взмолился я, метаясь по камере. — Только не это, умоляю!».

Но не было слышно ничего, ни моих шагов, ни голоса, только заунывный стон женщины, перетекающий в яростный и полный боли и отчаяния рёв. Я налетел на стену и принялся биться об неё лбом, как вдруг мои руки и ноги стали ватными. Упав на спину, я почувствовал, что задыхаюсь, а темнота надо мной скрывает потолок, стены… пол камеры.

Pulsuz fraqment bitdi.

Мормилай. Грёзы проклятых
Андрей Журкович
Mətn

0,0

Kitabı dəyərləndirin

Rəy bildirmək

Fraqment oxumaq

6,31 ₼

Janr və etiketlər

Qaranlıq fantaziya

Qorxu

Qəhrəman haqqında fentezi

Samizdat

Trillerlər

Yaş həddi:

18+

Litresdə buraxılış tarixi:

29 oktyabr 2026

Yazılma tarixi:

2026

Həcm:

280 səh. 1 illustrasiya

Müəllif hüququ sahibi:

Автор

Yükləmə formatı:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

Kitabı oxu: «Мормилай. Грёзы проклятых»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Janr və etiketlər

Bu kitabla oxuyurlar

Oxşar kitablar

Müəllifin digər kitabları